Read the book: «Мой ОРГАНайзер. Разберись, что у тебя внутри: на что злится сердце, кого ненавидят нервы и что не переваривает кишечник»

© Ляшенко О.А., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Посвящается Сэму, Хэтти, Миранде и Эмили

Ничто не имеет смысла, пока оно не имеет смысла в теле, пока тело не участвует в обретении смысла.

Джейсон Аллен-Пейзант

ЭКГ Габриэль Уэстон 18.06.2024

Мертвые

Я приезжаю в больницу на рассвете. Небо окрашено в багрянец, веет теплый влажный ветер. Оставив велосипед там же, где и во времена учебы в университете, я по памяти нахожу морг и звоню в дверь. Меня впускает санитарка с татуировками на руке. В приемной холодно, но я уже предвкушаю свою встречу с мертвым телом и тем местом, где начинаются все анатомические исследования. Я расписываюсь в журнале посещений и прохожу в раздевалку, где снимаю всю верхнюю одежду и надеваю поверх термобелья подобие своего хирургического костюма: синюю медицинскую рубашку, брюки, халат и шапочку. Следом идут непривычные для меня аксессуары: пластиковые нарукавники от запястья до локтя, зеленый шуршащий одноразовый фартук в пол, защитный экран для лица и два комплекта перчаток. Перешагнув низенький порожек, я сую ноги прямиком в пару белых резиновых сапог, вроде тех, что носят хирурги-ортопеды.

В нескольких метрах от меня дверной проем и завеса из черных лент. Сквозь нее полосками виднеется секционная и доносится радио. Я точно знаю, что находится по ту сторону, но, войдя туда, словно получаю пощечину от увиденного. Посреди зала на каталке лежит мертвая обнаженная женщина. Ее полная неподвижность кажется ирреальной, а ее безжизненность – абсолютной. Точно из сцены фильма вырезали силуэт человека.

Патологоанатом кивает мне на пути к столу, прежде чем измерить длину тела женщины от головы до пят. Размер гроба, говорит он, определяется иначе – от головы до кончика большого пальца. В планшете он фиксирует отличительные приметы трупа, такие как места ввода канюль и шрамы. Затем санитарка из приемной выносит препаровальный поднос на ножках: он напоминает столик для завтрака в постель, которым пользовалась моя бабушка и который ставится поперек туловища аналогичным образом. Однако вместо яичницы с беконом и цветка в стакане санитарка кладет на него прочную разделочную доску, таз для мытья посуды, обернутый полиэтиленовым пакетом, и набор инструментов. Они тоже кажутся знакомыми: эти вещи вы могли бы найти у себя на кухне или в сарае и приняли бы их за хлебный нож, половник, молоток, долото, ножницы, шампур и линейку. Также среди них присутствует скальпель PM40, напоминающий тот, что я использую во время операций, только намного крупнее.

Патологоанатом берет нож и ставит лезвие у основания шеи перпендикулярно коже, грубо ухватившись за рукоятку, как это сделал бы актер, без характерной деликатности. Он ведет разрез вдоль средней линии тела до лобковых волос, огибая пупок. Это похоже на лапаротомию, но вместо крови в складку просачивается ярко-желтый жир. Умелыми боковыми движениями он сепарирует лезвием под кожу груди и живота, словно очищая фрукт от кожуры. Ткани отходят от нижележащих мышц, и он раздвигает их, как занавески. Под верхним слоем взору открывается более глубокий уровень человеческой наготы.

Я знаю, что ему надо многое сделать до прихода патологоанатома-консультанта. Но у меня выходной, и я, позволив себе расслабиться, чувствую, что патологоанатом слишком быстро перемещается по территории человеческого тела. Мой разум судорожно пытается зацепиться за что-нибудь знакомое, чтобы хоть как-то связать их со странными вещами, происходящими прямо передо мной, и к тому времени, когда я снова поднимаю взгляд, патологоанатом уже держит в руках пару реберных ножниц, походящих на тяжелые плоскогубцы. Двигаясь по кругу, точно стрелка по циферблату, он последовательно, одно за другим, перекусывает ребра – с таким усилием, что белеют костяшки его пальцев. К концу работы его лицо покрыто испариной. Он откладывает костотом и с помощью большого долота поднимает грудину, открывая грудную полость. Раздается резкий скрипучий звук, будто от картонной втулки оторвали пищевую пленку.

Когда обнажаются органы, я невольно отворачиваюсь от хлынувшего на меня запаха человеческой плоти, а к тому моменту, как беру себя в руки, патологоанатом уже успевает вооружиться половником и пластиковым мерным стаканом с насечками на боку, будто повар, готовящий бульон. Он погружает половник в грудную полость, прямо рядом с легким. Я заглядываю внутрь и вижу желоб, красный и блестящий от плевральной жидкости, которую патологоанатом осторожно черпает в стакан сначала с одной, а затем с другой стороны. Вытащив оба легких, он переходит к кишечнику.

Поверхность тела может быть холодна, как мрамор, но внутренности еще хранят теплое дыхание жизни.

Кишечник змеится петлями и бесконечными лентами, тонкими, словно пальцы, и сочными, словно свежеразжеванная жевательная резинка. Отделив тонкий кишечник от общей скользкой массы, патологоанатом начинает перебирать руками толстую кишку, продвигаясь к прямой, которую вскоре зажимает в кулаке. Всю массу он опускает в миску, чтобы не дать ей выскользнуть: покинув тело, она становится неуправляемой.

Вооружившись рукояткой для скальпеля и переместившись к торцу стола, патологоанатом вводит ее тупой конец в первый надрез, сделанный им на горле женщины. Он двигает металлическую ручку вверх и вниз, отделяя кожу от структур лица и создавая зазор между изогнутой дугой челюсти и мышцами. Наконец он подбирается к языку. Губы трупа раскрываются, и рука в перчатке оказывается у женщины во рту. Так вот для чего нужны нарукавники – чтобы запястья оставались сухими! Патологоанатом пытается достать язык, и вскоре его рука появляется из разреза в основании шеи с зажатым в кулаке тяжелым мясистым органом. Отсепарировав ножом гортань и глотку, он приподнимает их высоко над телом. Следом длинной веревкой тянутся трахея, пищевод и аорта, пока патологоанатом наконец не позволяет всем им упасть женщине на живот.

Рядом снова возникает санитарка с осциллирующей пилой, напоминающей нож для пиццы с электроприводом. Она разделяет волосы трупа на прямой пробор от уха до уха, зачесывая часть из них вперед, а остальные – назад, как делали раньше мужчины с гелем для укладки. С помощью скальпеля РМ40 вдоль пробора она выполняет разрез и обеими руками оттягивает кожный лоскут прямо на лицо так, чтобы волосы на нем легли на подбородок, как борода. Пила ревет, когда санитарка прижимает ее к черепу, и на волосах трупа, словно перхоть, оседает белое облако костной пыли. Второй разрез делается под прямым углом, как мог бы идти шнурок от очков. Маленьким долотом она откалывает часть черепа, точно четвертинку апельсина. Под ней находится мозг, не пульсирующий, каким я привыкла его видеть, но очень свежий. Я наклоняюсь ближе, рассматривая извилины и крошечные сосуды мягкой мозговой оболочки больших полушарий.

На противоположной стороне секционной патологоанатом глубоко погружен в свои мысли. Он изучает органы, разложенные им на мраморном столе, протыкает их и подносит к свету. С минуты на минуту прибудет его начальница, ожидающая полноценно проведенное исследование, итогом которого станет установленная причина смерти. Тело лежит в нескольких метрах от него, разоренное. С одной стороны, это просто оболочка, полая и ребристая, как клинкерная лодка. Но одновременно она и самое привлекательное, что есть в этой комнате. Это женщина, которую нельзя принять за кого-то другого. Я мысленно восстанавливаю черты ее лица. Ее грудь уже не в анатомически верном положении, но я оцениваю ее полноту и представляю, кого она могла выкормить. Глядя на ее пальцы, я воображаю, как они двигались, и задаюсь вопросом, каким домашним, профессиональным или любовным целям они служили. Руки, ноги, лицо и гениталии делают из нее человека, и, рассматривая их, я мысленно воскрешаю ее образ.

Ничто не восхищает меня больше человеческого тела, но лет до 25 мне и в голову не приходило, что такой человек, как я, может стать врачом. У нас в семье не было врачей. Я была слаба в математике и естественных науках и бросила их изучение еще до того, как мне исполнилось 16. После школы я поступила на филологический, потому что это казалось мне самым простым вариантом.

А потом, на последнем курсе, произошло нечто важное. Однажды вечером мы сидели у нашего друга, отец которого, хирург из Лондона, приехал погостить на выходные. За ужином мы все завороженно слушали его истории из больничной жизни. Когда тарелки были убраны и остальные гости начали расходиться по домам, я вдруг осознала, что мне вовсе не хочется к ним присоединиться. Он предложил достать из своей сумки учебник по хирургии, полный фотографий некоторых его любимых операций, и я помню, как просидела за кухонным столом до поздней ночи, разглядывая эти поразительные снимки, на которых раздвинутая кожа обнажала мышцы и кости, опухоли и кровеносные сосуды. Так состоялось мое знакомство с реальной анатомией, и я была потрясена ее красотой.

В следующем году, работая помощницей секретаря в издательстве, я услышала о новом курсе, открывшемся в одной из крупных лондонских медицинских школ. Тамошнего профессора неожиданно осенило: может, традиционные кандидаты с идеальными баллами по естественным наукам не единственные, кому под силу стать хорошими врачами? Что, если существует невидимая взору группа студентов-гуманитариев, которых не замечают из-за отсутствия должной квалификации, но которых можно было бы обучить врачебному ремеслу?

