Read the book: «Камчатка-блюз», page 4

Мы рыли пещеры и лабиринты под потенциальной лавиной (о чем еще пойдет речь), и самое страшное, что мы получали, – ангину. Она же тонзиллит хронический. Из-за которого нас потом не брали в военное училище.

Но есть отдельная тема бесконечных опасностей для детей, которых никто не замечал, а потом вдруг резко заметили. Я имею в виду лекарства. Нас с младенчества мамы кормили разными советскими лекарствами – большими, ничем не покрытыми таблетками. И список этих лекарств сейчас приведет в шок всяческих борцов с наркотиками. Потому что примерно половину лекарств от простуды и ангины уже давно перевели в разряд страшных наркотиков и запретили напрочь. Например, кодеин, он же триметилморфин, алкалоид опиума. Сегодня какие-то сказочники нам рассказывают, что в СССР он был по «спецрецептам» и т. д. И новокаин? Он же прокаин, он же заменитель сами знаете чего. Ага – расскажите моей маме Клавдии Викторовне про опасности и воспаленные гланды с воспалением легких. Что-то в нашей школе никто не стал наркоманом. Значит, кто-то кого-то в очередной раз пытается обмануть. Как всегда, с целью наживы.

Но это вы еще индивидуальную аптечку с промедолом не видели, вот где жесть для новых морализаторов.

Короче, ребенок в условиях свободного развития в реальной жизни может сделать предмет смертельной опасности из чего угодно. Как из простой алюминиевой проволоки – пулю для рогатки.

Так вот, настало время сказать про самое замечательное провождение времени зимой – рыть тоннели в четырех-пятиметровых сугробах. Можно лопатой, можно руками. Любой длины и извилистости. Единственное, что меня поразило во взрослом состоянии, это что если снег сдвинется или обрушится, то самостоятельно человек под этой лавиной даже из-под метра снега не выберется. И мы знаем случаи, когда в городе сходили мини-лавины рядом с многоквартирными домами и убивали играющего ребенка. И это даже не метр снега, а гораздо меньше. Но мы же не знали. Снег казался таким прозрачным и легким.

Стоит ли после этого рассказывать о прелести купания в градирнях при электростанции?

И что теперь? Запирать в четырех стенах, совать смартфон в руки, и пусть растет овощем? Сложный вопрос. Похоже, цивилизация выбирает именно этот путь.

Но, завершая рассказ про то, как расти в закрытых поселках Крайнего Севера, а также воинских частях и гарнизонах, давайте посмотрим, какой KPI (это модное слово, даже не представляю, что оно значит) нашей средней школы, где учились дети из нескольких военных частей.

Вот мой старший лучший друг – Валера, с которым мы в основном слушали первый альбом Creedence Clearwater Revival на его переносном завывающем магнитофоне спустя всего пару лет после выхода и разговаривали об умном.

Окончил школу, уехал в МИИТ, потому что был очень умный. А сейчас я могу открыть интернет и прочитать: В. Вишняков – генеральный директор главного вычислительного центра ГВЦ РЖД. Красиво? Красиво!

Второй мой лучший друг, с которым мы просидели за одной партой класса с пятого, – Володя. Из другой закрытой части связистов. Смотришь – а он уже видный белорусский ученый и разработчик, лауреат Государственной премии РФ. И не просто так, а за оборудование для лечения онкологических заболеваний. Фантастика.

Катя, что сидела за спиной, – видный московский адвокат, и дочь у нее арбитражный судья. Вот отличная карьера.

Но больше всего меня удивил парень младше нас на несколько классов – Лева Краснокутский. Не так давно он мне прислал фотку – летает на Су–27 подполковником. Что? Вот этот пацан? Из нашей школьной машины, что каждый день в семь утра на выезд. Который с детства знает, что жизнь военного человека на Дальнем Востоке (как, впрочем, и везде, кроме адмиральских дач в Переделкино) это не сахар, не мед и не сахарозаменитель типа сорбит. И все равно он выбрал эту дорогу. Вот где респект.

