Read the book: «Кач. Из небытия в бытие»

ТРЕНИРОВКА 1. Восстанавливающая.

Смерть – это не самое худшее, что может произойти с человеком.

Платон

Прелюдия

Он видел ноги. Крупные ноги. Бритые накаченные мужские ноги. Ноги такие большие, что обхватить их обычному смертному было просто не под силу. Эти ноги были сделаны из мяса премиум-класса оттенка поджаристо-загорелого стейка. Одна нога была полноценным близнецом другой ноги. Как Нарцисс и его отражение, они стояли друг против друга в идеальной симметрии. Каждый наносантиметр этих ног, его ног, был развит с ярым перфекционизмом. Он знал, что таких ног нет ни у кого в мире, ни у кого в других мирах. Эти ноги стоили целого состояния. Нет, они были бесценны. Нет, они заходили за грань понятия цены, торга, обмена, ведь, в конце концов, обменяв одну вещь на другую, даже на несколько, ты обуславливаешь равенство между этой вещью или вещами. Но ничто не могло сравниться с этими ногами. Ничто не шло в сравнение с тем вылизанным идеалом, что они из себя представляли. Если бы ещё существовала Франция, и если бы можно было как-то, хотя бы на один день, отделить ноги от их владельца, то стоило бы их поставить во Французскую палату мер и весов, чтобы по ним определять соотношение идеала к обыденности в коэффициенте девяносто девять и восемь десятых процента. А почему, собственно, «и восемь десятых»? Кто осмелится дать этим ногам хоть что-то, кроме первого приза, золотой медали, высшего пьедестала, тысячи очков, миллиарда долларов, абсолютной, всепроникающей чистоты идеала? Нет ещё такой песни, такого стиха, кинофильма, репризы, наброска и полноценного куска живописи, который бы что-то посмел, о, хотя бы посмел намекнуть о той красоте, к которой относятся, даже не примыкают, а именно относятся, эти чудесные, завершённые в своей красоте, ноги. Какие они мощные, какие сильные, какие превосходные, такие ноги ничто не может одолеть. Они бы посмеялись над Родосским землетрясением, над извержением Эльдгьяу, над самим убийцей динозавров Чикшулубом. Да, эти ноги могли пережить всё. Это были те самые, единственные ноги. The ноги, если вам угодно. Но-ги. Ноги! Diese ноги. Заметьте и запомните, не eine, а именно diese, самые что ни на есть те самые, конкретные, ничем не обусловленные, кроме своего великолепия, ноги. Не поймите меня неправильно, ведь можно подумать, что ноги эти были просто очень хорошими, накачанными ногами. Но это вовсе не так. Представьте изящные тонкие стопы японского журавля, представьте себе мощь слоновьих стокилограммовых ног, представьте ту скорость, которую дают гепарду его лапы. А теперь прекратите немедленно представлять, потому что это абсолютная бессмыслица, нонсенс, перед коленными чашечками этих ног все другие меркнут, меркнут от своего полного бессмыслия. Без этих ног жизнь была бы абсолютно пустой, пожалуй, что даже и жизни бы не было. Как можно жить, не увидев их хоть раз, не посмотрев на эту кожу, на выпирающие колени. А мышцы, о человеческое нездравомыслие, о эти мышцы! Каждая из них – это симфония, это конец и начало, это вечное возвращение из бытия в небытие и наоборот. Большая приводящая мышца была не просто большой, она была огромной, титанической, колоссальной, необъятной, такая мышца могла бы скреплять составы, ей можно было бы опоясывать сотни людей для безопасного спуска с высоких гор. А портняжная мышца? Выпирает, будто под кожей у него, у носителя этих ног, был запрятан стальной ломик, будто её можно достать и использовать на войне и в миру, будто она сама собой способна делать то, что полноценная нога здорового человека сделать бы не смогла. А четырёхглавая мышца, о господи, четырёхглавая мышца, как же мне страшно хоть одно слово о ней сказать, хотя бы заикнуться о ней. Нет, нет никаких слов, нет таких фраз, предложений, абзацев, текстов, таких лексем, фонем, морфем, таких языков, таких идей, таких