Read the book: «Почти как люди»

Будь я помоложе, я написал бы историю человеческой глупости, взобрался бы на гору Маккэйб и лег на спину, подложив под голову эту рукопись. И я взял бы с земли сине-белую отраву, превращающую людей в статуи. И я стал бы статуей, и лежал бы на спине, жутко скаля зубы и показывая длинный нос – сами знаете кому!

Курт Воннегут «Колыбель для кошки»

Часть 1. Истоки ненависти

Пролог

 
Душа, внезапно оторвавшись
Стремительно взлетела ввысь
Оставив на земле остатки
Что в ней из детства собрались
 
 
И где-то я посередине
Смотрю на это вверх и вниз
И что же я при этом вижу:
И там, и там – я вижу жизнь
 
 
Верхняя часть – блеск и сиянье
И воля не замутнена
Нижняя – жалость и страданье
И знаешь из чего она?
 
 
Немного злости, тьма печали
Обида на родных людей
Тех, что любви недодавали
Когда я так нуждался в ней
 
 
Но это в прошлом, и вопрос лишь
Что ныне гложет так меня
Что скажет мне – взлететь, иль падать:
"И что из этого есть Я?"
 

Поход к ним

Кафе располагалось на самом дне Даунтауна, там, где даже днем царил полумрак из-за нависающих со всех сторон высоток. Запах дешевого табака и пережаренного масла смешивался с тяжелыми духами посетительниц. Столы из пластика, имитирующего дерево, были липкими, а свет неоновых ламп придавал лицам болезненный землистый оттенок. Здесь было шумно, людно и как-то по-звериному уютно для тех, кто привык к такой среде. Я сидел в углу, пытаясь быть незаметным, но мой вид выдавал меня с головой.

- Какой симпатичный и один!

Я только поднял глаза, а она уже села на стул рядом.

- Что же ты в одиночестве сидишь? Скучаешь? Давай поболтаем!

- Ну давайте поговорим – отвечаю я

- Как тебя зовут?

- Александр.

- А меня Адельгаина. Какое-то имя у тебя простоватое, прям замшелое. А ты чем занимаешься?

Я успел заметить, как ее подружки за соседним столиком, перешептываясь, прожигали нас взглядами. На их лицах было написано любопытство и предвкушение.

Не успеваю ответить, как она уже продолжает:

- Я вот врог веду. У меня почти 500 подписчиков!

- Понятно – безразлично отвечаю я – И про что твой врог?

- Ну как...-Ну про мою жизнь. Как у меня дни проходят. Ну я там встаю, завтракаю, спортом занимаюсь, с друзьями встречаюсь… Ну обычный такой врог, как у всех.

- То есть вы все такие вроги ведете, где просто транслируете то, что с вами происходит в данный момент?

- Сложно ты как-то разговариваешь, — хихикает она — Ну да, мы все так делаем. Это же прикольно. Подружки и друзья смотрят что у меня происходит. Я смотрю что они делают. А у тебя разве такого нет?

- Нет – коротко отвечаю я

- А про что тогда твой врог?

- У меня нет врога.

- Тогда ты чем занимаешься?

- Думаю, тебе это будет неинтересно. Вернее, непонятно. Но я, возможно, когда-нибудь сделаю про это врог – иронично отвечаю я

- А сколько тебе лет? Мне вот 27.

- Боюсь, что мой ответ тебе не понравится.

Вижу, как ее лицо мрачнеет.

- Так ты из этих? – спрашивает она с каким-то отвращением

- Ага – легко отвечаю я

- То-то я смотрю имя замшелое. И один сидишь, как пристукнутый. Как ты забрел-то сюда?! Пока!

В следующий момент она уже сидит за другим столиком с подружками, показывает пальцем в мою сторону, они гогочут и что-то обсуждают, беспардонно разглядывая меня. И смех - громкий и неестественный, больше похож на сигнал тревоги, который они подают друг другу, чтобы заглушить неловкость от неожиданной встречи с «чужим». Чувствую на себе их взгляды, как физическое прикосновение — липкое и враждебное.