Я этот список могу продолжить, такова была концентрация в одном месте и в один отрезок времени очень смышленых и очень мотивированных детишек. И сколько километров от Кремля – совершенно неважно. Это Север. Тут ленивых нет – они отсеиваются товарищем Дарвином.

И еще немного – отдельно про оружие. Боевое оружие. Чтобы у современных воспитателей по чужим методичкам подгорело уже окончательно.

Когда по графику отец заступал дежурным по части, ему, естественно, выдавали пистолет Макарова с боевыми. Естественно, когда он приходил на обед и на ужин, он приходил со своим пистолетом. И это было очень интересно. Для начала отец научил, как полностью обезопасить ствол – как вынуть магазин, как проверить, нет ли патрона в боевом положении. А дальше уже с «макаром» можно было играть сколько угодно – хоть весь его разобрать к чертям. После обеда собрать его обратно, вставить магазин, отдать отцу. Не взводить. И собственно, с тех пор как-то особо оружие и не интересовало. Так это работает. Только тут не так давно ездили с одним старым камчатским другом на стрельбище под Веной. С тремя «Глоками–17», чисто пострелять. И знаете – ручки-то помнят! Особенно в том, что касается безопасности.

А ведь у наших отцов – офицеров флота был еще и обязательный кортик. Он, конечно, церемониальное холодное оружие, потому что носится только с парадной формой. Но это весьма острое и достойное лезвие. И ничего – никто не порезался даже.

Представляю, как поседеют в Минобразе или Минпросе (я в них уже запутался), когда я расскажу, как у нас проводили военно-спортивную игру «Зарница», где можно было пострелять из «Калашникова». Ну, пострелять и пострелять. Это же в определенном возрасте – захватывающе. А на уроки по военной подготовке нам в школу прямо из части приносили «Калашниковых» буквально охапками. И выкладывали на парты. Вот это я понимаю – детство здорового человека. Пока больные на всю голову ахают от того, что где-то детям дали военные пилотки поносить в первом классе. Милитаризм! Аааа!

Видели бы они охапку «Калашей» в нашем классе средней школы. Наверное, от страха срочно уехали бы в какую-нибудь страну, которая «никогда не воевала с соседями».

Я это рассказываю только потому, что с какими-то мелкими различиями это все происходило во всех частях, разбросанных по гигантской территории Дальнего Востока и Крайнего Севера. И это воспитывало несколько поколений. На долю которых пришелся, например, Афган.

Наша школа № 19 считалась городской, хотя находилась в пределах поселка Чапаевка. Тут находился танковый полк, непосредственно связанный именно с Василием Ивановичем Чапаевым и легендарной, старейшей в Красной Армии 22-й мотострелковой дивизией. Потому и Чапаевка. Одноэтажная школа, где все учителя были по вполне понятным причинам – жены офицеров с педагогическим образованием.

А у школы время от времени протекала крыша, и по лужам в центральном зале можно было с разгону скользить по воде в сменных «чешках».

Ну, так как мемориальная табличка на стенах этой школы мне все равно не светит, то скажу честно – успехи выпускников школы в федеральном масштабе никак не связаны с уровнем преподавания. Он был разный. Самые скучные лично для меня были уроки литературы, и поэтому на них я просто читал какую-нибудь книгу под партой. За что и получал замечания. Слава богу, эта учительница, которая нам давала Пушкина, не знала, что моя пра-пра-пра-пра-бабушка Капитолина гуляла по Москве со смуглым мальчиком Сашей – племянником своего первого мужа Василия Львовича. А потом развелась с дядей Пушкина, чтобы выйти замуж за моего гранд-деда Ивана Акимовича.

Такой сложной истории ее сердце не выдержало бы, а я бы не дотянул до выпускного.