эйдосов и логосов, чтобы хоть что-то, хоть как-то вы-ра-зить о ней, о её бесконечно огромном размере, о её твёрдости, крепкости, о давлении в ней и её силе, нет, не так, мощи, МОЩИ четырёхглавой мышцы. Нужно перевести дух, глубоко вздохнуть, крепко сжать обе руки и закричать, чтобы что-то хотя бы начать предполагать о том, что она представляет сейчас из себя, стоящая перед ним, под ним, в его ноге, в его другой ноге, в его крепких, сильных ногах, ногах, которые приносили, приносят, принесут, будут приносить ему славу, богатство, успех, вечное признание потомков и уважение от его именитых предков. Нет таких ног на земле, нет и не было, не будет, невозможно даже предположить, что они в принципе возможны, даже в теории. Если где-то ещё они появятся во втором экземпляре, то только в страшных снах тех, кто посмел усомниться в их боевой мощи. Нет, не человек предполагает, а Бог располагает, нет, они будто сами себя сотворили и расположили в этом мире, будто они и только они были, есть и будут, будто не было тех долгих лет тренировок, соревнований и боёв, когда кожа рвалась на нём до крови, когда мышцы растягивались в полоску вялой жвачки, когда кости трещали и растирались в пыль, когда боль не позволяла ни стоять, ни ходить, ни лежать, когда слёзы сами струёй прыскали прямо из желёз с каждым шагом, когда лестницы и любые наклоны в гору больше двадцати градусов давались ему с таким неописуемым трудом, что он, прилюдно, с чувством стыда за самого себя, садился на корточки и полз, полз, полз, ПОЛЗ наверх, натирая свои измученные колени ещё сильнее. Как же хочется объять их прямо сейчас, сжать, что есть силы. А зачем хотеть, если можно сделать это прямо сейчас? Да, вцепиться пальцами в эти бёдра, в эти колени, в их каменную стойкость, в их непоколебимую плотность, в их надёжность, не только В-цепиться, но и У-цепиться за них, как за последнюю надежду любви и рассудка, как улетающий человек в центре торнадо, держаться за них крепко-крепко-крепко-крепко-крепко. Он нагнулся и посмотрел за холмы и горные вершины верхней части ног, он посмотрел куда-то с высоты своих двух с половиной метров роста на голые ступни. Он думал о том, как же они хороши в эту самую секунду, как и в секунду до неё. Ступни, достойные сильнейшего из всех людей. Такие ступни с лёгкостью смогли бы на себе тащить египетского раба или волжского бурлака. С такими ступнями не страшно потеряться ни в каком месте мира, ибо они всегда были готовы отправиться в путь, несмотря ни на что, пройти столько, сколько не проходили ни одни ступни до этих, идти так долго, сколько может позволить им сердце, лёгкие, почки, печень, другое, верхнее тело, прекрасное, мощное, бесспорно, но не такое, не такое, как они, эти ступни, каждый палец которых был вытесан из горячего, живого мрамора, недоступного ни мастерам древности, ни современным умельцам. Платон бы прекратил рассуждать о душе и идеях, если бы увидел эти ступни; Сократ бы прекратил свои бесконечно длинные монологи-диалоги с оппонентами, лишь бы подсмотреть подольше на эти цепкие пальцы; любой из стоиков ничего бы не смог сказать ни о добродетели, ни о жизни, ни о смерти. Они бы только смотрели, как и он сейчас смотрел на свои непостижимо прекрасные ступни, идеал людской красоты, который бы изжарил глаза и мозг творцу национального языка России, если бы он узрел их воочию или даже на ультрачётком дисплее телеэкрана. Он видел эти ноги, но постигнуть до конца их он не мог, как и не мог их постигнуть никто другой, и никогда не постигнет, и никогда не дойдёт до самой сути их. И помогите нам йоги, йогини, уали, святые мученики, бодхисаттвы и все другие прозревшие и прознавшие, чтобы когда-нибудь, в какой-то период развития Разума, мы смогли понять эти ноги до физически возможного их конца. Но этого, конечно, никогда не произойдёт.

Короче, он внимательно рассматривал свои ноги.

