Read the book: «Я сбился со счета после пятидесятого убийства. Серийные убийцы Азии. Основано на реальных событиях»

Name: Я сбился со счета после пятидесятого убийства. Серийные убийцы Азии. Основано на реальных событиях
Author: Галка
ISBN: 978-5-17-164945-6

Галка

Font::

* * *

Посвящается парижанке Свете, без которой этой работы не было бы

Предисловие

Хорошо, когда книги и дети рождаются от большой любви. С книгой, которую вы держите в руках, так и получилось. Влюбленность в Азию и тру-крайм – вот два столпа, которые поддерживали меня в процессе работы. Третьим была симпатия моей дорогой аудитории.

В 2020 году я начала рассказывать истории о преступлениях в своем подкасте «Галкино гнездо». Через полтора года получила предложение от одной скандинавской компании написать для них серию о самых кровожадных азиатских маньяках. Мне предоставили право выбора стран, эпох и преступлений. Больше всего на свете я люблю редкости, поэтому взялась за истории самых малоизвестных на тот момент убийц. Не обошлось без курьезов: пока я работала над сбором материалов об одном южнокорейском маньяке-людоеде, самая популярная в мире развлекательная компания сняла о нем документальный фильм. История перестала быть малоизвестной, и мне пришлось срочно искать другую.

Забавно вышло и с Ахмадом Сураджи, индонезийским маньяком-колдуном. Он начал убивать после того, как во сне покойный отец посоветовал ему пить слюну задушенных женщин. Промозглым осенним вечером я закончила писать историю горе-колдуна, а ночью мне приснился жаркий остров, весь покрытый цветами, и Ахмад Сураджи. Примечательно, что за годы написания рассказов в жанре тру-крайм преступники и преступницы больше никогда мне не снились.

Огромный труд пришлось проделать в поисках данных о Миюки Исикаве – еще одной героине этой книги. Она жила и работала в послевоенной Японии, когда страна лежала в руинах. Мой друг-японец Рюджи помогал с расшифровкой архивов. Подобно легендарным ама¹, ныряли мы в темную пучину времен, но извлекали оттуда не жемчуг, а крупицы информации.

Работа над другими историями была не менее увлекательной. А когда она закончилась, показалось, что все прошло слишком быстро, что можно было бы еще немного задержаться в моей любимой Азии.

Рассказы о шести серийных убийцах вышли на датском, шведском, финском, испанском и польском языках. Но мне всегда хотелось донести их и до русскоязычной аудитории, которая щедро и горячо поддерживает мою деятельность в рамках подкаста «Галкино гнездо». Я счастлива, что издательство АСТ предоставило такую возможность.

Неважно, знаете вы меня или еще нет – если любите Азию и тру-крайм, приглашаю вас в удивительное путешествие! Расправляем крылья и отправляемся!

Ваша Галка

Миюки Исикава. Демоническая акушерка

Когда японцы, особенно немолодые, рассказывают о событиях прошлого, часто можно услышать: «Это было в эпоху Сёва». Иногда еще могут добавить «в такой-то год» – например, «в сорок первый год Сёва». Гайдзину (не-японцу) легко запутаться, предположив, что речь идет о 1941 годе. На самом же деле сорок первый год Сёва – это 1966 год по григорианскому календарю. Сёва охватывает период японской истории с 1926 по 1989 год. Соответственно, первый год Сёва – это 1926 год, а последний, шестьдесят четвертый – это 1989 год. Несомненно, эти годы были насыщены важными событиями для всего человечества. Но на долю японцев, кажется, их выпало особенно много: приход к власти милитаристов, война с Китаем, участие и поражение во Второй мировой, атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, оккупация, японское экономическое чудо.

Название эпохи Сёва происходит от девиза правящего в те годы императора Хирохито: «Сёва» означает «Просвещенный мир». Оправдался ли этот девиз? Ответить должны историки и будущие поколения.

Исторические эпохи похожи на дворцы. Некоторые комнаты нарядны, ярко освещены и поражают роскошью убранства. Такие комнаты хорошо известны, их рисуют и фотографируют, чтобы растиражировать изображения и показать, как прекрасны были прежние времена. Однако у дворцов есть подвалы и подземелья, о которых известно не так много. Чтобы составить мнение о каком-либо здании, нужно не только осмотреть верхние этажи, но и спуститься в самый низ. Туда, куда не попадает солнечный свет. Где проходят канализационные трубы. Где за запертой дверью прячется еще одна запертая дверь. Только осмотрев эти скрытые от глаз закоулки, можно что-то понять о дворце.

С эпохами все точно так же. Сегодня мы заглянем в подземелье периода Сёва и услышим историю, названную японским писателем и политиком Кендзи Ямамото «невероятной и невыносимой». Спустимся в подвал, который сами японцы вот уже семьдесят лет предпочитают обходить стороной.

Вечер 12 января 1948 года был пасмурным и холодным. Полицейские Сибаяма и Оно из участка Васэда, как обычно, патрулировали улицы Токийского района Синдзюку. Синдзюку – «Новые жилища» по-японски – был когда-то небольшим поселком. Он возник три столетия назад на развилке двух дорог. Там останавливались, чтобы отдохнуть и набраться сил на пути в Эдо – так тогда назывался Токио. Склонные к предпринимательству индивиды тут же сообразили предлагать путешественникам услуги и развлечения, в том числе и незаконные. Наряду с закусочными и питейными заведениями стали возникать бордели. Явление было столь масштабным, что власти запретили местным жителям заниматься прибыльным делом.

Поселок пришел в упадок и долгое время находился в состоянии застоя, пока в 1865 году здесь не открыли первую железнодорожную станцию. Это событие снова вдохнуло жизнь в местную экономику. Синдзюку стал возрождаться и разрастаться. Сегодня Синдзюку – это главный административный и коммерческий центр Токио, средоточие небоскребов и увеселительных заведений. Через железнодорожную станцию Синдзюку ежедневно проходит более трех с половиной миллионов человек, что делает ее, по данным Книги рекордов Гиннесса, самой загруженной в мире.

Но во время описываемых нами событий здесь была совсем другая картина. Офицеры Сибаяма и Оно пробирались по темной улице с разбитым тротуаром. Приходилось напряженно вглядываться в дорогу под ногами, чтобы не споткнуться. С двух сторон уныло тянулись ряды обветшалых полуразрушенных зданий.

С тех пор как Япония потерпела поражение во Второй мировой войне, прошло два с половиной года. Известные своим трудолюбием и стремлением к порядку японцы работали изо всех сил, чтобы вернуть своим городам прежний вид.

Но убрать с этих улиц следы катастрофы было не так-то просто. Бомбардировка Токио Военно-воздушными силами США в мае-августе 1945 года стерла с лица земли целые жилые кварталы. Деревянные дома вспыхивали как спички. В считанные секунды образовывался огненный смерч, в котором горели заживо мирные жители. По разным оценкам тогда погибло от восьмидесяти до ста тысяч человек. Около половины жилого фонда столицы было уничтожено.

В Синдзюку американские бомбардировщики разрушили почти девяносто процентов зданий. Район пришлось восстанавливать практически из пепла. И первым делом тут появился черный рынок, что очень в духе послевоенного времени. Он разросся у восточного выхода со станции Синдзюку, открытого 20 августа 1945-го, всего через пять дней после капитуляции Японии. Рынок провозгласил своим девизом оптимистичную фразу «Свет сияет из Синдзюку». Здесь можно было купить дефицитные в те времена продукты питания, одежду и товары повседневного спроса. Между прилавками в приземистых зданиях затаились кафе и бары, а также заведения с развлечениями для взрослых. Именно тут появился первый в Японии стриптиз-бар.

Патрулировавшие район полицейские хорошо знали эту среду: это была, мягко говоря, не самая благополучная часть города. Поскольку был вечер понедельника, народу на улице было немного. Оно и понятно – кому охота шататься без дела в такой холод? Полицейские остановились у лотка с такояки – шариками из теста с начинкой из осьминога. Пока Сибаяма расплачивался с продавцом, Оно заметил вдалеке мужчину на велосипеде. Плохо смазанная цепь скрипела на всю улицу. Звук приближался, и вскоре мужчина оказался рядом с полицейскими. Кому из офицеров первому пришло в голову остановить этого человека, неизвестно. Почему они это сделали, тоже неизвестно. Но что-то в этом одиноком велосипедисте насторожило полицейских.

Мужчину остановили и потребовали назвать свое имя. Он представился: Рютаро Нагасаки, директор похоронного бюро. На вопрос, что он делает на улице так поздно, Нагасаки ответил, что везет от родственника мандарины. Полицейские осмотрели велосипед и, действительно, увидели привязанную к багажнику коробку из-под мандаринов. Оно попросил напарника посветить фонариком и стал доставать нож. Нагасаки заметно обеспокоился, стал просить не разрезать ремни: потом трудно будет привязывать коробку обратно. Но Оно его не слушал, быстро снял поклажу с велосипеда и поставил на землю. Полицейские наклонились и открыли коробку. Там были какие-то тряпки, а под ними… крошечный труп младенца. Нагасаки запаниковал и пытался бежать, но его тут же поймали.

Из статьи в газете «Асахи симбун» от 15 января 1948 года

Около 19:30 12 января патрульные со станции Васэда задержали господина Н. пятидесяти четырех лет от роду, который вез на своем велосипеде коробку из-под мандаринов. При осмотре коробки внутри было найдено тело ребенка, завернутое в подгузник и вязаную рубашку. Полицейские сопроводили господина Н. до места его работы, похоронного бюро в Синдзюку, недалеко от Энокичо. Там были обнаружены еще четыре младенческих трупа, помещенные в деревянные ящики. Господин Н. сообщил, что собирался кремировать все пять тел завтра, потому что сегодня было уже слишком поздно. Он также признался, что с августа прошлого года кремировал уже двадцать таких трупов.

Полицейские Оно и Сибаяма пошли с задержанным Нагасаки, который оказался директором похоронного агентства, на место его работы. Нагасаки отпер дверь, включил тусклый свет и показал деревянные ящики с другими трупами. Он рассказал, что тело в коробке из-под мандаринов он получил сегодня и как раз вез сюда. Назавтра планировалась погребальная церемония всех пяти младенцев.

Полицейские спросили, откуда Нагасаки получал трупы. Немного помявшись, он ответил, что получал их из одного частного роддома, здесь же, в Синдзюку. Роддом назывался «Котобуки». Полицейские просмотрели свидетельства о смерти детей, подписанные врачом. В графе «Причина смерти» стояло «По естественным причинам».

