Read the book: «Камчатка-блюз», page 3

Взяли пожитки, два корабельных мешка. В одном были книги. В другом – все остальное. Зато все умещается в одну шлюпку. И вот с этими двумя мешками мы и переезжали с места на место. Главное, чтобы были книги. Потом к ним присоединился акваланг.

Вообще, жить на Русском острове и не иметь акваланга – это как-то неправильно.

Был один фильтр, который ограничивал рост населения полуострова. Сюда нельзя было попасть, если у тебя нет соответствующего штампа в паспорте. Это закрытая территория. Как жаль, что я потерял свой самый первый советский паспорт – сейчас было бы интересно внимательней рассмотреть все, что там было обозначено.

Для жителя Камчатской области это означало прохождение привычных процедур.

То есть возвращение из отпуска выглядело для моей семьи так: папа половину отпуска проводил в очереди в кассе «Аэрофлота» (билеты, естественно, строго по прописке), а потом долгий перелет на Ил–18, который официально длился восемнадцать часов, а на практике мог длиться и сутки, и трое – в зависимости от погоды в городах. Ленинград, Омск, Красноярск, Якутск, Иркутск, Магадан, Петропавловск-Камчатский. На самом деле такие поездки с детства не очень располагают к увлечению гражданским воздушным флотом, простите, летчики и стюардессы, вы по-любому – герои. Как, собственно, все люди, которые поднимаются в северное небо. Северные летчики – это отдельная фантастическая каста людей. Но такие полеты, казалось бы, просто в отпуск к бабушкам – в Ленинград и в Донецк – приучают к пониманию масштабов страны. Ее реального величия. Это сильно отличает людей Севера от тех, кто прожил всю жизнь в пределах ментального МКАДа. Извините, друзья-москвичи, что проводят часы в спорах о том, кто в каком московском роддоме родился и насколько он по этому поводу «настоящий». Мы на Севере, особенно наше поколение, родились в тысячах разных роддомов страны, и никому не приходится мериться «настоящестью». Тут у нас мелтинг пот, извините за выражение, парни.

И только у нашего поколения массово родились дети уже непосредственно на Дальнем Востоке, на Крайнем Севере. Во всяком случае, за двоих из них я могу поручиться – своих собственных.

Когда наконец туман уходил из Магадана, тогда Ил–18 мог подняться и преодолеть последний участок пути – часа два до Петропавловска. Правда, это могло быть в любое время суток – никогда не угадаешь. От этого зависело, когда ты появишься над Камчаткой. И если это утро или день, то это потрясающая удача – пролетать над этой землей, видеть то, что обычный человек вряд ли может увидеть. Потом разворот над заливом и заход на посадку в Елизово над Авачинской бухтой. Тогда у тебя по левому борту будет вулкан Вилючинский, а по правому – те самые три вулкана. Корякский, Авача и Козельский.

Обычно именно в таких словах и описывают свои первые впечатления залетные журналисты, и поэтому они растиражированы уже в сотнях тысячах знаков. А уж когда к ним присоединились зависающие в соцсетях, читать это стало уже совершенно невозможно. Что-то вроде «шайтан-арбы» и «узун-кулака» в классическом сатирическом тексте Ильфа и Петрова. Но мы же избегаем банальностей, не правда ли?

И вот, после трех суток полета, когда в организме от отпуска не остается почти ничего, самолет все-таки садится в Елизово (ударение на Е). Но никого не выпускают, пока по трапу не поднимется пограничный наряд и не проверит все паспорта. Самое глупое, конечно, что в этот момент может сделать чей-то ребенок, это громко спросить: «Папа, папа, а они нас считают шпионами?». Ну, дети часто говорят глупости от стеснения и усталости.

Но вот важно: этот фильтр – закрытого территориального образования, пограничной зоны – абсолютно исключал прибытие на Камчатку представителей организованной преступности. Или специфических диаспор, которые общественное мнение подозревает в создании организованной преступности. Обычно они формируются довольно быстро при открытых границах и самое главное – при смене общественных формаций.