Ноги стояли на мягком песке. Он подвигал пальцами, ощущая его текстуру. Нечто странное привлекло его внимание. Под его левым мизинцем была зарыта какая-то листовка. Он смахнул ногой песок и прочитал: «Артур Шопенгауэр IV».

Точно, это же его имя. Не стоило терять своё имя из виду. Наверное, размышления о ногах отвлекли его от других, хоть и менее важных вещей. Таких вещей, как восьмиугольная арена, окружавшая его и одним концом упиравшаяся в стены краснокирпичного кафедрального собора. Над полем арены поднимались трибуны, переполненные кричащими зрителями. Они бросали красные лепестки, показывали плакаты, толкались и, в общем, вели себя как стая взбесившихся гиен. Ему показалось даже, что кто-то из девушек на передних рядах попытались оголиться перед ним, пока их не отпихнули бдительные охранники. Жаль.

Шопе поднял листовку. На ней была напечатана фотография бойца в цветастой одежде. Он был одет в фиолетовый пиджак и жёлтую рубашку. И пиджак, и рубашка были расстёгнуты. Под ними виднелись его грудные мышцы, пресс, стальная проволока мускулов, проходящая сквозь всё его тело. Лица было не видать – на его месте стоял округлый ожог от сигары.

Так это же был он.

Только фасон был совсем не его. И почему-то на нём не было галстука, хотя он всегда надевал на такие события галстук. Забыл его, что ли?

Шопе услышал позади себя шаги. К нему шёл человек в красной шубе с белой рубашкой под ней, в чёрных сапогах на высоком каблуке и в кожаных перчатках со стальными пластинами. При ближайшем рассмотрении можно было понять, что это был старик с залысинами и с редкими, закручивающимися на концах волосами. Физически он всё же представлял из себя ровню Шопе.

– Наконец-то мы встретились, – без тени эмоции сказал старик.

– Ах, да, – догадался Шопе, – Иоганн Готфрид Гердер, мой злейший враг. Бигуди накрутил уже, старый?

– Ты что, забыл? Это парик.

– Тогда я заберу его с твоей головы, как трофей.

– Как скальп?

– Не делай из меня монстра. Ты сам знал, что всё к этому придёт.

– Я не считаю, что ты монстр. Я считаю, что ты бесчеловечен. Намного хуже быть человеком и по своей воле отбросить это, чем никогда им не быть.

– Пожалуй. А в общем-то мне всё равно. Если бы я хотел знать твоё мнение, то я спросил бы его четыре года назад.

– Почему четыре?

Этот вопрос ввёл Шопе в ступор. Действительно, почему четыре? Кажется, в этой цифре заключался какой-то особый смысл.

– А, без разницы, – отмахнулся он от дурных мыслей. – Давай драться.

– Чтобы что?

– Чтобы заработать павер, конечно.

– А потом?

– А потом попасть на Небесный Турнир.

– И там?

Шопенгауэр понял, что дед может бесконечно продолжать задавать ему вопросы. Он решил не давать ему удовлетворения от издевательств над ним. Шопе отодвинул ногу назад, согнул колени и, описав круг руками, выставил их перед собой. Гердер тоже встал в боевую стойку. Он поднял обе руки над головой и направил кисти пальцами к земле.

– Это что за ересь? – Шопенгауэр пальцем указал на руки Гердера.

– Перенаправление энергии из бицепса в глубокий сгибатель пальцев. Впервые использован в Джакарте в тысяча восемьсот семьдесят четвёртом...

Гердер ударил ногой по песку, который высокой волной полетел на Шопенгауэра. Шопе сделал рывок прямо и направо, уклоняясь от песка, но Гердера перед собой он не увидел. Другая волна песка, пролетевшая прямо перед его носом, закрыла ему обзор.

«Успел за мгновение перебежать и отрезать меня», – оценил ситуацию Шопе.

Он решил пройти сквозь левую завесу, но как только он в неё вошёл, широкий удар ноги Гердера прошёлся прямо по его правой коленке. Нога Шопенгауэра подогнулась, он потерял равновесие и выставил вперёд голову, которая получила удар кулаком.