А уж про вторую жену моего деда, Магду фон Бреверн – вообще молчу, потому что ее прапрадед судил Дантеса офицерским судом чести. У простой преподавательницы русского и литературы взорвалось бы все, не только мозг.

Но, слава богу, иногда на замену приходили недавно прибывшие молодые жены лейтенантов. И спасибо той учительнице, что, поняв тоску подростка, который слишком рано прочитал все, что нужно было по школьной программе, сказала: «Тебе надо бы Сэлинджера почитать». И принесла опус Райт-Ковалевой про рожь и пропасть. Его потом один бывший пассажирский помощник по имени Максим Немцов, с которым мы познакомились на пароходе где-то в районе Саппоро, перевел второй раз в истории на русский язык как «Ловец на хлебном поле», чем очень скандализовал московских. Каких только людей не встретишь на Дальнем Востоке.

Загадка – чем отличается дальневосточник от американца?

Дальневосточник читает «Над пропастью во ржи» и идет делать свой перевод, потому что перевод мадам Черномордик с Херсона (настоящая фамилия Райт-Ковалевой) его достал. А американец читает Catcher in the Rye, идет и убивает Джона Леннона.

Когда убили Джона Леннона, я стоял в карауле с карабином, и морские форменные брюки не спасали от мороза. И от этой чудовищной новости просто некуда было деться.

Жителям западных областей страны наверняка казалось, что Дальний Восток – это такая территория, до которой долго доходят новости и тем более культурная информация. Потому что все самое главное, конечно, в Москве и в Ленинграде.

Но на самом деле, когда люди на Севере говорили: «Мы обязательно переедем в Москву или Питер, потому что там музеи, и театры, и прекрасные концерты, и можно увидеть живого Высоцкого» – то скорее всего они имели в виду прежде всего колбасу.

Потому что потом встретишь такого переехавшего и спрашиваешь, как там репертуар на Таганке и что нынче дают в Третьяковке, и получаешь стандартный ответ: «Да ты что, я вот уже пять лет тут, но ни секунды нет пойти в театр». Естественно. Кто бы мог предположить.

Но на самом деле никто на Севере себя не чувствовал себя обделенным культурной жизнью. Хотя теперь, после того как провели нормальный кабель для интернета, может, что-то и изменилось. Ведь основная задача интернета, похоже, это внушать разным слоям населения чувство собственной неполноценности или обиженности на что-то или кого-то.

А тут идешь вдоль плаца Чапаевской дивизии, мимо местного солдатского клуба, покупаешь копеечный билет – а там Жанна Бичевская поет «Черного ворона». Песню, которая еще даже не вышла на ее первой пластинке фирмы «Мелодия». И сидишь, открыв рот, наблюдая за ее диковинной гитарной техникой hammer on / pull off – практически кантри-энд-вестерн. И сама она совершенно нездешняя по артистической подаче. Можно сказать, весь мир перевернула ребенку.

Если сесть на автобус номер двенадцать, то можно доехать до Петропавловска-Камчатского, а там пойти в ДК рыбаков и послушать «Песняров» живьем. Поначалу со скепсисом (ну как же, мы только что два первых альбома Led Zeppelin оценили – буквально через годик после их выхода в Англии), а потом с уважением. Потому что Мулявина невозможно не уважать, когда видишь, как он работает на сцене. Да и все остальные парни тоже. А еще увидеть и услышать ту самую легендарную двухгрифовую гитару Gibson 1275 doubleneck, как у Джимми Пейджа. Впрочем, когда я пошел на концерт Led Zeppelin в O2–Arena, я, глядя на Джимми Пейджа с этим инструментом в руках («Лестница в небо», естественно), подумал и про Мулявина тоже. Как же повезло увидеть их обоих вживую.

Впрочем, обычный матросский клуб на территории части – тоже реальный источник культуры. Часть его – библиотека, и весьма хорошая. То, чего не было дома, можно было читать в библиотеке. Не брать книги, а именно забираться между полок, со своей лестницей и потом сесть в угол и там уже погружаться. Причем системно – если вы думаете, что Конан Дойль – это только Шерлок Холмс, то вы ошибаетесь. А какой огромный – двенадцать томов! – был Жюль Верн.

