Read the book: «История Будущего. Миры, о которых хочется мечтать»

Name: История Будущего. Миры, о которых хочется мечтать
ISBN: 978-5-04-233800-7

Евгения Кретова, Эдуард Веркин, Алексей Олейников, Maxim Tikhomirov, Александр Лепехин Николай Назаркин Марина Аницкая Елена Кулешова Рагим Джафаров Анастасия Иванова Алиса Коротовских Юлия Домна Фёдор ФёдоровЮлия РубинштейнДенис СтоляровИван ТузовскийАлександр УдаловДмитрий БулдаковНиколай ПроневВальтер ТартальиИмраан КувадияДжулия КоллинаЛеонид Алирио Мариньо МурильоГабриэль Эмем Харри and others

Font::

Лучший рассказ

Рагим Джафаров. «Псипатриарх»

– Комиссия подробно изучила материалы расследования по «марсианскому феномену», и у нас есть вопросы к руководителю следственной группы, – не отрывая взгляда от вороха бумаг, устало протянул председатель.

– Я готов отвечать. – Виктор встал со своего места.

– Итак, у вас есть психологическое образование?

– Нет.

– И почему же вас назначили на такую высокую должность в министерстве психологической безопасности? – председатель комиссии отвлекся и посмотрел прямо в глаза Виктору.

* * *

– Я рекомендую вам завести домашнего питомца, – глупо улыбнулась голограмма.

– Мне это неинтересно, – привычно отрубил Виктор и потер висок.

– Это необходимо для улучшения вашего психологического…

– Нет.

– Вы не можете просто отказываться от всего, что вам рекомендует психолог.

– Могу. Я отказываюсь заводить питомца. У меня в доме уже есть лишнее бесполезное существо.

– Давно вы настолько самокритичны? – в синтезированном голосе возникли интонации, имитирующие встревоженность.

– Я про тебя.

– Я не могу считаться существом…

– Вот именно.

– Я искусственный интеллект, специально созданный для регулирования психологического состояния всех жителей Москвы, – его совершенно не смутил бубнеж Виктора, если скрипт с объяснением запускался, то его невозможно было остановить или прервать. – Моя задача – оказание своевременной консультативной поддержки направленной на снижение социальной напряженности и улучшение качества жизни каждого отдельного индивидуума…

– Господь… – Виктор страдальчески заскрипел и запрокинул голову, – Не буду я заводить питомца. Не буду.

– Одной из важнейших функций ИИ-психолога является медиация…

Виктор посмотрел на часы. Вообще-то во время приема все интерфейсы в комнате выключались, чтобы пациент терял чувство времени и не отвлекался на телефон, виар, что угодно еще. Права на управление всей электроникой передавались психологу. Но он ничего не мог поделать с обычными, аналоговыми часами. Вполне вероятно, что он даже не знал, что это. Часы висели прямо над голограммой и мерно щелкали. Длинная стрелка замерла всего в трех минутах от двенадцати.

Виктор вдруг понял, что в комнате тихо. Психолог не тарахтит. Оказывается, голограмма молча смотрела прямо на Виктора, подрагивая от каких-то странных помех в такт щелчкам часов.

– Кем вы работали? – спросил вдруг психолог.

– А что, у вас в базах не записано?

– К сожалению, данные до 2051 года утеряны в результате большого блэкаута.

Виктор улыбнулся. ИИ капитально заглючил – нарушил указ минздрава не называть никаких дат, чтобы снизить стрессовую нагрузку на население.

– Я был финансовым аудитором, – зачем-то серьезно ответил Виктор.

– Вам пора возвращаться на работу.

– Я давно на пенсии.

– Согласно постановлению правительства номер…

– Об отмене пенсии в связи со скачкообразным ростом средней продолжительности жизни, – закончил за психолога Виктор. – Я в курсе. У меня достаточно денег, чтобы не работать.

– Дело не в деньгах. Вам нужно работать. А нам нужны ваши таланты.

– Кому это «нам»?

Виктор присмотрелся к мерцающей голограмме. Еще серия помех в такт щелчкам часов – и все пропало, программа восстановилась и вернулся стандартный соевый дурак:

– К сожалению, наше время подошло к концу. Я рекомендую безотлагательно написать эссе об открытиях сегодняшней сессии…

Виктор не слушал. Время вышло. Управление всей электроникой дома снова перешло к нему. Он жестом отключил психолога, освещение изменилось, на пару секунд тяжелая противофазовая тишина сменилось отголосками шума города и сразу же едва слышно включились новостные стримы. Виктор отправился на кухню, чтобы налить себе стакан воды.

Он краем уха уловил в новостях что-то неправильное. Не тон, конечно, даже не слова, которые могли бы потревожить население, увеличить уровень стресса или что-то в этом духе. Просто… что-то не то. А сенсоры умного дома уловили его интерес и предупредительно сделали звук громче.

– Раннее завершение марсианской миссии несомненно вызывает интерес граждан, – по голосу было понятно, что диктор улыбается во все тридцать два импланта.

– Переведи на человеческий, – приказал Виктор ассистенту.

– Провал экспедиции вызвал бурное недовольство налогоплательщиков и поставил под угрозу государственно-частную космическую программу. Кто-то потерял политические баллы. Будет расследование и демонстративная порка. Кого-то посадят.

– Проведут перевоспитательные мероприятия? – уточнил Виктор.

– Мои расчеты говорят о том, что вероятность реального тюремного заключения приближается к 80 процентам.

Виктор удивленно хмыкнул, поставил стакан в посудомойку и собирался было выйти с кухни, но вдруг звуки новостных стримов стихли, раздалось неприятное пиликанье.

– Что там?

– Официальное письмо от министерства психологической безопасности.

Виктор вздохнул, махнул рукой, вызывая проекцию почты посреди комнаты, и пробежал глазами по письмам. Счета, реклама, какие-то рекомендации и бонусы от московского министерства счастья… Наконец он нашел то, что искал.

Письмо сообщало, что он, Виктор Маркович Брик, во время последней сессии с ИИ-психологом получил рекомендацию устроиться на работу. Он пропустил подробное описание того, как именно работа должна помочь справиться с депрессией и решить проблему нереализованного потенциала. Проскочил все ссылки на МКБ, на работы светил психологической науки (слово «наука» применительно к психологии вызывало у Виктора депрессию куда вернее, чем «нереализованный потенциал») и прочий бред от смежных специалистов, которые получили его психопрофиль и на его основе выдвинули ряд собственных рекомендаций. Все их заключения снова были обработаны ИИ-психологом, направлены в министерство, где по итогам консилиума (вероятнее всего разных ИИ, не могли же уважаемые люди собраться и что-то обсудить быстрее чем он попил водички и помыл стакан) было решено предложить ему работу в этом самом министерстве. Им срочно требовался руководитель какой-то специальной следственной группы.

Его брови поползли вверх. От Виктора ждали подробного отчета и рекомендаций по «Марсианскому инциденту». То есть по тому самому «раннему завершению миссии», о котором только что говорили на стриме. Более конкретный круг задач и обязанностей будет в материалах дела. А доступ к ним Виктор получит сразу же, как только подпишет документы о своем назначении. А еще получит обширный набор бонусов, доступных сотруднику министерства такого уровня. И личного ассистента.

Если, конечно, Виктор собирается выполнять предписание психолога. Его никто не заставляет, он свободная личность и волен сам выбирать подходящее ему лечение и…

Виктор поставил электронную подпись и углубился в материалы дела.

* * *

– Дело в моих компетенциях, – уверенно ответил Виктор. – Я и раньше руководил следственными группами и имею обширный опыт…

– Но этого нет в вашей биографии, – перебил председатель.

– К сожалению, данные до большого блэкаута утеряны. Я вышел на пенсию раньше.

– Хорошо, вы большой специалист в своей области, пусть так, – с оттенками недоверия в голосе сказал председатель, – Перейдем дальше. С чего вы начали расследование?

* * *

Первый рабочий день начинался завтра, но Виктор не смог сдержаться и попытался сразу же приступить к изучению материалов. Для этого пришлось почти полностью проигнорировать онбординг, из которого он против своей воли узнал, что работает в первом полностью распределенном министерстве. Что бы это ни значило. Терабайты корпоративного шлака он просто скормил ИИ и попросил сделать памятку. Да и ту решил прочесть позже.

Наконец он получил доступ к материалам дела, коих оказалось удручающе немного. Краткое резюме первичного осмотра и несколько видеофайлов.

Картина выходила такая. Космический корабль, построенный частной компанией по заказу государства, отправился к Марсу с двадцатью космонавтами. В экипаже только опытные космонавты, все оборудование испытано множеством других полетов, никаких проблем вплоть до посадки на Марсе не ожидалось.

Но примерно через полтора часа все находящиеся на корабле космонавты одновременно «потеряли сознание». Именно так – в кавычках.

Загадка кавычек раскрывалась с помощью многочисленных видео. Вот, например, капитан корабля – Максим Котенец. Мужчина с волевым подбородком и строгой складкой между бровями. Сидит, следит за какими-то показателями на панели. Иногда шевелит губами, что-то проговаривает. Корабль успешно выходит на орбиту, там запускает атомный двигатель, все идет по плану. Но вот наступает семьдесят восьмая минута полета, и лицо Максима – космонавта, кандидата наук, отца (Виктор мысленно добавил «комсомольца и спортсмена») – полностью расслабляется. Пропадает складка между бровями, теряется осмысленное выражение, да просто… исчезает что-то человеческое из взгляда.