Шопе отлетел назад, но мгновенно пересобрался и вернулся в стойку. Позади него зазвучал шорох песка. Старик с огромной скоростью оббегал Шопе и продолжал поднимать вокруг него завесы. Последняя закрыла Шопе в квадрате со стенами из песчаной пыли. Он попытался ударить ногой сквозь песок, но его нога ничего не коснулась.

«Неплохо он меня закрыл. Теперь может атаковать меня с любой стороны, и с шансом в 75% я буду смотреть не туда. Нужно немедленно выскочить из этой песчаной клетки, пока он меня здесь не добил».

Он сделал шаг назад, вздохнул полную грудь воздуха и побежал прямо в пылевую стену. На подходе к ней Шопе прыгнул, перевернулся, приземлился на руки и, подогнув их, оттолкнулся от песка. Он пролетел метров десять сквозь завесу вперёд ногами, на которые он приземлился по центру арены. Шопенгауэр быстро осмотрелся, но Гердера нигде не было видно.

«Использовал песчаную клетку не для атаки в ней? Логично, хороший боец не будет рисковать атакой на противника, которого он не видит. А теперь его не вижу я».

Артур осторожно подходил к разлетающейся завесе с правой стороны. Шагов его оппонента не было слышно, силуэта его не было видно.

«Обходит завесу с правой или левой стороны? Перепрыгнет её? Не стоит рисковать, лучше подождать, пока он сам не вылезет».

Он отошёл к стене арены, чтобы обезопасить себя от атаки со спины. Шопе видел почти всё поле боя перед собой. Гердер будто испарился в воздухе.

Песчаный взрыв под ногами. Вылезшие из-под песка руки схватили его за ноги и опрокинули на спину. Гердер выскочил из песка и пыли, и обеими кулаками ударил Шопе по лицу. Шопе, будто его лицо только что не разбили в кровь, попытался боковым ударом попасть по солнечному сплетению старика, но тот поймал удар и свободной рукой вновь врезал по лицу Шопенгауэра.

«Ещё пара таких ударов, и я отключусь».

Удар по лицу.

«Плакал тогда мой павер».

«А мне оставалось совсем немного».

Шопе, что было силы согнул шею, уворачиваясь от следующей атаки. Обоими предплечьями он ударил по незащищённой шее Гердера, изогнулся, и скинул того с себя ещё одним ударом в грудь.

Шопе встал и выставил руки вперёд. Гердер отпрыгнул от Шопе, снова встав в странную стойку.

– Неплохо придумал, – сказал старику Шопе, выплюнувший кровь изо рта.

– Трад или ориг?

– Импровизация.

– Круто-круто. Но отработанную технику никакой импровизацией не побьёшь.

– Правда? Покажешь мне эту твою технику?

«Очевидный байт. Хочет поймать меня на моём «Бесконечном повороте колеса Сансары». А с другой стороны, разве он сможет его остановить?»

Шопе улыбнулся.

– Это твой конец, старик.

Его ноги, его неостановимые крепкие ноги, сами встали в нужную позу. Сначала левая нога описала полукруг, затем вторая. Руки Шопенгауэра помогали ему двигаться в потоке, поймать момент, когда его сознание и тело соединятся в едином стремлении. Он шагнул, ощутив, как под его грудной клеткой растекается ледяной водопад. Шум водопада начал звучать всё громче и громче. Водяное колесо завертелось быстрее. Туман над водой рассеялся.

Шопе прыгнул с места, согнув ногу для последнего удара. Он стал переносчиком энергии, которая скопилась во всём его теле и устремилась в ногу, мгновенно переходящую от расслабленного состояния в непоколебимо-напряжённое. Гердер не успел пошевелиться, моргнуть, вздохнуть, он стоял, как истукан, перед ногой Шопенгауэра, позади которого возник образ, мираж вертящегося колеса.

Кровавый всплеск. Шопе упал на бок и заорал. Неописуемая боль поразила его до пояса. Такая сильная боль, что казалось, будто его сейчас изнутри заполняют горящими углями.

Он в непонимании и страхе опустил взгляд на свои ноги. Обе они были покрыты открытыми ранами. В них в беспорядке смешались кровь, мясо, куски костей. Невозможно было понять, где начинается одна нога, а начинается вторая.