Когда область стала открытой, количество населения довольно быстро выросло и достигло своего пика – почти полмиллиона жителей. Предыдущий такой всплеск был после войны, когда многие считали, что на Камчатке можно быстро заработать и уехать, что здесь под ногами валяются золотые слитки, икра стоит ведрами, и наверняка где-то есть запасы пушнины.

Я не знаю, на что обычно люди рассчитывают, когда думают про Камчатку как про край бесконечных богатств. Нет, конечно, это край бесконечных богатств, но без такого же бесконечного труда тут ничего не добыть. А если добыл, то не факт, что это станет твоим.

Это касается не только Камчатки – всего Дальнего Востока – многие приезжают со смутными представлениями в голове и уезжают. Потому что быть дальневосточником – это большой труд. И в таком состоянии пребывать можно, только если ты реальный фанат местной жизни, воздуха, воды, ветра и шторма. И если ты понимаешь таких же людей, которые тебя окружают.

С 1990 года количество людей на борту непотопляемого парохода «Камчатка» только уменьшается. Новая экономика быстро показала, что такому количеству людей на полуострове просто нечего делать – процессы стали более эффективными. И сейчас тут народу где-то на уровне 1965 года. Как есть, так есть – видимо, это какое-то оптимальное количество народу, достигнутое естественным путем. В принципе, даже оценивать тут нечего. Когда открыли административную границу – выросло, когда люди убедились, что доходы тут не сказочные, а условия жизни, как и бывает на Крайнем Севере, не тепличные – засобирались обратно «на материк».

Сейчас я не так часто слышу это слово «материк» относительно всего, что не Камчатка. То есть говорящий как бы считает Камчатку островом, а не полуостровом. И хотя по способу прибытия это как раз самый натуральный остров – только самолетом или пароходом, у живущих тут нет так называемого «островного сознания». Нет и островоцентризма. Зато есть открытость ко всему и полная уверенность в том, что полуостров – интегральная часть целой страны, причем особенно – западной ее части.

Но до 90-х слово «материк» часто звучало.

Есть еще одно слово-маркер. Питер. Только местные называют Петропавловск-Камчатский Питером. И никто не удивляется, когда кто-то говорит, что он из Питера в этом году собирается в Питер. Все всё понимают.

Однако жизнь в нашей секретной части продолжалась. На пятачке среди лесов и тундры, огороженная колючей проволокой. Первое правило – не выходить за колючку. А как за нее не выходить, если за оградой было столько всего интересного?

Артиллерийский полигон, танковый полигон и пехотный полигон, где тренировалась мотострелковая дивизия самого Василия Чапаева. С которой нам, местным детям, так или иначе потом приходилось знакомиться поближе – потому что там была средняя школа. Туда свозили детей со всех окружающих частей и гарнизонов. С пятого по десятый. Поселок так и назывался – Чапаевка. И Чапаевка была местным центром образования.

А нам надо было отучиться четыре года внутри «колючки». Ничего тягостного в этом не было вообще. Практически у всех родители уходили утром на службу. Потом приходили на обед и опять уходили до вечера. Оставляя нас с домашним заданием.

И вот ты сидишь и тупишь над крохотной домашкой, и совсем неохота ее делать, потому что все уже на улице. Ладно, сделаем потом, вечером, когда предки вернутся со службы.

Это ощущение осталось на всю жизнь, и я понимаю, откуда эта привычка в журналистской работе – по максимуму оттягивать момент написания текста. Ровно оттуда.

Только родители уже никогда не вернутся со службы. И мама больше никогда не поставит готовиться картошку с пайковым мясом.