С этого момента Максим ведет себя как не слишком умная обезьяна. Вероятно, сильно не дотягивающая до уровня шимпанзе. Лениво тыкает пальцем куда может дотянуться, безуспешно и не очень активно пытается освободиться из ремней, которыми пристегнут к креслу, а после развлекается выпусканием и втягиванием ниточки слюны.

Примерно в таком же состоянии оказывается и весь остальной экипаж. Это, конечно, вызывает некоторую растерянность в Центре управления полетами. И даже обеспокоенность. Чем более расслабленными становятся лица людей в космосе, тем более напряженными становятся лица людей на земле. В итоге кто-то жмет специальную кнопку и прерывает миссию. Корабль разворачивается и летит домой.

Что особенно странно – в какой-то момент космонавты приходят в себя. Но весьма условно. Опытные специалисты вдруг впадают в панику и ведут себя так, будто не понимают, где вообще находятся и что происходит. У того же капитана появляется будто бы чужое выражение лица.

Виктор ничего не понимал в психологии и космосе, но неплохо разбирался в бюрократии, поэтому на этот раз он очень внимательно изучил все должностные инструкции, приказы, распоряжения и обнаружил то, что искал. Ему нужно было найти не причину, по которой космонавты потеряли сознание, а причину провала миссии или лицо, либо группу лиц, несущее ответственность за произошедшее.

Виктор даже удивился, что в документах, написанных нежным, психологически стерильным, нетравмирующим новоязом («все на борьбу со стрессом и социальной напряженностью») вообще появилось такое тяжелое и пугающее слово, как «ответственность».

Виктор ничего не понимал в психологии и космосе, но неплохо разбирался в финансах и «группах лиц, несущих ответственность за». И его опыт подсказывал, что эти вещи почти всегда связаны. Поэтому достаточно идти по следу денег. Опять-таки ответственность. Ее можно возложить на кого-то, кто понимает в происходящем чуть больше, чем Виктор. И посмотреть, куда этот кто-то ее переложит.

* * *

– С формирования рабочей группы, конечно. Я имел дело с очень специфической областью. Специалистов в ней не так уж и много. Поэтому было принято решение опираться на экспертов, а не пытаться разобраться в том, чего не понимаю. Я в первую очередь руководитель. Как говорится, кадры решают все.

– Не слышал такой поговорки, – председатель посмотрел на других членов комиссии, как бы ища глазами человека, который с ней знаком, – Неважно. Насколько нам известно, первым привлеченным специалистом стал Дмитрий Кошелев. Ваш будущий заместитель. Почему именно он?

* * *

Всего-то три часа борьбы с интерфейсами – и вот Виктор сидит в виар-переговорке, во главе большого и пустого стола. Он задумчиво огляделся, пытаясь понять, что это значит. В следственной группе не было ни одного человека, кроме него самого? Или Виктор делает что-то неправильно? Вот тебе и распределенное министерство. А где обещанный «личный ассистент»?

Пришлось еще побороться с интерфейсами, чтобы обнаружить личное дело молодого человека по имени Дмитрий. Аж 2045 года рождения. Виктор нахмурился. Получается, его ассистенту примерно 15 лет? Какой точно сейчас год? Виктор полез в календарь. Чертов указ минздрава о снижении стресса распространялся даже на личные компьютеры, поэтому для того, чтобы добраться до текущей даты, нужно было закопаться в какие-то неведомые дебри и…

Виктор задрожавшей вдруг рукой снял очки и уставился на стену перед собой. Зачем-то прислушался к часам. Они все так же исправно щелкали. Эти часы ему подарили, когда он вышел на пенсию. И если календарь не врет, это случилось почти четверть века назад. Щелк-щелк-щелк. Как он вообще мог настолько ошибаться во времени? С другой стороны… Если нигде не упоминаются даты, а на каждое далеко отстоящее во времени дело автоматически устанавливается обратный отсчет… Но ошибиться почти на пятнадцать лет…

Виктор снова надел очки. Итак, Дмитрий Кошелев. Молодой человек тридцати одного года. Судя по профайлу… ученик третьего курса института. Виктор знал, что сейчас молодежь не торопится с получением образования и выбором профессии, но вот насколько не торопится, он и не представлял.

Судя по всему, работа личным ассистентом для Дмитрия станет стажировкой. Назначение он, как и Виктор, получил сегодня. Но с прохождением онбординга почему-то не торопился. Вполне вероятно, что он приступит к нему не раньше, чем завтра. А потом еще неделю будет смотреть видео о корпоративной этике министерства, нетравмирующей среде и чём-то там еще…

– Набери Кошелева, – велел Виктор умному дому.

– Я должен напомнить о том, что звонок без предупреждения может рассматриваться как вторжение в личное пространство, абьюз, харассмент и…

– И харам, – перебил Виктор. – Звони с рабочим идентификатором. Чтобы с эмблемой ведомства и все такое.

– Алло? – ответил растерянный мужской голос после нескольких гудков.

– Дмитрий, добрый день. Вас беспокоят из службы безопасности бан… из министерства психологической безопасности. Меня зовут Виктор, я руководитель специальной следственной группы. Скажите, пожалуйста, когда вы могли бы подключиться, подписать документы и приступить к расследованию марсианского инцидента?

– Какого инцидента?

– Новостные стримы не смотрите? – с некоторой укоризной спросил Виктор.

– Смотрю, – соврал Дмитрий.

– Ну вот. Кто-то же несет за это ответственность. Надо разбираться. И быстро.

– А я… я…

– А вы молодой и перспективный эксперт в области нейропсихологии, нам такой и нужен. Я же не ошибся?

– Да.

– Ну так подписывайте документы и надо приступать уже. Расследование не ждет.

– Конечно, понимаю, – растерянно ответил Дмитрий.

– Первое, чем я хочу, чтобы вы занялись, – организуйте встречу с советом директоров корпорации, – Виктор сверился с названием компании, которая строила корабль для полета на Марс, – «Космос У». Знаете такую?

– Да, – снова соврал Дмитрий.

– Встреча нужна в ближайшее время. По результату доложите.

– Понял!

Виктор отключился, снял очки, откинулся в кресле и потер затекшую шею. Ох уж эти зумеры. Или как современная молодежь называется?

* * *

– Я счел, что в составе следственной группы нужен человек с компетенциями Дмитрия. Это молодой и ценный специалист с уникальным, незашоренным взглядом. Если необходимо расследовать что-то, с чем никто и никогда не сталкивался, необходимо расширять горизонты мышления.

– Звучит логично, – нехотя согласился председатель комиссии под одобрительные шепотки в зале. – Расскажите подробнее о встрече с советом директоров компании «Космос У». Как вам удалось добиться такого активного содействия?

* * *

Дмитрий вышел на связь совсем скоро. Виктор не стал отвлекаться от нарезания салата, просто вывел звук без картинки. Уже по тону было понятно, что Диму постигла неудача. И вероятно, теперь ему потребуются отпуск и реабилитация. Он что-то спешно тараторил, Виктор долго слушал, не вдаваясь в детали, наконец устал.

– Дима, ну для этого секретари и существуют, чтобы кто попало не мог дозвониться до начальства.

– А зачем вы меня тогда заставили туда звонить?! Это неприлично! Она меня вообще не слушала! Я же говорил, надо написать им! – да тут полслова до слез осталось, понял Виктор.

– Потому что ты не «кто попало». Ну ты ж по делу! У тебя расследование, ты из уважаемой конторы в конце-то концов! Ну Дима!

Виктор в этот момент в бессильном отчаянии дернул рукой с ножом и порезался. Тут же освещение сменилось на мигающее красное и загундосил умный дом.

– Внимание, зафиксировано легкое кровотечение. Рекомендую вызвать…

– Заткнись! – зашипел Виктор и сунул порезанный палец в рот, тут же услышав возмущенно-растерянное сипение Димы. – Это я не тебе!

– Кому бы вы это ни сказали, так нельзя обращаться с людьми, – чуть ли не всхлипнул Дима. – Это не только травмирующе, токсично, но и неэффективно. Коммуникация должна быть взаимнодоброй и…

– Поучи батька́… – Виктор вовремя себя остановил. – В общем, не тебе меня учить эффективной коммуникации.

– Я сразу говорил, что звонить бесполезно! А вы какие-то первобытные методы используете!

– Отставить истерику. Сейчас я тебе покажу, как работают мои первобытные методы. Давай так. Если я устрою встречу в ближайшие сутки, то ты будешь делать все, что я говорю, а не вот эти вот твои… трататушки.

– Договорились, Виктор Маркович. А что такое трататушки? – поинтересовался Дима.

– Будешь хорошо себя вести – расскажу. Слушай, а можно как-то узнать, чем сейчас занимается их руководитель? И где он?

– Мы же министерство психологической безопасности! Я могу подключиться к его ИИ-психологу и…

Виктор отметил, что несмотря на некоторые минусы парень мгновенно ориентировался в ситуации и быстро находил то, чего сам Виктор не нашел бы никогда.

– Андрей Николаевич готовится к встрече с советом директоров.

– Где она и когда?

– Через полчаса. В их офисе.

– Встречаемся там.