Сгустились тучи. Пошёл дождь.

– Ублюдок, – без тени эмоции заорал Гердер. – Ты что, не понимаешь? Ты больше не нужен.

Лицо старика преобразилось, как будто он начал молодеть. Его волосы выросли и почернели. Глаза сузились. Наряд его побелел и превратился в кимоно с чернильной гравюрой под правой подмышкой.

– Но ведь я лучший, Мартин-сама! – истошно завопил Шопе.

– Ты отстрелянный патрон. Мусор. Помеха мне и остальным.

Он схватил его за волосы и потащил оставлявшего кровавый след на песке Шопе к зеркалу.

– Наслаждайся, уродец, – сказал мэн Мартин.

Мартин обрушил лицо Шопе о песок. Вокруг них разлетелись осколки. Шопе видел себя: свою неестественно свернувшуюся шею, заплывший кровью левый глаз, разбитые ноги.

Он лежал один в окровавленной луже. Воняло сигаретным дымом. Перед ним была серая стена. Он хотел позвать на помощь, но он не мог. Он хотел заорать, но он не мог. Он хотел заплакать, но он не мог. Он хотел пошевелить ногами.

Но он не мог

Шопе разбудил себя собственным криком. Языком почувствовал вкус крови на нижней губе, укусил во сне. Он скинул с себя одеяло и посмотрел на свои ноги. В утренней полутьме он разглядел два жалких куска плоти, идущих от его пояса. Он смотрел на бесполезные бёдра, бесполезные колени, бесполезные голени, лодыжки, стопы, пальцы. Жалкие, деградировавшие ноги.

Пре-воркаут 1. Бразильский мате

Всё, что вызывает переход из небытия в бытие, творчество, и, следовательно, создание любых произведений искусства и ремесла можно назвать творчеством, а всех создателей их – творцами.

Платон

Мерзкий сон отступил, на смену ему пришла мерзкая действительность. Шопенгауэр проснулся за пару минут до будильника, что тоже было мерзко. Даже солнечный свет, густо стекающий по оконному стеклу, был мерзопакостным. Но хотя бы Шопе получил несколько мгновений, чтобы вернуть спокойное дыхание, побороть дрожь и вытереть холодный пот салфетками с прикроватного столика, где лежал томик «Антропологии» Канта.

«Как по-идиотски работает человеческий мозг», – подумал он, – «Читаешь Канта, в кошмаре снится его ученик со слоем из старых травм. Бредовые иллюзии, которые мозг хочет переживать снова и снова. Зачем?».

Звуки вибраций тибетских чаш с гортанным пением, зазвучавшие из деревянных часов с красным циферблатом, отвлекли его от размышлений и позвали влачить это существование дальше.

Размазанное серой краской по голой стене, это утро было похоже на предыдущие, как и любое другое утро последних четырёх с половиной лет. Шопе встал в шесть тридцать утра, вылез из кровати, сев в заскрипевшее от его веса инвалидное кресло. Принял душ на вмонтированном в пол кабинки стуле, что-то, наверное, съел. После занимался в домашнем спортивном зале, в зеркале которого он внимательно на себя смотрел. Разница с ним в ночном кошмаре была разительной. Четыре года назад он был совсем другим. Каждая его мышца была прокачана до совершенства. Теперь же он мог называться балком¹ с большой натяжкой. И дело было даже не в неработающих ногах, а во всём нём, как будто уменьшившимся, осунувшимся, ослабевшим всем своим телом.

Долго терпеть пытку наблюдением себя в зеркале он не мог. Он снова сходил в душ, параллельно слушая аудиокнигу «К самому себе» Марка Аврелия. Слова императора-стоика ненадолго разгоняли гнетущие мысли. Немного послушав его, Шопенгауэр мог вновь заставить себя броситься в пучину рутины, давящей на саму основу его души.