На танцах моряки (никогда не называли матросов срочной службы «матросами», потому что тогда надо уточнять, какой именно – «старший», например, а так можно просто – «моряки») играли группу The Kinks – Sunny Afternoon, в школе на танцах солдаты играли King Crimson – Epitaph. В клубе показывали Mad Mad Mad World Стэнли Крамера, «Неуловимые мстители» Эдмона Кеосаяна с шикарной песней на титрах и «Бриллиантовую руку» с советской версией песни Sway в качестве хита. По радиоприемнику типа Р–180 (он же «Кит») мы слушали American Top–40 с ведущим Кейси Кейсем прямиком с военно-морской базы США в Йокогаме, а они брали со станций Западного Побережья. Юный мичман из отцовского подразделения привозил из отпуска в родном городе Жданове «Вудсток» с Джими Хендриксом сразу после его выхода в Америке. Как и вообще все самое интересное – потому что у мичмана тоже был папа, и ходил он на пароходе из Жданова в Ливерпуль, возил металл и, естественно, пластинки для сына. Как сейчас сказали бы – «винил». Сестра из Питера присылала совсем новые группы – Black Sabbath и Deep Purple. Жданов уже опять называется Мариуполь, а Deep Purple все еще выпускают альбомы. Мир был пронизан музыкой. По субботам отец приносил распечатку хит-парада Billboard из перехвата ленты Associated Press. Мир был полон информации. Он полон ей и сейчас – надо только уметь искать. И от географического положения не зависит вообще ничего.

Только во взрослом состоянии я вдруг понял, что как раз положение таких территорий, как Камчатка, или даже – конкретней – Петропавловска-Камчатского, это не только не недостаток, но преимущество.

Потому что сюда выдавливали самых интересных и самых свободно мыслящих людей. Откуда? Так у нас два места, откуда можно выдавить человека на Камчатку, – Москва да Ленинград.

Преимущество номер один – сохранение и бытование правильного литературного русского языка. Даже если и существует разница в манере говорить или интонировать между питерцами и москвичами, то тут она стирается. Немцам с их раздробленностью пришлось годами настраивать свой хох-дойч, то есть стандартный язык. А тут он стабилизируется сам собой, и залогом стабильности становится приезжая интеллигенция. Хоть что-то хорошее смогла сделать интеллигенция.

Вот, скажем, театр – обычный Камчатский областной драматический театр. Про областные театры существует масса различных мнений и предубеждений. Но это обычно несправедливый бред. Русский театр живет и пульсирует в том числе и на областных сценах.

Я могу сейчас посмотреть на московско-федеральную кинотеатральную жизнь и сразу увидеть актеров и режиссеров, которых не было бы без Камчатки.

Очевидный пример: режиссер Юрий Погребничко, совершенно культовый и необычный даже для московской сцены – он долгие годы работал в Камчатском областном. Как главреж он ставил здесь и Пинтера, и Гоголя. А также свой хит – «Винни Пух», где перемешал Милна с Ленноном, Медведя с битломанией. На вашем месте я бы уже засобирался в его московский театр «Около дома Станиславского». Другой худрук – Валентин Зверовщиков, который сорок лет работал в театре, – глыба. Похоронен в Свердловской области.

Режиссер Игорь Зайцев, который почти сразу после Ростовского училища искусств работал актером в Камчатском театре, теперь один из самых плодовитых московских кинорежиссеров – в фильмографии семнадцать позиций, и, я подозреваю, это не все, чем он занимается.

А в фильмографии и в перечне театральных работ Владимира Стеклова можно реально утонуть – он один из самых ярких русских актеров на протяжении десятилетий. Работал опять-таки в Камчатском областном драматическом, куда он приехал после Кинешмы.