– Это в офлайне, – зачем-то уточнил Дима.

– Ужас какой, – хмыкнул Виктор, – Погоди! А у тебя есть 3Д принтер?

– Конечно.

– Напечатай нам ксивы какие-нибудь внушительные. С эмблемами ведомства. Покажу тебе мои средневековые методы!

– А что такое ксивы?

Дима оказался светловолосым молодым человеком неопределенного возраста. Где-то между двадцатью и ста двадцатью на вид. Теперь все так выглядели. Набор стандартных пластических операций – нос, веки, подбородок. Полный рот имплантов, линзы, меняющие цвет глаз, ничего уникального. Все как у всех. Даже одежда не позволяла хоть что-то узнать о человеке.

Виктор вздохнул, забрал у своего ассистента массивное и внушительное удостоверение, дизайн которого они разработали совместно, после чего жестом велел следовать за ним, направляясь ко входу в здание, принадлежащее корпорации «Космос У».

Он прошел через охрану как нож сквозь масло. Его непроницаемая и уверенная мина позволила миновать две линии безопасности еще до того, как он достал удостоверение. Оно понадобилось только в приемной. Секретарша, вероятно, та самая, которая отказала Дмитрию в телефонном разговоре с начальством, уставилась на ксиву огромными голубыми глазами с наклееными даже не ресницами, а… крыльями, что ли…

– Минпсихбез, без паники.

– А… Мы…

– Андрей Николаич у себя?

– Там совещание, и…

– Понятно, на месте оставайтесь, мы с вами поговорим еще. А сейчас спокойно дверь открываем. Не переживайте, девушка, кнопочку просто нажмите.

Секретарша послушно и заторможенно ткнула пальцем в клавиатуру. Виктор уверенно толкнул двери. За ними оказалась небольшая, куда меньше, чем он ожидал, переговорная комната с панорамным окном. Настоящим. Не проектор, не экран. Окно. И вид за ним… скорее удручал. Бесконечные гигавысотки. Земли не видно, неба не видно. Просто серое марево, стекло, сталь. Что-то, больше похожее на абстрактную живопись, чем на вид из окна.

– Что происходит? – поинтересовался седой мужчина во главе стола, глядя на незнакомцев с раздраженной усталостью.

Виктор оценил его внешность и сразу понял, что детский уровень сложности закончился. Перед ним либо ровесник, либо человек, поживший до скачка. Он явно не из гиперинфантильного поколения Димы. Очевидно, это тот самый Андрей Николаевич. Главный акционер и директор по чему-то там. Все собравшиеся в этой комнате – директора. Но далеко не все акционеры.

– Министерство психологической безопасности. Руководитель специальной следственной группы – Виктор Маркович Брик. А это мой помощник. Полагаю, вы понимаете, почему я здесь?

– Мы уже давали показания полиции, боюсь, нам нечего добавить, – спокойно ответил седой за всех. – Я бы попросил вас оставить нас, если это возможно.

– В отличие от полиции, я на вашей стороне, – Виктор осмотрелся и занял свободный стул прямо напротив Андрея Николаевича. – Давайте так… Полиция не будет разбираться в причинах, им нужен крайний. Уж мы-то с вами понимаем это. Только не надо мне говорить, что мир изменился и почти бессмертные эльфы создали прекрасную землю будущего. Например, у меня в должностной инструкции так и написано: установить группу лиц, ответственных за. Понимаете?

– Понимаю. Что вы предлагаете?

Слишком уж спокойно прозвучало, такого просто на понт не взять.

– Проведем собственное расследование. Быстрее и качественнее, чем полиция. Я возьму в следственную группу ваших инженеров, ученых, хоть уборщицу, если она сможет убедительно объяснить, что произошло и кто виноват.

– То есть подозреваемые устроят собственное расследование, в ходе которого докажут, что они не подозреваемые? – хмыкнул седой.

– Я из министерства психологической безопасности. Нас не интересует справедливость, наша задача обеспечивать снижение социального напряжения и уровня стресса. Провал марсианской миссии здорово бьет по нашим ключевым кипиаям. Мне плевать, кто именно восстановит крепкий сон и пищеварение подотчетного населения. И опять-таки, дело в основном политическое. А в этой дисциплине победителей не судят. С подозреваемыми пусть разбираются полицейские. Не моя работа.

Седой молчал. Он неторопливо и внимательно рассматривал Виктора.

– А вам это зачем?

– А вы зачем в космос собрались? Очень непопулярное направление последние пятьдесят лет.

– Ладно, давайте обсудим это, но не прямо сейчас. Мне нужно двадцать минут, чтобы завершить встречу. Подождите меня в приемной, пожалуйста.

– С вами приятно иметь дело!

Виктор со вздохом встал и вышел из переговорки. Дима, так и не сумевший куда-то себя пристроить во время разговора, с радостью поспешил за ним. Они сели на диван и некоторое время молчали.

– Ну? – не выдержал Виктор.

– Ваши средневековые методы, несомненно, эффективны, но… – начал было Дима.

– Спор есть спор. Без всяких но.

– Я понимаю и не отказываюсь от спора. Но это неэкологичные и манипулятивные…

– Ты про-спо-рил.

– Хорошо, хорошо! Я буду стараться делать все, как вы говорите.

– Не надо стараться, надо делать!

– Ой, психолог так же говорит! – обрадовался Дима. – Делать, а не стараться, быть, а не казаться!

– Ну… – растерялся Виктор. – Так-то дело, конечно, говорит… Но…

– А можно личный вопрос? Я понимаю, что это не касается рабочих отношений, и если вы сочтете вопрос нарушающим границы…

– Господь! Да спрашивай уже!

– А почему вы издаете звуки, когда садитесь или встаете? Такие, типа… у-у-уф! О-о-ох!

– Эмм… Ну… Суставы… Спина

– Это все входит в базовую страховку, вам должны их заменить в поликлинике, если болят!

– Нет, не болят, – будто бы сам только что осознал этот факт Виктор. – Ничего не болит.

– Тогда почему вы издаете звуки?

– Это… Традиция. В мое время такой звук издавали… взрослые, зрелые, уважаемые и самодостаточные личности.

– Зачем?

– Подавали противоположному полу сигнал о том, что они достигли репродуктивного возраста и хотят вступить в половые отношения! – фыркнул Виктор.

– Я иногда жалею, что не пошел на историка-антрополога, – с неподдельной грустью протянул Дима.

* * *

– Потому что руководство и рядовые сотрудники компании понимали важность этого расследования и хотели оказать любую посильную помощь. Очень открытые и компетентные люди.

– Однако с полицией они общались не так… не с таким энтузиазмом, – отметил председатель комиссии.

– Возможно, стоит сменить вектор вопроса, раз уж мы говорим о расследовании? – предложил Виктор.

– То есть?

– Почему полиции, в отличие от моей группы, не удалось установить доверительный контакт с советом директоров?

– Есть предположения? – с очень плохо скрываемой неприязнью спросил председатель комиссии.

– Я не обладаю всей полнотой информации, но, как говорится, кадры решают все.

– Намекаете на некомпетентность сотрудников полиции?

– Намекаю на компетентность моих сотрудников.

– Ладно… Оставим. В момент включения сотрудников корпорации «Космос У» в состав следственной группы вы уже знали, что именно случилось с космонавтами?

* * *

Дима сидел на кресле в виар-очках и в очередной раз пересматривал видео. Может, он не был самым эффективным и быстро соображающим помощником в мире, но и бездельником его не назовешь. Жалко только, что он не умеет направлять свое внимание на то, что реально важно.

Пять минут назад Виктор занимался тем же, чем и Дима: просмотром видео с опросами космонавтов. Один за другим двадцать человек отвечали на вопросы человека, находящегося за кадром. Только первое Виктор посмотрел внимательно.

В нем капитан корабля, Максим Котенец со странно смущенным, если не испуганным, выражением лица садится в кресло напротив камеры и смотрит на кого-то, ожидая вопросов, инструкций, команд.

– Здравствуйте! – наконец звучит за кадром, – Я доктор. Мне сказали, что у вас возникли какие-то затруднения, думаю, нам стоит разобраться в этом?

– Да, знаете… – Максим как будто сам испугался собственного голоса, прочистил горло и продолжил. – Я не знаю, как оказался… В ракете. Наверное, у меня какое-то отклонение или… Эмм…

Он постоянно запинался, облизывал губы, вел себя как неуверенный подросток, а не опытный космонавт, капитан корабля и целый полковник. «Существуют ли сейчас полки́?» – подумал вдруг Виктор. Уже много лет как ни на одном стриме не говорили про армию, флот, даже МЧС. А уж про войны. Слишком стрессогенные темы. Все на борьбу с социальным напряжением.

– Конечно, я тут именно для того, чтобы помочь вам во всем разобраться, – спокойным, несколько пономарским тоном продолжал голос из-за кадра. – Как вас зовут?

– Игорь, – уверенно ответил Максим.

– А фамилия? – голос спрашивающего ничуть не изменился и ничем не выдал удивление.

– Смит.

– Ага, получается, Игорь Смит?

– Да! – усердно закивал Максим.

– А сколько вам лет?

– Двадцать два.

На самом деле, точно больше шестидесяти. Судя по досье, полковник родился совсем незадолго до скачка, где-то в конце десятых. Но почему-то сам он так не считал.