Когда мимо проходит официант, девушки его подзывают и что-то шепчут на ухо.

Официант, грузный мужчина с потерянным лицом, подходит ко мне и переминается с ноги на ногу: движения скованны, мнет край своего передника и, не решаясь начать разговор. В глазах читается смесь страха и досады — страх перед возможными последствиями для заведения и досада на меня, того, кто эту ситуацию создал.

- Да говорите уже. Долго так стоять над душой будете?

- Извините, мы, конечно, не имеем право просить Вас уйти. Просто поймите, не хотелось бы инцидентов в нашем кафе. А они регулярно происходят в других заведениях, когда туда приходят такие как Вы.

- И отчего же?

- Ну Вы же знаете, как наши реагируют на созидателей. Ну у Вас же свои места есть. Не лучше ли туда пойти? А то случись что и будут нас потом трясти. А то еще хуже — закроют вовсе, за то, что не усмотрели. Поверьте, я лично ничего против вас не имею, но другие наши относятся к созидателям не так.

- Ладно, не буду ставить под угрозу Ваше заведение. Пойду я, пожалуй…

Спиной чувствую, как взгляды посетителей провожают меня до самой двери. Выходя на шумную улицу Даунтауна, я испытал странное облегчение. Одиночество среди своих было мне привычнее, чем эта показная, агрессивная общительность.

Дед

Дед был для меня больше, чем просто членом академий или знаменитым ученым. Он был моим проводником в мир идей. Я помню его кабинет в нашем доме, еще до Разделения. Комната, заставленная книгами — настоящими, бумажными, с пожелтевшими страницами и запахом времени. Он сидел в своем массивном кожаном кресле, и лампа с зеленым абажуром освещала его сухое, аскетичное лицо. В его присутствии всегда чувствовалась невероятная сила мысли, но со мной, маленьким мальчиком, эта сила превращалась в нежную заботу.

Он мне с раннего детства рассказывал о предстоящей Новой Реальности. В 45 лет он уже стал членом академий наук нескольких стран и известнейшим в мире исследователем в области социального поведения. У него всегда был очень жесткий взгляд и такая же жесткая манера общения, даже с моим отцом, но со мной он всегда был очень мягок. Пожалуй, со мной единственным он в своей жизни и был мягок.

Я тогда, как сказки на ночь, слушал об эпохе бесплатной энергии, о том, как роботы будут производить блага и производить себе подобных.

Роботы делают роботов, и роботы делают всё для нас. Энергия возобновляема и бесплатна. Мы больше не лезем в недра за ресурсами – мы занимаемся рециклингом того, что уже ранее использовали.

Лечить людей станут нанороботы, которых будут запускать внутрь организма. Взамен изношенных органов начнут печатать новые. Все органы, кроме мозга, но он способен восстанавливать себя бесконечно. Нам станет доступно бессмертие.

- Это будет Рай, деда?

- Не уверен, Александр

- Почему?

- Я слабо представляю себе то, чем люди займут себя.

- Будут новое создавать.

- Это доступно немногим. Я боюсь, что человечество разделится на тех, кто создает, и тех, кто деградирует. Возникнет две ветви людей. Очень изолированные.

- А все смогут жить бесконечно?

- Нет. Нельзя позволять, чтобы это было доступно всем.

- Почему?

- Да потому что Земля не резиновая и, если позволять всем жить вечно, очень скоро пространства для жизни не останется. Поэтому продлевать жизнь должно быть позволено только для самых полезных членов общества.

- Но ведь лекарства тоже позволяют человеку не умирать от болезни. Лекарства ведь всем доступны.

- Это уже сложившаяся практика, Александр, и с ней уже ничего не поделаешь. Но в отношении новшеств будет возможность вводить иные правила.

