Read the book: «Микеланджело. Биография как расследование»

От автора

Я не умел читать, когда впервые увидел Микеланджело. Мне было, наверное, пять или шесть лет, и я жил в деревне, где зимы были долгими, а лето пахло сеном и лесом. У меня не было родителей. В лихие девяностые, когда мир вокруг рушился и люди теряли всё, мои дедушка и бабушка сделали невозможное: они отстояли меня перед органами опеки, не дали забрать, не дали потеряться в системе, которая тогда работала как машина, перемалывающая судьбы. Я остался с ними. И остался в доме, где было то, что заменило мне игрушки, друзей, детские площадки, а позже и школу, и университет, и всё, чему положено учить в этих местах. В доме была библиотека.

Не та библиотека, которую собирают интеллектуалы, с редкими изданиями и кожаными корешками. Это была библиотека советского образца, собранная по подпискам, по случаю, по велению души. Журналы «Наука и жизнь», «Юный натуралист», «Вокруг света» стопками лежали на полках, и я перебирал их, разглядывая схемы самодельных радиостанций и фотографии далёких животных, которых никогда не увижу. Но было кое-что ещё. На нижней полке, куда я мог дотянуться, только встав на табуретку, стояли огромные, тяжёлые книги с твёрдыми обложками. Их было шестьдесят девять. Я пересчитал их много раз, потому что каждый день доставал одну, открывал на любой странице и смотрел.

Я не умел читать, но я смотрел. Смотрел на лица, которые выходили из темноты страниц, на тела, которые двигались в застывшем пространстве, на свет, который падал так, как он никогда не падал в нашей деревне. Это было искусство. Книги были об искусстве. От древнего Рима до современности, от мозаик Равенны до абстракций, которые я не понимал, но чувствовал, что они важны. Я не знал имён. Я не знал, кто такой Микеланджело, когда впервые увидел Давида. Я видел просто человека из камня, который смотрел куда-то вдаль, и этот взгляд был таким напряжённым, что мне казалось, если я отвернусь, он шагнёт со страницы.

Потом я научился читать. И тогда имена обрели вес. Леонардо да Винчи, Микеланджело Буонарроти, Рембрандт ван Рейн. Трое, которые поселились в моей голове и начали войну за главное место. Леонардо был первым. Его загадочность, его универсальность, его улыбки, которые прячут больше, чем показывают, всё это казалось мне высшей формой искусства. Я хотел быть как Леонардо, знать всё, уметь всё, оставлять после себя тайны, которые никто не разгадает. Но потом я увидел Микеланджело по-настоящему. Не в книгах, которые были только отражениями, а в Италии, куда меня привела судьба, дав мне второй шанс, как когда-то дедушка с бабушкой дали мне первый.

Я прожил в Италии больше трёх с половиной лет. Я ходил по улицам Флоренции, где он ходил. Я стоял в Риме, где он стоял перед глыбой мрамора, не зная, что из неё выйдет. Я видел Давида в Академии, и он оказался больше, чем я мог представить. Я видел «Пьету» в соборе Святого Петра, и она оказалась меньше, чем я думал, но тяжелее, чем можно вынести. Я видел Сикстинскую капеллу, задрав голову, как он задирал её четыре года, пока его позвоночник не сломался. И в какой-то момент я понял, что Леонардо проиграл эту войну в моей голове. Не потому, что он хуже. А потому, что Микеланджело был ближе.

Он был ближе своей незавершённостью. Своими обещаниями, которые он не выполнил. Своими контрактами, которые нарушал. Своими статуями, которые он бросал на полпути, потому что они перестали его волновать или потому что он боялся их закончить. Он был похож на человека, который знает, что всё, что имеет форму, будет уничтожено, и потому отказывается дать форму окончательно. Я знал это чувство. Когда ты боишься закончить, потому что после окончания придёт пустота. Когда ты оставляешь вещи незавершёнными, чтобы они продолжали быть с тобой. Когда ты не можешь поставить точку, потому что точка это конец, а конца ты не вынесешь.

Я не был сиротой в том смысле, в котором это слово обычно понимают. У меня были дедушка и бабушка, и они дали мне больше, чем дают многие родители. Они дали мне дом, они дали мне книги, они дали мне право смотреть на эти книги часами, не отрываясь, не объясняя, зачем. Но во мне навсегда осталось что-то от того мальчика, который листал тяжёлые тома в деревне, где не было ни музеев, ни галерей, ни даже приличной школы. И этот мальчик искал в искусстве то, чего не мог найти в жизни: завершённость, цельность, смысл, который не рассыпается от одного прикосновения. И он не нашёл этого. Потому что искусство не даёт завершённости. Оно даёт вопрос, который длится дольше, чем любая жизнь.