В восемь Шопе выезжал на своём кресле-коляске с ручным приводом. Дорога до работы пешком, а в его случае на колёсах, занимала полчаса, в которые он продолжал слушать очередную книгу и рассматривать одноэтажные домики с черепичными крышами, где жили его соседи. Каждый дом хранил тайну чужих жизней: в каменных раковинах скрывались от земных бед семьи, любовные пары, одиночки со зверьми, здесь начинались и заканчивались жизни, к которым Шопе никогда не будет иметь никакого отношения. По правде говоря, он знал, что его жизнь уже давно кончилась, и никто больше не захочет иметь дело с живым мертвецом.

В сорок минут тридцать секунд он отмечался на работе. Делал он это с таким постоянством, что пару раз система высылала жалобы на то, что он отмечается, используя лазейку в программе. В сорок шесть минут он заваривал китайский чай в гайвани. Зимой предпочитал пуэр, да хун пао, тёмную жаренную габу. Летом – белые сорта, светлые улуны, иногда те гуань инь (нормальный, а не тот, что возят в одном мешке с сырой рыбой). Потом включал компьютер.

После выписки Шопенгауэр устроился работать офисным нечто в фирму среднего размера. И был он ответственным работником, хоть и относился ко всему происходящему с большой степенью нелюбви и иронии. Но работы лучше было придумать нельзя: взяли его по программе поддержки инвалидов, сама работа была примитивной настолько, что она никогда не вылезала по сути своей за границы задач, с которыми бы справился детёныш орангутанга. Времени было много, что позволяло ему спокойно читать книги, пить чай, вести дневник, в общем, активно проводить время в атмосфере офиса, нагоняющего на него уныние, и коллег, вызывающих у него тоску.

В пять пятьдесят девять он собирался домой. В шесть-ноль-один колёса его инвалидной коляски пересекали порог выхода из рабочего здания. И в этот день всё должно было быть так, если бы не одно «но». В шесть вечера и одну минуту колёса пересечь порог не смогли. Потому что они на пороге застряли.

Сначала Шопе никакого значения этому не придал: старые колёса переставали вертеться уже не в первый раз. Достаточно было приложить немного усилий, и всё разрешалось без проблем. Он дёрнул за колёса. Затем попытался их приподнять: сначала одно, потом другое. Позади него уже встала очередь из желающих поскорее сбежать из офиса. Артур попытался отъехать назад. Разъярённый ситуацией и своим глупым положением, он наконец попытался провернуть их, надавив на колёса со всей своей немалой силой. Они слетели с оси, и коляска упала вместе с Шопенгауэром между автоматическими дверями бизнес-центра, сомкнувшимися на его голове.

За этим последовал сущий ад. Пост-пенсионный администратор с ресепшена попытался приподнять Шопе, и потянул спину. Подошли какие-то из коллег Артура, стали пытаться его обхватить, порвали в двух местах ему рубашку. Шопе в ответ обругал коллег, которые таким его никогда не видели, и не думали даже, что в нём могут жить такие слова и мысли. Кое-как они посадили его на стул в лаундже и после стандартных вопросов из мира фальшивой озабоченности стали расходиться.

Шопе остался наедине с держащимся за спину администратором. Атмосфера была очень некомфортной, но сбежать отсюда Шопенгауэр не мог, а потому он ещё полчаса ждал, пока на белом коне не приедет и не спасёт его от происходящей всеобщей глупости Эдуардо, его инженер.

А старик Эдуардо и правда был весь в белом, как всегда с какой-то абсурдно-широкополой шляпой, приехал он на белом носатом кадиллаке с выгравированными на нём позолоченными крыльями и присобаченным, непонятно какой чёрной магией, толстым багажником. В этот багажник и ушло сломанное кресло Шопе, которое Эдуардо с помощью какого-то кустарного подобия инвалидной коляски, погрузил на заднее сиденье машины.

Эдуардо не умел молчать, не хотел молчать и все сто или двести лет своего существования молчал, наверное, только раза два: в первую секунду своего рождения и когда его ударил инсульт лет сколько-то там лет назад. Говорил он на смеси русского с тяжёлым акцентом, родного ему бразильского варианта португальского, испанского и английского. Шопе оставалось только, подпирая рукой подбородок, смотреть в окно на проезжающие дома и горы в надежде, что эта пытка разговором скоро окончится.

