Read the book: «И всё встало на место...»

ВОЗВРАЩЕНИЕ

* * *

роман

Ошибёшься. И не раз. В этом и смысл. Ошибка — это не тупик. Это часть пути. Главное — идти дальше.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДОМ

* * *

1. Семья

Лёша жил с мамой, братом Ваней, бабушкой, дедушкой и собакой-звонком Найдой. Не сказать, что тесно, но и не просторно. Просто так было легче.

Родители развелись, когда ему было шесть. Лёша тогда не до конца понимал, что это значит. Разве можно просто взять — и больше не быть семьёй? Он ждал, что отец вернётся. Ждал, когда мама с головой ушла в работу, когда бабушка с дедушкой стали чаще приходить, когда Ваня вдруг резко повзрослел.

Отец, ветеран Афгана, сначала держался. Работал, приносил домой деньги, учил сыновей держать удар и не плакать. Трезвым он был лучшим человеком на свете — сильным, справедливым, с громким, добрым голосом и уверенной походкой. Он подбрасывал Лёшу к потолку, рассказывал истории про службу, водил в парк, учил завязывать узлы и правильно ставить удар в драке.

— Ты же мужик, — сказал он однажды, присев рядом с Лёшей на ступеньки. В руке вертел пустую крышку от пивной бутылки. — Мужик должен уметь за себя постоять.

Лёша кивнул. Он смотрел на отца снизу вверх и верил каждому слову.

Но пьяным отец становился другим. Глаза наливались краснотой, движения замедлялись, а голос, который ещё утром звучал тепло, становился глухим и тяжёлым. Он злился на что-то своё, невидимое, говорил о предательстве, о долге, о жизни, которая не такая, какой он её ждал.

— Мы же договаривались… — мама говорила тихо, осторожно, словно стараясь не спугнуть что-то хрупкое. Она прятала деньги в шкаф под бельё и скрещивала руки на груди.

Отец усмехался и отворачивался.

Ване было лет одиннадцать, но он вставал перед матерью, как стена, сжав кулаки, пока отец, раздражённый и глухой к словам, пытался от него отмахнуться.

— Ваня, иди в комнату, — голос мамы дрожал.

— Нет, — упрямо отвечал он.

Иногда отец всё-таки проходил мимо. Иногда его удавалось усадить на кухне и напоить водой. Иногда это заканчивалось криками, шумом падающих вещей и хлопком входной двери.

А наутро он просил прощения. Гладил Лёшу по голове, говорил, что больше не будет. И какое-то время действительно не было. До следующего раза.

Однажды он ушёл в запой на несколько недель, а когда вышел — собрал вещи и уехал в Питер. Обещал писать, обещал звонить. Лёша ждал. День, неделю, месяц. Ждал до четырнадцати лет, пока однажды не увидел отца на пороге: постаревшего, похудевшего, но всё такого же. Они поговорили. О жизни, о планах. Ни слова упрёка — будто не было этих восьми лет.

Мама не любила говорить о прошлом. В юности она мечтала стать врачом, но высшее образование так и не получила. Отец не позволил, как она говорила. В те годы она работала на шинном заводе, таща лямку с двумя детьми. Её ладони всегда были мягкими и пахли лекарствами и чаем с мятой.

Когда отец ушёл, они перебрались к бабушке с дедушкой. В трёхкомнатной квартире у них была целая комната на троих.

Бабушка была маленькая, но сильная, как корень степной травы. С дедом она прожила пятьдесят лет.

— За всю жизнь у меня был только один мужчина, — произносила она с гордостью.

Дед в ответ улыбался.

Он работал на бурении нефтяных скважин и знал о них всё до последнего болта. Его руки росли откуда надо, и он мог починить любую вещь — пусть не красиво, но надёжно.

— Если вобью гвоздь, он останется навсегда, — говорил он.

И никто не сомневался.

Старший брат Ваня был умным, правильным, серьёзным. В школе его ставили в пример:

— Будьте как Ваня, а не как Лёша.

Лёша не спорил. Он знал: у него свой путь.

2. Найда

Найда была рыжей, с живыми, умными глазами и неиссякаемой энергией. Она лаяла на всех подряд — на прохожих, на соседских котов, на велосипедистов, на ветер, если тот слишком сильно бил в окна. Если во дворе тормозила машина, она неслась к ней с таким видом, будто её единственная цель в жизни — объявить этому автомобилю войну. Но стоило водителю выйти, как Найда тут же убегала, пряталась за калитку и оттуда уже возмущённо огрызалась, будто именно она держит двор под контролем.

Если кто-то из родных возвращался домой, она устраивала настоящий концерт. Не просто махала хвостом — её буквально разрывало от радости. Она скакала кругами, запрыгивала на грудь, царапая когтями куртку, визжала, лаяла, тёрлась мордой о руки. Иногда казалось, что её сердце вот-вот не выдержит, и она просто взорвётся от счастья.