Микеланджело стал для меня художником номер один не потому, что он самый совершенный. Рембрандт может быть более глубоким, Леонардо более загадочным, Рафаэль более гармоничным. А потому, что он самый человечный в своей ярости. Он бил по камню так, как я хотел бить по тем обстоятельствам, которые меня окружали. Он отказывался подчиняться так, как я хотел отказываться. Он уходил, когда его не слушали, возвращался, когда это было нужно, и никогда не прощал до конца. Он был неудобным, неуживчивым, невозможным. И он создал то, что создал, не благодаря этим качествам, а вопреки им. Или через них.

Эта книга, которую вы держите в руках, не академическая биография. Я не искусствовед. Я тот мальчик, который смотрел на репродукции в деревне и не мог оторваться. Я тот человек, который прожил в Италии три с половиной года и каждый день открывал для себя что-то новое в старом. Я тот, кто выбрал Микеланджело, потому что он выбрал борьбу. Потому что он знал, что мир сопротивляется, и всё равно бил. Потому что он оставил после себя не памятники, а вопросы, которые мы до сих пор не можем решить.

Я хочу поблагодарить своих дедушку и бабушку. Их уже нет со мной, но каждая страница этой книги написана тем светом, который они зажгли, когда поставили на нижнюю полку шестьдесят девять тяжёлых томов. Они не знали, что делают. Они просто оставили книги в доме, где рос мальчик, у которого не было родителей. И этот мальчик вырос, уехал, вернулся, написал книгу о том, кого полюбил в тех книгах. Это не биография Микеланджело. Это история любви. Моей любви к искусству, которое спасло меня, когда мне было нечем дышать. И я надеюсь, что вы, читатель, почувствуете это. Не головой, а телом. Тем самым телом, которое Микеланджело высекал из камня, зная, что оно умрёт, но делая его таким, чтобы оно сопротивлялось смерти до последнего.

Спасибо.

Глава первая. Молоко и камень

В Капрезе, среди гор, где воздух пахнет сланцем и тишина имеет вес, семья Буонарроти держится за статус. Отец, Лодовико, человек небогатый, но благородный, записывает в муниципальные книги дату рождения сына: 6 марта 1475 года. Имя Микеланьоло, без претензий, но с намеком: архангел, победивший дракона. Мать, Франческа, больна, и ребенка отдают кормилице в Сеттиньяно, где каменоломни и где женщины из семьи каменщиков кормят чужих детей грудью. Позже, в старости, Микеланджело напишет своему племяннику почти непристойную для художника эпохи Возрождения фразу: «Я впитал резцы и молот с молоком кормилицы». Он не шутит. И не придумывает метафору. В этой фразе признание в том, что его связь с камнем первичнее крови, первичнее фамильной гордости, первичнее всего, что отец считал достойным.

Нейробиологи через пятьсот лет скажут, что первые месяцы жизни формируют сенсорную карту мира, то, что станет фундаментом всех последующих решений. Ребенок, который слышит ритм ударов молота раньше, чем ритм колыбельной, получает другую проприоцепцию. Его тело знает: мир сопротивляется. Мир можно бить, и мир ответит формой. Микеланджело никогда не будет работать с бронзой, только с камнем. И в этом выборе, который он сделает будто бы сознательно, на самом деле нет свободы. Есть молоко, в котором уже растворена судьба. Есть звук, который стал внутренним метрономом. Есть раннее знание того, что красота не дается, ее выбивают.

Мать умирает, когда ему шесть. Он почти ее не помнит. Отец женится снова, но Микеланджело остается в Сеттиньяно дольше, чем это необходимо для воспитания. Он бродит между каменоломен, трогает срезы, чувствует разницу между мрамором, который легко берет резец, и тем, который сопротивляется до хруста. Каменщики, люди грубые и прямые, не делают скидку на его благородное происхождение. Они учат его держать инструмент. Они не знают, что учат будущего автора «Давида». Для них он просто мальчик, который не боится пыли.