Родился Игорь Смит в Вермонте, штат Москва. Или наоборот – точно он не помнил. Случилось это аж в 1861 году. Как раз после прибытия Мэйфлауэра на Болотный остров и основания там Гонконга.

Попытки детализировать какие-то воспоминания приводили к провалу. Максим путался, сбивался, злился. Остальные видео Виктор глянул фрагментами. С другими космонавтами, происходило то же самое. Все они считали себя другими, никогда не существовавшими людьми из разных эпох. Кто-то рассказывал более складные истории, кто-то менее.

Наконец Дима снял очки, устало потер глаза и признался.

– Я ничего не понимаю. Нам про такое в универе не рассказывали. Мне кажется, я тут бесполезен.

– Если тебя это успокоит – я тоже ничего не понимаю. И у меня даже нет психологического образования.

– А как вы получили свою должность? – удивился Дима.

– Ну… Меня просто пригласили…

– Вас сразу взяли на такую высокую должность?!

– Так.

– Без испытательной десятки даже?!

– Я очень опытный и ценный специалист, – пожал плечами Виктор. – Я родился еще до скачка.

– Это неприличный вопрос, но…

– Задавай.

– Насколько до?

– В восемьдесят первом.

– О-фи-ге-ть! – вытаращил глаза Дима.

– По слогам неправильно разбил, – вздохнул Виктор.

В этот момент открылась дверь, и в кабинет вошел Андрей Николаевич, которого Виктор уже окончательно нарек Седым.

– Посмотрели видео с допросами? – поинтересовался он, садясь напротив Виктора.

– Посмотрели.

– Что скажете?

– Дмитрий, будь добр, – велел Виктор.

Дима растерянно встал с места, как нерадивый школьник, и замялся.

– А… Ну…

– Спасибо, садись. Как видите мой ведущий научный сотрудник полагает, что видео с допросами увлекательны, но не информативны.

Виктор сцепился взглядом с Седым. Некоторое время они не мигая смотрели друг на друга.

– Нина, будь так добра, принеси нам три… – хозяин кабинета задумался на пару секунд. – Нет, два стакана виски.

– У вас тут дисциплина… – заметил Виктор. – Как раньше прям.

– Нет, – покачал головой Седой. – Даже не близко. Как раньше уже не бывает.

– Ну, помощница как минимум не спорила с вами… об этичности или опасности употребления алкоголя.

– Ну тут особый случай, – вздохнул Седой. – Это моя дочка.

Дверь открылась, и в кабинет вошла Нина с подносом. Та самая девица с накладными ресницами невероятной длины. Она явно не привыкла носить что-то на подносе, поэтому шагала медленно, очень сосредоточенно и даже прикусила губу, будто это как-то могло помочь.

Дима, все это время почему-то стоявший столбом, вдруг сел. Причем как-то грузно, медленно и с таким протяжным стоном, словно его разбил радикулит. Седой и Виктор удивленно переглянулись. Нина, занятая своим делом, никакого внимания на произошедшее не обратила. Наконец она поставила на стол два стакана с виски и выпорхнула из кабинета. Седой с Виктором чокнулись и сделали по глотку. Некоторое время помолчали.

– И как тебе? – поинтересовался хозяин кабинета.

– Я очень давно не пил, конечно, но это определенно не виски, – заключил Виктор. – Это коньяк. Тест на возраст пройден?

– Да, но это нечаянный тест. Нина просто перепутала… – доставая из внутреннего кармана пачку сигарет вздохнул Седой. – Мой помощник свяжется с вашим. Мы дадим вам доступ ко всему, что потребуется.

– Какие гипотезы у ваших ученых? – спросил Виктор. – Что с космонавтами?

– Пока ничего конкретного, – хозяин кабинета закурил, с удовольствием затянулся и предложил сигарету гостю.

– Нет, спасибо. Я и раньше-то эту заразу терпеть не мог.

– Самое время попробовать теперь. Рак не страшен, любой орган заменяется, никаких проблем со здоровьем – хоть укурись.

– Теперь это особенно бессмысленно, – возразил Виктор. – Раньше это было отвратительно вонючим, но модным и мужественным актом саморазрушения. Это было заявление. Манифест. Мне плевать на свою жизнь, я ее прожгу и умру молодым. Я настоящий самец. А теперь что? В чем риск? Все равно что угрожать обществу перерезать себе вены детской пластиковой ложечкой.

– А можно мне попробовать? – вдруг вклинился Дима.

– А тебе закон запрещает. – отбрил его Виктор. – Как и всем, родившимся после 2030 года. Вернемся к космонавтам. Что у вас есть?

– Есть одна идея, но она потребует времени для проверки… – с сомнением протянул седой.

– Убедите меня, что нам надо тратить на это силы. – предложил Виктор. – Чтобы я мог убедить в этом мое начальство. И ежедневно докладывать о результатах. Опережающих любые планы и сроки, конечно.

– Пятилетку за четыре года?

– За неделю. Что у вас за версия?

– Не у меня, – заметил седой. – У одного толкового молодого паренька.

– Ох уж эти толковые молодые… – вздохнул Виктор.

– Что есть на земле, чего нет в космосе?

– Атмосфера! – Дима разве что не подпрыгнул.

– Это тоже, конечно…

– Товарищу майору будете свои загадки загадывать, – фыркнул Виктор. – У меня нет ни времени, ни желания этим заниматься.

Краем глаза он видел, как скис Дима. Вот кто с удовольствием поиграл бы в загадки. Как ребенок, ей-богу.

– Хорошо, все космонавты потеряли сознание в семидесяти двух тысячах километров от Земли. Примерно на этом же расстоянии проходит граница магнитосферы, – спокойно принял изменившиеся условия диалога хозяин кабинета. – Чтобы не играть дальше в загадки поясню, что это и для чего оно нужно. Как понятно из названия, это магнитное поле Земли. Главный его плюс – оно защищает нас от солнечного ветра и космической радиации. Заряженные частицы, которые могли бы убить все живое на Земле, отклоняются магнитосферой.

– Соответственно, за ее пределами естественной защиты от космической радиации нет, – понял Виктор. – Но, я думаю, ракеты строят не идиоты, предусмотрено какое-то экранирование?

– Естественно, – заверил его Седой.

– А если оно не сработало? – предположил Дима.

– Или кто-то распилил выделенные на него деньги, – повысил градус Виктор, внимательно разглядывая хозяина кабинета.

– Люди на видео похожи на жертв радиации? – вопросом на вопрос ответил тот. – Что за излучение приводит к массовому помешательству?

– Такое случалось ранее? – вскинулся Дима.

– Нет, – покачал головой Седой.

– Но люди же летали на Луну, примерно в ваше время.

– Наше время еще не прошло, – заметил Виктор.

– Ну да… – смутился Дима. – Так вот, если дело в этой вашей магнитосфере, а не в радиации, то почему люди добрались до Луны?

– Если они там были, конечно, – усмехнулся Виктор, с теплотой вспоминая теории заговора времен своей молодости.

– Смотрите, – хозяин кабинета махнул рукой и перед ними в воздухе возникла голограмма голубой планеты с узнаваемыми очертаниями материков. – Магнитосфера – это не шар.

На голограмме появилась синяя светящаяся оболочка вокруг Земли. Шарообразной она была только с одной стороны, а с другой растягивалась в длинный хвост.

– А почему так? – не понял Дима.

– Солнечный ветер.

На макете появилась огромная звезда, на поверхности которой то и дело возникали протуберанцы, отправляющие в космос тонны вещества. Все эти разогнанные частицы летели к Земле, но в большинстве отклонялись, натыкаясь на магнитосферу. При этом они как будто бы ее продавливали, деформировали. А с противоположной стороны образовывался хвост. Затем на макете появилась Луна. Она крутилась вокруг Земли, периодически оказываясь в том самом хвосте.

– Так вот, на самом деле люди никогда не покидали пределов магнитосферы, – торжественно заявил хозяин кабинета. – Вот маршрут «Апполона 11».

Появилась схематичная ракета, которая двинулась к Луне в тот момент, когда спутник Земли подлетал к хвосту магнитосферы. А совершил посадку и улетел еще до того, как Луна из хвоста вышла.

Потом стали появляться другие. Десятки и сотни маршрутов космонавтов. Почти все они крутились по орбите, либо оставались в хвосте магнитосферы.

– Допустим, – согласился Виктор. – Что это значит?

– Мы не знаем, – пожал плечами Седой. – С таким никто и никогда не сталкивался. Нужно проводить эксперименты, проверять гипотезы.

– Вам лучше бы иметь что-то поинтереснее, чем… кино и домыслы.

– На это нужно время.

– Сколько?

– Для строительства экранированной…

– Сколько времени вам нужно? – перебил Виктор.

– Хотя бы полгода.

– У вас есть два месяца на проверку этих ваших гипотез. Думаю, даже меньше. Все это время ваши специалисты будут помогать Дмитрию делать красивые отчеты о ходе расследования. Содержательные и увлекательные настолько, что все должны хотеть, чтобы это не закончилось никогда. Это должно быть такое шоу, чтобы ради него стоило жить. Понятно?

– Мы космосом занимаемся, а не сериалы снимаем, – хмуро заметил Седой.