Не успев опомниться, я уволилась с работы и присоединилась к девяти другим маловероятным кандидатам в доктора, чтобы войти во вторую группу слушателей начального курса естественных наук. Мои нулевые познания в биологии, по словам профессора, делали меня самым некомпетентным студентом-медиком в стране. Предложенная им сделка была весьма рискованной, но восхитительной авантюрой. Мы присоединились к студентам-первокурсникам на лекциях и экзаменах по математике, физике, химии и биологии. Каждому, кто сдаст все четыре предмета в конце второго семестра, было обещано место в медицинской школе.

Последующие годы стали одними из счастливейших в моей жизни. Сразу поняв, что наука приобретает для меня больший смысл, если я могу связать ее с чем-то личным, я проводила уйму времени в больнице, околачиваясь в операционных и палатах, катаясь на заднем сиденье скорой помощи и посещая морг.

Если полученный мной опыт периодически и пробуждал во мне художественное вдохновение – пришедшие на ум строки из стихотворения, философскую мысль или эстетический восторг при виде обнаженного тела в операционной, – я просто держала его при себе, подавляя прежнюю идентичность волей будущего ученого, решительно настроенного сдать экзамены. Только спустя годы учебы, пытаясь совмещать карьеру хирурга с новыми для меня материнскими обязанностями, я наравне с прелестями своей профессии наконец ощутила и некоторые ее ограничения. Чем глубже я погружалась в дебри клинической медицины, тем меньше смысла видела в том, чтобы рассматривать тело как чисто механическую конструкцию. Слишком часто я видела, как хирурги пренебрегали чувствами своих пациентов. Однажды, стоя рядом с врачом-консультантом, который выдергивал скобки из живота женщины, не обращая ни малейшего внимания на ее боль, я вспомнила того радикально настроенного профессора анатомии. Несомненно, когда он придумывал способ привести группу молодых гуманитариев в традиционный мир медицины, он имел в виду нечто большее, чем просто камуфляж. Должно быть, он надеялся, что мы сможем предложить что-то новое, что мы станем немного иными врачами, нежели наши более консервативные коллеги.

Эта книга началась с простого желания почтить возможность, подаренную мне профессором, и приступить к экуменическому исследованию анатомии, которое – размывая границы, отделяющие науку от искусства, рациональное от эмоционального, объективное от субъективного, – позволило бы мне прийти к более глубокому и полному пониманию того, из чего мы состоим. Как было бы здорово взглянуть на тело через более человечную призму, расширить давно устоявшуюся анатомическую перспективу, включив в нее собственный опыт и иногда рассматривая современные медицинские представления в историческом контексте. Я знала, что этот проект станет для меня чрезвычайно интересным, и наивно полагала, что он будет простым. В конце концов, анатомия всегда была для меня своего рода магической голограммой: в один момент платонически чистой, а в следующий – уже пропитанной личным опытом.

Однако в середине работы над книгой серьезные медицинские события в моей собственной жизни изменили все. Именно в тот момент, когда я ожидала близкого соприкосновения со своим физическим «я», меня выбило из колеи. Как раз тогда, когда я думала, что, работая врачом, начну приносить людям настоящую пользу, я почувствовала себя абсолютно бессильной. Наконец, вернувшись к своим черновикам спустя время, я пришла к мысли, что книга должна измениться и что отстраненная позиция, которую я занимала ранее, могла охватить лишь часть того, что, по моим убеждениям, было правдой. Мне нужно было найти способ – наряду с проводимыми мной интеллектуальными изысканиями человеческих органов – превратить беспорядочный и пугающий опыт жизни в человеческом теле, который я теперь имела, в текст для других врачей.

Эта книга остается попыткой удовлетворить мои первоначальные амбиции, взглянуть на анатомию свежим взглядом, подойдя к предмету шире, чем позволяют гуманитарные науки и медицина по отдельности. Она также мой способ уяснить для себя самой, что значит изучать человеческое тело и пытаться познать его в то самое время, когда мое собственное тело оказалось под пристальным вниманием клиницистов. Решив написать альтернативную анатомию, я и представить не могла, сколь кардинально изменятся мои идеи. Помещая себя в эти рамки, я понятия не имела, насколько личной получится книга.

Сентябрь 1995 года

Мы студенты первого курса медицинской школы и испытываем свои новые стетоскопы. Ярко-красный стетоскоп моего парня, словно артерия, алеет на его безукоризненно белом халате. Мы стоим у окна в его квартире, на речной глади играют солнечные блики, и когда я наклоняюсь послушать его сердце, то слышу лишь свое собственное, которое колотится и ухает в груди, как и всегда, когда я подхожу к нему так близко. Я пытаюсь сосредоточиться, но вскоре снова теряю концентрацию. Близость его тела, усиленный звук его дыхания и чистый, мощный стук его сердца искушают меня задаться вопросом о том, что произойдет дальше. Не только сегодня днем, но вообще. Дождавшись своей очереди, он слушает целую вечность. Когда он поднимает глаза, у него на лице написан такой восторг, что на одно глупое мгновение я ожидаю чего-то романтичного. Вместо этого он говорит: «Я слышу шум. С твоим сердцем что-то не так».

Кости

В начале обучения в медицинской школе у нас шли чисто теоретические дисциплины, и особенный упор делался на анатомию. Были утренние лекции, чтобы нашпиговать наши головы фактами, холодные дни вскрытия трупов и постоянные экзамены, на которых я – благодаря системе отрицательных отметок – часто получала баллы ниже нуля.

Однако самым сложным был безличный характер этих ранних пар. Ничего не было приправлено реальной значимостью для жизни, и за целых два года мы не видели ни одного пациента.

Только когда я переступила порог больницы, мое инстинктивное любопытство, которое изначально пробудило во мне желание стать врачом, вспыхнуло с новой силой. Внезапно я поняла, что знание того, где какая структура находится, может означать разницу между спасением жизни и ее потерей.

Я с радостью осознала, что клиническая анатомия будет отличаться от того, что мы зубрили, в той же степени, в какой настоящие занятия сексом отличаются от рассказов школьных учителей о пестиках и тычинках.

Впервые распахнув двери операционной, я словно оказалась на месте Дороти, когда та выглянула из своего домика, перенесенного торнадо в ослепительную, до боли красочную страну Оз.

Я была ошеломлена видом хирурга, с поразительной легкостью раскрывшего, точно книгу, лицевые ткани пациента, чтобы удалить большую опухоль, и меня до сих переполняет ощущение полноты жизни и красоты всякий раз, когда я выхожу на эту особую арену. Десятилетия спустя я не могу избавиться от ощущения, что выйти из операционной – это все равно что шагнуть из солнечного света во мрак, сменив изумительную реальность на блеклую имитацию того, что может предложить жизнь. Даже сейчас я иногда думаю, что встреча с человеком при обычных обстоятельствах, с его неповрежденной кожей представляет мало интереса по сравнению с тем, как могло бы быть, лежи он навзничь на хирургическом столе, распахнутый, чтобы продемонстрировать все лучшее в радужном раю операционной: аляповато-желтый жир, бьющие по сетчатке неистово-алым артерии, извилисто-синие вены и где-то в глубине – ледяную белизну костей.

Я не хочу возвращаться к схоластической педагогике тех ранних дней. Во мне живо воспоминание тридцатилетней давности, как я впервые увидела нашего пожилого профессора, вкатывающего человеческий скелет в аудиторию. У меня перед глазами до сих пор стоит то завораживающее зрелище, что открывалось с моего места в первом ряду, – как подрагивали чайного цвета кости, когда профессор остановил скелет. Возможно, именно ностальгия подталкивает меня отпраздновать свое первое за полжизни возвращение к костям посещением какого-нибудь грандиозного места, чтобы провести скелету пылкий обзор, которого он так заслуживает.

В лондонском Музее патологии Гордона, доступном для посещения только врачам и медсестрам, куратор Билл ведет меня вверх по лестнице через сообщающиеся ослепительные галереи, каждая из которых посвящена определенной части человеческого тела, пока мы не достигаем пункта назначения. Затем, проявив невероятную щедрость, он спрашивает, какие кости я хочу посмотреть. Когда он уходит, я восхищенно оглядываюсь по сторонам. Ряды склянок содержат всевозможные опухоли, переломы и уродства. Я могла бы сразу затеряться среди них, сопоставляя патологические образцы со сведениями в лежащих рядом кожаных альбомах, рассказывающих, кем были пациенты и что случилось с их телами. Но есть установленный порядок изучения того, как мы устроены. Прежде чем говорить о патологиях, нужно заново познакомиться с человеческой формой в ее эталонном воплощении.

Скелет состоит из 206 различных костей, и из-за этого невероятного многообразия анатомы любят их группировать. Осевой скелет включает кости черепа и туловища, а добавочный – кости конечностей. Вы также услышите, как кости называют длинными (трубчатыми), короткими (губчатыми), плоскими и сесамовидными. Последнее прекрасное слово описывает любую кость, которая образуется в толще сухожилия, когда оно пересекает сустав под острым углом. Хороший пример – надколенник, или коленная чашечка.

Такие ярлыки удобны, но истинная красота скелета кроется в его разнородности, в идеальном сочетании формы и функции каждого отдельно взятого элемента. Взглянув на стеклянную витрину в музее, понимаешь, что главная задача черепа – защищать мозг. Посмотрите, как толстые черепные пластины плотно смыкаются над тем местом, где когда-то находился самый ценный орган. Взгляните на широкую чашу женского таза, и ваши глаза устремятся прямо на его нижнюю апертуру, зияющее отверстие в центре, через которое проходит ребенок, прежде чем сделать свой первый вдох. Представьте, что располагаете ребра в порядке возрастания их размера, чтобы сформировать костяную грудную клетку, и поразитесь, как нечто столь хрупкое способно оградить наше сердце и легкие от повреждений. Сравните массивные рычаги рук и ног. Или вообразите, как держите запястные косточки в своей ладони, словно коллекцию стеклянных шариков, и попытайтесь собрать мозаику, расположив их в правильном порядке.