Казалось бы, на этом все могло закончиться. Нет ничего необычного в том, что некоторые младенцы погибают при родах. Однако какое-то смутное чувство заставило полицейских не отступать. Они решили копнуть глубже, чтобы выяснить, что здесь происходит.

Из полицейских отчетов

Мне показалось странным, что пять трупов были вынесены из небольшого роддома всего за один день. Более того, директор похоронного бюро заявил, что с начала осени он провел уже около двадцати таких операций. Такое количество погребений показалось мне нетривиальным. Я решил, что этот вопрос требует более глубокого изучения.

То, что полицейские заинтересовались этим случаем, большая удача и редкость. Младенческая смертность в те времена была очень высокой, а цена детской жизни, наоборот, низкой. Чтобы понять, насколько нестандартно повели себя тогда полицейские, нужно немного знать время и обстоятельства, в которых разворачивались события.

Инфантицид, или детоубийство, существовал в Японии всегда. Для этого даже придумали специальный термин – «мабики», буквально означавший «выпалывание лишних растений из чрезмерно разросшегося сада». За поэтичным названием кроется неприглядный акт – умышленное лишение жизни только что родившегося человека.

Из статьи в газете «Нью-Йорк Таймс» от 8 декабря 1973 года

История убийства младенцев в Японии насчитывает более тысячи лет. Это явление было распространено еще в эпоху Эдо (1603–1868) как средство контроля роста населения. Сельские жители часто убивали своих вторых или третьих сыновей в так называемом мабики. Дочерей обычно щадили: их можно было выгодно отдать замуж или продать в служанки, гейши или проститутки. На одном только севере Японии ежегодно регистрировалось от шестидесяти до семидесяти тысяч случаев мабики.

Когда в конце девятнадцатого века Япония стала стремительно модернизироваться, мабики запретили на законодательном уровне. Более того, руководство страны поощряло рост населения, поскольку это способствовало увеличению промышленной и военной мощи. Но после сокрушительного поражения во Второй мировой войне детоубийство вновь стало популярным, достигнув пика в 1948 году. Тогда было зарегистрировано 399 случаев мабики. Затем показатели снижались вплоть до 1958 года, когда было зарегистрировано 114 случаев. Впоследствии число мабики снова стало расти и стабилизировалось на уровне около 175 случаев в год.

Сотрудники полицейской станции Васэда впервые столкнулись с чем-то подобным. Вопреки распространенности детоубийств в послевоенной Японии такие случаи как-то не были на слуху. Вероятно, на них просто не обращали внимания в потоке бед и испытаний, обрушившихся на страну: нищета, разруха, позор поражения, американская оккупация. Атомные бомбежки стерли с лица земли два крупных города. Миллионы погибших, тысячи убитых и покалеченных. Чего только не пришлось повидать жителям Токио за последнее время! Но о мертвых младенцах как-то не говорили.

Пришлось поднимать архивы, чтобы выяснить, случалось ли подобное в недавнем прошлом. Оказалось, только за последние сорок лет в Японии произошло как минимум три громких случая массовых детоубийств.

Первый инцидент случился в самом начале двадцатого века в городе Сага-Си на юго-западе Японии. В 1902 году мужчина сорока девяти лет, производитель расчесок по профессии, с супругой взяли на попечение деревенского ребенка – девочку шести месяцев от роду. Ее родители заплатили супругам семьдесят иен за присмотр и воспитание. Через год девочка скончалась при невыясненных обстоятельствах. Случай не стали расследовать, поскольку супругам каким-то образом удалось раздобыть свидетельство о смерти, в котором значилась кончина по естественным причинам. Ребенок мог заболеть и умереть – в этом не было ничего подозрительного. Вероятнее всего, супруги подкупили врача, выписывавшего свидетельство о смерти.

После того как первый случай сошел им с рук, супруги стали ездить по соседним префектурам и выискивать незаконнорожденных детей. Как правило, родители таких детей стремились избавиться от них всеми возможными способами. Супруги убеждали матерей, которые чаще всего были юными и небогатыми, что позаботятся о младенце, обучат его ремеслу и помогут найти работу в городе. Это лучше, чем прозябать где-нибудь в деревне и убиваться на рисовых полях. Даже будучи очень бедными, те, кто отдавали детей, умудрялись как-то наскрести от десяти до двадцати пяти иен, чтобы отдать в качестве благодарности супружеской паре. Их считали добрыми и благородными людьми, взвалившими на себя заботу о чужих детях.

Младенцев забирали в город, и больше их никто никогда не видел. Как выяснилось позже, супруги убили и закопали в землю более шестидесяти младенцев. Некоторые из погибших, как показало вскрытие, были закопаны живьем. Подробности того, что делалось с детьми перед смертью, полиция либо не смогла выяснить из-за состояния трупов, либо предпочла скрыть от широкой общественности.

Седьмого июня 1910 года пару арестовали и допросили. Оказалось, что у них была сообщница. Она узнавала о детях, рожденных в округе, и подстраивала встречи с их родителями. Втиралась в доверие, расспрашивала о ребенке, о планах на будущее. Если ей начинало казаться, что появившийся младенец скорее обуза для молодых родителей, чем радость, ненавязчиво предлагала решение – отдать ребенка тем, кто о нем позаботится. Затем рассказывала, что как раз знает такую супружескую пару: бездетные, респектабельные, заботливые – на них можно положиться! Так родители соглашались отдавать своих младенцев, не зная, что обрекают их на ужасную участь.

Эта сообщница получала от супругов небольшой процент за каждого ребенка. Ее приговорили к двенадцати годам заключения. А супругов-детоубийц судили, признали виновными более чем в шестидесяти случаях преднамеренного лишения жизни и приговорили к смертной казни. Когда об этом стало известно горожанам, они собрались толпой и разрушили жилище супругов. Таким образом, от пары детоубийц не осталось никакого следа: ни потомства, ни жилища, ни имущества. Долгое время никто не хотел селиться на земле, где стоял разрушенный дом.

Следующий подобный случай, он же самый громкий и хорошо освещенный в прессе, произошел в районе Ивазака в Итабаши, Токио. Девяносто лет назад расслоение в японском обществе было гораздо глубже и контрастнее, чем сейчас. И география больших городов это отображала. Существовали районы для богатых, и существовали районы для бедных. Это были отдельные миры. Их жители никогда не пересекались и были преисполнены скрытой, а порой и явной неприязни друг к другу. В Токио одним из таких районов для бедных был Ивазака, который современники прозвали пещерами для бедных, или просто трущобами.

Японский словарь «Син Мэйкай Кокуго» дает следующее определение слова «трущобы»: «Место, где живет много нищих. Позорная часть большого города». Следует отметить, что подобные места возникали стихийно, а не по чьему-то замыслу или указу. История Ивазаки хорошо это демонстрирует.

В конце сёгуната Токугава – речь идет о второй половине девятнадцатого века – часть горожан покидала Эдо, опасаясь войны между армиями правительства и сёгуната. Беглецы селились в окрестных районах, которые позже войдут в состав Токио, получившего статус столицы во время реставрации Мэйдзи. «Поселенцы собрались в Итабаши, Микавасиме, Ниппори, Минами-Сенжу и Нисиараи», – говорится в пятой части книги 1960 года «Жестокая история Японии». Учитывая, насколько высокоразвитой страной является сегодняшняя Япония, очень трудно представить себе уровень нищеты населения перечисленных районов. Помогают старые фотоархивы. На пожелтевших снимках можно разглядеть грязные улицы без тротуаров, одноэтажные деревянные дома, отсутствие освещения.

В таких декорациях и произошел знаменитый инцидент в трущобах Ивазака в Итабаши, который в апреле 1930 года потряс всю Японию. Отследить хронологию событий помогают публикации в «Асахи Симбун» – ежедневной японской национальной газете.

В выпуске от 14 апреля 1930 года встречаем шокирующий заголовок: «Кодзуки Онимура в сговоре с другими причастен к убийству младенцев. Тридцать загадочных смертей за год». Далее в статье говорится о подозрительной гибели одномесячного младенца, якобы задохнувшегося во сне. Родители принесли ребенка в бессознательном состоянии в ближайшую клинику Нагаи и стали просить свидетельство о смерти. Врачей что-то насторожило, и они связались с полицией Итабаши. Произвели вскрытие трупа и выяснили, что принесенный младенец был задушен. Подозрение, естественно, пало на родителей. Вернее на тех, кого таковыми посчитали. Как выяснилось впоследствии, супруги, которые принесли младенца в больницу, его биологическими родителями не были.

Далее в той же статье сообщается, что месяц назад, 12 марта 1930 года, другой житель тех же трущоб в разное время утопил в корыте с водой пять мальчиков и одну девочку.

Другой обитатель Ивазаки, профессиональный попрошайка, получил откуда-то одиннадцать детей, которые в разное время помогали ему в его промысле. Попрошайка заметил, что, когда он выходил на работу с детьми, особенно грудными младенцами, прохожие подавали охотнее. А когда дети подрастали, их можно было отправлять на работу поодиночке. Лучше всего детям подавали у кладбища: люди, которые приходили навестить могилы своих детей, наиболее расположены к подобного рода благотворительности. Судя по всему, попрошайка имел неплохой доход от своей армии помощников.

Но в какой-то момент стало обращать на себя внимание исчезновение детей из виду. Стоило им приблизиться к определенному возрасту, они пропадали. Попрошайка объяснял это опасностью профессии. Но проводивший свое расследование журналист газеты «Асахи Симбун» придерживался иного мнения. Репортер, которого звали Кан Мисуми, был уверен, что нищий убивал детей, как только замечал, что те начинают зарабатывать меньше денег. Это случалось примерно к подростковому возрасту. Мисуми подозревал, что именно тогда дети приносили своему владельцу больше убытков, чем прибыли. Ест подросток, особенно мальчик, наравне со взрослым, а подают ему уже не так много и охотно, как ребенку.

Берем в руки выпуск «Асахи Симбун» за следующий день, 15 апреля 1930 года. Во второй статье, посвященной этому инциденту, говорится о том, что по подозрению в убийствах детей и младенцев задержаны уже восемь жителей Ивазаки. Трущобы названы «Деревней убийц».

В вечернем выпуске другой газеты от того же дня – «Токио Нити-Нити Симбун» – сообщается больше подробностей: «Ребенок раздавлен матрасом ужасной супружеской парой из Итабаши. Есть подозрение, что имели место еще три таких случая».