Бабушка торговала на базаре и ездила за товаром в Бишкек. Уезжала рано, когда небо ещё оставалось тёмным, и Лёша, ворочаясь в постели, слышал, как хлопает входная дверь. Возвращалась через день, уставшая, но довольная, с большими сумками, набитыми товаром и чем-нибудь вкусным для внуков.

Найда знала.

Она могла целый день беситься во дворе, лаять на велосипедистов, гоняться за соседскими курами, но стоило бабушке подъехать к остановке — замирала. Вскакивала на лапы, вскидывала уши и всматривалась в дальнюю дорогу.

— Ну что ты опять? — говорил дед.

Найда не реагировала.

Через пять минут у калитки разносился её визгливый лай, переходящий в восторженное рычание.

— Ба! — кричал Лёша, выбегая следом.

Бабушка с трудом вырывалась из собачьих объятий.

— Найда, хватит, ты же меня сейчас завалишь!

Но собаке не хватало. Она виляла хвостом, лизала руки, а потом, когда хозяйка наконец входила во двор, прижималась к её ногам и шла следом, будто боялась, что та снова исчезнет.

— Умная, — говорила бабушка и доставала из сумки что-нибудь мясное. — На, заслужила.

Найда замирала, внимательно глядя на бабушку, а затем аккуратно брала угощение, словно понимала, что это не просто кусок мяса, а знак любви.

Лёша любил эти вечера. Бабушка ставила на стол горячий чай, дед доставал старый радиоприёмник, который потрескивал и выдавал глухие голоса ведущих, а мама с усталой улыбкой разливала чай по кружкам. Лёша садился рядом с бабушкой, Найда ложилась у его ног, и жизнь казалась простой и правильной.

Но были и другие вечера. Те, когда дома было слишком тихо, когда мама приходила с работы позже обычного, усталая и молчаливая. Тогда бабушка с дедом переглядывались, Ваня уходил в свою комнату делать уроки, а Лёша просто сидел на диване, чувствуя, как застывает воздух. В такие вечера Найда тоже вела себя иначе. Она не носилась по двору, не лаяла на прохожих. Она просто ложилась рядом с Лёшей, клала голову ему на колени и тихонько вздыхала. Будто понимала. Будто знала, что иногда молчание говорит больше, чем слова.

Лёша любил Найду. Можно было не понимать взрослых, можно было злиться на брата, можно было сомневаться в себе — но Найда всегда встречала его одинаково. С радостью, без вопросов и ожиданий.

Как-то раз, когда ему было десять, он поругался с Ваней. Так серьёзно, что решил уйти из дома. Собрал рюкзак, насыпал в него печенье, взял фонарик, пару книг и закрылся в сарае. Было холодно, темно, но он лежал на старом матрасе и упрямо не возвращался.

Через полчаса в щель сарая протиснулась Найда. Она свернулась калачиком рядом, согревая его своим тёплым боком, и задремала.

Лёша прижался к ней и подумал, что, может, и не такой он уж одинокий.

Ваня во всём для него был ориентир. Лёша донашивал его одежду, копировал манеру говорить, хотел быть таким же — сильным, уверенным, первым во всём. Ему хотелось не просто быть похожим, а быть рядом. Быть своим.

Но Ваня не горел желанием водиться с младшим братом. Когда Лёша пытался увязаться за ним и его друзьями, Ваня раздражённо махал рукой:

— Домой иди, малявка.

Лёша медленно плёлся обратно, сжимая кулаки от обиды. Иногда ком подступал к горлу, но он старался не плакать. Мужик же, как отец учил.

Но бывали и другие дни. Когда Ваня вдруг позволял ему быть рядом — не как равному, конечно, но как младшему, за которым следят. Когда терпеливо показывал, как правильно бить в челюсть. Когда коротко кивал, если у Лёши что-то получалось. Когда защищал.

Однажды старший парень во дворе толкнул Лёшу и забрал у него мяч. Лёша стоял, стиснув зубы, потому что понимал: сам не вернёт. Но Ваня уже шагнул вперёд, толкнул того в ответ, забрал мяч и кинул его младшему брату:

— Не давай себя в обиду, понял?

Понял.

Тогда было не обидно. Тогда было тепло.

Он не всегда видел брата рядом, но чувствовал его защиту. И это было важнее всего.

3. Школа. Даня

Школа не сразу приняла его, как и он её. Учительница младших классов когда-то учила его отца и, кажется, видела в Лёше продолжение той же истории. Она была с ним строга до жестокости — одним взглядом давала понять, что он какой-то не такой, неспособный и будто заранее обречён на неудачу.

Точки опоры пришлось искать в другом.