Билл возвращается в мгновение ока и ставит на стол передо мной два контейнера. Один большой, второй – миниатюрный, вроде шкатулки для украшений, и, откинув его крышку, я вижу на подушечке внутри самую крошечную кость человеческого тела. Хотя стремечко весит всего шесть милиграмм и размером меньше детского ноготка, оно имеет звездный статус в моей специальности – хирургии уха, носа и горла – как одна из трех косточек в среднем ухе, позволяющих нам слышать. Я кладу стремечко на ладонь и гадаю, какие нежные и горькие слова оно когда-то передавало своему владельцу. Я представляю, как звуковые волны проникали в слуховой проход, достигали барабанной перепонки и заставляли ее вибрировать. Я думаю о том, как эта вибрация передавалась от молоточка к наковальне и стремечку, прежде чем попасть во внутреннее ухо. Глядя на эту белую «щепочку» в своей руке, я завороженно думаю о том, как когда-то, давным-давно, она раскачивалась и передавала информацию через улитку в мозг хозяина, где прочитывалась как звуковой сигнал и обретала смысл.

Я осторожно возвращаю стремечко в коробку, поворачиваюсь к большому контейнеру и снимаю с него крышку. Внутри клад из бедренных костей, перекрещенных, словно поленья в костре. Бедренные кости различаются по длине, толщине, весу, цвету и состоянию сохранности. Я поражаюсь размеру и форме этой мультяшного вида кости – самой крупной кости в теле, которая сочленяется с вертлужной впадиной тазовой кости сверху, мыщелками большеберцовой кости и задней частью надколенника снизу.

Почему мы так готовы жертвовать удовольствием в преподавании анатомии? Я вынимаю бедренную кость и просто держу ее в руках. Я провожу рукой по изгибу ее тела так же бережно, как чирлидерша проводит по основанию своего помпона, и наслаждаюсь контрастом между ее общей гладкостью и шероховатой линией на задней поверхности кости, где крепятся массивные мышцы бедра. Мое внимание привлекает звук, который издает кость, когда я кладу ее на деревянный стол, словно она тоже сделана из отшлифованного дерева. Используя общий для всех длинных костей язык, я называю тонкую часть в середине диафизом, круглые выступы на обоих концах – эпифизом, а важный переход между ними – который содержит пластинку роста – метафизом. Я открываю захваченный с собой анатомический атлас, чтобы детально вспомнить, что к чему.

Крупный бугорок на конце бедренной кости, внешне напоминающий снежный выступ, – это большой вертел, место крепления средней и малой ягодичных мышц.

Красивый шар – головка бедренной кости, и я не могу удержаться, чтобы не засунуть мизинец в ее ямку, углубление, где обычно находится толстая связка, соединяющая головку бедренной кости с вертлужной впадиной. Я помню куклу из своего детства, чьи пластиковые конечности и голова незаметно крепились тугими резинками к ее резиновому, персикового оттенка туловищу. И незабываемое зрелище катящейся по тротуару светловолосой кукольной головы, которую мой брат случайно оторвал, пытаясь отобрать ее у меня. Я прощупываю изящную шейку бедренной кости – место, которое с такой легкостью ломается у пожилых женщин, когда их кости истончаются. Эта травма узнаваема по тошнотворному виду ненормально укороченной, вывернутой наружу ноги. Я рассматриваю крошечные отверстия в диафизе, через которые кровеносные сосуды проникали в кость, снабжая кислородом все ее клетки. Перевернув бедренную кость, я осматриваю другой ее конец, где два шероховатых надмыщелка образуют выступ диафиза, а сдвоенные бугристые мыщелки сзади изгибаются, приветствуя нижележащие кости голени в коленном суставе.

Я подношу бедренную кость к самому лицу и замечаю, что от большого вертела откололся кусочек. Образовавшийся дефект крошечный, но через него я могу разглядеть два основных слоя, из которых состоят все кости: наружное плотное, компактное вещество и внутреннее губчатое. Компактное вещество составляет до 80 % всего скелета взрослого человека, что удивительно, потому что толщина этого слоя кажется ничтожно малой в отдельно взятом примере, как будто кость окунули в краску или покрыли тонким слоем глазури. Слой губчатого вещества под ним выглядит совсем иначе: с отверстиями под названием «трабекулы», напоминающими пузырьки в плитке пористого шоколада. Детские кости в основном состоят из этого более легкого материала, в то время как у взрослых его остается совсем немного, но все же достаточно для того, чтобы хранить драгоценный костный мозг и не утяжелять сами кости.

Здесь я должна сама себя прервать. Так я далеко не продвинусь. Я могу лишь немного прояснить истинную костную географию, изучая сломанный кончик старой бедренной кости. И дело не в ограниченном обзоре, а в том, что древняя реликвия – всего лишь отдаленный намек на вид настоящих костей. Я думаю о греческом слове skeletos, которое означает «высушенный» и так хорошо описывает сухой, безжизненный способ, которым учат нас, врачей, думать не только о костях, но и о теле в целом. Внезапно мне становится ясно: мертвая анатомия – это ложная анатомия.

Итак, отбросьте любые ассоциации скелета со смертью, которые могли у вас возникнуть. «Веселый Роджер» и дочиста обглоданные остовы птиц. Катакомбы и окаменелые останки динозавров. Мрачный Жнец, у которого под мантией нет плоти, и прах, развеянный над морем. Кость живая. Внутри вашего тела кости могут иметь ту же форму, что и части скелета, которые я рассматриваю в музее, но их сущность иная. Живые кости не такие, как те, что лежат сейчас передо мной, или те, что вы видели в своей биологической лаборатории, или величественные кости в лондонском Музее естествознания, обнаруженные при археологических раскопках. По сравнению с костями внутри вашего тела они не более чем призраки.

Представьте себе захватывающую картину: вы находитесь внутри ноги живого человека и, как в фильме 1970-х «Человек на шесть миллионов долларов», можете рассмотреть – с микроскопической четкостью – даже самые крохотные строительные блоки бедренной кости. Вы сразу же заметите, что край внешнего компактного вещества, покрывающего кость, вовсе не застывшая оболочка. Его задача – не дать кости сломаться под воздействием повседневных физических нагрузок, и для этого он должен быть целеустремленным и живым. Увеличьте участок компактного вещества размером с отпечаток большого пальца, и вы увидите, что он состоит из тысяч одинаковых структурных единиц – остеонов, расположенных параллельно продольной оси кости. Разрежьте один из них поперек, как небольшое срубленное деревце, и поразитесь тому, как концентрические слои, богатые коллагеном и минеральными солями, расходятся под прямым углом к тем, что лежат по обе стороны, обеспечивая кости ее максимальную механическую прочность. Обратите внимание на гаверсов канал, проходящий через центр остеонов и изобилующий артериями, венами, лимфатическими сосудами и нервами, которые поддерживают его жизнедеятельность. Взгляните на горизонтально расположенные фолькмановские каналы, благодаря которым гаверсовы каналы сообщаются друг с другом, за исключением самого внешнего края, где защитная эластичная оболочка, называемая надкостницей, покрывает каждую кость, словно перчатка сокольничего – его руку.

Теперь продвинемся вглубь, к губчатому веществу. В мертвой кости оно и правда выглядит как затвердевшая губка. Но разрежьте живую кость, и первое, что вы заметите, – это ее сочная сердцевина.

Кости не просто пронизаны тут и там кровеносными сосудами – их центр заполнен костным мозгом. Красный костный мозг богат стволовыми клетками, из которых ежедневно образуется более 200 миллиардов эритроцитов и лейкоцитов.

Он постепенно заменяется желтым костным мозгом, который служит большим хранилищем жира, так что во взрослом возрасте красный костный мозг сохраняется в основном в костях таза, ребрах, позвоночнике, грудине.

Если бы мне пришлось готовиться к экзамену, эти остеологические факты навалились бы на меня, словно незадачливый любовник. Но когда я во время учебы подключаю фантазию, я испытываю лишь удовольствие. Я могла бы вечно стоять в этом колодце солнечного света в Музее Гордона, приятно погрузившись в свои анатомические размышления. Я могла бы попросить Билла показать мне все, что у него есть, принося коробку за коробкой. Я бы скрупулезно, один за другим, рассматривала фрагменты человеческого скелета, и, пока бы доставало сил смешивать факты с грезами, позволяя поэзии тела увлекать меня за собой вглубь своих бесконечных пространств, я не чувствовала бы усталости. Но как насчет моих собственных костей? Если бы кто-то наткнулся на мои останки в будущем, что бы рассказали они?

С помощью базы данных черепов CranID физический антрополог отнес бы меня к одной из восьми больших этногеографических групп. По общему состоянию моего скелета, отсутствию маркеров стресса, например линий Гарриса на большеберцовой кости, было бы ясно, что я избежала опасных детских болезней и хорошо питалась. Пол легко вычислить по моему тазу с его тупым подлобковым углом, широкой большой седалищной вырезкой и преаурикулярной бороздой. Определить возраст тоже не составит труда: поскольку мне уже больше полувека, все мои эпифизы сращены. Имелись бы также некоторые следы дегенеративных процессов, ранние признаки остеопении и, возможно, легкая потрепанность там, где ребра встречаются с боковой частью грудины. Кто знает, быть может, присутствовал бы и небольшой остеоартрит, сужение суставных щелей и грубые костные наросты, остеофиты, на тазобедренных и коленных суставах. Однако есть свои пределы даже тому, что под силу прочесть эксперту в тексте чьих-то костей. Он может обнаружить своим пытливым оком следы давних травм, но остаться слепым к парадоксально банальному значению событий, которые послужили их причиной.