Но есть один момент – получается, что в такого рода творческих профессиях все равно есть нацеленность на то самое «покорение Москвы». И творцов можно понять – звездой масштабов страны в этой профессии стать трудно, практически невозможно – только через Москву. Конечно, можно кивнуть в сторону все той же Америки – на то, что Голливуд пылесосит таланты не только со всех Штатов, но изо всех стран. Но все-таки там есть еще нью-йоркская школа, и студия «Трибека», и все такое. Стало быть, все равно когда-нибудь придется создавать восточный центр производства того же кино и сериалов – чтобы актеры, режиссеры и другие профессионалы могли вырастать в федеральных звезд, начиная карьеру с Востока.

Москвоцентричность – это пережиток советской культуры. Независимо от того, где именно герой совершает свои подвиги или активно продвигает какие-то ценности, в конце фильма он все рано должен попасть в Москву. Прямиком в сердце родины. С просторными улицами и Кремлем. Как будто он всю свою жизнь строил только для того, чтобы попасть в Москву. Может быть, это план по объединению земель вокруг федерального центра. А может, просто подсознательная убежденность сценаристов и режиссеров, что по-другому просто быть не может.

Особенно это чувствуется на таком гигантском расстоянии – между Дворцом Советов и Жестянобаночной фабрикой Петропавловска-Камчатского. Но это сильно смахивает на обесценивание всех тех судеб, что связаны с этими землями и территориями. Ведь нужны свои герои, которые тут состоялись и никуда не собираются уезжать.

Возможно, это подспудное раздражение вызвано и традициями управленческих структур. Ни один секретарь обкома не собирался со своей семьей оставаться – ни на Камчатке, ни во Владивостоке, ни в Хабаровске – после выхода на пенсию или после ухода с поста. На самом деле это больше было похоже на эвакуацию.

Они автоматически меняли прописку и количество квадратных метров. Все, как три сестры, – в Москву, в Москву. А люди, которые пожинают плоды этого управления, остаются наедине с результатами.

Философия временщиков всегда была здесь большой проблемой. А если ее подкреплять институционально, то это будет уже не проблема, а катастрофа.

Но в 70-е в разгаре был не отток, а наоборот – приток интеллектуальной силы. Прямиком из Москвы и Ленинграда. Поэтому я считаю, что нам очень повезло с преподавателями нашего филиала владивостокского Дальрыбвтуза. Было понятно, что большая часть из них отчего-то оставила свои места в столичных вузах и переехала на Камчатку работать под давлением каких-то причин. Тогда мы не сильно задумывались над этим, а они сильно и не распространялись. Очень яркие, свободные и слегка безбашенные. Например, Валерий Андреич Лебедев, завкафедрой английского языка. Высокий, лысый и смешной человек, который, наверное, больше всех повлиял на мой личный журналистский стиль. Если он, конечно, вообще у меня есть.

Для иллюстрации личного стиля Валерия Андреича – исторический анекдот. Сижу я у него на лекции и читаю журнал Penthouse. «Что вы там читаете?» – «Пытаюсь понять, что именно значит слово fuck, хотя, в общем, понятно, но как переводить правильно?» Валерий Андреич, не дрогнув бровью, сообщает точный перевод слова.

Это вам не сегодня, когда слово fuck знают даже дошкольники, это 70-е годы, СССР, застегнутый на все пуговицы. Только не спрашивайте, где я взял издание Боба Гуччионе в то время. Издание, которое похоронило издание Хью Хефнера. Когда я через тридцать лет познакомился с Бобом по одному важному делу, я ему рассказал эту историю, и у него отъехала крыша, потому что он понял, что ничего не знает ни про СССР, ни про русских вообще.

И тут Лебедев говорит: «Зайдите на кафедру». Запахло неприятностями. Но Лебедев внезапно: «А не хотите второй дипломный проект защищать, только по-английски? Пойдете работать – десять процентов прибавки к зарплате автоматически». Так я стал любимчиком кафедры иностранного языка.