– Ну что, amigo², всё произошло так, как я и полагал. Рухлядь эту я давал тебе на полгода, а ты промотался с ней все полтора. На check-ups³, конечно, ты тоже не приезжал. Ну а зачем, правда? Такой ты, конечно, умный, а на деле вот совсем не умный. И как это работает? Mate кстати будешь? Моя ненаглядная нам calabaza забабахала по-быстрому.

Не отрывая глаз от дороги, Эдуардо вытащил из держателя округлый сосуд из нержавейки. В нём стояла бомбилья, железная трубочка с фильтром и сплющенным концом. Шопе взял калабас и попробовал мате – горький странный напиток из западных земель. После него не то, что коляски чинить – по лестнице подниматься опасно для всех (особенно для лестницы).

– Надолго ты пропал, Артур. Я уже решил, что ты, ну тогось. Estás muerto⁴, так сказать – Эдуардо провёл ладонью по горлу, – Сам понимаешь, клиентура у меня особенная, за вами глаз да глаз нужен, только и норовите, что с собой покончить.

– Можешь не бояться, Эд. Деньги мои ты не скоро потеряешь.

– А по тебе не скажешь, выглядишь, как чёртов будущий суицидник. Запустил ты себя, amigo.

– Благодарю, Эд.

– Ты вообще качаешься?

– Да, как раньше.

– Interesante⁵. Ментальное здоровье твоё, значит, в угнетении. Все беды в жизни вообще от головы, Артур.

– В моём случае – буквально.

Эдуардо рассмеялся, хотя ничего смешного здесь не было.

– А может быть, может быть. Опухоли тоже из ниоткуда не берутся, особенно у таких здоровяков, как ты.

– Нет, Эд. Это не психосоматика и не промысел божий, и не какой-то там жизненный урок. Просто кому-то иногда везёт, а кому-то не везёт. И с удачей у меня всё очень хе[censored]о.

– У тебя-то? Из нас двоих только ты дошёл до Атлантиды, до Небесного.

– Дошёл, но не выиграл. И больше не дойду туда.

– Даже если. Это вообще-то ого-го, vale demais⁶.

– Это ничего не стоит. Важна только победа.

– Как знать, как знать... А, кстати, что ты загадать-то хотел у руки этой? Если можно.

– Нельзя.

Эд снова рассмеялся, потирая длинные усы пальцами.

– As you wish⁷, Артур. Я бы, конечно же, загадал мир во всём в мире. Но это так не работает, да? БлагоДлань слишком хитра для такого.

– Да, не работает. Она исполнит то, чего ты хочешь подсознательно.

– Ну и разве мало было таких подсознательно-добрых.

– Одни сплошные. Филантропы, святые, гениальные учёные, диктаторы, великие инквизиторы. Вся наша история ими сделана.

– А мира во всём мире как не было, так и нет А ведь я сам пытался на Турнир пройти. Да и, собственно, кто не пытался. Только дальше третьего Кольца я и не прошёл. И приди я к этой руке сейчас – я бы не мир во всем мире получил, а чёрт знает что – зубы новые, два ряда, как у акулы, чтобы никогда не болели и всегда росли.

– Хотел бы я на это посмотреть. Не зубы. На ваши бои тогда.

– О да-а, у нас в Форталезе были великолепные бои. Никаких этих ваших дронов-лекарей, вита-лучей, смартфонов, подписчиков, дОнатов. Просто крепкие мужики и девицы, способные по несколько часов друг друга мутузить. Но мне там места не нашлось, я был слишком мирный для всего этого, да я и не балк, как ты.

– Я уже не балк.

– Не выдумывай. Ты калека, но скорее всего самый сильный из всех калек на земле. Ты, кстати, девчонку себе никакую не нашёл?

– Это вообще к чему? Какую мне девчонку.

– Какую? Добрую, умную, нежную, как цветок лелии. Но главное – терпеливую. Такую rapariga⁸, которая вынесет твоё занудство.

– Не нужен мне никто. И я никому не нужен.

– Ба! – опять смех, сколько можно уже, – А ты всех спросил?

– Ты-то как сам? Как там всё с женой и детьми?