На следующий день, 16 апреля 1930 года, репортер «Асахи Симбун» сообщает, что полицейский участок Итабаши продолжает принимать и размещать подозреваемых. Возникла парадоксальная ситуация: в то время как в участке уже не хватало места для задержанных, они все поступали и поступали. По меткому замечанию репортера Кана Мисуми, «еда и условия содержания в тюрьме гораздо лучше, чем там, откуда они пришли. Вряд ли они будут против остаться». А 17 апреля Мисуми пишет, что одиннадцать человек уже отпустили за неимением доказательств.

Но газеты продолжают нагнетать обстановку. Вечерний выпуск газеты «Токио Нити-Нити Симбун» от 20 апреля печатает статью под броским заголовком: «Пятьдесят мертвых детей за несколько лет. Причины смерти глубоко скрыты».

Известно, что 19 апреля прокурор Тодзава из прокуратуры Токийского уголовного окружного суда посетил трущобы. Визит преследовал цель выяснить, в каких условиях содержались дети. Мы не знаем подробностей этого полевого исследования, но сохранилось одно высказывание Тодзавы, которое дает представление об увиденном им в Ивазаке: «Все оказалось хуже, чем я себе представлял».

Последнее упоминание о расследовании находим в газете «Асахи Симбун» от 22 апреля: «Шесть женщин и пять мужчин, причастных к убийству детей в Ивазаке, находятся под следствием».

Затем репортажи о деле внезапно прерываются. О массовом убийстве детей не пишет ни одно издание, несмотря на то что информация такого рода гарантированно поднимает продажи.

Разговоры об инциденте в трущобах Ивазака возобновляются лишь девять месяцев спустя. В утреннем выпуске «Асахи Симбун» от 22 января 1931 года сообщается, что окружной суд Токио признал подсудимого Кику Огаву виновным в убийстве ребенка и приговорил к семи годам тюремного заключения. Остальные подозреваемые отпущены за неимением доказательств.

Поражает контраст между громким началом дела и такой скромной развязкой. Вначале – ежедневные репортажи, в конце – коротенькая сухая заметка. Почему расследование не продолжилось? Почему при десятках жертв и нескольких подозреваемых наказание понес только один человек? Что именно означает формулировка «за неимением доказательств» и какие в таком случае были доказательства против осужденного? И, наверное, самый главный вопрос: сколько же детей было убито в Ивазаке на самом деле? Можно ли считать корректной цифру пятьдесят, напечатанную в газете «Токио Нити-Нити Симбун»? Или это было свойственное журналистам преувеличение с целью повысить сенсационность материала?

Возможно, достоверно этого уже не выяснить. Остается полагаться на скудные свидетельства современников.

Так, Ясу Кусама, который в то время был уполномоченным по социальным вопросам Управления города Токио, провел некоторое время в трущобах Ивазака, чтобы изучить жизнь и психологию обитателей. В 1936 году он опубликовал книгу под названием «Люди внизу», в которой поделился своими наблюдениями. О практике использования детей в попрошайничестве там написано следующее: «Говорят, что детей-попрошаек впервые стали использовать в первый год эпохи Мэйдзи (1868) на берегу реки Сумида. Так ли эффективен нищий, который одолжил ребенка? На самом деле, это удивительно эффективно. Особенно если вы собираетесь воздействовать на родителей, потерявших своих детей. Это может принести невероятный доход».

В другой книге – «Энциклопедия истории Сёва» – указывается, что в рамках знаменитого инцидента в Ивазаке восемь супружеских пар убили тридцать шесть детей, которых якобы брали на попечение. По слухам, это были незаконнорожденные дети из более высоких сословий, но эта информация ничем не подтверждена. Почему при шестнадцати убийцах за решеткой оказался только один и всего на семь лет, так и остается загадкой.

Вообще, весь инцидент в Ивазаке оставляет больше вопросов, чем предоставляет ответов. По одной из версий, активное освещение в прессе начала инцидента имело целью привлечь внимание общественности к проблеме бедняков. В те годы социальной политики не существовало, малоимущим помогали только в рамках благотворительности. Как уже было сказано, люди из высших слоев общества в течение всей своей жизни могли ни разу не столкнуться с представителями так называемого городского дна. Либерально настроенные владельцы газет стремились таким образом показать богатым, как живут бедные. И материал об убийствах невинных детей как нельзя лучше подходил для такой задачи. Подобная история мало кого оставит равнодушным.

Читатели наверняка жаждали продолжения. И это делает лаконичное окончание газетных публикаций еще более загадочным и нелогичным. Некоторые полагают, что репортеры перестали об этом писать под давлением свыше. Как было на самом деле, мы, скорее всего, уже не узнаем.

Трущобы в Токио, включая Итабаши, уничтожили американские бомбардировки сорок пятого года. Немногочисленные свидетельства их существования приобретают, таким образом, еще бо́льшую ценность.

Третий похожий инцидент произошел в 1933 году в Мэгуро, Токио. Тридцатитрехлетний Хацутару Кавамата был признан виновным в умерщвлении двадцати пяти детей. Первое убийство он совершил в 1928 году. Акушерка передала ему на попечение незаконнорожденную девочку, которую Кавамата задушил и выкинул. Это преступление быстро раскрыли, и убийца отправился в тюрьму. Через три года освободился и снова принялся за старое. Получал оплату за то, чтобы приютить у себя незаконнорожденных детей, которых вскоре убивал. По ночам он относил трупы в парк Сайгояма и там закапывал. По его словам, он спрятал там двадцать семь человек, но полиция обнаружила останки лишь двадцати пяти.

Как и в предыдущих случаях, власти предпочли скрыть подробности о состоянии тел и причины смерти. Неизвестно даже, проводились ли аутопсии. Позже, когда мы немного больше узнаем об отношении к ребенку в Японии тех времен, подобная халатность перестанет удивлять.

Хацутару Кавамата, убийца двадцати пяти детей, был приговорен к смертной казни, которая с 1868 года и по сей день в Японии осуществляется с помощью повешения.

Возвращаемся к задержанному директору похоронного бюро Рютаро Нагасаки. Он нехотя признался полиции, что получал младенческие трупы в родильном доме «Котобуки» в Янагимати. Нехотя, потому что получал за каждое такое «тихое» погребение неплохое вознаграждение – пятьсот иен (около пяти тысяч иен сегодняшними деньгами, или сорок пять долларов США). Очень скоро роддом «Котобуки» стал для него любимым и постоянным клиентом. По словам Нагасаки, ему не показались странными ни количество умиравших детей, ни тот факт, что никто не приходил с ними проститься. И в это не так-то трудно поверить, если знать немного больше о жизни в Японии тех лет.

После поражения во Второй мировой войне в стране разразился небывалый экономический кризис. В разрушенных городах миллионы людей остались без крыши над головой. Ощущалась острая нехватка продовольствия, вызванная прожорливыми потребностями войны, плохими урожаями и сокращением импорта из Кореи, Китая, Тайваня. После поражения территория Японии значительно сократилась: она лишилась, по подсчетам ученого и инженера Аки Коичи, почти сорока пяти процентов своих довоенных владений. В стране остановились многие производства, и товары повседневного спроса исчезли из продажи.

Ситуацию усугубляла репатриация – возвращение японцев, которые до войны проживали на подконтрольных Японии территориях в Юго-Восточной Азии. Свыше пяти миллионов человек вынуждены были вернуться на родину, где их никто не ждал: ни жилья, ни работы для репатриантов предусмотрено не было. Вернувшиеся должны были заново отстраивать свою жизнь на новом месте, без каких-либо государственных программ поддержки и финансирования.

Неудивительно, что в больших городах вспыхнули настоящие эпидемии алкоголизма и наркомании. В зоне риска оказалась прежде всего молодежь, наблюдавшая крушение прежних идеалов, но не видевшая пути спасения. Все, о чем говорилось до войны: о величии и избранности японской нации, о единстве и героизме, о будущем материальном процветании – оказалось пустышкой. Сотни тысяч покалеченных возвращались с войны, столько же осталось после разрушения американцами Хиросимы и Нагасаки. И ради чего все эти жертвы?

Упадничество и нигилизм так пропитали общество, что возникло понятие «состояние кёдацу» – состояние летаргии. Людям хотелось забыться, уснуть и никогда не просыпаться. Наряду с черными рынками, где можно было достать все что угодно – были б деньги! – процветали питейные и развлекательные заведения. Как это обычно бывает, времена нужды и потрясений для одних становятся временами колоссальной прибыли для других. Стоит только подсуетиться и предложить то, на что существует спрос.

Так поступила и героиня нашей сегодняшней истории. Самое время с ней познакомиться.

После показаний директора похоронного бюро Рютаро Нагасаки полиция стала наводить справки о роддоме «Котобуки». Это было небольшое частное заведение, которым управляла пятидесятидвухлетняя акушерка по имени Миюки Исикава. Женщина на руководящей должности в Японии тех времен – явление примечательное. Чтобы достичь такого уровня, требовались, без преувеличения, выдающиеся качества и способности.

Биография Миюки это подтверждает. На всех этапах своего жизненного пути она проявляла себя как личность неординарная. Кажется, с самых ранних лет Миюки делала все наперекор господствующим на тот момент социальным нормам. К сожалению, в пожарах войны многие японские архивы были безвозвратно утеряны. Поэтому кое-какие подробности биографии Миюки навсегда останутся неизвестны. Но те немногие вехи ее земного пути, о которых мы знаем, достаточно красноречивы.

Миюки Исикава появилась на свет в 1897 году, или, как сказали бы японцы, в тридцатый год Мэйдзи. Местом ее рождения стал небольшой уезд Хигаси Мориката в префектуре Миядзаки. Эта префектура расположена на острове Кюсю – третьем по величине острове Японского архипелага – и славится красивыми пляжами. Существует легенда, что именно здесь зародилась когда-то великая японская цивилизация.

О семье, в которой родилась Миюки, ничего не известно. Однако можно догадаться, что она была достаточно обеспеченной и придерживалась прогрессивных взглядов, ведь дочери позволили учиться. Начальное образование было провозглашено законом как обязательное еще в 1872 году. И девочки, и мальчики обязаны были ходить в школу. Однако получение последующего образования, а особенно высшего, для представительниц женского пола оставалось нежелательным.

Даже в наше время это серьезная проблема. По данным японского Национального центра женского образования, университеты страны по-прежнему выпускают больше мужчин, чем женщин. Причиной тому глубоко укоренившиеся архаичные стереотипы о гендерной реализации. Для женщин в Японии она возможна главным образом в кругу семьи. И если такие представления о роли женщины существуют в нынешней высокотехнологичной Японии, то можно представить ситуацию в конце девятнадцатого века – времени, когда росла Миюки Исикава.