– Так наймите сценаристов и сделайте космос интереснее сериалов. Может, тогда вот они, – Виктор показал на Диму, – им заинтересуются и захотят развивать космическую отрасль? И я очень надеюсь, что ваши эксперименты докажут, что дело в магнитосфере.

Он двинулся к выходу, не дожидаясь ответа и не оглядываясь. Дима поспешил следом. Виктор видел в отражении, что его помощник, то ли сознательно, то ли невольно, копирует его позу, походку, задранный подбородок. И тоже не оглядывается.

А вот в приемной у него вышла какая-то заминка. Виктор уже прошел половину пути до лифта, когда Дима выскочил в коридор и припустил за начальником бегом.

– Зачем вы ему помогаете? Мы же должны проводить расследование!

– И мы его проведем.

– Я не понимаю! Вы сами себе противоречите! Только что говорили одно, теперь другое! Вы ему верите или нет?!

– Верю, – кивнул Виктор. – Или нет.

– Да или нет?!

– И то, и то.

– Как это?

– Суперпозиция. Как в квантовой механике.

– Вы не электрон! – заходя за начальником в лифт, злился Дима.

– Все мы немножко электроны, – возразил Виктор и нажал на кнопку первого этажа. – Прекрати эмоционировать там, где это не требуется.

– Но…

– Помолчи.

И только когда они покинули здание, в котором расположилась штаб-квартира корпорации «Космос У», Виктор приказал Диме:

– Раздели всех специалистов, которых даст Андрей Николаевич, на мелкие группы и заставь играть друг против друга. Надо исключить все самые банальные причины провала. Например, поломки, вдруг там газ какой утек, и от него космонавты… пострадали. Не знаю. Ну и радиация космическая. Все-таки. Он не сказал напрямую, что это точно не она. Что-то темнит.

– То есть вы ему все-таки не верите?! Так а почему…

– Главное, чтобы он думал, что я ему доверяю. Всегда кажись глупее и слабее чем есть, Дима. Все, занимайся. А я поеду писать отчет.

* * *

– Нет, конечно, откуда в самом начале расследования мы могли что-то знать? Мы с одинаковой тщательностью рассматривали сотни версий, отсеивая одну за другой. Наши ученые проводили эксперименты, считали и моделировали. Именно поэтому следственная группа так разрослась.

– Кстати, об этом. Зачем вы наняли, – председатель комиссии сверился с записями, – почти сорок человек, не имеющих никакого отношения ни к космосу, ни к психологии, не ученых вообще?

– Каждый день следственная группа обрабатывала огромный объем информации. Потом все это компилировалось, переводилось с научного на человеческий и публиковалось в удобной для неравнодушных граждан форме. Для этого нам и понадобился пиар-отдел. Неужели никто в этом зале не следил за нашими ежедневными отчетами?

По помещению прошел одобрительный шум голосов. Такой, будто речь шла о вчерашнем футбольном матче или фильме или еще каком-то эмоциональном событии, объединяющем людей, которых больше ничего не связывает. Делающем их чуть ближе друг к другу.

– Тишина, – призвал к порядку председатель комиссии. – Скажите, утаивали ли вы или члены следственной группы какую-то информацию от полиции?

* * *

– Я вижу значительный прогресс, – сказал ИИ-психолог. – Как вы считаете, что вам помогает?

– Я выполняю ваши рекомендации, – глядя на часы поверх головы голограммы сказал Виктор.

– Вы имеете в виду работу?

– Угу. И домашнее животное завел.

– Да? И кто это?

– Рептилия, кажется. Ассистент обыкновенный. Глуповатый, но уморительный. Зовут Дима.

– Что дает вам этот токсичный юмор?

– Ощущение, что я еще жив.

– В какой момент вы стали в этом сомневаться?

– С рождения. На самом деле, Дима – парень неплохой… – ему стоило некоторого труда не закончить эту фразу. – Нормальный он. Учит меня всякой современной… фигне. Странный, конечно, но… Кто сейчас нормальный? О, время вышло.

– Верно, к сожалению, время…

Виктор уже не слушал, он спешно надел очки и отправился в свой виар-кабинет. Там его уже ждал Дима. Его аватар сидел на диване напротив ИИ-секретаря с отсутствующим выражением лица.

– АФГ? – спросил Виктор у Димы.

Словечко это он у него же и почерпнул. Когда-то говорили АФК, а теперь вот АФГ, где последняя буква это либо Glasses либо Gear. Аватар вдруг ожил.

– Нет, я тут.

– Как у нас дела?

– Андрей Николаевич нас обманул. Оказывается, у корабля были проблемы с экранированием, – он махнул рукой, вызывая в центре кабинета голограмму. – Вот спецификации и патенты. Там должно было примеряться какое-то уникальное решение. Новая разработка, аналогов нет. Испытания проводились в каком-то там закрытом режиме, ничего не понятно, все мутно. Я так понимаю, оно просто не работает.

– Как узнал?

– Одна из групп ученых стала колоться после того, как я намекнул, что соседняя группа выдвинула версию, дискредитирующую их.

Виктор мысленно похвалил своего помощника. Быстро учится паренек, будет из него толк.

– Неплохо. И что говорят яйцеголовые?

– Откуда вообще это ужасное слово?!

– Извини, вырвалось, давай к делу.

– Экранирование разрабатывала сторонняя компания. Результат работы принимали люди, которых очень просили подписать все не глядя.

– А кому принадлежит эта «сторонняя компания»? – что-то почувствовав, поинтересовался Виктор и жестом потянул к себе ту часть голограммы, которая его интересовала.

– Дочке Андрея Николаевича, – с некоторым разочарованием протянул Дима.

– Я думал, таких глупых схем уже не существует, – удивился Виктор. – А нет, вечноживая классика!

– Чему вы радуетесь?

– Тому, что взял нашего друга за задницу!

– Конец расследования, получается? – неожиданно грустно спросил Дима.

– Нет, конечно. Не переживай. На нас работы еще хватит. С экранированием они, конечно… накосячили, но от космической радиации двадцать человек не могут начать считать себя другими людьми. Как ни крути.

– Или могут? – возразил Дима.

– У тебя целая толпа ученых под рукой. Доказывайте, что не могут.

– Зачем? – не понял Дима. – Нет, я не то чтобы сомневаюсь в ваших методах, просто…

– Думаешь, полиция это не найдет? Не думаю, что у нас большая фора. Нужно такое убедительное доказательство, что это не связанные вещи, чтобы даже космонавты поверили.

– Сделаем… А дальше что? Это же все равно конец. Этого достаточно, чтобы его посадить.

– Время выиграем. По главному-то вопросу он невиновен. А после эксперимента, если все сработает, мы в крайнем случае и без него обойдемся.

– Почему? – удивился Дима.

– Увидишь.

– А… – он замялся на секунду, – а чего мы вообще хотим добиться?

– Психологической устойчивости, снижения уровня социального напряжения и стресса, конечно, – слишком уж экзальтированно и пародийно выдал Виктор.

– Я серьезно.

– С чего вдруг такие вопросы?

– Психолог сказал мне разобраться с моей мотивацией в этом проекте.

– Не пробовал его игнорировать? Он, чай, не боженька, чтоб все его заповеди исполнять.

Дима уставился на шефа как на сумасшедшего. Виктор почему-то только сейчас понял, почему это поколение не говорит «мой психолог сказал», потому что нет моего и твоего психолога, он один. Один для всех. Хоть и в разных обличиях. В зависимости от твоего психопрофиля. Кого ты лучше будешь воспринимать. Или, напротив, кто тебя будет больше раздражать и, как следствие, ускорит работу над какими-то твоими особенностями. В общем, психолог един. Прямо как Бог…

– Виктор Маркович? – с некоторым раздражением позвал Дима, кажется, не в первый раз – АФГ?

– Нет, я тут. Чего мы хотим добиться? – его вдруг осенило, в эту игру может играть не только городской ИИ. – Ты предлагаешь мне разобраться с твоей мотивацией вместо тебя? Как это у вас называется? Перекладывание ответственности?

– Ой… – Дима растерялся. – Действительно…

– Я здесь не для того, чтобы жить за тебя или оправдывать возложенные тобой ожидания. Я тут просто работаю, – он посмотрел на руку, но у его аватара, конечно же, не было часов. – И мне, кстати, пора.

– Почему вы все время смотрите на руку? – судя по тону, Дима пребывал где-то в глубине собственных мыслей, а вопрос вырвался сам собой.

– А ты же, наверное, не то что механическими часами пользоваться не умеешь, ты вообще не застал наручных часов? Вообще никаких. Ладно, давай потом расскажу. Ты занимайся научно-популярным объяснением на тему «космическая радиация и марсианский феномен», а у меня дела. У тебя два-три дня, не больше. Когда всплывет махинация с экранированием, мы должны будем в ту же секунду опубликовать наш научпоп. Понятно?

– Сделаем, – все еще задумчиво протянул Дима.

– На работе – работай. Рефлексии свои в свободное время рефлексируй! – разозлился Виктор.

– У меня нет свободного времени!

– Это ли не прекрасно?!

Виктор отключился и снял очки. Очень неподходящее время для экзистенциальных вопросов. С другой стороны, вечное самокопание и есть жизнь этого поколения. Если они что-то не отрефлексировали и не обсудили с психологом, то этого вообще не было.