Перелом носа. Безмятежное лето. Мне восемь, и я плаваю в соседском бассейне. Каждый раз, когда я выныриваю, меня встречает ликование света и звука: сочная зелень травы и деревьев, высокое белое небо, усеянное птицами, нагретые солнцем полотенца на желтых стульях, смех и голос взрослого, зовущего нас с младшим братом на обед. Я подчиняюсь не сразу, потому что экспериментирую с чем-то важным: разделением радости на пространства – вверх и наружу, вниз и внутрь. Я могу пронзить поверхность воды и присоединиться к веселому гаму или же погрузиться в грезы о более глубоком синем «я». Опустившись на колени возле металлического фильтра, я проверяю, насколько мне хватит дыхания, прежде чем с силой упереться ногами в дно бассейна и оттолкнуться от него. В тот самый момент, когда я прорезаю лакированную водную гладь, устремив лицо к небу в поисках облегчения, мой брат, видя только плоскую синеву, бросает в бассейн тяжелую игрушку. Раздается резкий хруст, когда две траектории пересекаются, и кровь расплывается по воде, словно краска.

Что еще есть в моем личном каталоге костей? Отрывной перелом правой лодыжки в результате прыжка со скалы в Египте и неловкого приземления, а также стрессовый перелом большеберцовой кости от чрезмерного увлечения бегом в молодости. Неудачи моих детей, чьи кости мне дороже собственных: сломанная стопа у сына из-за падения с верхней полки и сломанный нос при падении с песчаной дюны; перелом правой лучевой кости у старшей дочери вследствие того, что она соскользнула с выступа на скалодроме в мокрых от дождя ботинках, и – десять лет спустя – перелом носа от столкновения со стеклянной дверью на подростковой вечеринке; вывих локтя одной из близняшек, полученный, когда она упала, держа свою сестру за руку. Что делает эти переломы несущественными, так это тот факт, что скелет – часть нашего тела, которую мы считаем наиболее прочной, – постоянно меняет форму. Чтобы понять, как это работает, немного рассредоточьте свой взгляд, пока все фрагменты не сольются в единое целое. Представьте себе скелет, расплавленный в единую костную массу.

Младенцы не рождаются со сформированным скелетом, идеально готовым для использования, точно набор конструктора. Вместо этого в период внутриутробной жизни закладывается базовый шаблон из хрящевой и фиброзной ткани.

На этом этапе скелет больше похож на контуры в раскраске, еще не закрашенные фломастерами. Трансформация «теневого» скелета называется окостенением. Сначала каркас скелета заменяется более прочным материалом – остеоидом, а затем там откладываются минеральные соли, образуя твердую кость. В большинстве коротких костей это происходит из одного центрального узла – точки окостенения. Длинные кости устроены сложнее. У них есть первичная точка окостенения в диафизе и две вторичных, по одной в каждом метафизе, где удлинение кости продолжается вплоть до молодого возраста из высокоактивной хрящевой полоски, называемой пластинкой роста. Череп имеет несколько таких зон: там, где встречаются кости, сформированные из соседних точек, образуются линии швов, оставляя мягкие пространства – роднички, – которые прощупываются на голове младенца, пока полностью не сформируются твердые костные пластины.

Процесс окостенения идет в теле – и даже в отдельных местах – неравномерно. Возьмем, к примеру, плечевую кость, изящную кость вашего плеча. Диафиз формируется внутриутробно, примерно на восьмой неделе развития плода. Два отростка плечевой кости на верхнем ее конце, известные как большой и малый вертела, окостеневают в 1–2 года и 4–5 лет соответственно. Но даже тогда они не срастаются с телом кости – это происходит в возрасте от 18 до 21 года, как раз тогда, когда юная рука поднимает свой первый законный алкогольный напиток. На нижнем конце плечевой кости два других бугорка – медиальный и латеральный надмыщелки – формируются в 4–6 и 12 лет соответственно, сливаясь с телом кости в 14–16 лет. Окостенение продолжается во всем человеческом скелете, и срастание 360 костных фрагментов, с которыми мы рождаемся, в 206 костей, которые считаются нормой для среднестатистического взрослого человека, завершается примерно к 30 годам.

Но даже будучи полностью сформированным, основной скелет не замирает в своем развитии. Скелета, который поддерживает вас сейчас, десять лет назад буквально не существовало. Каждый год в вашем теле заменяется около 10 % костей: костная ткань постоянно рассасывается и перестраивается. Это нужно для устранения повреждений, трещин и деформаций, возникающих в процессе нашей опасной жизнедеятельности, для утоньшения или утолщения отдельных костей в ответ на повседневную нагрузку, а также для поддержания в нашем кровотоке оптимальной концентрации кальция и фосфата – минералов, необходимых и для множества других функций организма.

В этом процессе ремоделирования костей участвуют два типа костных клеток, которые образуются из стволовых клеток красного костного мозга. Остеокласты приходят на помощь, когда требуется перестроить участок кости. Это может происходить как в активно растущем скелете ребенка, так и на месте повреждения костной ткани или просто на каком-то устаревшем и давно не обновлявшемся ее участке. Прибыв на место назначения, остеокласты прикрепляются к поверхности кости и перекрывают ее, словно для проведения дорожных работ. Затем они выделяют кислоту и ферменты, которые проделывают крошечное отверстие для следующей команды клеток, готовой внести свой вклад.

Остеобласты создают новую кость. Привлеченные образовавшимися пустотами, они начинают заполнять их, выделяя упорядоченные слои остеоида и посыпая их солями кальция и фосфата. Слои затвердевают в минерализованное вещество, которое мы называем костью. Этот процесс занимает от трех до четырех месяцев. Остеобласты заканчивают свою жизнь, становясь остеоцитами – самым распространенным типом костных клеток.

Прежде чем покинуть Музей Гордона, я на прощание еще раз заглядываю внутрь коробки с бедренными костями. Интересно, кому они принадлежали? Вот эта – маленькому ребенку, та толстая – возможно, мужчине-рабочему, поскольку ее обхват указывает, что к ней когда-то крепились хорошо развитые мышцы. Я размышляю о том, что история каждого человека записана на его костях. Я задумчиво кладу последнюю бедренную кость в правильном анатомическом положении поверх своего летнего платья. Было ли это когда-то бедро женщины? Какая у нее была жизнь? Я скрещиваю ноги, а затем возвращаю их в прежнее положение, наблюдая, как бедренная кость движется в соответствии с моей собственной.

Замечали ли вы, что недостатки человека – это обратная сторона его достоинств? То же самое касается и костей, где, не считая переломов, наиболее серьезные заболевания возникают из-за излишнего динамизма, когда нарушается баланс между формированием и разрушением.

Наиболее типичный пример – остеопения, истончение костей, которое случается у женщин, вступивших в период перименопаузы, вроде меня, когда из-за падения уровня эстрогена организм теряет больше, чем может восстановить. Это ведет к потере 10 % костной массы за десять лет, а в итоге – к остеопорозу. С другой стороны, избыточное формирование костной ткани наблюдается при таких патологиях, как болезнь Педжета, фибродисплазия и остеопетроз. При редком, но мучительном заболевании под названием «несовершенный остеогенез» (болезнь «хрустального человека») неспособность остеобластов производить коллаген, основной компонент хорошего остеоида, приводит к повторным переломам и в тяжелых случаях – смерти.

Даже крошечное стремечко может быть выведено из строя отосклерозом – основной причиной глухоты среди молодых людей. Поскольку слуховые косточки очень сложны, процесс их ремоделирования регулируется белком остеопротегерином. Однако при отосклерозе жесткая система контроля дает сбой: за резорбцией (разрушением костной ткани) остеокластами следует гиперактивность остеобластов, в результате чего стремечко утрачивает свою подвижность. Поскольку слуховые косточки не могут раскачиваться и приводить друг друга в движение, как им положено, звукопроводимость нарушается. Лучшим лечением считается чрезвычайно кропотливая операция – стапедэктомия, в ходе которой неподвижное стремечко удаляют, заменяя его пластиковым или проволочным имплантом.

Нет никаких сомнений, что наиболее динамичный патологический процесс, поражающий скелет человека, – это рак. Злокачественные новообразования костей, как правило, вторичны, опухоли из других мест со временем метастазируют в такие места, как таз и позвоночник, но есть редкий и разрушительный тип рака, который зарождается в самой кости. В подобных ситуациях даже самому выдающемуся хирургу порой приходиться умерить свои героические амбиции.

Королевская национальная ортопедическая больница в Стэнморе – центр передового опыта по всем вопросам, связанным с костями. Я стою перед негатоскопом, пока один из старших консультантов, мистер П., помещает на него рентгеновский снимок бедра, на котором серый оттенок мягких тканей контрастно подчеркивает белизну кости. Вверху, рядом с тазом, он указывает на лучистый контур, где аномальная ткань, судя по всему, вырывается из мозгового вещества бедренной кости через компактное костное вещество и надкостницу. За время работы в скорой помощи я научилась распознавать на рентгенограмме темную линию, свидетельствующую о переломе кости. Я также знала, как выглядят пораженные артритом тазобедренные и коленные суставы и пятна метастазов. Однако подобного мне еще видеть не доводилось. Консультант объясняет, что к нему чаще всего направляют пациентов с такими опухолями костей, как хондросаркомы, остеосаркомы и саркомы Юинга. Можно сказать, что эта женщина – он указывает на пациентку, спящую на операционном столе, – из первой группы, потому что у нее еще остались волосы. Пациенты с остеосаркомой проходят перед операцией химиотерапию, но хондросаркомы нечувствительны к препаратам, поэтому пациентов сразу отправляют к хирургу.

В другом краю операционной лежит пациентка, с головы до пят укрытая простынями, за исключением левой ноги, которая слегка небрежно торчит из зеленого саркофага, словно нарочно высунутая из-под одеяла в жаркую ночь. Для стерильности на ступню надета хирургическая перчатка, а оголенная часть ноги обработана коричневым бетадином, полосящим, словно автозагар.