Для девочек достаточно было уметь читать, писать и производить в уме несложные арифметические операции. Однако Миюки это не устраивало, и в возрасте восемнадцати лет она покинула родительский дом и отправилась в Токио. Ее интересовали естественные науки, а больше всего – загадка под названием человек. Девушка успешно сдала вступительные экзамены и получила место в учебном центре акушерства при больнице Токийского университета. Неизвестно, чем был обусловлен такой выбор: искренним интересом к младенцам и материнству или тем (и это звучит гораздо более вероятно), что в те времена женщине было позволено проявить себя только в этой области медицины.

Миюки сняла комнату в доме неподалеку от больницы и начала самостоятельную жизнь. Днем училась в амбулатории, вечерами зубрила лекции. Такая жизнь подразумевает, что ее родители не только были относительно богаты, но и одобряли выбор дочери, поскольку регулярно снабжали ее деньгами. И Миюки, судя по всему, тратила все средства на учебники и рабочие инструменты. Всю жизнь ей будут свойственны практичность и бережливость.

Спустя пять лет, уже завершив образование, Миюки знакомится со своим будущим мужем – молодым парнем по имени Такеши Исикава. Он был старше Миюки на шесть лет и родился в префектуре Ибараки, расположенной на острове Хонсю. После школы поступил в сельскохозяйственный техникум, но через два года бросил учебу и записался добровольцем на действительную военную службу. Был демобилизован сержантом военной полиции и в 1919 году стал работать в столичном отделении полиции. За восемь лет службы работал на станциях Янака, Одзи и других. Особых успехов в профессии не достиг. Во всяком случае, нет никаких данных, что он участвовал в серьезных операциях или был представлен к награде.

В 1926 году Такеши уволился по собственному желанию и посвятил себя помощи делу жены. Миюки к тому моменту уже успела сделать выдающуюся по меркам того времени для женщины карьеру. Она стала председательницей Токийской столичной ассоциации акушерок и со временем открыла собственный частный роддом.

Здесь нужно уточнить, что система роддомов в Японии тех времен выглядела совсем не так, как мы привыкли. Поэтому поговорим о ней чуть подробнее.

По словам Бретт Иимуры, директрисы японо-американского Образовательного центра по вопросам родовспоможения, акушерок в Японии всегда высоко ценили. Это уважение было столь велико, что в эпоху феодального правительства они, акушерки, не подпадали под действие запрета пересекать процессию феодала или его вассалов. Любой другой простолюдин мог быть казнен за одно неосторожное движение или взгляд в сторону правителя, когда тот проезжал по улицам города или деревни. Закон предписывал падать ниц и смотреть в землю, пока процессия не скроется из виду. Но акушерке достаточно было сказать, что спешит на роды, и она могла спокойно продолжить свой путь.

С модернизацией страны в период Мэйдзи в Японию стали проникать западные идеи. В медицине, экономике, городском планировании и других сферах произошли значительные изменения. Деятельность акушерок попала под государственное регулирование в рамках недавно созданного Бюро гигиены. Первоначально акушеркой могла называться только женщина старше сорока лет, но в самом конце девятнадцатого века, в 1899 году, возрастной ценз был снижен до двадцати лет. Эти новые акушерки занимались не только ведением беременности и помощью при родах, но и служили проводницами идей общественной гигиены. К 1930 году в Японии было более пятидесяти тысяч зарегистрированных акушерок. Акушерство считалось респектабельной и хорошо оплачиваемой женской профессией.

После Второй мировой войны была распущена созданная в 1927 году Ассоциация акушерок Японии. В 1947 году само слово «акушерка» претерпело изменения. Первоначальное слово «санба» (от «сан» – рождение и «ба» – старуха) изменили на «дзосан-пу» (от «дзосан» – роды и «пу» – женщина). Уже в наше время, в 2002 году, и это слово заменили гендерно нейтральным «дзёсан-ши» (от слов «дзёсан» – помощь и «ши» – учитель).

Когда молодая акушерка Миюки Исикава начала свой профессиональный путь, в стране еще царили почет и уважение к ее профессии. Помимо профессиональных качеств Миюки отличали общительность и жажда социальной деятельности. В 1947 году она даже баллотировалась в городское управление Синдзюку от Либеральной партии, но на выборах не набрала нужного количества голосов.

Миюки сосредоточила все свои силы на работе. Своих детей у них с Такеши не было. По сознательному ли выбору, или вследствие проблем со здоровьем у кого-то из супругов – неизвестно. Однако известно, что с ними долгое время проживали трое детей, которые считались приемными.

Роддом «Котобуки», которым управляли Миюки и Такеши, представлял собой обычный деревянный дом в традиционном стиле. От стоящих рядом зданий его отличала только вывеска. Женщины приходили сюда сами, когда чувствовали приближение родов, и размещались на полу в одной из комнат за бумажными перегородками. По воспоминаниям бывшей клиентки заведения, всего таких палат за перегородками было около семи, но они редко заполнялись все разом. Обычно в роддоме находились три-четыре клиентки.

Миюки сначала участвовала в каждых родах, но впоследствии смогла нанять помощников и помощниц, которые выполняли всю медицинскую и техническую работу. Миюки же занималась в основном финансовой и административной стороной дела. Они с мужем жили там же, в роддоме, занимая небольшую комнатку на втором этаже. Это было удобно: помощники всегда могли позвать более опытную Миюки к роженице, если что-то шло не так. Таким образом, частная жизнь и работа сплелись для супругов в одно целое.

Сохранились две фотографии Миюки, сделанные в годы расцвета ее карьеры. На них – средних лет женщина с круглым открытым лицом, с гладко зачесанными назад черными волосами. Миюки одета в скромное кимоно темного цвета с горизонтальными светлыми полосками. На лице – большие круглые очки с толстыми линзами. На обеих фотографиях на заднем плане можно увидеть корешки книг. На одном из снимков Миюки сидит за столом и пишет что-то чернильным пером. Ее лицо не выражает никаких эмоций. Во всем облике ни слабости, ни кокетства, ни попыток понравиться – ничего из того, что считается женственным или привлекательным. Перед нами человек, который любит читать, размышлять и пребывать в одиночестве.

В то же время мы знаем, что ее предприятие было довольно успешным, а сама Миюки пользовалась авторитетом в профессиональных кругах. Она везде успевала, все выполняла, обо всем умела договориться с самым выгодным для себя результатом. На первый взгляд кажется, что перед нами типичная карьеристка, женщина, которая сделает все, чтобы добиться своего. Но с фотографий на нас смотрит мягким задумчивым взглядом совсем другой человек. Какая из них была настоящей Миюки? И вообще возможно ли было женщине в Японии того времени быть собой настоящей? По ходу этого рассказа мы узнаем Миюки ближе. Но чем больше мы будем о ней узнавать, тем меньше мы будем ее понимать.

Как уже отмечалось, послевоенные годы в Японии были омрачены социально-экономическими трудностями. А в любые неспокойные времена тяжелее всего приходится наиболее незащищенным категориям населения – женщинам и детям. Приход к власти милитаристов и участие в двух войнах – Китайской и Второй мировой – привели к тому, что значительная часть мужского населения была задействована в военных действиях за пределами страны. Для женщин это обернулось прежде всего увеличением рабочей нагрузки. Многие виды работ, которые ранее выполнялись мужчинами, теперь легли на женские плечи. Так было во всех странах, участвовавших в войне, но в Японии ситуация для женщин сложилась наиболее неблагоприятным образом.

С самого начала двадцатого столетия женщины в Японии составляли значительную часть рабочей силы на предприятиях легкой промышленности, в первую очередь на шелковых и текстильных фабриках. Большинство из них были крайне бедны или не замужем. От женщины ожидалось, что после вступления в официальный брак она перестанет работать вне дома и посвятит себя служению семье. При этом, если дело происходило в сельской местности, в обязанности жены входила и работа на полях и фермах. Но этот труд, в отличие от работы на фабрике, не оплачивался. Считалось, что, если замужняя женщина будет работать где-то за зарплату, это унизит ее мужа, поскольку покажет, что тот не в состоянии прокормить семью. Таким образом, после замужества рабочая нагрузка для женщины не снижалась, а в некоторых случаях, наоборот, возрастала. Но теперь она работала бесплатно. Услужливость, покорность и заботливость – такие качества провозглашались обязательными для хорошей жены. Первые четыре десятилетия двадцатого века именно такой образ жены, матери и домохозяйки превалировал в японском обществе.

Когда в 1937 году развернулись боевые действия на Тихом океане, именно традиционные взгляды не позволил японскому правительству мобилизовать женщин, несмотря на большие человеческие потери. Война словно была отдельно от женщин, где-то там, далеко, в мужском мире.

Но защитный кокон очень быстро треснул по швам. Реальность бесцеремонно вторглась и в женский мир.

В первые годы войны женщины вступали в многочисленные волонтерские организации, что, однако, не подразумевало тяжелый физический труд. Но к 1943 году многочисленные человеческие потери не оставили иного выхода, кроме как привлечь женщин к работе на производстве. Пропаганда стала призывать всех трудоспособных женщин присоединиться к труду на благо родины. В 1944 году более четырех миллионов женщин вступили в ряды добровольного трудового отряда. Они работали в семнадцати индустриальных секторах, таких как авиастроение, производство электротехники и боеприпасов, фармацевтика, текстиль и другие.

Однако общественные стереотипы меняются не так быстро, как фактические условия существования. Женский труд оплачивался ниже мужского, поскольку работа за зарплату по-прежнему считалась оскорбительной.

Недостаток продовольствия тоже ударил в первую очередь именно по женщинам. Нужно было не только исхитриться найти где-то продукты на всю семью, но после этого еще и выстоять за ними длинные очереди. Общественные нормы предписывали заботиться в первую очередь о мужчинах, ведь те все еще значились главными работниками и опорой страны. Поэтому в семьях часто случалось так, что женщина отдавала свою часть пайка мужу, несмотря на то что работали супруги наравне. Впрочем, те, у кого был муж, считались редкими счастливицами. Многие остались вдовами: их мужья погибли либо пропали без вести за пределами Японии.

Но, несмотря на большие человеческие потери – Япония потеряла около двух миллионов солдат, – сразу после войны над страной нависла угроза перенаселения. Причиной тому репатриированные из бывших колоний, а также беби-бум, случившийся между 1947 и 1949 годами. Число рождений в этот период превышало два с половиной миллиона в год.