Профильной кафедрой и кафедрой электротехники заведовали два родных брата. Маленькие, коренастые – настоящие биндюжники от Бернеса, но таки из Ленинграда. И если с электротехникой у меня было все в порядке, то как как раз с профильными двигателями внутреннего сгорания, особенно с теорией – так себе. Но эти двое были очень смешными. На преддипломной защите профильный брат посмотрел на меня грустно и сказал: «С вами поговоришь – как навоза нажрешься».

Ну да, сегодня я про двигатели внутреннего сгорания знаю больше, чем тогда, но меня успокаивает тот факт, что однажды один глава Венской академии по фамилии Гиппенкерль (тот самый, который дважды не принял Гитлера; вопреки мифам – немец) посмотрел грустно на художника Герстля и сказал: «Когда я смотрю на ваши работы, я думаю, что лучше струей мочи рисую на снегу, чем вы кисточками». Работы Рихарда Герстля теперь стоят миллионы.

Вот, практически та же фигня. Только про двигатели внутреннего сгорания.

Они все были очень непростые, наши преподы. Однажды мы поняли, что наш Валерий Андреич – фигура федерального масштаба. Про его жизненный кейс в Ленинграде, куда он все время отлучался, написала «Литературная газета», и не просто газета. Это был судебный очерк самого Аркадия Ваксберга. Это, вообще-то, журналист, который возродил в СССР жанр судебного очерка, и его читали сразу после «Клуба 12 стульев» на сладкое. То есть, если про тебя писал Ваксберг, то ты был важным человеком. Насколько я помню, наш Валерий Андреич фигурировал там под никнеймом «Гусев», и А. Ваксберг его защищал в какой-то жизненной катастрофе. И да – у нас была привычка читать газеты с детства. У тех, кто вообще привык что-то читать.

Только недавно я начал понимать, откуда было столько «ссыльных» и что их объединяло. Они все были почему-то неудобны в столицах. Все сходится – в 70-е в Питере и Москве началась суета с выездом в Израиль, оживились активисты, появились «отказники» – много чего появилось. И сдается, что власти решали напряжение снимать путем выдавливания «подозрительных элементов» куда подальше, лишь бы не отсвечивали на фоне сионистского движения. Вот так у нас появились отличные преподаватели, которые ненароком, кроме специальных знаний, учили своим примером, что можно думать и жить вне жестких рамок.

Наверное, поэтому среди этой страты так популярные были Стругацкие – они себя тоже чувствовали в некотором роде «прогрессорами». На другой планете. Но довольно быстро полностью погружались в Камчатку и уже никуда не могли с нее сорваться. Я не зря предупреждал в начале: осторожней с Севером, он поглощает. Он требует посвятить себе всю жизнь.

Поэтому на наш Крайний Север прибывали удивительные, экзотические персонажи, типа архивариуса движения КСП Сталины Соломоновны Мишталь. Ее коллекция записей, расшифровок текстов и т. д. всех этих бардов с разной степенью настроенностью гитар не могла не повлиять на молодых музыкантов. И на общую культурную атмосферу. Даже полностью погруженного в рок-н-ролл молодого человека вроде меня Сталина Соломоновна могла впечатлить и многие вещи разъяснить. Ах, да, КСП – это аббревиатура «клуб самодеятельной песни». Но, как объясняла сама Сталина Соломоновна: «КСП – это не музыка, а национальность». Тем не менее, благодаря ее просветительской деятельности молодые камчатские музыканты увидели новое поле для творчества и сложилось отдельное направление камчатской альтернативной музыки. Можно называть ее бардовской, можно рок-бардовской, как угодно. Но это уже были не приехавшие сюда авторы, а выросшие тут и прожившие всю свою жизнь на этой земле. Удивительные авторы: Алексей Лысиков, Сергей Косыгин, Александр Безуглов, Аркадий Куни – их реально много. И о них я тоже расскажу. Официально Сталина Соломоновна работала архитектором. Правда, никто никогда не видел плодов ее архитектурного труда, потому что она была погружена в культуртрегерскую деятельность. В принципе, это такой московско-питерский образ жизни – отсиживать стул в институте или конторе, но заниматься чем-то совсем другим. Потом они будут называть это советско-интеллигентским способом игнора режима. На самом деле на Севере такое не проходит, во всяком случае, в статистически значимых масштабах. На Севере ты или работаешь в полную силу на том месте, которое ты выбрал, либо тебя просто нет. Тут бездельникам места нет.