Мистер П. измеряет на компьютере местоположение опухоли относительно нормальных ориентиров бедренной кости. Вооружившись стальной линейкой и фиолетовым маркером, он встает у операционного стола и проводит линию по всей длине ноги пациентки – от женственного изгиба бедра до лодыжки, – а затем штрихует ее перекрестными линиями. После этого он с помощью линейки сопоставляет данные, полученные при просмотре рентгеновского снимка, с физикальными замерами тела. Двигаясь сегментами от изогнутого выступа большого вертела, он перемещает линейку вниз, добавляя отрезок за отрезком, пока он не достигает точки, где проводит четкую горизонтальную линию поперек вертикальной. Там он пишет буквы «ТП», обозначающие точку пересечения, – именно в этом месте он собирается разрезать бедренную кость.

После мытья рук мистер П. проводит скальпелем вдоль всего бедра женщины с легкостью ласкового прикосновения. Рассекая кожу и жир горячим наконечником диатермического ножа, он по ходу движения прижигает мелкие кровоточащие сосуды. Затем через жесткое сухожилие большой ягодичной мышцы он проникает к идеально сферической головке бедренной кости, хрящ которой поблескивает, точно огромный серебряный шар. Он ступил в зону, посещаемую всеми хирургами, где механическое стирает личное. В отличие от него, как сторонний наблюдатель, я обладаю привилегией переключаться между перспективами: она – женщина, она – ткань. Он поднимает ногу пациентки, ухватившись за лодыжку, и двигает ее из стороны в сторону, чтобы ослабить бедро по отношению к тазовой кости. Методом тупого рассечения он поддевает мышцы пальцами и разрезает их прямо на своей перчатке диатермическим ножом. Опухоль располагается снаружи тазобедренного сустава, но чертовски близко к нему, простираясь вплоть до самого паха. Добраться до нее не так-то просто. Когда хирург наклоняется, истончившаяся от болезни бедренная кость ломается.

Теперь у него нет иного выбора, кроме как разрезать ее поперек, оставив достаточную культю, чтобы закрепить протез. Мистер П. берет в руки осциллирующую пилу, и, хотя работать ей проще, чем старомодным проволочным инструментом, ему все равно приходится на нее давить, прижимая к кости. В воздух с тонким комариным жужжанием поднимается облачко белой пыли. Бедренная кость разрезана, как ствол дерева. Хирург, подобно лесорубу, который опасается резкого падения спиленного под корень гиганта, немного наклоняется вперед и выдыхает.

И вот я смотрю на поперечное сечение самой большой кости в теле. Ее крупная сердцевина такая же яркая и круглая, как луна. Толщина внешнего желтовато-белого обода составляет несколько миллиметров. Внутри этого кольца кость текстурирована и имеет насыщенный багряно-фиолетовый оттенок. Костный мозг пронизан трабекулами. Сердцевина бедренной кости сильно кровоточит. Она выглядит мягкой, как губка, но, когда ассистент хирурга периодически подносит к ней конец отсасывателя, чтобы убрать кровь, которая то и дело скапливается на ее округлой поверхности, можно заметить, что он упирается в твердую ткань. Эта великолепная кость живая. Это не пыль. И не шепот прошлого. Это история конкретного человека, лежащего на операционном столе, жизнь и конечность которого уже не спасти. Опухоль процветает, аномальные кровеносные сосуды, питающие ее, напоминают морщинистые ведьмины пальцы. Рак, распространившийся от бедра до легкого, наверняка унесет эту женщину в могилу еще до конца года, прежде чем солнечные зайчики, играющие на тротуаре за окном, успеют смениться инеем.

Отрезанную часть бедренной кости целиком отделяют и вынимают. Все еще покрытая мягкими тканями, она выглядит не как кость, а скорее как тощая маленькая ножка, которую достали из большой ноги. Оставшуюся культю высверливают изнутри, избавляясь от желтого костного мозга. В вертлужную впадину по очереди хирург вставляет зеленые пробные импланты, похожие на мячи для гольфа, подбирая подходящий размер. Также он примеряет фиолетово-синие стержни, после чего оба пробника заменяются окончательным имплантом – титановым шаром и стержнем, покрытыми серебром для предотвращения образования биопленки, которая может помешать действию антибиотиков, если те потребуются после операции. Нижний конец покрывается гидроксиапатитом, чтобы стимулировать формирование костной манжеты вокруг протеза. На стержень, словно носок, натягивают защитную волоконную мембрану, а затем высверленную полость бедренной кости заполняют костным цементом. Протез совмещают с бедренным и коленным суставом, и все мышцы пришивают на место.

Пока убирают окровавленные простыни, я смотрю на тело молодой женщины. Ее фигура напоминает мою. Мистер П. говорит, что ее опухоль максимально агрессивна. Она, вероятно, образовалась из аномальных хрящевых клеток в зоне роста бедренной кости и еще каких-то полгода назад даже не существовала. Он кладет в ведро для медицинских отходов образец не меньше моего предплечья, с одной стороны которого – опухоль размером с кулак. И только тогда добавляет, что, будучи стажером, он и представить себе не мог, что некоторые из наиболее приятных для него операций будут паллиативными. Мистер П. потратил пять часов на укрепление ослабленной ноги своей пациентки, чтобы предотвратить мучительный спонтанный перелом. Он никогда не смог бы спасти ей жизнь.

Когда я училась в медицинской школе, мне выдали коробку с костями, чтобы я забрала ее домой. Эта коробка, размером с маленький гробик, стояла в моей комнате рядом с письменным столом. Когда я впервые вывалила ее содержимое на пол, то не сразу сообразила, что мне дали лишь половину скелета. Там были череп, позвоночник, грудина и таз, но все парные кости грудной клетки и конечностей присутствовали лишь в одном экземпляре. Уже потом я узнала, что большинство скелетов отправляли в британские медицинские школы из Индии, где «костным фермерам» платили гроши за то, чтобы они очищали от плоти и отбеливали человеческие останки для нашего удовольствия. Тогда же я чувствовала себя обманутой. Полагаю, я надеялась, что мой скелет будет ничуть не хуже того, что я увидела на лекции в волнующее первое утро, чтобы я могла разместить его в своей гостиной, поиграть с ним и показать друзьям, не имеющим отношения к медицине.

Какой же дурой я была. Мне стыдно, что тогда я не понимала поэзии этих костей, ведь ухаживать за ними в течение нескольких лет было настоящей привилегией. Как женщина среднего возраста, которая чувствует, что смерть подстерегает ее за каждым углом, я точно знаю, что сказала бы теперь, если бы раздавала эти драгоценные коробки неопытным студентам-медикам. Вам дали половину скелета не только в целях экономии. Мы можем обучить вас остеологической лексике и помочь опознать каждый фрагмент человеческого скелета. Мы можем показать вам, почему кости имеют такие очертания, какие еще структуры проходят рядом с ними и через них и как они защищают мягкие органы, которые окружают. Но все это только часть полной картины. Остальное – личное дело каждого, и вы должны открыть это для себя сами. Отправляйтесь в отделение неотложной помощи, тихо наблюдайте в операционной, посетите ортопедическую клинику. Встаньте перед зеркалом и изучите свои костные выступы. Рассматривайте древние лица. Будьте как легендарный якобинец Джон Уэбстер и прозревайте череп сквозь кожу.

В конце концов, кости – это не только врачебная вотчина. Недавно мои родители собрали нас с братьями. Желая избавить нас от сложного решения в будущем, они спросили, что, по нашему мнению, должно произойти с их телами после смерти. Я ответила, что предпочитаю кремацию из-за ее удобства. Однако один из моих братьев считал иначе и вскоре убедил их оставить за собой участок, зарезервированный ими на местном кладбище. Сейчас я безмерно рада, что он это сделал. Если моим родителям повезет оставить свои последние документы в виде скелетов нетронутыми, последнее, чего бы мне хотелось, – это уничтожить их. Я тоже желаю, чтобы их похоронили. Мы с братьями и все наши дети сможем навещать их и чувствовать вес их костей у себя под ногами.

Гениталии

Тела, которые мы изучали в медицинской школе, всегда принадлежали кому-то другому. Мысли или разговоры о наших собственных телах казались неуместными и воспринимались как вмешательство в чистоту науки. Однако я не вижу смысла в том, чтобы настаивать на разделении академического и субъективного. Первые свои познания в анатомии врач, как и любой другой человек, обретает из личного опыта.

На стене моей классной комнаты в начальной школе висит плакат, изображающий поэтапное превращение девочки в женщину. Должно быть, это я. Слева я вижу свое подобие: узкий таз с его знакомыми оленьерогими очертаниями матки, яичников и маточных труб. Обходительнейшая улыбка между ног. Правее – моя судьба, такая же диковинная, как планеты на соседнем плакате. Выхода нет: однажды я превращусь в эту полногрудую женщину с тяжелыми бедрами, тайна гениталий которой покрыта густым лесом волос.

Дома несколько кукол в кукольной кроватке у изножья моей постели помогают мне во всем разобраться. У некоторых из них выгравирована едва заметная бороздка в изгибе промежности. У других от нее отказались в пользу чисто урологической интерпретации влагалища – идеального крошечного отверстия, откуда в подгузник вытекает вода, которую я вливаю им в рот.

В освещенной люминесцентными лампами туалетной кабинке школы-интерната я пытаюсь разобраться в схеме, которая призвана помочь мне ввести мой первый в жизни тампон. Продольное сечение женских внутренностей окрашено в синий, чтобы отвлечься от неизбежно красной перспективы. Я понятия не имею, под каким углом нужно расположить картонный аппликатор, чтобы «сезам открылся», и чувствую, как к горлу подкатывает тошнота, когда плотный тампон исчезает, словно в никуда, а у меня в руках остается лишь веревочка, за которую можно потянуть для успокоения. За этим следуют годы менструаций, когда я обнаруживаю, что мое влагалище ополчается против меня каждый месяц и кровоточит – не с вежливыми предупреждениями в стиле мочевого пузыря, а неожиданно, оставляя багровые следы всюду, где бы я ни сидела.