– С женой всё прекрасно, иначе у нас и быть не может. Старший внука мне отправил на лето. Что-то у них там не ладится в семье, не знаю. Внучок толковый, помогает мне. Он, как ты, ходит всё время в сплине подростковом. Надо будет вас познакомить как-нибудь, может тогда он поймёт, куда его этот депресняк приведёт.

Они выехали за черту города, проехали по горе и спустились к пустырю, который гравийной дорогой вёл к небольшому жестяному прямоугольнику, прибитому к пряничному домику с розовой крышей. На прямоугольнике было написано: «E/DDD co.». Гаражная дверь сама по себе открылась, и кадиллак въехал в мастерскую Эда. В мастерской стояли, висели, лежали и просто валялись инвалидные коляски, детали, инструменты. На ряде столов располагались мониторы с чертежами, программами, какими-то данными. Эдуардо кинул белый пиджак на стул и уселся за компьютер.

– Я вообще-то уже давно был готов к твоему экстренному приезду. Даже посмотрел в свой архив и нашёл там кое-что интересное. Заедь-ка сюда, – рукой со стилусом он указал на приподнятый железный круг по центру мастерской. Шопе въехал на него. Над ним зазвенела механическая рука со сканером, которая осветила Шопе зелёными лучами.

– Ну да, Артуро, как я и полагал. Деградация по всем фронтам. Глянь – это ты три года назад, – Эд повернул монитор к Шопе. На мониторе было голубое 3D изображение Шопенгауэра с графиками: мышечная масса, жиры, работа сердца и лёгких, вещественный состав крови, лимфы, содержание воды, мозговая активность. Все показатели упирались в максимум. – А теперь глянь, – он нажал на кнопку, и полоски графиков, покраснев, поехали назад. – Думаю, что мы потеряли где-то процентов 60 от всего.

Терпении Артура по отношению к Эдуарду стало иссякать.

– И зачем мне показывать это, Эд? Я сюда вообще не за этим пришёл. Какая уже разница, что во мне осталось.

– Разве? Ты же собирался вернуться на Турнир.

– Четыре года назад, Эд. Тогда я ещё не до конца понимал, что со мной стало. Не могу я драться вот так, – Шопе показал на свои ноги. – Это просто невозможно.

– Думаешь, что невозможно? А я-то надеялся… Даже несколько чертежей накинул. Знаешь, такой, как это сказать… Cadeira de batalha!⁹ Со звуковыми толкателями, бронеколёсами для внедорожья...

– Хватит, Эд. Просто дай мне самую простую свою коляску, и я поеду домой.

– Опять ты за своё. Никаких простых колясок больше нет. Все инвалиды ещё двадцать лет назад пересели на автоматические.

– Тогда я поеду на этой. – Шопе рука шлёпнул по колёсам кустарной коляски Эдуардо.

– Ага, щас. Федеральные законы почитай, я могу продать тебе нормальную коляску. Штраф из-за тебя платить я не намерен.

Шопе старику ни на йоту не поверил, но он слишком устал, чтобы спорить, да и толку от этого не было бы никакого. Договорились на том, что Шопе купит самую простую модель из доступных современных. Эд вытащил из контейнера упакованную в целлофан коляску с высокой спинкой, небольшими колёсами и панелью управления с двумя джойстиками.

– Тут стоит небольшой движок, но ты можешь смело его проигнорировать, как ты это любишь. Есть тормоза, амортизаторы, но ничего весёлого. А могли бы и новое нейроуправление протестировать.

– Нет, ничего не надо. Оформи эту и пусти меня уже домой.

Эд ещё час настраивал коляску для Артура, оформлял чек с перерывом на разговор с женой и поедание кесадильи. Приходил и внук Эда, заросший брюнет с такими синими глазами, будто он часов двадцать работал на заводе. Кое-как Шопе отказался от участия в семейном обеде, от еды в дорогу, от того, чтобы Эд подвёз его домой на машине. Артур соврал им, что закажет такси, распрощался и на новом кресле поехал по дороге.

Он руками хватался за колёса и сильными рывками отправлял себя вперёд. Пути по горам до дома было часа два с половиной. Всё это время он тащил своё тело без остановки, не переставая думать о разговоре с Эдом.