Этот всплеск рождаемости был временным – после 1948 года цифры стали снижаться. Тому способствовала доступность контрацепции, большую роль в популяризации которой сыграли американские оккупанты. Тогда это считалось важной проблемой: правительство Макартура опасалось, что с ростом населения страну захлестнут волны голода, безработицы и инфекционных заболеваний.

Однако во время войны и сразу после нее контрацептивы достать было непросто, и на свет появлялись дети, которых никто не ждал. Стала пользоваться популярностью практика передачи младенцев на попечение. Государственных учреждений, которые заботились бы о таких детях, не существовало. Поэтому сделки заключались негласно, между частными лицами. При этом родители отдаваемого ребенка выплачивали «попечителю» значительные денежные суммы – так называемые алименты. Это могли быть регулярные выплаты либо единовременный платеж. Стандартной суммы не существовало, все зависело от договоренности. Явление столь распространилось, что в ежедневных газетах можно было встретить рекламу частных лиц и заведений, принимавших на попечение детей разных возрастов.

Работая директрисой роддома, Миюки Исикава стала замечать, что не все родившие женщины стремятся вернуться домой с младенцем на руках. Было видно, что некоторые из них тяготятся новым статусом, буквально не знают, что делать с появившимся на свет новым человеческим существом. Будучи умной и проницательной, Миюки угадала в этих женщинах то, в чем они боялись признаться даже самим себе, а именно – нежелание быть матерями. Иные не хотели этого вообще: беременность, а возможно, и сам половой акт, случились помимо их воли. Другие же в целом были не против материнства, но не здесь и не сейчас: слишком непросто выживать в послевоенной Японии даже в одиночку, на заботу о другом человеке сил уже не остается.

Тогда Миюки придумала переоборудовать часть своего заведения под детские комнаты, в которых можно было бы содержать младенцев-отказников. Статус такого «мини-детдома» давал некоторые привилегии, связанные с получением продовольствия – можно было претендовать на дополнительные сахар, рис и сухое молоко. Собственно, эта идея не была уникальной: такие заведения по уходу за детьми были в те годы очень популярны. В Токио существовали два государственных детдома, в Сетагая и Киёсе, но там помещались всего двести человек. А детей рождалось очень много. Поэтому приходилось отдавать их в частные заведения вроде роддома «Котобуки».

Со временем Миюки начала понимать, что необязательно ограничиваться лишь младенцами, от которых отказались рожавшие в ее заведении женщины. Детей можно получать отовсюду. В июле 1947 года она впервые поместила рекламу в газете. Это было объявление из трех строчек: «В роддом „Котобуки“ принимаются мальчики и девочки до трех лет. У нас – самый лучший уход». С родителей требовалась плата в размере от пяти до шести тысяч иен. В наше время с учетом инфляции это составило бы от пятидесяти до шестидесяти тысяч иен, или четыреста пятьдесят – пятьсот пятьдесят долларов США. Такая сумма была значительной, но, очевидно, даже самые бедные родители находили возможность ее заплатить. Это было проще и дешевле, чем воспитывать ребенка самостоятельно.

Теперь вдумчивая читательница и вдумчивый читатель наверняка начинают ломать голову над тем, как все эти дети помещались в небольшом заведении. Ведь мы помним, что, по свидетельству рожавших там женщин, «Котобуки» был совсем маленьким. Это подводит нас к наиболее шокирующей и в то же время непонятной части истории. Миюки продолжала получать детей, но назад их не отдавала. Что же она с ними делала?..

Для того чтобы это узнать, вернемся в полицейский участок Васэда, где только что допросили и отпустили домой пятидесятичетырехлетнего директора похоронного бюро Рютаро Нагасаки.

Следователь, которому поручили это дело, распорядился провести посмертное вскрытие пяти младенцев, найденных в деревянных ящиках и коробке с мандаринами.

Из статьи в газете «Асахи симбун» от 16 января 1948 года

Обнаруженные детские трупы были исследованы директором педиатрического отделения Первой национальной больницы. У троих была выявлена крайняя степень истощения и диагностирована пневмония. Двое других скончались от обморожения. У всех пятерых не было обнаружено следов пищи в желудках.

Иными словами, хотя причины смерти и разнились – трое умерли от воспаления легких, двое от холода, – все пятеро перестали получать еду за несколько дней до смерти. Один не покормленный вовремя ребенок еще может быть случайностью, но пятеро – это уже закономерность.

К тому времени, когда результаты исследования лежали на столе следователя, Миюки, ее муж и один из сотрудников роддома уже были арестованы. К ним отправились сразу же после слов директора похоронного бюро о двадцати младенческих трупах, полученных из «Котобуки» с августа прошлого года. При задержании Миюки вела себя спокойно и с достоинством. За годы работы она привыкла к почету и уважению и считала, что волноваться не о чем: наверное, просто произошла какая-то ошибка. Но в полицейском участке на нее обрушился поток вопросов, к которым она оказалась не готова.

После более тщательного обыска похоронного бюро полиция обнаружила в общей сложности останки сорока детских трупов. А на территории стоящего неподалеку дзи́ндзя – синтоистского храма – нашли фрагменты еще тридцати тел. Состояние останков не позволяло установить точную причину смерти. Полиция исходила из предположения, что найденные семьдесят детей погибли по тем же причинам, что и исследованные пятеро, – от истощения, переохлаждения и, возможно, инфекционных заболеваний.

Из статьи в газете «Асахи симбун» от 18 января 1948 года

При обыске жилища супружеской пары Исикава были обнаружены в большом количестве запасы риса, сахара и сухого молока. Получить эти продукты сложно, но все упрощается, если предоставить справку о том, что у тебя на попечении находятся несколько человек. Очевидно, госпожа Исикава пользовалась нахождением в своем заведении брошенных детей, чтобы получать от правительства дополнительные продукты питания. Прискорбно, что самим детям этих продуктов не доставалось.

После ареста руководства в роддом явилась специальная комиссия, которая исследовала состояние помещений и условия нахождения там рожениц и детей. Оказалось, они не соответствовали установленным на тот момент санитарно-гигиеническим нормам. Но самой неожиданной находкой были многочисленные продукты питания, спрятанные в кладовых и хозяйственных помещениях. Это изобилие не вязалось с пятью младенческими трупами с признаками истощения.

В той же статье сообщается о найденных подгузниках и предметах детской одежды, которые, судя по их состоянию, никогда не использовались. Некоторые вещи отличались очень хорошим качеством, а значит, высокой стоимостью. Учитывая, что детей в «Котобуки» оставляли в основном малообеспеченные женщины, наличие дорогих вещей выглядело странно. Сама Миюки никак это не прокомментировала. Полиция предположила, что помимо получения денег от родителей детей-отказников Миюки также собирала пожертвования у частных лиц. Возможно, она получала деньги и одежду от богатых покровителей, пожелавших остаться анонимными.

Как и в случае с продуктами питания, до детей эти подарки не доходили. Вероятнее всего, Миюки продавала или обменивала детские вещи на черном рынке, а то, что нашли при обыске, лишь малая часть, от которой не успели избавиться. Младенцы, которые находились в роддоме на момент ареста Миюки, были завернуты в старые тряпки. К этим детям, которым повезло остаться в живых, мы еще вернемся.

Самым шокирующим при обыске «Котобуки» стали даже не вещи и не запасы еды. В одной из кладовок нашли большую корзину для хранения зерна. Ее открыли и увидели, что она до краев заполнена белым рисом. Но когда полицейский засунул туда руку, он нащупал что-то твердое. Это была урна с прахом еще одного младенца. Очевидно, от этого тела Миюки с сообщниками просто не успели избавиться: визит полиции стал для них неожиданностью. Что еще раз показывает, насколько безнаказанной и неуязвимой чувствовала себя Миюки под защитой уважаемой профессии.

Вернемся теперь к младенцам, которых полиция нашла в роддоме. Благодаря серии газетных публикаций слух об аресте руководства «Котобуки» очень быстро распространился среди местных жителей. Новость заставила некоторых женщин содрогнуться: речь шла о заведении, которому они доверили уход за своими детьми.

Газета «Асахи симбун» в выпуске от 17 января поместила фото одной из таких женщин с младенцем на руках. Ниже подпись: «Мать плачет, держа на руках своего выжившего ребенка». На фото мы видим женщину в кимоно, которая, сидя на коленях, прижимает к лицу крошечное тельце. Драматизм сцены очевиден даже для не знающего всех подробностей. Но снимок становится по-настоящему страшным, когда узнаешь детали: младенец, которого обнимает любящая мать, только что лежал на полу в ряду других детей, среди которых один был уже мертв.

Последующее вскрытие показало, что ребенок скончался более двадцати четырех часов назад. Очевидно, в суматохе ареста и журналистского интереса никто не успел этого заметить. Сыграло свою роль и общее для всех детей истощение: обессиленные младенцы едва подавали признаки жизни, и когда один вовсе перестал шевелиться, это не бросилось в глаза.

Газетная публикация позволяет узнать больше об изображенной на снимке женщине в кимоно.

Из статьи в газете «Асахи симбун» от 17 января 1948 года

После опубликованного 16 января сообщения о детоубийстве в роддоме «Котобуки» матери, доверившие заведению своих детей, бросились в полицейский участок Васэда. Среди них двадцатисемилетняя управляющая кофейней в Кохоку-ку, Йокогама. Она приходит в роддом, проходит внутрь и поднимается наверх, несмотря на попытки полиции ее остановить.

В комнатке размером в три татами на циновке лежат в ряд восемь младенцев. Третий слева – это ребенок этой женщины. Она оставила его тут 11 января. Женщина берет ребенка на руки и пытается дать ему молока. Обессиленный ребенок отказывается пить. Женщина плачет и прижимает младенца к себе. На полу лежит ребенок с марлей на лице – он умер какое-то время назад, и его не успели убрать.

Женщина рассказывает: «Отец этого ребенка меня бросил, поэтому я не могу вернуться к родителям. Я снимаю комнату в Йокогаме. Из газетного объявления узнала об этом заведении. Я заплатила шесть тысяч иен в надежде, что о моем малыше здесь хорошо позаботятся».

Далее в статье упоминаются и другие родители оставленных в «Котобуки» детей. Среди них не только одинокие женщины, но и супружеские пары. Так, некий мужчина тридцати семи лет, художник по профессии, сказал в интервью, что они с женой не могли позволить себе воспитывать еще одного ребенка, поэтому его пришлось оставить в роддоме. В отличие от женщины в кимоно, изображенной на фотографии, этот мужчина своего ребенка больше никогда не увидит. Он ворвался в полицейский участок, чтобы узнать, где можно получить останки ребенка для похоронной церемонии.