В его голосе не было торжества открывателя. Была глубокая, вековая усталость человека, который понимал всю тяжесть принимаемого решения. Он не просто предвидел Разделение — он его творил, и это бремя навсегда осталось с ним. В его глазах, когда он смотрел на меня, я иногда видел не гордость, а какую-то странную мольбу о прощении, смысла которой не мог понять в детстве.

Дед создал первую Декларацию Разделения и Социальных Лифтов. Согласно Декларации, все общество было разделено на креативный класс – Созидателей, способных к творчеству и созданию нового, и остальных – Примитивов.

В результате в ряде крупнейших мегаполисов появились 100 Капитолиев, в которых, закрывшись от примитивов за каменными стенами, жили созидатели. Примитивы же остались в так называемых даунтаунах. Созидатели из всех прочих городов переместились в эти Капитолии. И еще один – сто первый Капитолий - был основан рядом с городом Приморск, вокруг которого со временем сильно разросся Даунтаун. В этом, самом маленьком по размеру из всех, Капитолии были сформированы центральные органы управления всеми остальными Капитолиями: Научный Совет, Совет по этике и Совет по безопасности.

В Капитолиях созидатели занимались исследованиями, создавая новшества и совершая научные открытия. Примитивы же вели праздный образ жизни, ничем не занимаясь и получая необходимые материальные и информационные блага в необходимых количествах.

Декларация закрепляла право на неограниченное продление жизни только за созидателями. Примитивам же была доступна только стандартная медицинская помощь и лечение.

Также Декларация позволяла созидателям находить себе подобных среди детей примитивов и забирать их. Поначалу часто вспыхивали бунты — забирая ребенка из семьи, созидатели сталкивались с агрессией родителей, не желавших отдавать детей. Такие бунты жестко подавлялись: хоть созидателей и было намного меньше примитивов, созидатели превосходили их технологически, а сообщество примитивов при этом было еще и сильно разобщено. Постепенно изъятие талантливых детей из семей примитивов стало привычной практикой.

Новую эпоху, начавшуюся после Разделения, назвали Новой Реальностью, времена же до Разделения стали называть Эпохой Однородных.

Город примитивов: митинг

В прежние времена в Приморске был достаточно некомфортный климат. В результате глобального потепления океанические течения изменились и климат в этих местах стал очень мягким. В итоге местный Даунтаун стал туристическим центром для примитивов из соседних городов и довольно сильно разросся.

Он был похож на гигантский муравейник с эклектичным и пестрым обликом: высотные стеклянные здания соседствовали с бетонными коробками прошлого века, а фасады зданий пестрели гигантскими голографическими вывесками, рекламирующими новые VR-развлечения и «уникальную» синтетическую еду.

Весть город примитивов выстроился кольцами вокруг центральной площади, где сейчас проходил митинг. На возвышении стоял толстый человек со злым обрюзгшим лицом - председатель радикальной, стихийно возникшей, партии «Боевой Союз Против Неравенства» – и вещал через усилитель.

- Почему им доступно бессмертие, а нам нет? Почему они позволяют себе забирать наших детей? Почему они считают себя выше нас?

Примитивы отказались практически от всех социальных атрибутов Эпохи Однородных кроме политики. Заразная, видно, вещь - эта политика, раз даже в период тектонических социальных изменений сохранилась и процветает, причем как в среде примитивов, так и созидателей.

- Мы должны найти самый резкий и жесткий ответ. Мы, в конце концов, должны истребить этих надменных созидателей, непонятно с чего решивших, что они лучше нас!

Звучат длительные и оглушительные аплодисменты.

- А как Вы относитесь к тому, что они улучшают нашу жизнь? – звучит голос из толпы после того, как аплодисменты стихли

- Считаю чушью и хитрыми уловками!

- Но ведь они постоянно придумывают для нас всякие хорошие вещи! - не унимается голос из толпы

- И какие же они хорошие вещи для нас придумывают, товарищ?

- Мы все получаем бесплатно. Работать не нужно, чтобы у тебя было все необходимое. Постоянно новые развлечения для нас придумывают. Разве это плохо?