Я знал камчатских детей тех лет, которые, увидев свежую вишню или черешню, спрашивали родителей: «А что это такое?». Уже потом, гораздо позже я узнал, что в Финляндии, например, было то же самое – дети не знали, что такое бананы, потому что их не привозили в страну, как не привозили и многие другие фрукты. Более того, там так же, как и на Камчатке, основным блюдом была картошка. Жареная, пареная, вареная. Картошка с рыбой. Картошка со сливками. Причем до 80-х годов. Когда в 80-х кто-то начал открывать итальянские рестораны с пиццей, это было посильней открытия «Макдональдса» в Москве. И они это прекрасно помнят – даже молодежь, которым рассказали родители.

Я не люблю картошку примерно по этой же причине. Каждый раз говорю: «спасибо, я свою жизненную норму картошки уже съел на Камчатке». А также посадил и выкопал. Спасибо.

Но грустной эта история все равно не получится, потому что моя история – про мясо. Мне оно никогда не нравилось. Офицерам выдавали на паек то, что называлось «блочное мясо», потому что оно было заморожено в блоках. И на блоках везде стояли синие печати.

Это было удивительно невкусно. Поэтому до знакомства со свежим мясом я был уверен, что это совсем не мое блюдо.

А что было на синей печати? Прежде всего там был год, и я его помню – 1947. Офицерам выдавали продукты в рамках замещения стратегических запасов. И продукты 1947 года надо было уже употребить. Мороженая навага была местная.

Еще в ежемесячный паек входили тушенка, сгущенка, сахар и т. д. Но главное – был сыр. И не потому что тут кто-то прикалывался по сыру. Для нас важнее всего были черные циферки, впаянные в воск огромных голов сыра. И когда в полученном куске оказывались эти цифры из черного, до сих пор мной не опознанного материала – это и была радость и удача. Потому что мы их коллекционировали. Как сейчас дети, наверное, коллекционируют какие-нибудь trading cards с разными мультяшными героями. То есть детская психология не меняется вообще. Не будет черных циферок из пайкового сыра, дети будут собирать камушки у порога или в ручье. Какая разница.

Казеин. Наверное, это были цифры из казеина или из пищевого пластика. Они гнулись, их можно было разгрызть, и они были невкусными. А книжка «Детская психология» – моя любимая книга детства.

Это очень полезная детская книга – она учит, как маленькому человеку противостоять давлению родителей и прочих взрослых. Я полагаю, это был Лев Выготский. Он был главный по детской психологии в СССР. Ну, не Монтессори же, право. Одно время пытались навязать доктора Спока. Пока мы не выяснили, что его собственный сын покончил с собой. Так умер авторитет залетного доктора. С тех пор каждый, кто говорит, что знает, как воспитывать детей, подпадает под подозрение. Которое, если поскрести персонажа, так или иначе оправдается. Потому что не может нормальный человек при совести и ясном сознании утверждать, что понимает, что надо делать с детьми. В реальности он точно окажется или психопатом, или извращенцем, или тупым циничным шарлатаном.

Нам, детям гарнизонов, вообще-то повезло. Мы росли на свободе, однако в заведомо чистой среде. Никакой городской моральной грязи, но и не деревня. Да, за колючей проволокой. Но это была колючая проволока свободы.

Все знают всех, все офицерские дети, независимо от разницы в возрасте, образуют, может, и искусственно сложенный, но все равно сплоченный коллектив. Причем сплоченный странным образом – так называемой «школьной машиной». То есть это все те, кто должен каждое утро прийти к штабу части для посадки на рейс до средней школы в пятнадцати километрах – до Чапаевки.

«Школьная машина» – это мог быть или Зил–157, или Газ–66, или автобус на базе Газ–66. А мог быть и гусеничный транспорт типа ГТ-С. Как вы понимаете, ГТ-С – это когда дорога – единственная имеющаяся в сторону Петропавловска – исчезала совсем. И ее можно было более-менее отследить только по верхушкам невысоких деревьев, занесенных пургой.

И вот ты встаешь, чтобы к семи дойти до штаба части по снежку. У лестницы штаба – вымороженные кадки, где летом растут ирисы. Нигде нет столько ирисов, как на Дальнем Востоке. Если бы мне сказали придумать символ Дальнего Востока, это, конечно, был бы ирис.