На станцию Васэда прибыли представители окружной прокуратуры Токио. Они провели многочасовой допрос троих задержанных, из которого стало ясно, что убитых младенцев было больше, чем предполагалось в начале расследования. Сначала считали, что их было пятеро, затем – еще семьдесят один, а теперь выяснялось, что речь шла о сотнях жертв.

Супруги Исикава стали принимать детей на попечение в 1944 году, и к моменту ареста через их руки прошло более двухсот младенцев. Точную цифру не установить, поскольку большинство договоренностей с родителями были устными. По словам представителей прокуратуры, восемьдесят пять процентов этих детей погибли при невыясненных обстоятельствах, что никак нельзя объяснить случайностью или совпадением. Супругам предъявили обвинения в убийстве по неосторожности по меньшей мере ста шестидесяти девяти младенцев.

Здесь следует отметить, что под убийством по неосторожности понимается причинение смерти другому человеку, совершенное по легкомыслию или небрежности, без умысла на лишение жизни. Обратим особое внимание на последнюю фразу – «без умысла на лишение жизни». Трудно поверить, что, не давая детям пищу и питье, Миюки не понимала, к чему это может привести. Дети в ее заведении четыре года подряд умирали от болезней, холода и недоедания, и она лично организовывала их погребения с помощью взяток. Она не только знала, что делает, но и старательно заметала следы. Такое поведение больше соответствует умышленному убийству.

Что же заставляло Миюки убивать всех этих младенцев? Ненависть к детям? Жадность? Обида? Как только стало известно о детоубийствах в роддоме «Котобуки», Миюки тут же прозвали Они-Санбой – демонической акушеркой. Такое имя предполагает наличие самых отвратительных качеств и черт характера – злобы, жестокости, кровожадности. Но почему тогда ранее никто не замечал в Миюки этой темной стороны? Почему она пользовалась почетом и уважением в обществе?.. Очевидно, ее профессия и социальный статус служили надежным щитом, за которым могло скрываться что угодно.

Дальнейшее расследование показало, что первые тревожные звоночки раздавались уже давно. За годы существования роддома «Котобуки» через него прошли десятки работниц – акушерок, санитарок и медсестер. Большинство из них были деревенскими женщинами, приехавшими в Токио на заработки. Почти все покинули роддом в течение первого месяца работы – не вынесли того, что там творилось.

Может возникнуть вопрос, почему никто из них не обратился в полицию. Причин несколько. Во-первых, те немногие работницы, которых полиции удалось допросить, признались, что Миюки использовала методы запугивания: говорила, что с ее связями может сделать так, что женщин никто больше не возьмет на работу.

Во-вторых, деятельность подобных частных заведений никак не регламентировалась государством. Официального органа, в который можно было бы направить жалобу, попросту не существовало.

И в-третьих, и это самое печальное, права младенцев в те годы не были строго защищены законом. Это не провозглашалось открыто, но в общественном сознании новорожденные по-прежнему, как и в феодальные времена, считались чем-то вроде продолжения и собственности родителей, особенно матерей. До 1907 года Уголовный кодекс Японии случаи детоубийства, совершенного одним из родителей, рассматривал как нанесение телесных повреждений, приведших к смерти.

Японский психоаналитик Такео Дои, работавший в Японии и США, в своей книге «Анатомия зависимости» высказывается на эту тему следующим образом: «Она (мать) рассматривает своего ребенка скорее как собственность, чем как отдельную независимую личность. Поэтому она чувствует, что вправе решать его судьбу». Автор добавляет, что в то время как в США нежеланный ребенок может подвергнуться жестокому обращению, в Японии такой ребенок с большой вероятностью будет убит собственной матерью или оставлен где-то на верную смерть.

Это подтверждает и совместное исследование, проведенное психологами из университета Васэда в Токио и Корнельского университета в Итаке, штат Нью-Йорк. Результаты показали, что женщины в Токио гораздо реже участвуют в насилии над своими детьми, чем женщины в Нью-Йорке, но при этом в два раза более склонны к их убийству.

Следует уточнить, что книга «Анатомия зависимости» была выпущена в 1971 году. В настоящее время под влиянием глобализации статус ребенка в Японии, как и многие другие явления, претерпел значительные изменения. Но в середине двадцатого века, когда разгорелся скандал вокруг детоубийств в роддоме «Котобуки», младенческая жизнь не представляла особой ценности. Поэтому сотрудницы, видевшие плохое обращение с детьми, никому об этом не рассказывали. Тот факт, что они, при всей своей бедности и нужде в деньгах, все-таки увольнялись из злополучного заведения, говорит об их личном несогласии с происходящим. А то, что они не предали это огласке, больше характеризует устройство общества того времени, чем моральные качества этих работниц.

Но сотрудницы не единственные, кто покидал роддом «Котобуки» с недовольством. Расследование показало, что некоторые рожавшие там женщины остались крайне недовольны этим опытом. Они рассказали, что Миюки была с ними груба, оказывала моральное давление, чтобы те согласились оставить у нее своих детей. Этим женщинам повезло, у них оказалось достаточно моральных сил, чтобы противостоять увещеваниям «демонической акушерки». Другие, оказавшиеся в более сложной жизненной ситуации, доверились Миюки и потеряли своих детей.

Итак, кем же преимущественно были эти женщины и что заставило их пойти на такой шаг?

Клиентками «Котобуки» были представительницы низших слоев населения – официантки из чайных домов, танцовщицы, секс-работницы. Большую часть составляли вдовы войны – те, чьи мужья не вернулись с фронта. Согласно опросу министерства здравоохранения и социального обеспечения, на январь 1949 года таких вдов в Японии было около одного миллиона восьмисот семидесяти семи тысяч человек. Родить ребенка в отсутствие мужа считалось непростительным позором – беременность и роды тщательно скрывались. Общество столь сильно порицало женщин, пытавшихся устроить личную жизнь после смерти мужа, что они вынуждены были сохранять свой вдовий статус до конца жизни. Отношения с другими мужчинами держались в тайне.

Одна из бывших клиенток роддома «Котобуки» рассказала журналистам следующую историю. Ее супруг пропал без вести где-то в Маньчжурии. После войны она получила официальное письмо, в котором утверждалось, что с вероятностью девяносто процентов ее муж мертв. Женщина отгоревала свое, а затем вступила в отношения с другим мужчиной. В результате связи родился ребенок.

А через два года муж, которого считали погибшим, вернулся домой. Увидев младенца, он настоял на том, чтобы от него избавились: мужчина не собирался растить за свой счет чужого ребенка. Жене пришлось повиноваться. Но рука не поднималась убить собственное дитя. Однажды она увидела в газете рекламное объявление роддома «Котобуки» и подумала, что это лучший выход из сложившейся ситуации. Она достала из шкатулки все свои сбережения, завернула полуторагодовалого малыша в лучшие одежды и отнесла в роддом. Своего ребенка она больше никогда не видела.

Еще одну категорию клиенток «Котобуки» составляли женщины, вступившие в связь с иностранными солдатами. После капитуляции с 1945 по 1952 год Япония была оккупирована союзными войсками, главным образом американцами. По свидетельствам очевидцев, преобладающая часть населения Японии видела в оккупантах врагов. Однако молодежь была настроена по отношению к американцам в форме гораздо дружелюбнее. В стране потихоньку начиналась вестернизация. Американские фильмы пропагандировали западный образ жизни – свободный от предрассудков, индивидуалистичный, основанный на культуре потребления. Молодые японцы стремились подражать крепким, уверенным в себе американцам, а девушки проникались к иностранцам романтическими чувствами. Солдаты охотно пользовались этим интересом. Так разгорались международные романы, многие из которых закончились рождением детей.

Вначале правительства с обеих сторон пытались противостоять этому явлению. Американское армейское руководство предостерегало своих солдат от связей с японками. Прошениям о заключении брака не давали хода. В 1945 году так называемый «Закон о военных невестах» разрешил американским солдатам жениться по месту службы. Но лишь специальным Иммиграционным актом от 1952 года японским женам было позволено прибывать в Америку в больших количествах. Всего в течение пятидесятых годов двадцатого века в США приехали от тридцати до тридцати пяти тысяч японок – жен американских военнослужащих.

Однако большинство из тех, кто крутили романы с японками, все же предпочли вернуться домой в одиночестве. И не всегда причиной тому были подлость и лживость коварных соблазнителей: американцы знали, что в новой стране их возлюбленные не приживутся. По словам профессора Пола Спикарда, специалиста по азиатско-американским отношениям, Америка тех лет была очень расистским государством, на всех уровнях пронизанным предубеждениями против межрасовых отношений. Ни сами такие пары, ни их потомство не могли рассчитывать на симпатию окружающих. Но у молодых американских парней, служивших в Японии, никаких предубеждений не было. Они просто хотели приятно провести время.

Дети, рожденные от таких связей, были для молодых матерей обузой, а иногда и клеймом позора. Не будем забывать, как негативно относилось к американцам старшее поколение. Родители таких женщин часто отказывались от дочерей и внуков и не желали иметь с ними никаких дел. Общественное мнение оказывалось сильнее родственных связей. Заведения наподобие «Котобуки» предоставляли таким женщинам возможность «очистить свою репутацию», снова стать нормальными членами общества.

Но большинство убитых в «Котобуки» детей были все-таки чистокровными японцами. Многие появились на свет в результате насилия, о чем тогда тоже не принято было говорить. Часто бывало так, что, если доведенная нищетой до отчаяния женщина искала место в каком-то заведении, хозяин соглашался ее нанять при условии оказания «дополнительных услуг». Иными словами, чтобы работать уборщицей, официанткой или продавщицей, женщина вынуждена была спать с работодателем, даже если тот был женат. В условиях отсутствия контрацепции такие связи тоже заканчивались рождением нежеланных детей.

Анализируя ситуацию, перестаешь удивляться, почему роддом «Котобуки» и подобные ему заведения пользовались тогда такой популярностью. Общественная мораль продолжала лицемерно требовать от женщин порядочности и чистоты, а наличествующие условия существования требовали совсем других качеств. Начиная с самого детства в девочках культивировали доверчивость, слабость и покорность, внушали важность служения мужчине. А когда такой мужчина в ее жизни возникал и, как следствие, появлялся ребенок, оказывалось, что теперь она сама по себе, что теперь это ее проблема и она должна как-то ее решать.