Кажется, до штаб-квартиры «Космос У» он долетел на чистой ярости, а не на метро. На этот раз ему не понадобилась даже ксива. Никто не посмел бы его остановить. Даже дочка, сменившая цвет глаз, но все так же хлопающая длиннющими ресницами, никаких вопросов не задавала. Только посмотрела на Виктора чуть виновато. Или ему показалось? Просто теперь он знает чуть больше, и это знание делает мир чуть хуже.

– Вот чего тебе не хватало, а? – едва войдя в кабинет, спросил Виктор. – Чего у тебя нету?

– В каком смысле? – поинтересовался Седой.

– Не надо спектакль этот устраивать, мы нашли твои махинации с экранированием.

– И чего ты хочешь? – делая какие-то едва заметные жесты руками, спросил Седой.

Виктор понял, что он отключал камеры, микрофоны и прочие датчики.

– Ничего, – пожал он плечами. – Я тебя просто посажу.

– Ну ты бы тогда не пришел сюда? – Седой комично задрал брови и скривил рот. – Ошибаюсь?

Виктор сел напротив хозяина кабинета и откинулся в кресле. Долго смотрел на собеседника, наконец, решил что-то для себя.

– Мне правда интересно, зачем.

– Что «зачем»?

– Зачем воровать на этом проекте?

– А чем он хуже или лучше других? – пожал плечами Седой.

– Это бюджетные деньги. А времена давно поменялись. Все можно отследить, все узнать.

– Как же я скучаю по временам, когда можно было так – оп, чемодан налика на стол, – тон его вовсе не был ни ностальгическим, ни мечтательным. – А зачем тебе все это знать? Что за интерес? Чисто научный? По долгу службы? Типа, как мозги вора работают? Какие мотивы, и все такое?

– Андрей Николаевич, – наклонившись вперед и внимательно глядя в глаза собеседнику, протянул Виктор. – Не надо мне врать. Я в десятых годах насмотрелся на откатчиков. Я знаю, что за люди этим занимаются. Знаю, зачем, почему. Как выглядят, что хотят. Как думают.

– И что?

– А то, что ты вообще не вор, – вдруг сообразил Виктор. – Ты и не крал ничего.

– Это как? – удивился Седой.

– Ты столько лет строил эту корпорацию, столько сил положил, чтобы космические программы не свернули вообще. Чтобы хоть как-то космос исследовали. А потом на какой-то копеечной ерунде проворовался? Глупость же.

– Бывает и так.

Это прозвучало настолько неубедительно, слабо, нервно, что и сам Седой поморщился.

– То есть это реально твоя дочь сделала? – покачал головой Виктор. – Попилила деньги, выделенные на разработку экранирования от космической радиации? Я думал, их поколение таким не занимается…

– Нет, не так. Она виновата только в том, что… не знаю даже, в чем. Компанию создал я, инвестировал в нее я, подобрал ученых я. Надо было только руководить проектом. А она его просрала. Это не воровство, понимаешь? Ей просто… неинтересно это было.

– Интересно, не интересно, проект-то что помешало до ума довести?

– Я тебе серьезно говорю. Не интересно. Космос этот – кому он нужен? Она занята самопознанием. Открывает глубины собственного… хрен его знает чего.

Седой зло махнул рукой, и столешница перед ним раздвинулась. Из отверстия выехали запотевшая бутылка и набор стаканов. Он с волшебным хрустом открутил крышку и стал разливать виски.

– У тебя нету детей?

– Не-а, – Виктор отрицательно помотал головой.

– Оно и видно. Но… ты меня поймешь все равно. Продолжительность жизни теперь почти бесконечная, численность населения замерла, работы нет. Вообще. Десятилетиями. Каждый клерк держится за свою должность. Люди в стажерах по тридцать лет ходят, понимаешь?

– И? – принимая от Седого стакан, фыркнул Виктор.

– Все замерло! И чтобы это не взорвалось к хренам, мы все забетонировали программой борьбы со стрессом! Даже год непонятно какой, потому что календари и даты нельзя публично демонстрировать. Новояз, все такое нежное, обтекаемое, травоядное. И психологи, психологи, психологи! Надо смотреть внутрь себя, проработать жадность, злость, зависть и какие там еще грехи бывают?

Седой прервался, чтобы сделать большой глоток. Виктор последовал его примеру. На этот раз действительно виски. И хороший. Кажется.

– Ну вот мы же с тобой понимаем зачем это, да? Нет зависти? Никто не подожжет мой особняк, не угонит мою машину. Нет злобы? Никто не выйдет на улицу, чтобы ломать и крушить. Нет жадности? Никто не будет выгадывать сделку со сверхприбылью. Но! Никто не сделает новый бизнес, никто не добьется большего, чем предшественники, никто не пробежит стометровку быстрее и никто не устроит революцию, а? Ты знаешь. Я знаю. А они, – Седой указал себе за спину, в сторону приемной, где сидела его дочь, – они не знают. Они, как бараны, верят во всю эту чушь. И прорабатывают себя, как будто не к психологу ходят, а постриг монастырский приняли! Молятся они! А я хотел ей показать… Что это за чувство, когда ты что-то можешь. На что-то влияешь. Когда реальность можно гнуть руками!

Он сжал правую руку в кулак и показал Виктору. Потом сделал еще один большой глоток, осушил стакан и со стуком поставил его на стол.

– А ей это не надо. Ей психолог велел с мотивацией разобраться и проработать отношения с отцом.

– А ты не думал, что это работает? Что так жить и надо. Работать со своей злостью, завистью и прочим. Становиться чуть лучше и реально задавать себе вопрос – а оно мне надо? Или пусть папа сам играется в бизнес, который хочет мне напихать?

– Я думал, – покивал Седой и даже приложил руку к груди. – Дай им бог здоровья! Все стало безопасно, прилично. Здорово. Только один вопрос – а они сами чего хотят, а? Им же ничего не нужно! Никаких интересов вообще!

– Становиться лучше хотят. Или хотя бы не становиться хуже. – неуверенно предположил Виктор.

– И зачем? Чтобы что? Где их достижения? Не нашего поколения, не наших отцов и дедов. Все вокруг – наша работа! Они не сделали ничего. И космос им на хрен не нужен! А мы им грезили! Помнишь? Ну? По ночам с фонариком зачитывались. Вырасту – к звездам полечу! Космонавтом буду! Вот наступило будущее – и? Никто никуда не летит. Потому что не хочет. Потому что они хотят развиваться вглубь себя. Вечно! Учитывая продолжительность жизни. И да, Витя, я столько сил положил, чтобы эту космическую программу затеять! Ты даже представить не можешь. И теперь все пошло по одному месту!

– На первый раз прощаю, – вздохнул Виктор.

– Косяк с экранированием? Ты-то прощаешь! А менты когда найдут? А электорат, так сказать?!

– Прощаю твою фамильярность, – отставив стакан пояснил Виктор. – Я тебе не Витя. И не друг вообще. Надо будет – перейдем на «вы». Выдрючу, высушу, выкину. И не надо на меня так смотреть. Эмпатия, принятие и что там еще – это к поколению твоей дочки. А мне нужен результат.

Они сцепились взглядами. На секунду Виктор испугался, что Седой сломается. Не выдержит давления. Что вместо злости и желания биться в нём проснется жалость к себе. Но потом он увидел, как зрачки хозяина кабинета чуть сузились, брови сошлись.

– Идем, – он встал с кресла и махнул рукой.

– Куда? – Виктор не двинулся с места.

– Мы построили полностью экранированное помещение. Абсолютно. Раньше такого никто не делал. Всегда оставался какой-то фон. Малейшие значения электромагнитного поля. Теперь – нет.

– То есть вы воспроизвели условия отсутствия магнитосферы?

– Да. Буквально только что закончили.

– Это другой разговор.

Они вышли из кабинета, прошли приемную, бросив одинаково осуждающие взгляды на пустующее место помощницы и вышли в коридор. Спустились на лифте на минус пятый этаж и перешли в другой лифт. Явно не предназначенный для обычных посетителей. Он не блестел, не светился, музыка в нем не играла. И пах свежим пластиком. Совсем новый.

Ехали они недолго и вышли в явно техническом помещении. Без лишней красоты, исключительно унитарном. Тут сновали туда-сюда люди в спецовках и халатах. Седой уверенно повел за собой Виктора.

Они прошли через несколько помещений и наконец оказались у огромной шлюзовой двери.

– Хотите, чтобы мы открыли, Андрей Николаевич? – подсуетился кто-то из персонала.

– Хочешь? – переадресовал он Виктору вопрос.

– Это та самая суперэкранированная комната?

– Да!

– Не впечатляет. Лучше покажите мне результаты опытов. И хорошо бы им совпасть с вашей теорией.

– Ладно, давайте, – вздохнул Седой и подал кому-то знак, судя по всему, ему хотелось похвастаться своим детищем, поэтому он начал нагружать Виктора совершенно ненужными знаниями о строительстве суперэкранированного помещения.

Виктора волновало совсем другое. Он крутил головой, высматривая среди людей в халатах и спецовках… кого? Кого-то отличающегося. И не ошибся. К комнате шел сосредоточенный мужчина в комбинезоне. За ним шагали два умника.

– Откуда…

– Доброволец, – предвосхитил вопрос Седой. – Мы никого не заставляли.

– Если все пойдет по плану, то с ним будет то же самое, что и с космонавтами?