Во Флоренцию он возвращается чужим. В школе его бьют сверстники за то, что он пахнет камнем и не умеет вовремя закрыть рот. Он не жалуется отцу. Он наблюдает. У него появляется раннее, не по возрасту, понимание: мир делится на тех, кто создает, и тех, кто управляет. Создатели пахнут пылью, у них сломаны ногти, они рано стареют. Управляющие чисты, они произносят красивые слова и умирают в постелях. Отец хочет, чтобы он стал управляющим. Но тело помнит другое.

В тринадцать лет он попадает в мастерскую Гирландайо, самого модного флорентийского живописца. Отец сопротивляется. Ремесло ниже достоинства Буонарроти. Контракт, который подписывает Лодовико, полон унизительных для семьи формулировок: мальчик отдается в учение на три года, ему платят как подмастерью, он обязан подчиняться. Но сын уже рисует так, что Гирландайо, человек самолюбивый и подозрительный, замечает: этот мальчик не будет подражать. Он будет отбирать. В мастерской царит культ линии, доведенной до совершенства. Здесь ценят скорость, точность, умение повторить манеру учителя. Микеланджело учится быстро, но держится на расстоянии. Он не ищет друзей среди учеников. Он не участвует в их играх. Он смотрит.

Он смотрит на фрески Мазаччо в церкви Кармине, там, где фигуры впервые за четыреста лет стали тяжелыми, земными, с телом, которое знает о смерти. Мазаччо умер молодым, неизвестно где и как, но оставил после себя стену, на которой люди не парят, они стоят. Они занимают место. Они весят. Микеланджело стоит перед этими фресками часами, копирует, но не так, как учат в мастерской: не линию, а напряжение. Ему нужно понять, как камень, нарисованный краской, может казаться тяжелее настоящего. И он делает для себя первый, еще не осознанный вывод: красота, которая не знает о своем конце, не красота. Это украшение. А украшения уничтожают первыми.

В это же время во Флоренции правит Лоренцо Медичи, которого называют Великолепным. Город переживает короткий миг, когда деньги, власть и философия сходятся в одной точке. Медичи тратят состояния на искусство не только из любви к прекрасному, им нужна легитимация. Они банкиры, торгаши, люди нового дела, и они покупают вечность через художников. Академия Медичи, где читают Платона, становится местом, где Микеланджело впервые слышит разговоры о душе, запертой в теле. О форме, которая томится по идее. О красоте как воспоминании о божественном. Он слушает, но не принимает. Потому что его рука уже знает то, чего философы не знают: идея не живет без сопротивления. Мрамор, который ему дают в саду Медичи, не томится, он ждет, чтобы ему нанесли удар.

Первая известная работа, голова фавна. Старого, улыбающегося, с открытым ртом, с недостающими зубами. Лоренцо, проходя мимо, останавливается, смотрит и замечает: слишком правильный старик, у стариков все зубы не сохраняются. И Микеланджело тут же, на глазах, сбивает резцом один зуб. Он не спорит. Он не объясняет. Он действует. В этом жесте все будущее: немедленное преобразование слова в материю, готовность разрушить только что созданное ради большей правды, абсолютное доверие руке, а не голове. И странное удовольствие от этого разрушения. Лоренцо смеется и берет мальчика в дом.

Там, среди философов, поэтов, гуманистов, Микеланджело остается чужим. Он не пишет стихов до тридцати лет. Он не участвует в диспутах. Он наблюдает. И наблюдает главное: как слова улетают, а камень остается. Как власть, которая кажется абсолютной, власть Лоренцо, власть красноречия, власть денег, на самом деле держится на договоренностях, интригах, банковских счетах. И как эта власть исчезнет через два года, когда умрет Лоренцо, а проповедник Савонарола начнет сжигать книги и картины, убеждая Флоренцию, что красота это грех.

Микеланджело тогда убежит из города. Но он запомнит. Он запомнит, как вечность, построенная Медичи, рассыпалась за месяцы. И как голос фанатика оказался сильнее голоса гуманистов. И как толпа, которая еще вчера аплодировала философам, сегодня несет дрова для костра, на котором горят картины, скульптуры, рукописи. С этого момента в нем поселится недоверие к завершенности. К любой форме, которая претендует на окончательность. Потому что окончательное уязвимо. Потому что законченное это мишень.