Шокирующая правда инцидента в «Котобуки» заключается в том, что многие из отдавших своих детей женщин знали, что обрекают их на смерть. Они готовы были заплатить посреднице – Миюки – за ту работу, на которую не могли решиться самостоятельно. Женщины платили Миюки за убийство своих детей.

Но что же Миюки? Ради чего она этим занималась? Только лишь ради обогащения? Следствию удалось выяснить, что первоначально она принимала в свое заведение детей бесплатно. О том, что на этом можно зарабатывать, ей намекнул муж. Именно он устанавливал расценки, получал деньги от матерей, договаривался о рекламе в газете. Помимо этих денег и дополнительных пищевых продуктов Такеши Исикава получал по две бутылки саке – рисовой водки – за каждого умершего младенца. В то время действовал закон, по которому городские власти выделяли на похороны две бутылки саке – ценного и дефицитного тогда продукта.

У Миюки и Такеши был сообщник, молодой врач Широ Накаяма, выписывавший свидетельства о смерти. Он выдавал заключения о смерти по естественным причинам без проведения исследования тел. Впоследствии полиция явилась в экономический отдел, где происходила выдача саке для ритуальных целей. Сотрудника, который выдавал Такеши напитки, спросили, не показалось ли ему странным, что мужчина приходит за саке так часто. Тот ответил, что, поскольку у Такеши имелись все необходимые документы, ситуация подозрений не вызвала.

Что супруги Исикава делали с таким количеством спиртного – неизвестно. Скорее всего, продавали на черном рынке, как вышеупомянутые предметы детской одежды.

Из всего этого складывается впечатление, что Такеши руководил финансовой стороной убийств, в то время как Миюки отвечала за их осуществление. Примечательно, что она даже сумела подвести под эту деятельность некоторую «теоретическую базу». Склонная к размышлениям, Миюки видела в этих убийствах своеобразную пользу и красоту. По ее мнению, она оказывала этим детям услугу – спасала от прозябания, на которое их обрекало позорное происхождение. Что ожидало их в будущем, кроме насмешек, нищеты и вечного унижения? Известна фраза Миюки, сказанная ею в полиции: «Эти дети умерли у меня, но, оставшись со своими матерями, они тоже умерли бы».

Лучше понять ее мотивы помогает коротенькое интервью, дошедшее до нас на страницах газеты «Ёмиури симбун». С разрешения властей Миюки написала в тюрьме ответы на часто задаваемые вопросы журналистов. Этот документ – единственный сохранившийся разговор с Миюки, который позволяет услышать ее голос.

Из статьи в газете «Ёмиури симбун» от 22 января 1948 года

Вопрос. Дело вызвало огромный общественный резонанс. Что вы чувствуете по этому поводу?

Ответ. Я спокойна. Я не буду возмущаться, даже если меня приговорят к смертной казни.

Вопрос. Почему вы не давали детям пищу?

Ответ. Я хорошо знала, что недостаточное количество еды убьет этих детей. Но у меня не было намерения продолжать кормить их дальше, поэтому я постепенно сокращала количество кормлений.

Вопрос. Что вы подумали, когда дети стали умирать один за другим?

Ответ. Сначала это было страшно. Но потом, поскольку это происходило каждый день, я постепенно к этому привыкла и перестала обращать внимание.

Это спокойные рассуждения человека, уверенного в своей правоте. Очевидно, что, даже находясь в заключении, Миюки продолжала придерживаться своего мнения: нежеланным детям лучше быть мертвыми, чем жить в лицемерном, несправедливом обществе. Ее действия казались ей альтруистическим актом, а не преступлением.

В те же минуты, когда Миюки неторопливо выводила на бумаге эти ответы, за стенами тюрьмы, в которой она находилась, бушевала настоящая буря. Такого всплеска общественной ярости полиция еще не видела. Около участка Васэда собралась стихийная демонстрация, состоявшая в основном из родителей маленьких детей. Японцам несвойственно выражать свои чувства и эмоции, но этот случай задел их за живое. Люди выкрикивали проклятия в адрес «демонической пары». Одна женщина попросила офицеров не кормить заключенных, заморить их голодом, как они сделали это с детьми в роддоме. Многие плакали: среди демонстрантов были те, кто потерял в «Котобуки» своих младенцев.

Когда Миюки и Такеши арестовали, дома остались трое приемных детей, которые проживали с супругами много лет. Наличие этих детей – еще одна загадка семьи Исикава. Откуда они появились? Почему супруги захотели их приютить? Спонсировал ли кто-то их содержание, или «демоническая пара» воспитывала их за свой счет? Официальных документов об усыновлении полиция не обнаружила. Достоверно известно лишь то, что дети стали жить с Миюки и Такеши еще до открытия «Котобуки». Когда об этом расспрашивали персонал роддома, сотрудники показали, что, когда они начинали там работать, дети уже были. Несколько человек наблюдали, как дети росли, но никто не видел, как они появились.

Жители соседних домов также показали, что, когда супруги Исикава въехали в дом, в котором открыли «Котобуки», трое детей уже были при них. О том, что дети приемные, стало широко известно лишь после скандала. До этого многие, кто знал семью Исикава, считали Миюки и Такеши биологическими родителями этих детей. Полицейские поговорили с учителями и семьями друзей этих детей. Выяснилось, что все трое хорошо учились, были общительными и жизнерадостными, видимых проблем со здоровьем не имели. Иными словами, похоже, что родители хорошо о них заботились, голодом не морили и физическому насилию не подвергали. При допросах дети вели себя скромно и спокойно, спрашивали, когда маму и папу отпустят домой.

Фотокорреспонденту газеты «Ёмиури симбун» удалось сделать снимок приемной дочери супругов Исикава – четвероклассницы по имени Сумико. На фотографии девочка склонилась над стоящей на печи большой чугунной сковородкой. Сумико готовит омлет для родителей: питание задержанных в полицейском участке тогда не предусматривалось, и девочка носила им еду. Сумико сказала репортеру газеты «Ёмиури симбун»: «Утром, в обед и вечером я готовлю еду, кладу ее в ланч-боксы и несу родителям в полицейский участок Васэда. Я скучаю по маме и папе».

Далее в статье рассказывается о том, что соседи, которые иногда заходят проверить детей, не могут сдержать слез умиления, когда видят, как маленькая Сумико переживает за «демоническую пару». Понимала ли она, что сделали ее родители? Наверное, нет. Но совершенно точно чувствовала общественное презрение, когда трижды в день пробиралась сквозь разъяренную толпу, чтобы отдать полицейским ланч-боксы с едой для Миюки и Такеши.

Общественность требовала ответа на вопрос, как такие события могли несколько лет оставаться незамеченными. Размещенная в газете «Асахи симбун» статья под названием «Родильный дом – это хороший бизнес» объясняет сложившуюся ситуацию.

Из статьи в газете «Асахи симбун» от 18 января 1948 года

В настоящее время в Токио работают 3480 акушерок. По состоянию на декабрь прошлого года 768 из них открыли частные родильные дома. В таких домах производится наблюдение за беременными, помощь в родах и восстановлении рожениц. Обычной практикой стал последующий уход за младенцами до нескольких недель. Для этого требуется специальное разрешение, но получить его легко: все, что нужно, это иметь персонал в количестве более двух человек и отправить письменное уведомление в офис юрисдикции. По закону, на длительное время младенцев можно оставлять только в официальных государственных центрах по уходу за младенцами, таких как в Итабаши и Сайсейкай. Но они переполнены, мест не хватает, и женщины оставляют своих детей где придется.

В январе прошлого года в столице было 567 частных родильных домов, а в декабре того же года – на 201 больше. Это свидетельствует о прибыльности данного бизнеса. В соответствии с «Положением о контроле за акушерками и родильными домами» столичного правительства Токио частные роддомы и акушерки не имеют право рекламироваться. Однако этот запрет повсеместно нарушается, поскольку не предусматривает никакого наказания.

В полдень 26 января 1948 года окружная прокуратура Токио предъявила супругам Исикава обвинения в убийстве. Директора похоронного бюро Рютаро Нагасаки освободили без предъявления официального обвинения за недостаточностью улик. Прокурор Хираяма распорядился провести дальнейшее расследование, чтобы узнать, почему множественные смерти младенцев не насторожили сотрудников мэрии и экономического отдела по распределению продуктов питания. Уже тогда в прессе стало высказываться мнение, что сотрудничавшие с супругами Исикава чиновники повинны в страшной трагедии не менее самих убийц.

Процедура оформления смертей выглядела тогда следующим образом. Если в роддоме умирал младенец, руководство заведения приглашало врача, который должен был осмотреть тело и выписать заключение о причине смерти. С этим заключением следовало идти в городской совет, где выдавалось разрешение на захоронение. Уже с разрешением на захоронение обращались в похоронное бюро. С этим же разрешением в пункте выдачи продуктов можно было получить две бутылки саке – непременный атрибут поминальной церемонии синто.

Роддом «Котобуки» все годы своего существования находился в одном и том же районе – в Синдзюку, следовательно, Миюки имела дело с одним и тем же кругом чиновников. Однако, когда следствие проверило работу каждого учреждения, выяснилось, что обвинить их не в чем. Подделав с помощью врача свидетельство о смерти, Миюки свободно получала все последующие документы. Единственное, в чем можно обвинить тех, с кем она взаимодействовала, – это в том, что высокая детская смертность в ее заведении ни у кого не вызвала подозрений.

Расследование дела о массовом детоубийстве в роддоме «Котобуки» длилось десять месяцев. Несмотря на то что печатные СМИ часто и подробно о нем рассказывали, некоторые моменты этого следствия остаются загадкой. Отбросим в сторону сомнения насчет мотивов Миюки, согласимся, что убийства были продиктованы жаждой наживы. По-прежнему неясно, какой процент отцов и матерей, доверивших ей своих детей, знали, чем все закончится. Конечно, когда разразился скандал, большинство родителей явились в полицию с требованием вернуть им их ребенка. Когда узнавали о его или ее кончине, плакали и впадали в отчаяние. Но можно ли доверять этим слезам?

В своих показаниях Миюки неоднократно намекала, что, когда ей оставляли детей, их отдавали не на уход и воспитание, а на смерть. Если это так, то деньги, которые родители передавали ей вместе с младенцами – от пяти до шести тысяч иен, – были, по сути, гонораром за убийство. Что делает Миюки исполнительницей преступления, а самих родителей – заказчиками. В пользу этого свидетельствует тот факт, что оставлявшие младенцев родители редко или вообще никогда не навещали своих детей. С другой стороны, они могли не появляться в «Котобуки» из-за мук совести и стыда. Или же сама Миюки запрещала им приходить, опасаясь, что всплывет правда об ужасных условиях содержания в ее заведении. Одним словом, нежелание родителей поддерживать контакт с брошенными детьми может трактоваться по-разному. Остается лишь сожалеть, что следствие не стало углубляться в этот вопрос.