- А ты не находишь, товарищ, что моя кошка может обо мне то же самое сказать? Я ее всем обеспечиваю, так что ей ничего делать не нужно. Но при этом мне позволено то, что ей не позволено. Вот и c созидателями также – кидают нам куски, чтобы мы не бастовали, а право на бессмертие присвоили себе. Это нормально?!

- А Вы-то хотели, чтобы все жили вечно? И сколько нас тогда будет через какое-то время?

- Ты вообще кто такой? Не агент ли ихний? Ребята, ну-ка его придержите, разберемся с ним сейчас!

В толпе началось движение. Группа крепких мужчин ринулась к несогласному. Его схватили и потащили в сторону, поколачивая попутно. Никто не вмешивался. Все делали вид, что ничего не происходит, или смотрели с одобрением или беспомощностью.

Дед

Классная комната была залита солнечным светом. За окном шумели деревья старого парка, где мы часто играли. Мои одноклассники, такие же мальчишки и девчонки, сидели за партами, и их лица выражали полную гамму чувств — от непонимания до восторга. Я смотрел на Валю Никанорову, сидевшую через проход от меня, и чувствовал, как мое сердце замирает от одного ее вида. Ее светлые волосы были заплетены в косичку, а на щеке красовалась родинка, которую я всегда мысленно рисовал, стоило мне о ней подумать.

- Итак, дорогие ученики – обращается Ирина Дмитриевна, наш классный руководитель, после завершения моим дедом повествования – Давайте поблагодарим Игоря Ивановича его за чудесный и увлекательный рассказ о тех изменениях, которые ждут все человечество в самом ближайшем будущем. Может у кого-то есть вопросы?

Минутную паузу нарушает одноклассница Валя Никанорова.

- Игорь Иванович, вот Вы рассказываете, что уже сейчас люди управляют почти всеми процессами посредством компьютеров, а в самом ближайшем будущем даже войны будут вестись как компьютерные игры. Получается, что навыки обращения с гаджетами очень важны?

- Да – односложно отвечает дед

Он вообще никогда не был любителем лишних слов. Когда дед в своем привычном стиле медленно говорил, у меня складывалось впечатление, что он занимается анализом своих будущих фраз и «вычеркивает» из них все слова, которые только можно вычеркнуть.

- Тогда почему родители ограничивают нас в использовании гаджетов, если умение обращаться с ними – полезный навык в будущем?

- Несомненно, это полезный навык, но он не единственно нужный и важный. Я могу предположить, что родители ограничивают вас в использовании гаджетов для того, чтобы вы находили время и желание читать, размышлять

- А если я лично не хочу? Зачем это мне?

- Это развивает мозг. Чтение развивает воображение. Размышления развивают креативность.

- Зачем это? Я смогу зарабатывать деньги, управляя каким-нибудь производством посредством гаджетов. Зачем мне воображение и креативность?

- Ну если смотреть чуть подальше, лет, этак, на десять вперед, то там уже Ваши навыки управления «каким-нибудь производством» никому будут не интересны. В таких вещах вообще люди уже не будут нужны – там будут справляться роботы, которых делать будут тоже роботы. Чем Вы займетесь? Будете сидеть дома, получая в необходимом количестве еду и одежду, и ничего не делать?

- Да! Это было бы круто! Буду весь день сидеть в соцсетях, трепаться с подружками, заведу свой блог. Это вообще будет рай!!!

- Не думаю, что это будет рай…

- Почему?

- Боюсь, что это долго объяснять. А время у нас истекло.

Дед посмотрел на меня. В его взгляде была какая-то бездонная печаль. Он уже знал ответ, но не мог, не хотел его озвучивать перед этим классом, перед этой девочкой, которая была олицетворением мира, который он вот-вот должен был разрушить. Я же тогда не понял этого взгляда. Я видел лишь усталость старого человека.