Практика мягкой ссылки продолжалась долгие годы. Дело доходило до того, что ежели надо было какого-то не слишком удобного деятеля культуры задвинуть на время подальше, то его можно было отправить служить на Камчатку. Как в свое время отправили в автомобильный батальон на Халактырке служить Константина Звездочетова, тогда еще значившегося в группе «Мухоморы». Кто-то (я подозреваю, что это был наш выдающийся рок-скрипач Сергей Рыженко – «Последний Шанс», «ДДТ», «Машина времени» и прочая «Асса») сказал Косте, что ему есть куда пойти в увольнительные. То есть к нам домой. Это было как раз перед его дембелем, и он был уже занят «дембельским аккордом». Так называлась какая-то работа по части, которую заставляли делать дембелей, якобы для того, чтобы их просто под разными предлогами не задерживали после приказа. У Кости был аккорд – он делал мозаику в солдатской столовой. Она представляла собой гигантское мозаичное панно, посвященное героям «Кавказской пленницы».

 
Молодой солдат стройбата,
Весь от горечи шатаясь,
Вдруг ворвался в инкубатор,
Грязно матерно ругаясь.
 
 
Сапогом прошел по яйцам,
Что птенцов родить готовы,
В рот засунувши два пальца,
Свистнул громче постового.
 
 
Он, рыдая, слезы мазал
По щекам своим небритым —
Что на стрельбище промазал
И угробил замполита…
 
 
Солнце ясное заходит
И склоняются знамена,
Генерал по штабу ходит
В удивленьи изумленном.
 

Он приходил по субботам-воскресеньям к нам домой, мы обедали, болтали, гуляли по Петропавловску и всячески развлекались, но скромно: пиво ему было нельзя. И тут Костя, видимо, в порыве благодарности, говорит: «У тебя есть свободный простенок между коридором и кухней, давай я сделаю тебе картину на ДСП». Звучало неожиданно, потому что мало кто из нас знал или мог откуда-нибудь узнать о степени величия Кости как художника. Интернета-то не было. В общем, пришлось мягко соскочить с темы.

Многие последние десятилетия Константин Звездочетов является одним из самых ярких авторов московского концептуализма и одним из самых хорошо оплачиваемых на Западе художников. Так что, может, и не надо было соскакивать с темы.

Мозаика работы Константина Звездочетова в солдатской столовой в Камчатском автобате – вот сколько она могла бы стоить? Трудно представить. Еще трудней понять, как ее оттуда можно было бы увезти. Вот та же шутка случилась бы и с моим простенком, расписанным Костей. И фреска, скорей всего, уже погибла бы, да и простенок уже давно кто-нибудь закрасил бы неприметной советской краской.

Так что ссыльному по имени Константин Викторович Звездочетов, старшине автобата, не удалось оставить культурный след на ландшафте искусств в Петропавловске-Камчатском.

А жаль.

На общий высокий интеллектуальный фон сильно влияли и другие люди: молодые и не очень ученые из Института вулканологии. Люди, с которыми все мечтали дружить. Потому что они видели Камчатку такой, какой ее мало кто мог увидеть из простых смертных. Они подолгу бывали там, где человек просто не бывает никогда. Они смотрели огнедышащим горам прямо в пасть. (Звучит как плохой очерк в газете «Камчатская правда», простите, извините).