Даня был старше на год, но учился с ним в одном классе. Рослый, смелый, с задиристым характером — такой, за кем хочется идти. Лёша смотрел на него с восхищением, а тот принимал его рядом без вопросов, будто так и должно быть. Вместе они лазили на заброшенный башенный кран, курили в нём первые сигареты, исследовали крыши, ловили лягушек в пруду и пробовали пиво, морщась от горького вкуса.

С учёбой у Лёши складывалось выборочно. Физкультура — конечно, на первом месте. Дальше шло рисование, которое он любил за возможность делать всё по-своему. А вот математика была особенной. В отличие от литературы с её душераздирающими историями, которые нужно было переживать, математика просто была. Чёткая, понятная, с правилами, которые не менялись от настроения. Два плюс два всегда четыре, и никто не скажет, что «герой мог бы поступить иначе». Учительница по математике была хорошей. Мама говорила, что та «любит мальчиков». Возможно, так оно и было — по крайней мере, она не смотрела на Лёшу так, будто он очередное поколение неудачников.

Если не удавалось заслужить уважение учителей, его можно было найти среди друзей. Но дружба, как выяснилось, тоже могла измениться.

Однажды у Дани появился компьютер.

Сначала ничего не поменялось. Лёша приходил к нему, как раньше, смотрел, как друг осваивает новые игры, иногда и сам пробовал. Но сидеть перед экраном и смотреть, как бегают нарисованные человечки, было не так увлекательно, как пинать мяч во дворе, лазить на ремонтную базу нефтяников за медными трубками для пугача или собирать алюминий, чтобы потом сдать и купить мороженое.

Но постепенно Даня увлёкся. Теперь каждый раз, приходя в гости, Лёша находил его не во дворе, а уткнувшимся в экран.

— Давай выйдем, — предлагал он.

— Щас, катку доиграю, — отвечал Даня.

Но после одной катки начиналась другая, потом ещё. Лёша пытался сидеть рядом, смотреть, интересоваться, но чем больше слушал, тем сильнее понимал, что теряет друга. Разговоры уже не были про петарды в подвале или про разведку на ремонтной базе. Теперь Даня говорил про «фраги», «пинг», «скилл» — и не ему, а другому парню, такому же, как он, увлечённому компьютерами.

Этот новый друг заходил всё чаще. Они сидели рядом, хохотали, обсуждали какие-то игровые связки. Лёша сначала просто слушал, пытался понять, но вскоре почувствовал, что его будто и нет. Сидел рядом, но был пустым местом.

— Ты чё завис? — спросил Даня однажды, обернувшись.

Лёша молчал.

Он не просто не вписался. Он стал лишним.

Это было не просто обидой — что-то сидело внутри и грызло. Лёша не показывал виду, не жаловался, не пытался вернуть утраченное. Гордость не позволяла. Но в груди разливалось ощущение потери — будто от него оторвали кусок.

В такие дни он заходил к бабушке по отцу. Ей не нужно было ничего объяснять. Она ставила перед ним кружку крепкого сладкого чая, резала домашний пирог и садилась рядом. Лёша пил, слушал её спокойный голос, кивал, но сам почти не говорил.

После чая он выходил на балкон. Оттуда открывался вид на холмы. Они были всегда там — неподвижные, спокойные, незыблемые. Лёша мог стоять так долго, всматриваясь в даль. Иногда казалось, что если просто пойти туда, шагать вперёд, не оглядываясь, то можно оставить всё это позади.

Сначала Даня будто бы вернулся. Они снова гуляли, болтали, смеялись, но уже не так, как раньше. Не было той лёгкости, той абсолютной уверенности, что они свои. В какой-то момент Лёша понял — это не настоящее возвращение, а просто пауза.

А потом Даня окончательно ушёл в компанию одноклассников, с которыми раньше они даже не здоровались. У тех дома стояли новые компьютеры, они носили кроссовки с надписями, которые Лёша даже не умел выговорить.

И Лёша снова остался за бортом.

Он не злился. Но внутри было гадко. Сначала пытался найти в этом смысл, убеждал себя, что Даня просто ушёл туда, где ему лучше. Но чем больше думал, тем сильнее понимал: если бы он сам был другим, всё могло сложиться иначе. Может, он был недостаточно интересным? Может, чем-то отталкивал людей?

Лёша не говорил об этом вслух, но в глубине души принимал на свой счёт. Проблема была в нём.

4. Старшаки

Он смотрел на них с восхищением. Они шли уверенно, чуть лениво, как будто улица принадлежала только им. Магнитофон на плече гремел хрипловатым рэпом, и казалось, что даже их шаги совпадают с битом. Они не выглядели богатыми, но в их одежде было что-то правильное — не дешёвое, не броское, но со своим уличным стилем.