Ты обреченно тянешься к этой чертовой школьной машине, падает снег с черного неба, а тебе по радиотрансляции на всю воинскую часть звучит голос московского диктора: «А теперь предлагаем вашему вниманию фортепианные прелюдии Рахманинова».

Я ненавижу фортепианную музыку. Я ненавижу все двадцать четыре прелюдии Рахманинова. Я ненавижу прелюдию до-диез минор Рахманинова и особенно – в исполнении Эмиля Григорьевича Гилельса, вся эта тема на четыре нотоносца и угрожающие три ноты в виде октавного унисона и хроматические трио ли во второй части Agitato.

И все это на голову только что проснувшегося пятиклашки, которому еще до полвторого дня тупо пялиться на доску и на учителей.

Неважно, сколько тебе лет и в каком ты классе – голова у нас одна, и она точно не для прослушивания Рахманинова в семь часов утра.

Но есть в жизни настоящее счастье. Это когда все уже собрались к школьной машине, снежок усиливается, и вот выходит дежурный по части (а это по очереди – все наши отцы, естественно) с пистолетом в кобуре, смотрит с сомнением в черное небо, изрыгающее белые катышки, и говорит: «Нет, никто сегодня в школу не едет, машину из части я не выпускаю». Да, да, да, вот оно! Огромное детское счастье, которого были лишены те, кто жил рядом со школой, – им все равно переться в класс.

И тогда начинается самое лучшее, что только может быть, в том числе и в области народного образования: ты успеваешь быстро вернуться домой, пока еще не ушли на службу родители, поставить их перед фактом, узнать, что сегодня на обед, и закрыть за ними дверь. Потом ты ложишься обратно в постель с толстым томом серии «Библиотека всемирной литературы». Ну, скажем, с номером девяностым – «Легенда об Уленшпигеле» Шарля де Костера в переводе Николая Любимова. Ага. И с картинками Франса Мазереля аж 1926 года. Это один из столпов и зачинателей бельгийского комикса, и для тамошнего двухтомника «Легенды» он сделал сто пятьдесят гравюр по дереву. Все сто пятьдесят в наше издание не влезли, конечно.

Поэтому через много лет пришлось ехать под Антверпен в Кастерлее, где есть «Центр Мазереля», чтобы поискать не вошедшие гравюры. Невыносимо унылое место. В нашей секретной части под тремя вулканами было гораздо интересней.

Но самое главное – чай с вареньем рядом с постелью. И все. Что еще надо? Путешествие уже началось.

А тем временем снежок уже валит по полной, и ветерок начинает подвывать. Это значит, что дежурный по части все правильно сделал – идет натуральная полномасштабная пурга. Здесь не говорят «метель», здесь не говорят «буран» и прочие детские вещи. У нас – пурга.

И лучше бы чтобы она длилась дня два, чтобы завтра тоже машину не выпустили из части.

Или в самых смелых мечтах – дня три.

В комнате становится все уютней: день превращается в мутную белую ночь. Это сначала. А потом снег начинает подниматься выше подоконника. Потом засыпает все окно, и вот наступает ночь среди бела дня. Вообще-то снег засыпает и дверь тоже.

Представляете, сколько за зиму можно прочитать хороших книжек?

У всех северных народов – во всяком случае, раньше – было особенное отношение к книгам и радио. И у наших, и у скандинавских, и у финнов, которые совсем не скандинавы, а выходцы с нашей реки Тобол. Именно поэтому. Когда дом заваливает снегом и на улицу не выйти – лучшее, что есть у северян, – это книги. И радио.

Часам к семи изнутри в дверь еще можно просунуть отцу лопату, чтобы они могли с мамой откопать вход и спуститься в дом. Ну вот, теперь весь экипаж на борту. Путешествие продолжается. Или просто зимовье на Студеной.