Однако заметим, что имена далеко не всех родителей, отдавших детей в «Котобуки», вообще можно было установить – преобладающее большинство сделок носило устный характер и не сопровождалось никакой документацией. Ничто не мешало роженице или женщине, отдающей своего ребенка, назваться вымышленным именем – документов при поступлении в «Котобуки» не проверяли. Сегодня, семьдесят лет спустя, подлинные намерения родителей остаются загадкой. Чего они хотели от Миюки и за что ей платили? За то, чтобы она приютила у себя нежеланного ребенка? Или чтобы сделала то, на что сами родители не могли решиться?.. Если верно последнее утверждение, то не одну только Миюки следует называть «демонической».

Что не вызывало сомнений, так это недостаток социальной политики и пробелы в законодательстве относительно прав женщины и ребенка. Скандал в «Котобуки» запустил цепную реакцию, которая привела к существенным переменам в этой сфере. Это был первый случай, когда в обществе открыто заговорили о несправедливом отношении к младенцам и женщинам из низших слоев населения.

Двадцать шестого января 1948 года новостное бюро «Джиджи пресс» сообщало: «В первую очередь этот случай наиболее точно обрисовывает ситуацию в современном обществе. Для того чтобы растить ребенка, выдаваемых правительством пайков недостаточно. Две банки по четыреста пятьдесят грамм сухого молока в месяц гарантируют смерть младенца. Необходимо по меньшей мере от восьми до десяти таких банок в месяц, чтобы ребенок рос и развивался нормально. Следовательно, даже если бы госпожа Исикава не собиралась убивать всех этих детей, установленные правительством нормы сделали бы это за нее. Отсюда возникает вопрос: убила ли всех этих детей только лишь госпожа Исикива, или это сделала вся нация? Напрашивается вывод, что, если мы хотим видеть сильное и здоровое подрастающее поколение, система продовольственного распределения нуждается в пересмотре. И это не та проблема, которую должна решать чета Исикава».

В феврале того же года газета «Асахи симбун» в статье «Второй и третий „Котобуки“» назвала дело Миюки лишь верхушкой айсберга, намекая на то, что проблема укоренилась столь глубоко, что борьба с ней потрясет все устои японского общества.

Из статьи в газете «Асахи симбун» от 10 февраля 1948 года

В ходе расследования, проведенного столичной полицией Токио после инцидента в «Котобуки», в родильном доме «Йодобаси» в Синдзюку-ку замечена подозрительная смерть младенца. Тело еще не успели кремировать, и полиция изъяла его для экспертизы. Вскрытие показало смерть вследствие истощения. В этом же роддоме за короткий промежуток времени было выдано шестьдесят одно свидетельство о смерти новорожденных. По этому делу ведется следствие. Кроме того, в другом роддоме – «Хасегава» в Хонго, Бункё-ку – более десяти женщин сделали операцию по прерыванию беременности.

Считается, что инцидент в «Котобуки» послужил главным толчком к тому, чтобы японское правительство начало рассмотрение вопроса о легализации абортов. Ведь главной причиной трагедии послужил рост количества нежелательных беременностей. Тринадцатого июля 1948 года был принят так называемый «Закон о евгенической защите» (ныне «Закон о защите тела матери»). И хотя сам закон полон сомнительных с точки зрения морали положений и по сей день провоцирует ожесточенные споры, он содержал статью, согласно которой японкам разрешался аборт по экономическим причинам. С 24 июня 1949 года женщине достаточно было доказать, что она не в силах содержать ребенка, чтобы получить официальное направление на аборт.

Суд над Миюки и ее сообщниками представляет особый интерес. Как видно из дошедшей до наших дней информации, он был таким же запутанным и нелогичным, как и само следствие и вообще все это дело.

Во-первых, вызывает недоумение то, что Миюки предъявили обвинение в убийстве по неосторожности. Иначе говоря, ее обвиняли в отсутствии должного ухода за доверенными ей младенцами, а не в лишении их жизни. Такая формулировка указывала на нежелание Миюки лишать детей жизни и придавала убийствам случайный характер.

Во-вторых, несмотря на то что в похоронном бюро и на территории синтоистского храма были собраны останки в общей сложности семидесяти человек, Миюки почему-то обвинили в убийстве по неосторожности лишь двадцати двух человек. Позже, однако, и эту цифру снизили до пяти. В судебных документах указывается, что достоверно доказанными считаются лишь те пять случаев смерти от пневмонии, холода и истощения, которые засвидетельствовал патологоанатом. То есть то, что полицейские Сибаяма и Оно вовремя остановили директора похоронного бюро, пока тот еще не успел кремировать пять трупов, сыграло решающую роль. Если бы не это, вину Миюки доказать было бы невозможно.

Что касается решений суда, то и здесь наблюдается поразительная непоследовательность. Третьего сентября 1948 года окружной суд Токио приговорил Миюки Исикаву к пятнадцати годам заключения, из которых семь лет она должна была содержаться в тюрьме строгого режима. Однако постановлением от 11 октября того же года Миюки получала уже восемь лет заключения, из которых четыре года должна была отбывать в тюрьме строгого режима. Такеши Исикава, муж и сообщник Миюки, получил всего четыре года. Столько же получил и Широ Накаяма – молодой врач, подделывавший свидетельства о смерти. На возмущенные вопросы обывателей, почему «демонической паре» удалось так легко отделаться, представители прокуратуры ответили, что доказать виновность супругов в убийствах всех найденных детей было крайне затруднительно.

Супругам Исикава, однако, и такие сроки показались очень большими. Они обжаловали свои приговоры, и 28 апреля 1952 года Верховный суд Японии постановил уменьшить сроки наказания для супругов Исикава. Теперь Миюки должна была отсидеть всего четыре года, а Такеши – два. Таким образом, в 1954 и 1956 годах супруги уже должны были выйти на свободу.

Где и как это произошло – загадка, потому что после громкого суда дальнейшая судьба «демонической пары» стала скрываться. Неизвестно, в каких тюрьмах содержались супруги. Неизвестно, продолжили ли они жить вместе после выхода на свободу. Неизвестно, вернули ли себе троих приемных детей. Снова, как и в вышеупомянутом деле о массовом детоубийстве в трущобах Ивазака в Итабаши, поражает контраст между громким началом и тихим концом. Обстоятельства и дата смерти женщины, которую прозвали «Демонической акушеркой» и которая считается самой кровожадной серийной убийцей Японии, неизвестны.

Подобная секретность лишь усиливает народное любопытство. Инцидент в «Котобуки» – идеальная почва для произрастания разнообразных теорий заговора. Поражают и количество убитых, и тот факт, что так долго никто ничего не замечал, и легкое наказание для преступников. Не могло ускользнуть от внимания и то, что решение Верховного суда об уменьшении сроков для супругов Исикава было провозглашено в день вступления в силу Сан-Францисского мирного договора. Подписанный еще 8 сентября 1951 года, этот договор прекращал состояние войны между союзниками и Японией. Некоторые комментаторы инцидента в «Котобуки» полагают, что вступление этого договора в силу могло повлиять на решение Верховного суда.

Несмотря на то что после освобождения о Миюки и Такеши ничего не было слышно, публика о них не забывала. «Шукан Синчо» – японский консервативный еженедельный новостной журнал – двадцать один год спустя после скандального инцидента опубликовал эксклюзивный материал. В выпуске от 21 июня 1969 года журналист, пожелавший скрыться под псевдонимом, рассказал о том, что ему удалось отыскать след пропавшей со всех радаров «Демонической акушерки». Ей к тому времени должно было исполниться семьдесят два года.

По словам журналиста, выйдя из тюрьмы, Миюки по-прежнему располагала большими денежными средствами. Она занялась торговлей продуктами питания, а позже перешла на недвижимость. Журналист утверждал, что бывшей акушерке удалось баснословно разбогатеть во время строительного бума в Токио. Что не лишено иронии: свой первый капитал она сколотила на другом буме – беби-буме сороковых годов.

Когда журналист спросил пожилую Миюки, испытывает ли она муки совести, та, по его словам, ответила: «Я не убивала ни одного из тех детей. Убить – это значит что-то сделать. Отравить, задушить, вышвырнуть из окна. Я бы никогда так не поступила. Нет, дети умирали сами по себе. Я давала им столько еды, сколько могла, но они все равно умирали. В те времена многие умирали из-за недостатка пищи. Тем более это касается брошенных детей».

Правда, эти слова никак не вяжутся с продуктовыми запасами, найденными полицией в «Котобуки». Если это интервью не фикция, возможно, семидесятидвухлетняя Миюки попросту забыла об этом факте или подумала, что о нем забыли другие. Но те, кто помнят инцидент в «Котобуки», хорошо помнят и народное возмущение, когда всплыли подробности изъятия из роддома излишков продовольствия. В послевоенной Японии эта тема была слишком болезненной, чтобы остаться незамеченной. Многие из тех, кто стояли тогда у стен полицейского участка Васэда, постоянно испытывали голод и слабость от недоедания, а дома их ждали обессиленные дети. Таким людям навсегда запомнилась информация о содержимом кладовок в «Котобуки». Откровения Миюки через двадцать один год о том, что дети умирали от голода вопреки ее желанию, представляются настоящим фарсом.

Газетные архивы позволяют нам из глубины времен услышать голоса участников этой истории: уверенный и спокойный голос Миюки; формальный и сухой – полицейских чиновников; разъяренный вопль толпы; всхлипы матерей; выкрики журналистов. Но главные герои истории остались безмолвными. Им никто не дал слова. Это сотни младенцев, которые оказались не нужны ни своим родителям, ни своей стране.

Все собранные в рамках следствия тела были захоронены в храме Соэндзи там же, в Синдзюку. Но, поскольку это привлекало множество посетителей, городские власти распорядились переместить останки. На месте прежнего захоронения соорудили мемориал Дзидзо – в честь японского божества О-Дзидзо, покровителя маленьких детей. Японцы верят, что добрый О-Дзидзо-сама спасает в аду младенческие души, укрывая их от демонов в широких рукавах своего кимоно. Что ж, хоть кто-то отнесется к этим детям с добротой.

1.Японские традиционные ныряльщики за водорослями, моллюсками и жемчугом.

The free sample has ended.