Что еще? Пальцы мальчиков-подростков, немытые и неумелые, изо всех сил стараются добиться взаимной реакции, пытаясь обуздать собственный восторг их хозяев. Холод гинекологических зеркал и тесты-мазки. Но подождите минуту. Почему только эта механическая литания? А как насчет плотских утех, игравших столь важную роль в моей юности? Где та похотливая девушка, которой я была? Вот в чем дело. Эти снимки могут быть искаженными, но если я сужу кадр до воспоминаний, связанных с влагалищем, то в него попадут лишь безрадостные функциональные моменты.

Анатомию гениталий нужно переписать. Вырвать страницы учебников, которые запирают пенис и влагалище в отдельных одиноких главах.

Все, чему меня учили, было основано на ложном противопоставлении. Но, прежде чем я смогу частично поделиться обретенной мною мудростью, мне все же придется вас с этим познакомить. Как бы то ни было, вот азы того, что я узнала о гениталиях в медицинской школе.

Как нам говорили, то, кем вы станете – мужчиной или женщиной, – записано в ваших генах. Большинство человеческих клеток содержат генетическую информацию в своем ядре, расположенном вдоль 23 пар хромосом. В каждой паре одна хромосома унаследована от биологического отца, другая – от матери. Последняя, 23-я пара, отличается от всех остальных. Это половые хромосомы, в которых начертана наша репродуктивная и генитальная судьба. Мать всегда передает этой паре Х-хромосому, в то время как отец – либо Х, либо Y. Если в результате получается комбинация XY, ребенок рождается с пенисом, а если ХХ – с влагалищем. Единственными клетками, не имеющими полного комплекта ДНК, являются сперматозоиды и яйцеклетки, которые несут только свою половину.

На пятой неделе беременности образуются небольшие выпуклости, гонадные валики, куда мигрируют половые клетки, которые однажды станут сперматозоидами или яйцеклетками. К шестой – восьмой неделе репродуктивная система плода состоит уже из двух примитивных гонад, расположенных рядом с двумя структурами: мюллеровым и вольфовым протоками. На этой стадии все человеческие эмбрионы оснащены одинаковым репродуктивным оборудованием. А вот то, что произойдет дальше, целиком и полностью зависит от 23-й пары половых хромосом.

Y-хромосома содержит ген SRY, который расшифровывается как «область Y-хромосомы, определяющая пол». Если у эмбриона хромосомы XY, то на восьмой неделе беременности SRY вырабатывает белковый фактор развития семенников и ранее амбисексуальные гонады становятся яичками. Затем яички начинают производить два гормона, которые выводят процесс на следующий уровень. Первый гормон – тестостерон, побуждающий вольфовы протоки превращаться в мужские репродуктивные структуры, такие как придаток яичка, семявыносящий проток и семенные пузырьки. Второй – антимюллеров гормон, который вызывает регрессию мюллеровых протоков, не позволяя сформироваться женским половым органам.

Согласно этой парадигме, пол эмбриона «по умолчанию» женский. Если нет Y-хромосомы и, как следствие, гена SRY, отсутствие фактора развития семенников означает, что вольфовы протоки будут редуцированы.

Аналогичным образом отсутствие антимюллерова гормона приводит к тому, что система мюллеровых протоков развивается в женские половые структуры: верхнюю часть влагалища, яичники, маточные трубы и матку.

К десятой неделе беременности формируется внутренняя репродуктивная модель, которая традиционно развивается по мужской или женской линии. Этот процесс называется половой детерминацией или первичным определением пола.

Может сбивать с толку, но совершенно отдельный процесс, посредством которого определение пола переходит в формирование мясистых внешних гениталий, имеет собственное название – половая дифференциация. Реальность такова, что генетика пола – настоящий темный лес.

Согласно книге Сары Ричардсон «Пол как таковой: поиск мужского и женского в геноме человека» (Sex Itself: The Search for Male and Female in the Human Genome), взгляды на определение пола начали сужаться только в результате конкретных исторических событий. На рубеже ХХ века появились достаточно мощные микроскопы, позволившие ученым впервые пристально изучить клетки. В 1891 году немецкий цитолог Герман Хенкинг обнаружил в сперме огненной осы то, что позднее назовут Х-хромосомой, а в 1920–1930-х годах идея строго детерминированного биологического пола приобрела широкую популярность, поскольку прорывы в генетике совпали с открытием мужских и женских половых гормонов. Поразительно, но печально известный ген SRY не был идентифицирован вплоть до 1990 года. Всего несколько десятилетий спустя его некогда прочное господство значительно пошатнулось.

Такая наука может показаться довольно абстрактной. Возможно, вы придерживаетесь мнения, что лучше вовсе не совать свой нос в сферу пола и гендера. Однако я не знаю ни одного человека, который бы не интересовался собственными гениталиями, так что вернемся к вполне привычным для всех вещам. Я собираюсь показать вам, что даже здесь, в предположительно безопасной области вашей собственной анатомии, все гораздо удивительнее, чем может показаться.

Половой член и яички невозможно игнорировать. Заключенные в фиброзную капсулу – белочную оболочку, – яички весят по 25 граммов каждое и делятся на сотни клиновидных долек. В них находятся спиралевидные семенные канальцы, содержащие клетки Сертоли, где вырабатываются сперматозоиды. Вокруг канальцев рассеяны клетки Лейдига, производящие тестостерон.

Сперматозоиды перемещаются из яичек в двухнедельный резервуар, называемый придатком яичка, а затем посредством перистальтики попадают в трубку – семявыносящий проток. Каждый проток по пути получает из семенных пузырьков семенную жидкость – щелочное вещество, которое нейтрализует кислую среду влагалища и снабжает сперматозоиды фруктозой в качестве топлива. Миновав семенные пузырьки, парные семявыносящие протоки становятся семявыбрасывающими (эякуляторными) протоками. Прежде чем слиться с уретрой, они проходят через предстательную железу и минуют бульбоуретральные железы, которые выделяют смазку (предэякулят).

Над яичками, в самом центре внимания, гордо возвышается половой член. Этот мужской орган, используемый попеременно для мочеиспускания и эякуляции, разделен на три части. Его корень скрыт в глубине тела и прикреплен к тазу двумя прочными связками. Половой член состоит из трех столбцов эректильной ткани, двух ножек и луковицы, покрытых седалищно-пещеристой и луковично-губчатой мышцами. Вторая часть полового члена, на которую его владелец смотрит сверху, – это ствол, или тело, продолжение тканей корня, которые, появляясь в зоне видимости, получают новые названия. То, что внутри было ножками, снаружи становится двумя пещеристыми телами, столбцами кавернозной ткани, каждый из которых содержит толстую артерию и становится твердым от прилива крови, образуя практически плоскую верхнюю поверхность эрегированного пениса. Ниже расположено губчатое тело, продолжение луковицы полового члена. Оно также наполняется кровью во время возбуждения, хотя и в меньшей степени, так как внутри него проходит уретра, которая не должна сдавливаться во время эякуляции. Каждое из трех тел заключено в отдельную белочную оболочку. Третья составляющая полового члена – это его конец, или головка. Она представляет собой расширение губчатого тела, из которого выходит уретра. Плотно усеянная нервными окончаниями, головка покрыта кожной складкой – крайней плотью.

Я уже объясняла, что женские и мужские половые железы зарождаются бок о бок. Эмбрионально яичники развиваются из того же гонадного валика, они выполняют ту же функцию, что и яички, а именно вырабатывают гаметы и половые гормоны. Каждый яичник, размером примерно с крупную виноградину, окружен белочной оболочкой и прикреплен к задней поверхности широкой связки матки. Яичники состоят из внешнего коркового и внутреннего мозгового вещества. Корковое вещество заполнено овариальными фолликулами, внутри каждого из которых формируется ооцит. Во внутриутробном периоде в организме девочки закладывается от одного до двух миллионов фолликулов, но развитие этих яйцеклеток приостанавливается, пока сама девочка не достигнет половой зрелости. Как только организм будет готов, гормоны начнут стимулировать созревание яйцеклеток и в среднем каждый месяц одна из них будет выходить в полость матки вплоть до менопаузы.

Однако здесь демократия заканчивается. В этой важной точке картографии женской репродуктивной анатомии мы окончательно сбиваемся с пути. Что нас, девочек и женщин, учат считать эквивалентом заметного и эпатажного полового члена? Влагалище. Что ж, спешу вас огорчить: нам всучили подделку. Влагалище – сплошное надувательство. Позвольте объяснить почему. Разумеется, влагалище существует. Это трубчатое пространство, соединяющее женские гениталии с маткой. На самом деле, если быть точным, влагалище известно в анатомии как «потенциальное пространство», поскольку бóльшую часть времени оно удерживается закрытым седалищно-пещеристой мышцей. Вот и все, что представляет собой влагалище. Оно как прием фокусника для отвлечения внимания, портал, вступающий в игру лишь тогда, когда через него что-то проходит: палец или половой член, тампон или контрацептив, менструальная кровь или ребенок. В лучшем случае влагалище – это канал, в худшем – пустота, лакуна, анатомическая черная дыра.

Утверждение, что влагалище – эквивалент полового члена, в корне неверно. Я скоро расскажу об этом подробнее, но сначала хочу подчеркнуть, что наше пренебрежение правдой о женских гениталиях лежит в основе некоторых серьезных проблем. По данным ВОЗ, сегодня в мире живет 200 миллионов девочек и женщин, подвергшихся калечащей процедуре женского обрезания. Стремительно набирает популярность и лабиопластика – косметическая операция, в ходе которой взрослая вульва укорачивается и подтягивается, чтобы больше напоминать детскую. В США доступ к абортам сегодня более ограничен, чем когда-либо за последние десятилетия, зато сайт Goop свободно пропагандирует антинаучную чушь, советуя женщинам пропаривать влагалище и вставлять в него нефритовые яйца. В Великобритании опрос YouGov от 2019 года показал, что половина британцев не в состоянии даже правильно назвать или описать женские половые органы. Однако есть и менее очевидные издержки нашего невежества.