Мама сейчас что-нибудь приготовит из того, что есть. Я только во взрослом состоянии начал задумываться – каким образом она что-то готовила из этого неширокого репертуара продуктов? То же самое, что и другие тысячи офицерских жен по всему Дальнему Востоку, по всему Крайнему Северу. Удивительные женщины, которые посвятили всю свою жизнь военной службе мужей. И когда их сравнивают с «декабристками», меня тошнит от безвкусицы сравнения.

Утром оказывается, что наш дом заметен ровно по плоскую крышу. Какая школа, о чем вы говорите? Природа выиграла нам еще одни сутки освобождения от царства всеобщей грамотности. И подарила чистое общение с реальной культурой.

Но я смотрю на старые фотографии нашего дома, который, конечно, не наш, а Министерства обороны – и вижу, что на фото, датированном маем 1974-го, он полностью под снегом. Не хочется вступать тут в полемику насчет изменения климата, но факт остается фактом: слой снега высотой больше пяти метров – это была климатическая норма. Потом его становилось все меньше и меньше. В конце концов, это было трудно не заметить – уже к 80-м годам можно было не играть в покорителей Северного полюса и не откапываться из прихожей, заваливая коридор снегом. (А как же еще? Куда, по-вашему, он девается, если надо прокопать тоннель на выход?)

Недавно мне попалась фотография из Южно-Сахалинска 1968 года: там люди идут по прокопанной аллее из кафе «Алые паруса». Снег по краям гораздо выше их голов.

Тогда было обычным делом ехать по той самой единственной дороге, вдоль которой стояли две пятиметровые стены снега. Это в случае если запускалась снегоочистительная техника из Петропавловска – в сторону главного туфового карьера на склоне Козельского вулкана. Из туфа делали шлакоблоки, а из них строили новые дома в областном центре.

Поэтому рано или поздно дорогу начинали не то чтобы «чистить» – ее начинали пробивать заново в снегу. Думаю, сегодня про такие картины уже забыли. Разве что кто-нибудь в сети выложит картинку из Японии – там, говорят, иногда снег еще валит по полной. И все такие ахают – экзотика! Да ладно, мы эту экзотику каждую зиму ели полной ложкой. И не вызывали съемочную группу Национального географического общества.

Пока трассу не прокапывали заново для грузовиков с туфом, происходило удивительное физическо-природное явление. Танкам Чапаевской дивизии все равно ведь надо было идти на стрельбы на полигон. Так вот, после танков дорога превращалась в бесконечную череду снежных волн. И тогда наша школьная машина, скажем, Газ–157 с будкой, превращалась в тренажер для космонавтов.

Вверх-вниз по этим волнам. С одной и той же амплитудой, выматывающей душу. Взрослый человек выдерживал, ну, минут пятнадцать. После этого приходилось останавливать машину и выпускать укачавшихся на свежий воздух. Иначе дети приедут в школу заблеванными. И так каждый день. Самое удивительное то, что именно дети довольно быстро привыкают к таким русским/американским горкам: нас уже было ничем не сломить. Мало того, мы еще каждую минуту ждали, что «Зил» все-таки врюхается по самое пузо. Хорошее слово – «врюхаться». Это как бы и провалиться, и застрять одновременно.

Потому что если машина не сможет выбраться самостоятельно из снега, тогда можно было всем выйти и радостно пойти пешком. И, естественно, вовсе не в сторону школы – а домой в свою часть. Независимо от того, сколько километров осталось до ворот Чапаевской дивизии. Вы что, хотите, чтобы мы шли пешком до школы два километра? Да вы с ума сошли, у нас есть права ребенка! Где омбудсмен по правам детей? Где правозащитники? Мы маленькие дети, нам хочется гулять. Домой десять километров пешком – да не вопрос. В школу – категорическое вето ООН. Иногда, пока мы шли пешком домой подальше от застрявшей машины, поднималась и поземка, и нечто посильней. И я, будучи взрослым, с ужасом понимаю – просто чудо, что никто ни разу не заблудился и не погиб. Естественно – с нами были взрослые, но вы знаете, что некоторые взрослые, они еще хуже ребенка.