Насчет институтов – здесь мы расстаемся с моей школой № 19, которой больше не существует. Как и поселка Чапаевка, потому что легендарные чапаевцы оттуда выведены полностью.

* * *

Самый простой ответ на вопрос «что делать» для офицерских сыновей – это военное училище. Пойти по стопам. Так в некотором смысле легче всего. Когда ты всю жизнь с детства живешь в воинской части, то знаешь, в принципе, что тебя ждет во взрослой жизни, и решаешь для себя – подходит это для тебя или нет. Более того, тебе некомфортно выходить из этого круга, из этой атмосферы. Ведь ребенок адаптируется ко всему и из всего собирает вокруг себя «дом». При этом у тебя нет и не может быть такого понятия как «отчий дом». Потому что ты живешь в доме Министерства обороны. И существует жесткая ротация личного состава по частям. Три-четыре года на одном месте, потом тебя вместе с семьей переводят. Поэтому дети военных, они примерно как американские дети – привычные скитаться вместе с родителями по новым местам – где есть служба, там и живем.

Поэтому «дом» – это здесь и сейчас. В занесенной по самую крышу снегом коробке. В полутьме включаешь военный приемник с шагом шкалы один герц и слушаешь огромный мир вокруг. Очень близкий, очень отчетливый голос просто произносит числа, группами по пять: 82890, 13680, 93444, 14786, 62134 и так далее в течение нескольких минут. Потом пауза. Потом все повторяется. Заходит отец. Пап, а что это? Отец убедительно: да, наверное, геологи. Я продолжаю скроллинг, у меня-то главное – найти побольше музыки в эфире. Никакого «Радио Люксембург» до нас не добивает, равно как и Би-Би-Си с его Севой Новгородцевым, которым так увлекались наши ровесники в западной части страны. Кстати, я потом заметил, что у тех, кто вырос на музыкальных передачах перебежчика Новгородцева, были большие проблемы с музыкальным вкусом. Или просто со вкусом по жизни.

Но меня в полумраке комнаты гипнотизируют эти группы цифр, в которых нет никакого смысла, которые передаются неизвестно откуда неизвестно куда, неизвестно с какой целью. Вполне возможно, что это квинтэссенция всей военной службы на Севере, с его, как кажется, бессмысленными гигантскими масштабами, где цель происходящего кристаллизуется только с повторением одних и тех же уставных действий. В ожидании чего-то большого, что может обрушиться на всех буквально в любую минуту, но не сегодня.

Однако спустя много лет перед интересующимися и пытливыми встали во весь рост загадочные и слегка пугающие «номерные радиостанции». Передачи зашифрованных сообщений, которые могут слушать все – буквально в любом углу Земли на бытовом радиоприемнике.

Но только один-единственный человек (или группа товарищей) может расшифровать, про что идет речь. Идеальная разведывательно-шпионская коммуникация. Используется с послевоенных времен всеми сторонами. И самое смешное, что никто лучше и безопасней ничего не придумал. Это гипнотизирует тысячи людей по всему свету. Существуют сайты, которые отслеживают все источники, публикуют самые точные данные, конспектируют передачи. Но только одного никто не может сделать десятилетиями – понять, что именно заключено в передаче и кому она предназначена. Существует даже отдельный проект, который собрал на компакт-дисках «классические» номерные радиостанции и их звуки – пугающие позывные, нездешние голоса… это покруче, чем мифология Розуэлла и прочего НЛО. Из проекта Conet рок-музыканты черпают сэмплы для своих песен. Даже такие музыканты, как Kronos Quartet или Stereolab. И все равно никто ничего не понимает. Это все очень сюрреалистично. 82890, 13680, 93444, 14786, 62134.

Это как 2–12–85–06. Но нет.

Cудя по спутниковым снимкам, первое, что уничтожили при расформировании нашей части, которую мы называли нашим домом, был небольшой передающий центр в лесу. Куда нас, детей, вообще не пускали даже близко.