– Да.

– Вы же взяли все возможные подписи, соглашения, отказы от ответственности и тому подобное?

– Конечно, – заверил его Седой.

И мы оба знаем, как сложно будет это легализовать, подумал Виктор. Не та эпоха для опытов на людях. Даже добровольных. Их проводили в комнату с экранами, на которых транслировалось происходящее в суперэкранированной комнате.

Кто-то дал подал сигнал, началась запись эксперимента. Каждый ученый занимался своим делом. Включались какие-то приборы, звучали команды, настраивалось оборудование. Виктор даже не пытался понять. Он внимательно наблюдал за мужчиной в сером комбинезоне, который вошел в пустую комнату с мягким полом и, вероятно, столь же мягкими стенами. Мужчина настороженно осмотрелся, потом покрутился на месте, не зная, куда себя деть. Дверь закрылась, прозвучало еще несколько команд, что-то зажужжало и… мужчина вдруг изменил позу. Покачнулся, опустил плечи, сгорбился, чуть наклонился вперед. На другом экране крупным планом показывалось лицо. Оно тоже стало расслабленным. Неестественно расслабленным, как у капитана корабля, летящего к Марсу.

Ученые наперебой что-то загомонили. Громко зачитывали показания датчиков. Особенно их обрадовало резкое снижение каких-то там альфа-ритмов. Виктор потер лицо с облегчением и ужасом одновременно. Его ставка сыграла. Но какой ценой они это доказали?

Он не понял, насколько глубоко ушел в собственные мысли. Но вернулся в реальность потому, что вокруг царила полная тишина. Атмосфера в помещении изменилась. Все внимательно смотрели на экраны.

Комната уже была открыта, в ней помимо мужчины в комбинезоне находилось несколько ученых. Они разговаривали с подопытным. И тот вполне осмысленно отвечал.

– Он себя помнит и осознает? – уточнил Виктор.

– Кажется, да, – ответил Седой. – Но он точно терял сознание. Как и космонавты! Мы что-то сделали неправильно!

– Вы неправильно воспроизвели условия, в которых оказались космонавты, – вздохнул Виктор.

Все повернулись к нему, кроме Седого. Тот продолжал смотреть на экран, очевидно, поняв, о чем речь. Наконец он вздохнул.

– Всем выйти.

Ученые, столпившиеся в комнате, послушно и даже с удовольствием ее покинули. Седой устало провел рукой по волосам.

– Космическая радиация?

– На корабле же были проблемы с экранированием, так? – Виктор не смотрел на собеседника, он рассматривал мужчину в комбинезоне. – А значит, и положенной защиты от радиации не было.

– Как мы такое легализуем?

– Это моя забота. Твоя забота – найти людей, которые согласятся облучаться и облучать других. Результаты нужны срочно. Буквально вчера.

* * *

– Я не могу отвечать за каждого члена следственной группы, но точно могу сказать, что я сотрудничал с полицией и делился с ними теми данными, которые могли хоть как-то помочь следствию. И вам это известно, – Виктор выделил слово «вам».

– Что вы имеете в виду? – уточнил председатель комиссии.

– Насколько мне известно, именно вы руководили полицейским расследованием и получили от моего помощника данные о махинациях с экранированием корабля? Еще до… трагедии.

– Фактически это произошло после.

– Данные отправили вам, как только стало известно.

– Давайте к трагедии. Что, по-вашему, произошло?

* * *

Виктор вошел в свою виар-приемную и сразу же скомандовал:

– Отправляй полиции данные по махинациям с экранированием корабля.

– Кому-то конкретному или…

– У них там есть какой-то черт, который расследование на карандаше держит.

– На чем?

– Да какая разница, на чем! – разозлился Виктор. – Отправляй!

– Готово.

Он отметил про себя оперативность. Дима действительно все подготовил. Золотой паренек просто. Ни одного сбоя с того момента, как проиграл спор.

– Теперь нам надо подумать, как правильно использовать вот это.

Виктор махнул рукой, и на стене кабинета запустилось видео. Перед камерой сидел хмурый Андрей Николаевич. Он сфокусировал пьяный взгляд где-то за кадром и заговорил довольно невнятным голосом.

– Я думаю, осталось не так уж много времени прежде чем расследование выйдет на меня… Но дело даже не в этом. Просто какие-то цены можно платить только из своего кармана. Какие-то вещи не делаются за чужой счет… Нельзя лететь к звездам на чужих крыльях. Или мне все это просто обрыдло. Ну чего вот дальше? А? На хрен все это надо? Тьфу… Короче. ИИ-ассистент запустит все необходимое оборудование, проведет эксперимент, потом отключит излучатель и свяжется с кем надо. Все данные приложит. Знаешь, Вить, такое дело. Это ж все неправда. Мы не такие, мы же все время что-то изображаем перед кем-то. А они другие. Они не притворяются. Как там… Делать, а не стараться, быть, а не казаться. Ой, млин… – он постучал себя по губам. – Палево, да? И ты ж не любишь, когда я тебя Витей называю. А и че ты мне теперь сделаешь?! Ладно, не обижайся. Удали потом… Ой, тоже мне… Ладно, птичка, не скучай.

– Какая птичка? – зачем-то спросил Виктор.

– Он про Нину, – завороженным голосом рефлекторно ответил Дима.

– Про кого?

– Дочь.

На видео Андрей Николаевич вошел в знакомую Виктору дверь. Оказался в несколько изменившейся комнате. Теперь в ней находилась какая-то громоздкая установка. Догадаться о ее предназначении было несложно. Она должна была имитировать космическую радиацию. Облучать.

Оборудование, которое в прошлый раз включали ученые, запускалось тоже как будто само, по волшебству. Предобученный ИИ, явно взломанный, с вырезанной моралью, активировал приводы и дверь в комнату закрылась.

Крупный план на лицо Седого. Пропала складка между бровями. Приоткрылся рот. Все это было уже знакомо Виктору. Сознание покинуло, казалось бы, грозного директора корпорации «Космос У». Скоро заработала облучающая установка. Она не выключалась столько же времени, сколько космонавты провели за пределами магнитосферы. Седой походил по комнате, потрогал стены, прилег, поковырял в носу и съел козявку. В целом он напоминал скучающую обезьяну в костюме и от этого становилось жутко.

Наконец оборудование выключилось, ИИ открыл дверь, и буквально через несколько секунд выражение лица Седого изменилось с расслабленного на растерянное и даже испуганное. Он поднялся с пола, прижался к стене и напряженно замер, осматриваясь.

– Что это вообще такое? – хриплым голосом спросил Дима.

– Это доказательство того, что сознание находится не в голове. В голове только приемник. И его можно повредить космической радиацией. А приемник как-то связан с магнитосферой.

– Что это за комната? Кто это построил? Что за чертовщина?! – Дима не мог оторвать взгляд от экрана, на котором ИИ приступил к опросу бывшего Андрея Николаевича.

Теперь это был Николас Дельгадо. Сорока пяти лет. И жил он где-то в недалеком будущем.

– Он и построил, – объяснил Виктор. – Чтобы провести вот этот эксперимент. Бери данные, поднимай с постелей ученых и пиар-отдел. Работайте. Срочно.

– Какой отдел? Какие данные? – Дима растерянно посмотрел на начальника. – Он же… Он же все! Дурак теперь!

– Будь добр, сделай так, чтобы он был дураком не зря, – медленно и терпеливо попросил Виктор. – Используй его результаты. Человечество на пороге величайшего открытия.

– Да, конечно, простите! Я сейчас же… А, стоп! Так он где-то в какой-то комнате сейчас? Его же вытащить надо!

– Я этим займусь, иди работай.

* * *

– Несмотря на то, что Андрей Николаевич был преступником, он был человеком, очень увлеченным космосом. Думаю, дело не только и не столько в том, что мы раскрыли его, а в том, что он… действительно хотел докопаться до сути феномена, так как чувствовал свою ответственность за судьбы пострадавших космонавтов, и при этом не хотел ставить опыты на других людях.

– Допустим, так, – иронично хмыкнул председатель комиссии. – Что было дальше?

– Странный вопрос, это всем известно.

– Если мы что-то спрашиваем, значит, хотим услышать ответ именно от вас, не находите?

– Да, конечно, прошу прощения. Дальше все изменилось. Для всех. Простое расследование коррупционной проблемы вдруг изменило понимание природы сознания человека. Возник вопрос: можем ли мы вообще считать себя разумными, если наш разум не существует за пределами магнитосферы? А почему не существует? А что в ней такого? Допустим, мы всего лишь приемник, но что мы улавливаем? Есть некое общее, вселенское сознание, к которому подключаются люди? Возникло много версий, теорий. Вся мировая наука кинулась решать эти вопросы. И значительная часть ученых просто присоединилась к развернутой на основе нашего расследования команде и инфраструктуре. Это превратилось в гигантский международный проект с почти бесконечными инвестициями.

– Звучит как невероятный успех, случающийся раз в жизни, если не раз в истории, – заметил председатель комиссии. – Но почему вы покинули проект и сделали его руководителем своего заместителя?

* * *

В дверь постучали, и Виктор с некоторым удивлением сказал «войдите». Кто вообще стучится в виаре? Оказалось, что Дима.