Но Зил–157, конечно, оставлял нам мало шансов. Мало того что у него три оси и пять карданов, так как они к тому же все ведущие. И переключались в единый блок. Напомню – это машина конструкции 1958 года. И вот врюханная по самое пузо машина начинала раскачку, поначалу на десятки сантиметров: туда – сюда. Естественно, мы все стояли рядом на снегу и отчаянно болели за водителя – матроса срочной службы. И, как вы понимаете, вовсе не за то болели, чтобы он выбрался из ловушки. Мы болели за команду «домой!». И тут водитель применял последний приемчик: раздавалось шипение – это воздух выходил из шин. На этой машине можно было автоматически спустить либо накачать шины – все сразу или каждую по отдельности. И вот, скинув давление в шинах, машина начинала на мягких лапах ползти по снегу. И выползала – к досаде школьников.

Любителям похихикать над «советской тупой военной техникой» посвящается. Ну, конечно, золотая медаль в Брюсселе уже в 1958 году на Всемирной выставке – что-то да значит. Но мы как-то об этом и не слышали. С пиаром у многих хороших вещей в СССР было совсем плохо. Ну, спутник. ОК.

Зато у детей, которые росли по многочисленным воинским частям и гарнизонам Дальнего Востока и Крайнего Севера, была уникальная (без пафоса и преувеличений) возможность ознакомиться с такими аппаратами, какие вам и не снились. Ну, как «ознакомиться». Просто просишь водителя, чтобы научил тебя, как ездить на 157-м со всеми этими прибамбасами по мягкому снегу. Как откачивать воздух, как включать компрессор на накачку давления. Это же дико интересно. Ну да, руль тяжелый – никаких гидроусилителей руля тогда не существовало, сцепление тоже тяжкое. Но двенадцати-тринадцатилетний ребенок справляется. Особенно если интересуется железом.

У нас как-то было принято знать все это военное железо, которое нас окружало с детства. Как что называется, как оно работает и зачем.

И вот едем мы с журналистами на тест-драйв в эмиратские пустыни. Забираемся на огромные песчаные сугробы (снег, песок – какая машине разница?) на 4×4 «Q7». А что нам 4×4, если нас в детстве учили водить 6×6? Где тут у нас компрессор? На автомате спускаешь шины – и погнали через барханы. Или на «Дискавери» по исландским черным пляжам. Мало того, что они, будучи из обсидианового песка, такие же черные, как на Камчатке, так и под колесами ощущаются, словно камчатские сугробы. Рука на автомате тянется к кнопке компрессора, шины становятся мягкими – бинго – мы забрались на самый гребень. «Мы пришли из края льдов и снегов, от полуночного солнца, от горячих источников». Как пел про Камчатку и Исландию русский народный поэт Роберт Робертович Плант.

Спасибо тебе, Зил–157 с будкой.

Вот вы умеете ездить на ГТС? А мы учились ездить и на гусеничных аппаратах. Ну интересно же, как это работает – не из «салона», а из кабины водителя. Как работают рычаги, трансмиссия. Как разворачиваться на гусеничной машине. Это же песня.

Но было еще одно внутреннее соревнование среди общности типа «дети нашей воинской части». Кто одолеет управление танком.

Нет, не «уорлд оф тэнкс» и прочая чушь для ламеров и лузеров последующих прогрессивных поколений смузечной и бургерной.

Нормальный Т–34. Да, в нашем детстве были еще Т–34, и мимо наших окон они шли на полигон. Так как полигон поднимался по склону Авачинского вулкана, то все, что там происходило, – было как на ладони. Особенно вечером – было отлично видно, как танки выходили на позиции, как запускались цели, как по ним стреляли болванками и работали из пулеметов трассирующими. Такой вот фон обычной мирной жизни конца 60-х – начала 70-х.