Капитолий: лаборатория ненадлежащих эмоций

Моя лаборатория, Лаборатория Ненадлежащих Эмоций, располагалась в западном крыле. Это было светлое минималистичное пространство с панорамными окнами, выходящими на море. Здесь царил идеальный порядок, а воздух был наполнен запахом озона и легкими нотками лаванды — стандартный ароматизатор для зон повышенной концентрации. Моя команда работала над тем, чтобы сделать врага спокойнее и счастливее. Это была ирония, которую я ощущал всем своим существом.

Петр, мой друг и руководитель Лаборатории Счастья, зашел ко мне без стука, как всегда. Он был полной противоположностью нашей стерильной атмосфере: громкий, эмоциональный и с вечно растрепанными волосами. Он обладал удивительной способностью генерировать идеи, которые, как он сам признавался, вели к «деградации» примитивов. И делал он это с какой-то пугающей легкостью и цинизмом, который меня слегка отталкивал.

- Привет, Алекс! Рад тебя видеть!!!

- Привет, Петр!

- Ты чего вчера не пришел? Все были кроме тебя. Было очень интересно и живо. Вино, интересные темы. Инга глаз со входа не сводила. Явно тебя ждала. Чем занят был?

- Да просто настроения не было. Хотелось оказаться в другой обстановке, подумать наедине с самим собой.

- И как, оказался в другой обстановке?

- Да.

- И в какой же?

- Ходил в их кафе в нижней части.

- Ты ходил к ним?! Старик, я, конечно, знаю, что ты у нас крайне необычный и отчаянный, но это явный перебор! Ты же знаешь статистику – 137 убийств за последние 12 месяцев в таких вот случаях. Ладно, что хоть обошлось все…

Я просто молчу, глядя в окно.

- Алекс, ну ты расскажи, как всё прошло?

Пересказываю ему события в кафе – он внимательно слушает. Когда я заканчиваю, Петр снова разражается тирадой.

- Нет, ты все же безответственный абсолютно. Хорошо, что в кафе в это время еще примитивов мало. Иначе не уйти тебе целым оттуда.

- - Да прекрати ты уже…

- - Ну да ладно… И как тебе общение с этой примитивкой? Какие мысли и эмоции?

- Ты знаешь, хоть мне и не нравится твое уж слишком высокомерное отношение к ним, но вынужден ограничиться наиболее точной формулировкой, которая приходит в голову: как будто кошка подбежала, запрыгнула на колени, понюхала тебя, зашипела и убежала.

- Вот видишь! Я же тебе постоянно говорю, что они - животные. А ты не соглашаешься.

- Я не согласен с тем, что они – животные.

- Почему? Только потому, что они генетически идентичны нам? Старик, хочешь я попрошу Стефана, и он тебе червя сварганит с нашими генами?

Я молчу, а он все не унимается.

- Ну почему ты отказываешься признать, что они не ровня нам, что они – низшая ступень?

- То, что они нам не ровня, я не отрицаю. Но они просто другие. У меня отец и мать были из примитивов. Ты же знаешь. И что же прикажешь? Констатировать, что мои родители – животные?

- Это называется «эволюция», старик! – хохочет он, но натыкаясь на мой взгляд тут же умолкает

После минуты неловкого молчания, беседу продолжаю я.

- А если честно, Пётр, как ты при таком отношении к ним можешь работать в Лаборатории Счастья? И работать, признаюсь, очень эффективно.

- Спасибо, старик – было видно, что он смутился и почувствовал себя неловко от комплимента про эффективность – Но чем я, собственно, занимаюсь? Если отвечать предельно честно и точно — придумываю всякую всячину, которую они радостно поглощают и счастливы от этого. Новые форматы деградации – вот что я создаю.

Он произнес это с вызовом. Петр был талантлив, его ум мог бы решать великие задачи, но он выбрал или его выбрали на эту роль — роль главного развлекателя человеческого стада. Он презирал тех, для кого работал, и это презрение была топливом для его идей.