Если нам, девочкам и женщинам, внушают, что наши гениталии – пустое место, на что мы можем надеяться? Куда нам деваться со своим опытом и желанием? Неудивительно, что, когда нам говорят, якобы вагина – эквивалент полового члена, мы оказываемся настолько сбиты с толку, что наше отношение к самым интимным частям собственного тела становится условным и сосредоточенным на чужих потребностях. Если нас учат, что главная характеристика женской половой анатомии – это пустота, вполне логично, что наше понимание своих ощущений между ногами и язык, который мы используем для их описания, либо поверхностны, либо отсутствуют вовсе… Неудивительно, что мы стараемся держаться в тени, убеждая себя в том, что наши аппетиты, по сути, пассивны и что нам не стоит рассчитывать на что-то большее, чем удовлетворение от чувства «наполнения». Ясное дело, мы не знаем, чего хотим на самом деле, и не уверены, сказать «да» или «нет». Мы зрители, а не искатели. Для наличия желания нам нужна анатомия желания, откровенная информация, которая позволила бы нам указывать, жестикулировать и подталкивать себя вперед. В книге «Промискуитет» Наоми Вульф утверждает, что женщинам необходимо начать документировать свои субъективные генитальные ощущения. Она называет это сексуальным повествованием от первого лица. Но как нам справиться с подобной задачей, если культурная парадигма, которую мы усваиваем с того момента, когда еще ходим пешком под стол и вплоть до периода полового созревания, пока не превращаемся в долговязых подростков и в итоге – в женщин, говорит, что наших гениталий по большому счету не существует? Что по сравнению с великолепным, упругим, эякулирующим половым членом у нас между ног всего лишь щель.

Вагина может быть теплым и сексуальным пристанищем для пениса, но это никакая не равнозначность. Правда гораздо более захватывающая, и она радикально отличается от версии, которую мы все унаследовали. Но, чтобы добраться до нее, нам потребуется заглянуть в раздел медицины, которым часто пренебрегают.

Эмбриология – древняя история тела. Она рассказывает нам о происхождении органов и прослеживает извилистый путь, который проходят наши ткани, прежде чем обрести свое окончательное воплощение.

Наиболее тщательным недавним эмбриологическим исследованием в этой области стала работа Дилана Айзексона 2018 года, собравшая результаты изучения половых органов 80 плодов на сроке от шести до 24 недель с использованием оптической проекционной томографии, флуоресцентной микроскопии и сканирующей электронной микроскопии. Отличное начало, чтобы дальше углубиться в подробности.

В то время как генетика определяет, станут ли наши гонады яичками или яичниками, половая дифференциация – то, что происходит с наружными половыми органами, – полностью определяется гормонами, а именно присутствием или отсутствием андрогенов. До трех месяцев внутриутробного развития все половые органы совершенно одинаковы. После этого срока у эмбриона мужского пола, который уже обзавелся яичками, ключевым гормоном, управляющим развитием мужских гениталий, становится активной форма тестостерона под названием «дигидротестостерон». У эмбриона женского пола, обладающего яичниками, за формирование женских наружных половых органов отвечает разновидность эстрогена – эстрадиол. Но вот в чем суть. И я хочу, чтобы об этом знали мои дети. Даже на том этапе, когда мужские и женские половые органы начинают различаться, эти различия остаются незначительными. И в рамках очень сходной анатомической схемы эквивалентом полового члена является вовсе не влагалище, а клитор.

У обоих полов общим «прародителем» половых органов – так сказать, несформированным куском глины – выступает узелок мезодермальной ткани, половой бугорок. Примерно на 12-й неделе он начинает увеличиваться в верхней части промежности. У мужчин он растет под углом девяносто градусов, превращаясь в головку полового члена. У женщин же половой бугорок становится головкой клитора, которая теснее прижимается к телу, но достигает того же размера на 12—13-й неделе гестации. Поскольку даже у взрослой женщины клитор прикреплен к лобковой кости глубокой подвешивающей связкой, бóльшая часть его бумерангообразной формы остается скрытой в мягких тканях промежности. Головка – единственный видимый его кусочек, который породил давно существующий миф, что клитор – миниатюрная структура. В действительности это довольно внушительный орган, который состоит из тех же частей, что и половой член.

Эмбриология и здесь на многое проливает свет. Примерно на 13-й неделе беременности головка полового члена и клитор сливаются со стволом. У обоих полов эта структура содержит три одинаковых столбца эректильной ткани: два пещеристых и одно губчатое тело. Они переходят в корень идентичным образом. Аналогично мужской анатомии, пещеристые тела клитора формируют парные ножки 5–9 сантиметров в длину, высокоэректильные участки ткани, которые расходятся веером с каждой стороны и прикрепляются связками к тазу. При этом луковицы преддверия влагалища, как и луковица полового члена, опускаются, образуя боковые стенки влагалища и охватывая самую нижнюю часть уретры.

Периферические части мужской и женской промежности тоже зеркально отражают друг друга. В то время как у мужчин формируются бульбоуретральные железы (также называемые куперовыми железами), у женщин из той же эмбриональной ткани развиваются большие вестибулярные, или бартолиновые, железы, которые выделяют генитальную смазку, приятно облегчающую секс. Эпителиальные зачатки, образующие предстательную железу у мужчин, формируют женские парауретральные железы Скина, секретирующие жидкость, которая, как полагают, обладает смазочными и антибактериальными свойствами. Лабиоскротальные складки развиваются в мужскую мошонку или в большие половые губы у женщин, оставаясь в таком случае несращенными. Мышцы тазового дна – седалищно-пещеристая и луковично-губчатая – идентичны у обоих полов.

Одинаковы даже кровеносные сосуды и нервы, и, хотя многие врачи смогут рассказать вам о том, что артериальное кровоснабжение полового члена и клитора осуществляется из внутренней половой артерии, а венозный отток происходит через поверхностную и глубокую дорсальные вены, я готова поспорить, что далеко не всякий хирург-уролог объяснит вам схему иннервации клитора, притом что аналогичные схемы иннервации мужских половых органов – это обязательная часть их обучения. Позвольте мне восстановить справедливость. Нервы клитора делятся на две категории. Пещеристые нервы, пронизывающие эректильную ткань клитора, крошечные и незаметные. А вот те, что придают этому органу невероятную чувствительность, могут достигать двух миллиметров в диаметре и пролегают четко очерченной линией. Клиторальные сосудисто-нервные пучки, берущие начало от половых нервов, поднимаются по обе стороны вдоль костей малого таза, а затем собираются в пещеристых телах, откуда они уже идут как дорсальные клиторальные нервы вдоль верхней части тела клитора к его головке.

Единственное существенное отличие в этом зеркальном ландшафте касается формирования уретры. У эмбрионов мужского пола приблизительно на восьмой неделе беременности участок ткани, называемый уретральной пластинкой, образует внутри ствола полового члена трубку. Остаточные урогенитальные складки затем сливаются, оставляя видимую линию на нижней стороне полового члена и вдоль всей промежности – шов. У женщин подобного не происходит. Вместо этого несросшиеся урогенитальные складки становятся малыми половыми губами, переходящими в преддверие, которое охватывает влагалище и уретру. Но, кроме четкого противопоставления слияния неслиянию, можно без преувеличения утверждать, что мужские и женские гениталии, с их ключевыми игроками – половым членом и клитором соответственно, – формируются в материнской утробе как зеркальные отражения друг друга.

Разумеется, наличие клитора для меня не новость. Однако до совсем недавнего времени я не имела полного представления о том, что он из себя представляет, и это кажется невероятным, учитывая, что я хирург, мать четверых детей и женщина, которая разменяла свой пятый десяток и ведет активную половую жизнь вот уже более 30 лет. Какое определение я дала бы клитору, спроси кто-нибудь мое мнение? Крошечный бугорок нервной ткани в верхней части вульвы, своего рода приз сенсорной компенсации. Конечно, я и понятия не имела об общем происхождении клитора с половым членом, о том, что у него точно такие же составляющие и о том, что – в анатомической демократии – он должен стоять бок о бок с неизменно гордым фаллосом. Как, черт возьми, я не узнала об этом в медицинской школе или во время долгого обучения хирургии?

Охваченная любопытством, я отправляюсь в больничную библиотеку. Я хочу отдать дань старой школе: обложиться книгами, изучить диаграммы, отведать описания разных анатомов и насладиться личным стилем каждого медицинского иллюстратора. Я хочу впервые восполнить этот возмутительный недостаток в моих знаниях и самоидентичности. Одну за другой я тащу тяжелые книги – толстые тома, которые приходится нести обеими руками, – и книги поменьше, веером рассыпающиеся по моему столу. Мне предстоит море работы, но мой ум быстр и жаден, а сердце странно подпрыгивает, как это часто бывает, когда я волнуюсь.

Но все, что мне удается там найти, – это кладбище устаревшей информации. В «Анатомии Ласта» (1954), одном из самых авторитетных учебников по анатомии, пережившем вот уже 12 переизданий, клитор вообще не упоминается. Знаменитая «Анатомия Грея» (1858) справляется с задачей лишь немногим лучше: в ней есть только скудное описание органа, притом не вполне точное. Даже узкоспециализированные тексты, например «Оперативная урология» (1989) Хинмана и «Сексуальные реакции человека» (1966) Мастерса и Джонсон, которые, как я надеялась, уделят больше внимания строению женских половых органов, содержат удручающе мало подробностей.

Может, клитор только недавно открыли? Поэтому он едва упоминается в анатомических библиях, по которым я еще не так давно постигала азы анатомии? В современных текстах наблюдается позорная нехватка информации, но так было не всегда.

У клитора богатая, всеобъемлющая и даже праздничная история, уходящая своими корнями в глубь веков.