И вот ты делаешь фокус. Берешь пару пачек сигарет в карман и проскальзываешь за колючку в сторону полигона. Честно – я не помню, каким образом я добывал сигареты. Мне совершенно точно не продали бы их в нашем крохотном военторге. Я же говорю – все всех знают, и телега «папа послал купить сигарет» не прокатила бы, потому что все знали, что мой папа не курит. Память как-то старательно вытеснила способы добычи «Ту–134», «Лайки» (он же «портрет тещи»), или «Родопи» с «Шипкой».

И подходишь ты к танкисту на полигоне – естественно, к механику-водителю, к командиру нет смысла (дети – лучшие психологи) – и говоришь в лоб: а можно посмотреть, как водить танк? И важно так угощаешь механика сигаретой. Вот так мы учились в тринадцать лет водить Т–34. Легендарный танк Победы.

Я понимаю, что нынешние снежинки и единороги, а также их психологи завизжали бы в голос при виде такой картинки: тринадцатилетний подросток угощает механика-водителя советского боевого танка сигаретами, а тот усаживает подростка за рычаги и заводит двигатель. Но я так понимаю, что большая часть этих знаменитых психологов и идеологов антимилитаризма уже совсем в другой стране и рукоплещут механикам-водителям «Меркавы», раскладывающих гусеницами дома совсем другого народа. Ну и хорошо. Ну и ладушки. Но вот что я вам скажу: у Т–34 чудовищно тяжкое сцепление, да и рычаги тоже не совсем для детей. Но зато это очень познавательно и весело. Заодно я понял, что танчики – это не мое. А сигареты – тем более.

Но сигареты на Севере – универсальный ключ ко многим вещам, от которых детские психологи любого разлива уже падают в обморок. Ключевое слово – «трассирующие патроны». Они же «трассер». Это тот самый праздник, который всегда с тобой, хотя в оригинале он A Movable Feast, то есть праздник, который можно унести с собой куда угодно. Вот мы и уносили. С полными карманами трассирующих патронов к танковому пулемету мы возвращались домой. Уставшие, но довольные. Как это было принято писать в сочинении на тему «Как я провел лето». Но мы же не писали в сочинении про обмен трассирующих на табачные?

Скорее всего, пулемет был Дегтярева, а патрон – самый древний патрон современности. Я не шучу – патрон 7,62×54 мм – он еще к трехлинейке Мосина шел. Вот видите революционных матросов в кино или на плакате – это она и есть – трехлинейка. И сегодня патрон работает по полной программе. Но нам он был нужен совсем для другого.

Берешь патрон, плоскогубцами вытаскиваешь пулю, порох можно высыпать, можно сжечь – он все равно неинтересный, рулон фотопленки и то интересней. Теперь надо гвоздем слегка нарушить плотность вещества (предположительно, термит) с задней стороны пули и насыпать туда раздавленную головку от спички. И поджечь. Это не более опасно, чем держать в руке бенгальский огонь, но держать и не надо было. Надо было бросить пулю в воду и смотреть, как она гоняет по воде, как ракета. При этом цвет пламени менялся.

Красота? Красота.

Запись на манжете: оказалось, что доступ к военной технике, к боеприпасам и т. д. совершенно не делает из детей милитаристов.

Мы, дети военных, очень спокойно относились (и до сих пор относимся) к оружию, совсем не так, как дети, у которых такой возможности не было. Как, раз многим из них приходится доказывать свою «мужественность» через истерическую любовь к стволам и патронам.

Просто как-то потихонечку после прогулок по полигонам дома собралось какое-то количество боеприпасов – ну стоял под моим письменным столом чемоданчик, забитый этими «сокровищами» – и что? У меня еще там же стоял неразорвавшийся снаряд с надписью ДМБ–74 (что означает «демобилизация 1974 года»).

И мама, когда мыла пол, всегда его роняла.