Он возвращается в мастерскую Гирландайо доучиваться, но уже не учится. Он знает больше, чем может дать эта мастерская. Он знает, что линия не главное. Главное масса. Главное тело, которое знает о своем исчезновении и остается. Он начинает работать с мрамором самостоятельно, втайне от отца, втайне от учителей. И в этой тайне первый акт сопротивления. Он выбирает не ту дорогу, которую ему готовили. Он выбирает камень.

В 1492 году умирает Лоренцо Великолепный. Флоренция, еще не зная, что она теряет, хоронит его с помпой. Микеланджело восемнадцать. У него нет заказов, нет имени, нет покровителя. У него есть только память о саде Медичи, о фавне со сбитым зубом, о философах, которые говорили о бессмертии, но умерли как все. И у него есть руки, которые помнят ритм молота из Сеттиньяно. Он возвращается в дом отца. Он ждет. Но ждать он не умеет. Внутри уже зреет то, что позже назовут его проклятием и его величием: ярость, направленная на материал, на себя, на время, которое он должен победить, но не знает как.

Глава вторая. Бегство и возвращение

После смерти Лоренцо Медичи Флоренция меняется быстро, как погода в горах. Пьеро, сын Великолепного, не унаследовал ни отцовского ума, ни отцовского чутья. Он правит с высокомерием, которого ничем не подкрепил, и вскоре город, уставший от налогов и интриг, изгоняет Медичи. На сцену выходит Джироламо Савонарола, доминиканский монах с пронзительным голосом и убежденностью, способной двигать толпу. Он говорит о конце света, о разврате, о том, что искусство, если оно не служит Богу, есть идолопоклонство. И толпа слушает. Флоренция, еще вчера бывшая центром гуманизма, сжигает картины, музыкальные инструменты, зеркала, изысканные одежды. Костер тщеславия горит на площади Синьории, и пепел разносится по городу, оседая на тех же стенах, где Мазаччо написал своих пророков.

Микеланджело не участвует в этом. Он не выходит на площадь. Он не присоединяется ни к сторонникам Савонаролы, ни к тем, кто тайно оплакивает Медичи. Он делает то, что будет делать всю жизнь в моменты, когда внешний мир становится невыносимым, он исчезает в работу. Но заказов нет. Восемнадцатилетний скульптор без имени, без мастерской, без рекомендаций никому не нужен. Он возвращается в дом отца, на улицу Ангиллара, и там, в тесноте, среди чужих людей, пытается работать. Отец смотрит на него с разочарованием. Он не понимает, зачем сын продолжает пачкать руки. Он не понимает, почему Микеланджело не ищет достойного места, не женится, не начинает наконец жить как Буонарроти.

Но Микеланджело уже не может жить как Буонарроти. Он видел сад Медичи. Он знает, что существует мир, где искусство это власть, а не ремесло. И он хочет в этот мир. Но путь туда лежит через унижение. Нужно кому-то понравиться. Нужно просить. Нужно доказывать. Он не умеет. Он умеет только высекать из камня то, что видит внутри, но камень стоит денег, а денег нет.

В 1494 году, когда французская армия Карла VIII приближается к Флоренции, а Савонарола пророчит, что французский король бич Божий, посланный наказать грешников, Микеланджело уходит из города. Он не бежит в панике, как многие. Он уходит спокойно, с холодной головой, с единственным решением: выжить. Он направляется в Венецию, но там не остается. Венеция город воды, глины, бронзы. Ее искусство другое, мягкое, светящееся, текучее. Микеланджело чувствует себя там чужим. Он переезжает в Болонью, город университетов, башен, красного кирпича. Здесь он находит временное пристанище в доме Джованни Франческо Альдовранди, человека, который ценит искусство и дает кров бездомному скульптору.

В Болонье он получает первый серьезный заказ, три статуи для раки святого Доминика. Работа скромная, второстепенная. Ему достаются фигуры ангела, держащего подсвечник, и двух небольших святых, Петрония и Прокла. Это не тот масштаб, о котором он мечтает. Это ремесленная работа, и он знает это. Но он делает ее так, как не сделал бы никто в Болонье. Его ангел не похож на сладких, улыбающихся ангелов кватроченто. Он серьезен, почти суров. Его крылья не декоративны, они держат тяжесть. Складки его одежды падают не по правилам, а по законам ткани, которая знает о теле под ней. Болонские мастера замечают. Они не хвалят, они настораживаются. Этот юноша из Флоренции работает не как ремесленник, а как человек, который знает что-то, чему не учат в мастерских.