Лаборатория Счастья занимается созданием нематериальных благ, призванных сделать примитивов более удовлетворенными и спокойными. А Петр — действительно большой талант по части создания и раскрутки новых форматов обмена контентом. А обмен контентом – это, по сути, единственная социальная активность, которой занимаются примитивы практически с момента наступления Новой Реальности. К слову сказать, тотально популярный среди примитивов формат врога «Моя простая, но чудесная жизнь» - простой непрерывной фиксации событий своего дня и их публичного размещения - его изобретение.

- Но раз ты это так классно делаешь, значит видишь в этом ценность, смысл.

- Да, Алекс, вижу. И он простой. Нас, созидателей, пять процентов, а их — девяносто пять. И, если они не будут счастливы и взбунтуются, нам не устоять. Поэтому смысл моей работы – придумывать бессмыслицу, которую они с радостью заглатывают. Они ведь уже даже не могут придумать, что рассказать друг другу – уже и это приходится решать за них! И это приходится делать: ведь стоит чуть снизить нажим «счастья», как они тут же снова вспоминают о своей ненависти к нам.

После некоторой паузы он продолжает:

- Ты мне лучше скажи, когда выйдет твоя работа «О причинах ненависти»? Говорят, что она уже прошла рецензирование оппонента, но ты её почему-то не запускаешь на Ученый Совет. Почему?

- Потому, что чем больше я размышляю над своей работой, тем более тривиальными мне кажутся мои выводы.

- Ну хоть расскажи мне, как другу, к чему ты пришел. Почему они нас ненавидят? Только из-за того, что им недоступно бессмертие, как многие полагают?

- Я пришел к выводу, что даже если бы мы были смертны, то они все-равно нас ненавидели бы.

- А если бы они были бессмертны, как и мы?

- Это был бы полный херапс…

Мы оба засмеялись. В этот момент дверь приоткрылась. Я почувствовал это еще до того, как увидел ее. Дверь открылась и в щелку заглянуло милое лицо с очень умными глазами. Легкий запах жасмина, который всегда сопровождал Ингу, заполнил лабораторию. Она была нашим главным психологом, и ее появление всегда вносило в мою стерильную жизнь нотки, которые я старался не замечать, поскольку вызывали они у меня крайне противоречивые чувства.

- Что у вас происходит, мальчики?

- Инга, милая, заходи – голосит Пётр – Алекс мне рассказывает о причинах ненависти.

Инга мгновенно оказывается внутри, резко закрывая дверь за собой – как будто увидела, что по комнате летает волшебный дух, который вдруг может выскользнуть за дверь.

- Алекс, так и в чем же причина? В бессмертии все же?

- Нет…

- Старик, говори, не томи – не выдерживает Пётр

- Понимаете, когда я переварил кучу художественной литературы Эпохи Однородных, я обратил внимание на одну особенность поведения, которая была у людей уже тогда. Например, в их школах двоечники, которые усваивали знания крайне плохо, были склонны ненавидеть и покалачивать отличников, имевших высшие степени усвоения знаний. Бедные ненавидели успешных и богатых. Слабые ненавидели сильных. Перелопатив множество источников в поисках причин такого поведения, я пришел только к одному выводу…

- Какому, Алекс, скажи пожалуйста – полушепотом попросила Инга, пристально глядя на меня. И чуть внутрь меня, как она это умела.

- Двоечники били отличников только за то, что они – отличники. Сам факт превосходства отличников побуждал двоечников к насилию.

В комнате повисла тишина…

- То есть – робко начал Пётр – ненависть примитивов неустранима до тех пор, пока мы превосходим их? То есть в принципе неустранима?

- Получается, что так – отвечаю я.

Инга медленно подошла к окну. Ее отражение в стекле было бледным и задумчивым. Она смотрела на море, но я знал, что она видит не его. Она видела всю эту психодраму, которую я так рационально описал только что — Капитолий, Даунтаун, всю нашу выстроенную реальность и заложенную в нее ненависть — видела ее не менее рационально чем я, но взглядом психолога и когнитивиста.