Среди анатомов XVI века идет нешуточная борьба за право первым идентифицировать клитор. Шарль Этьен упоминает его в своих заметках 1545 года о вскрытии трупов, и, хотя итальянский ученый Реальдо Коломбо официально описал этот орган только четыре года спустя, он получает пальму первенства за сильное волнение, восхваление клитора как «любовь и сладость Венеры», его сравнение с мужским половым органом и подчеркивание его важности: «Без этих выступов женщины не испытывали бы удовольствия в любовных ласках и не зачинали бы плодов».

Даже на том раннем этапе уже было ясно, что история клитора обречена на великие триумфы и столь же великие падения. Аристотеля принято считать очень мудрым человеком, но он полагал, что женщины не формируются должным образом в утробе матери, не имея необходимого тепла, чтобы «выпятить» болтающиеся гениталии, которыми обладают мужчины. Гиганты XVI века, Гален и Везалий, недалеко ушли от своего предшественника, проводя ложную параллель между половым членом и влагалищем, которая сохраняется и по сей день. Последний язвительно заметил, что «вряд ли можно приписать эту новую и бесполезную часть тела, как если бы это был орган, здоровым женщинам».

Несмотря на всю эту чепуху, клитору удалось постоять за себя в XVII веке. В 1671 году прямолинейная английская акушерка Джейн Шарп сравнила его с пенисом, радуясь, что он «делает женщин похотливыми и приносит удовольствие от совокупления». Замечательный голландский анатом Ренье де Грааф в 1672 году тоже выступил в защиту клитора, отчитав своих невежественных коллег: «Мы крайне удивлены, что некоторые анатомы не упоминают об этой части человеческого тела, как если бы ее не существовало вовсе… В каждом трупе, который нам до сего момента приходилось препарировать, мы находили его вполне зримым и осязаемым». Он также философски добавил, что, если бы у женщин не было такого эффективного органа для получения удовольствия, ни одна из них «не пожелала бы взвалить на себя столь тяжкую ношу девятимесячной беременности». Английский хирург Уильям Купер посвятил клитору целую главу в одном из своих учебников. В XVIII веке широко бытовало мнение, что оргазмы помогают женщине забеременеть. Говорят, когда врача принцессы Марии Терезии в 1740-х годах спросили, почему та еще не зачала ребенка, он ответил: «Я полагаю, что вульву Ее Святейшего Величества следует возбуждать перед половым актом». В следующем десятилетии швейцарский биолог Альбрехт фон Галлер локализовал женское удовольствие на «входе в половой орган» и объяснил, что цель клитора – просто «довести удовольствие до его наивысшей точки».

А вот XIX век не поддается однозначной оценке. С одной стороны, женское желание все более патологизировалось. Медицинские учебники предупреждали, что женская похоть вызывает такие проблемы, как спайки и гипертрофия матки. Мнение врача Уильяма Эктона о том, что «скромная женщина редко желает собственного сексуального удовлетворения», было типичным для того времени, а описанные в 1997 году Элизабет Шихан агрессивные операции по удалению клитора, которые викторианский хирург Исаак Бейкер Браун проводил женщинам с эпилепсией и психиатрической нестабильностью, читать по-настоящему страшно.

Впрочем, не все было так плохо. Георг Кобельт, один из анатомов, внесших наибольший вклад в наше понимание клитора, в 1840-х годах проделал огромную работу, опиравшуюся на вскрытия, сравнительную анатомию и инъекции, задавшись целью изучить женские половые органы во время сексуального возбуждения. Он заявляет с прямотой, которую так редко можно встретить сегодня: «В этом эссе я поставил главную задачу показать, что женское тело обладает анатомической структурой, во всех своих составляющих полностью аналогичной мужской».

В этот период были сделаны и другие вдохновляющие открытия. В «Исследованиях по психологии пола» (Studies in the Psychology of Sex, 1897) британский врач Генри Хэвлок Эллис высмеивает лицемерие тех, кто отрицает женскую сексуальность: «У каждой женщины есть своя собственная система явных или скрытых эрогенных зон, и задача любовника во время ухаживаний заключается в обнаружении этих зон и их стимуляции, чтобы достичь того набухания, которое является естественным и правильным начальным этапом полового акта». В «Очерках по медицинской социологии» (Essays in Medical Sociology, 1902) врач-новатор Элизабет Блэквелл с восторгом говорит о «необузданном импульсе физического вожделения», который, как она утверждает, так же естественен для женщин, как и для мужчин. Она открыто называет женские оргазмы «сексуальными спазмами» и отмечает, что женщины жаждут «любовного прикосновения» даже больше, чем соития. А вот что пишет Мэри Стоупс в своей книге 1918 года «Любовь в замужестве» (Married Love), и эти слова я, как ни странно, считаю весьма трогательными: «В англосаксонских странах настолько распространено мнение, что лишь развратные женщины испытывают такие чувства, что большинство женщин скорее умрут, чем признают, что иногда они действительно испытывают необъяснимое физическое желание, столь же сильное, как голод».

Начало ХХ века тоже было эпохой противоречивых посланий. Фрейд продвигал не соответствующую действительности идею о том, что клиторальный оргазм – это нарушение, обнаруженное у инфантильных и невротичных женщин, которые застопорились в своем развитии и не смогли достичь более зрелого и желаемого «примата генитальности». Однако многие другие высказывали более эмансипированные взгляды на женскую сексуальность. Голландский сборник «Идеальный брак» (Ideal Marriage) 1926 года, который выдержал 43 издания на английском языке, одобряет продолжительную прелюдию и куннилингус. Британский гинеколог-самоучка Хелена Райт в своей книге «Половой фактор в браке» (The Sex Factor in Marriage, 1930) призывает женщин отдаться удовольствию и недвусмысленно предупреждает, что «жена, позволяющая своему разуму таить в его темных закоулках любые представления о сексе как о чем-то недостойном, становится себе худшим врагом. Ее тело подарит ей полную радость и позволит ей познать опыт физического экстаза только в том случае, если ее разум и душа будут с этим в согласии». В более поздней публикации 1947 года она прилагает большие усилия, чтобы детально описать, на какой тип «ритмического трения» лучше всего реагирует клитор, и приходит к выводу, что удовольствие, испытанное при применении правильной техники, настолько восхитительно, что его «невозможно описать словами».

Высококачественная анатомическая информация существовала еще много веков назад. Откровенные советы по сексуальному удовлетворению женщины были в открытом доступе за десятилетия до моего рождения. Куда же запропастились все мудрые учителя, когда я росла? И как нам снова сделать эту важную информацию общедоступной?

Современным амбассадором клитора является австралийский уролог Хелен О'Коннелл.

Не скрывая того факта, что достоверные данные о клиторе, предоставленные де Граафом и Кобельтом, исчезли из современных источников из-за «активного удаления, а не просто опускания в интересах краткости», она провела, наверное, лучшее и самое подробное анатомическое исследование клитора из когда-либо опубликованных, наконец предоставив хирургам, стремящимся сохранить нервную функцию урологических пациентов женского и мужского пола, карту, на которую они могут опираться. О’Коннелл нужно поставить большой золотой памятник. К счастью, она не единственная в своем роде.

Такие активисты, как V (ранее известная как Ив Энслер), продолжают борьбу за права женщин и девочек по всему миру. Замечательный документальный фильм Дженни Эш «100 вагин» показали на Четвертом канале. Художница Лора Кингсли рисует клиторы на тротуарах, а Джейми Маккартни сотворил целую стену из гипсовых слепков вульв реальных женщин. В образовании тоже наблюдаются признаки перемен. Теперь анатомическая модель клитора, напечатанная Одиль Фийо на 3D-принтере, используется для просвещения французских школьников, а в школах Великобритании наконец ввели более обширную программу по половому воспитанию.

Я хочу присоединиться к этому прекрасному сообществу. Даже на таком позднем этапе своей взрослой жизни я чувствую себя совершенно иначе, узнав правду о собственной половой анатомии. Теперь, когда я понимаю, что мои гениталии эмбриологически развивались так же, как мужские, и что они на самом деле очень похожи, я вижу клитор не только как точку на ландшафте женского тела, а скорее как нашу версию полового члена, простирающую свои волокна через промежность, и это помогает мне почувствовать себя гораздо увереннее. Я бы даже сказала, самоувереннее.

Не буду утверждать, что мне нравится старый совет для девочек изучать собственную анатомию, сидя на полу перед зеркалом. Современные девушки, кажется, и так слишком зациклены на внешнем виде их вульвы. Нет, я больше за то, чтобы быть (и чувствовать), а не казаться. Я бы хотела, чтобы следующему поколению молодых женщин рассказывали не только о тяготах и невзгодах полового размножения, но и об их праве на сексуальное желание и удовлетворение. Давайте перестанем жалким образом подстрекать наших девочек говорить «нет», а вместо этого научим их, что такое возбуждение и влечение, чтобы они понимали, когда сказать «да». Я думаю, мы должны поощрять удовольствие, ибо разве существует более простой путь к познанию себя? Есть ли способ лучше мечтать и становиться?

От кого: GWeston@hotmail.com

Кому: ACHDnurse@rbh.nhs.com

Тема: Пациентка-врач с новыми симптомами

Дата: Воскресенье, 31 октября 2023 года

Дорогая команда специалистов по врожденным порокам сердца у взрослых!

Я давняя пациентка профессора А., и более 20 лет назад, когда я училась в медицинской школе, у меня диагностировали пролапс митрального клапана. С тех пор я состою на учете, и до недавнего времени мое заболевание сердца не прогрессировало.

На прошлой неделе у меня появились повторяющиеся длительные пальпитации, которых ранее не наблюдалось. Я планирую проконсультироваться с вами по телефону завтра рано утром. Пожалуйста, сообщите, следует ли мне предпринять более срочные меры.

С уважением,

(Доктор) Габриэль Уэстон (F87148)

Отправлено с iPhone