Тут мы вынуждены отвлечься на вопросы детской безопасности в принципе. И в какой атмосфере растить детей.

Кратко: по нынешним меркам дети у нас росли в окружении бесчисленных опасностей, чудовищного риска… и ничего. Детей можно было отпускать на улицу одних.

Простой пример. Я напомню, что жили мы в секретной части радиоразведки флота. И, естественно, у нас была свалка оборудования и его отдельных частей. И из некоторых частей можно было добыть практически неограниченное количество ртути. Жидкий металл удивительных качеств и красоты. Можно было часами заниматься экспериментами с ртутью (а у меня была бутылочка граммов двести ртути). Самое любопытное, что я из этого вынес, – что можно ртутью натереть желтый металлический колпачок перьевой ручки и он станет серебряным. То есть ты месяцами потом с собой таскаешь в школу чистую ртуть на колпачке. Ну иногда ртуть проливалась на пол, и приходилось долго ловить капли и собирать их обратно.

А вы знаете, что теперь, если у вас в квартире разобьется градусник и выльется пара граммов ртути, вам надо вызывать бригаду демеркуризаторов? Которые должны быть обеспечены СИЗОД, спецодеждой, средствами индивидуальной защиты ног и рук, согласно п. 15.3 Санитарных правил при работе со ртутью, ее соединениями и приборами с ртутным заполнением от 04.04.88 № 4607–88. И пока они ищут осколки градусника, вас могут выселить из квартиры.

Ртуть, какой ужас! Мы все умрем!

Но мы почему-то не умерли, да и особых проблем со здоровьем не было – разве что ангина, но это из-за снега и льда («не смей сосать сосульки!» – кричит мама). Сейчас кто-то скажет, что очень непедагогично рассказывать про такое злостное нарушение.

Но это у вас просто теперь сознание такое – вас запугали жизнью вокруг.

Если бы на Севере детей пугали окружающей жизнью, то все бы уже точно умерли.

Тогда я продолжу. Это были времена, когда фото-и кинопленка делались на целлулоидной основе. Самое привлекательное в этой пленке было совсем не то, что на нее можно снять шедевр и остаться в веках. Просто она горит, как порох, и ее практически невозможно потушить. Продукты горения, то есть дым от нее – чистый яд, береги ребят. Если пленку очень туго скрутить в рулон, обмотать газетой «Правда» и поджечь, то из-за нехватки кислорода для открытого горения пакет начинает генерировать огромное количество дыма. Это называлось «дымавуха» (вариант «дымауха»). Ну и подальше куда-нибудь кинуть. Красота? Красота!

Вот кто мог бы запретить нам таким образом развлекаться и познавать мир? С переходом на цифру эта опция экспериментов в области физики быстрых процессов для нынешних детей практически исключена. Цифровой мир победил реальную жизнь.

Тогда еще немного опасного: ацетиленовая сварка. Вот автоген. И там есть волшебный карбид (кальция). При соединении с водой карбид очень быстро выделяет ацетилен – газ, который воспламеняется от чего угодно. Но это неважно для развлечения – главное, что его можно засунуть в бутылку и налить воды. Если при этом вам осколками выбьет глаз или два, то, значит, не повезло.

Естественно, если бы я увидел карбид в руках собственного внука, я бы поседел, конечно, но ацетиленовую сварку я не видел с детства, так же, как и не слышал эти термины – ацетилен, автоген, карбид… А вот электрическую – сколько угодно. То есть если говорить строго – «электродуговую». И вы не поверите. Там есть металлические электроды (изобретенные русским инженером Славяновым в XIX веке), и из них получаются обалденные дротики. И их можно метать, как кинжалы.

Но мы точно знали, что к излучающим антеннам типа «радар ПВО», которые принадлежали соседней части, подходить нельзя совсем. Городская легенда гласит, что если кошка слишком близко подберется к радару – горизонтального сканирования азимута или вертикального, без разницы, – она быстро превратится в мумию.