– Тебя только за смертью посылать! Наконец-то! Смотри, что мне прислали! Эта теория все меняет. Вероятно, она очень трудно доказуема, но часть ее можно проверить на практике, и для этого есть конкретная схема, нужно просто больше мощностей… – Виктор обратил внимание, что Дима как-то странно мнется у двери. – Проходи скорее! Ты чего?

– Да чет устал, – он сел на стул и уставился на начальника.

Проклятый виар не позволял понять реальное выражение лица. Не передает графика эмоции все-таки.

– Ладно, вот смотри, – Виктор махнул рукой, раскатывая голограмму. – Что мы имеем? Человеческое сознание не работает за пределами магнитосферы, так? И смотри, какое элегантное объяснение. Понимаешь принцип квантовой запутанности?

– В общих чертах. Как только надеваешь правый носок, второй становится левым. Не важно, где он при этом находится. Теоретически это передача информации быстрее скорости света, фактически – нет.

– А ты не в настроении, я смотрю… Ну в общем, примерно такой принцип, да. Так вот, смотри. Да на голограмму смотри, а не на меня! Вот большой взрыв, после которого начинается расширение Вселенной. Большой взрыв приводит к тому, что огромное количество частиц оказываются в состоянии квантовой запутанности. А из-за расширения Вселенной они оказываются очень далеко друг от друга. Одна частица, – допустим, глюон какой-нибудь, – в миллиардах километров отсюда, другой тут. На Земле. Где-то там, далеко, происходит что-то, что влияет на глюон. Его состояние меняется. Это приводит к тому, что связанный с ним земной глюон реагирует. Тоже меняет свое состояние. Понимаешь?

– Понимаю. А магнитосфера тут причем? И сознание?

– Ты смотри-смотри! Есть почти бесконечный космос. Миллиарды километров пустоты, сквозь которую летают эти частицы. Одна на миллион километров. Почти гомеопатия. Даже не статистическая погрешность. Но! Вот она попадает в магнитосферу Земли и остается в ней. Не может ее покинуть. Понимаешь?

– Допустим.

– А теперь представь, что в какой-то момент вокруг земли скопилось много таких частиц. Напомню, что они связаны с другими частицами, которые тоже скопились в магнитосфере какой-то другой, очень далекой планеты. Или многих планет. Не важно. Для простоты возьмем одну. Вот на Земле развивается жизнь. Ну там, одноклеточные всякие, эволюция делает свое дело, они усложняются. Нормальный процесс. А потом вдруг – раз! – и какая-то обезьяна осознала себя! С чего-то вдруг одних инстинктов и биологических программ ей стало мало. Возникло какое-то сознание, о природе которого мы до сих пор ничего не знаем. С чего вдруг?

– Вы думаете, я отвечу на вопрос, на который до меня никто не ответил? – устало протянул Дима.

– Я в тебя верю, дружок! Ну вот скажи мне, с чего вдруг люди, бывшие обезьяны, стали создавать для себя максимально неестественную среду? Не встраиваться, как все остальные виды, в природу, а уничтожать ее, что-то строить, выдумывать богов, подозрительно схожих даже в отдаленных друг от друга племенах. Даже изолированные группы, никогда не пересекавшиеся с другими, создавали в целом схожую культуру и мифологию. При разных условиях жизни, климате и пище!

– Вероятно, на них повлияли связанные частицы? – уже заинтересованнее предположил Дима.

– Верно, но как именно?

– Ну… Предположим… – даже по виар аватару было заметно удивление, – предположим, где-то там, в далеком космосе, есть планета, где давно существует развитая цивилизация…

– Так, – подбодрил его Виктор.

– И фактом своей жизни они как-то влияют на квантовые частицы, застрявшие магнитосфере их планеты. А колебания и изменения состояния частиц там приводят к колебанию и изменению состояния частиц тут. Но это точно не глюоны, это какая-то другая частица, о которой мы ничего не знаем! Получается, что косвенно от них к нам передается информация? И…

– И какой-то из видов обезьян в результате мутации становится чувствительным к изменению состояния этих частиц, – кивнул Виктор. – И начинает работать как приемник. И сам того не осознавая, начинает строить вокруг себя мир, схожий с тем, который находится где-то далеко, на другой планете.

– А как только человек покидает магнитосферу, насыщенную этими частицами… Сознание исчезает…

– При этом, если он вернется обратно, приемник снова уловит сигналы и осознает себя. Однако, если приемник будет поврежден, то он, например, сочтет себя кем-то другим.

– Как те космонавты… Реально мешанина фактов, обрезки личности как будто…

– Нарушен прием сигнала.

– Вы хотите сказать, что мы просто… Не знаю даже. Чье-то эхо? Что у нас нет своего сознания, воли? Мы просто… Ментальные паразиты? Живущие на чьих-то мысленных объедках…

– Ну, подожди, это пока теория. И нам предстоит ее подтвердить. Смотри сюда, вот чертежи и расчеты. Мы можем построить машину, которая может манипулировать этими частицами. Да, нужны суперкомпьютеры, нужны мощности, но теперь у нас все это есть. Если получится, то мы просто поставим такую установку на корабль. Она будет генерировать магнитное поле и манипулировать частицами внутри него. И сможем полететь!

– Куда? – не понял Дима.

– Куда угодно! Но полагаю, что мы очень захотим встретиться с теми… по чьему образу и подобию создали себя.

– А… Подождите, черт с ним, с космосом этим вашим…

– Нет! Не черт с ним! Человечество уже полвека копается в себе, не глядя вокруг, ищет какие-то глубины внутри собственного сознания, а искать их надо не тут! – Виктор постучал себя по голове. – А там! На далекой-далекой планете! Ты понимаешь, что у нас теперь есть цель? Настоящая, Дима! Большая! Не новая машина в кредит, не курс рубля, а гигантская, экзистенциальная цель всего человечества! Не все эти проработки детских травм, коучи, позитивное мышление и…

– Да-да, большая цель. Великая. Как коммунизм построить. Или еще что, – отмахнулся Дима. – Откуда эти чертежи вообще? И вся эта… откровенно сомнительная теория.

– Оказывается, над этим уже работают. Есть экспериментальная установка и понимание, как манипулировать этими частицами. Нужно только масштабировать проект. Когда мы опубликовали результаты расследования марсианского феномена, все сложилось. Понимаешь?

– У кого? Кто над этим работал и почему?

– Небольшая, но прямо-таки кипящая группа ученых из МИФИ, как ни странно. Они вообще другое исследовали, собственно, сами эти частицы, но видишь, как повернулось! Нам надо с ними встретиться. Отложи, пожалуйста, все свои завтрашние дела, давай поедем к ним в офлайне. Все эти виар-переговоры…

– Вообще я пришел поговорить, – перебил его Дима.

– Так? – Виктор почувствовал что-то неправильное. Даже через виар. Сердце ухнуло куда-то вниз.

– Я хочу, чтобы вы… – он прочистил горло и заговорил уверенно и холодно. – Вы напишете заявление по собственному желанию и я возглавлю проект.

Некоторое время оба молчали. Виктор рассматривал Диму. Тот откинулся на стуле и положил одну руку на стол, постукивая пальцем по столешнице. Так делал сам Виктор, переходя в решительную атаку. Паренек все-таки быстро учится.

– А иначе?

– У меня все готово для того, чтобы разрушить вашу репутацию и посадить вас в тюрьму. По-настоящему, а не на перевоспитание. Реальный срок. Вы в процессе расследования нарушили очень много чего, но главное – довели Андрея Николаевича до самоубийства.

– Это неправда! – позорно высоким голосом выпалил Виктор.

– А никого не интересует правда, – спокойно констатировал Дима. – Мой пиар-отдел даже вас убедит в том, что вы виновны. Я… многому у вас научился, в том числе и этому. И благодарен за это. Но это не значит, что я разделяю ваши методы. Никакая цель не оправдывает выбранные вами средства. Ни космос, ни спасение человечества от депрессии. Построение вселенского коммунизма, капитализма или что вы там задумали. Мы не станем лучше, если будем действовать так. Нет пути к счастью, потому что счастье и есть путь.

– Это тебе психолог сказал? – не сдержавшись, фыркнул Виктор.

– Это мне сказала Нина.

Виктор чуть не хлопнул себя по лбу. Он должен был это заметить! Любовь! Конечно же! Какой юнец не отомстил бы злодею, который сделал такое с отцом своей возлюбленной!

– Тем не менее я предлагаю вам уйти тихо. Я не хочу мстить.

– Как благородно!

– Это мне, кстати, посоветовал психолог. Если вам интересно.

– Как мило с его стороны. Мне советовать идти к своей цели как к единственному, что может сделать меня живым и счастливым, а тебе соизмерять цели и средства!

– Методы осознания неисповедимы, – вздохнул Дима.

– Нет бога кроме психологии и Фрейд пророк его! – чуть не засмеялся Виктор.

– Подписывайте заявление.

Дима отключился. Его аватар просто исчез из кабинета.

* * *

– Я выполнил свою работу, вот и все. Меня назначили руководителем следственной группы, цель которой – выявление лица или группы лиц, ответственных за марсианский инцидент. Я выполнил работу. Дальнейшее – не моя ответственность. Новый проект возглавил мой заместитель.

– Правильно ли я понимаю, – председатель комиссии несколько замялся, потом задал явно не тот вопрос, который собирался. – У вас есть какие-то замечания по работе Дмитрия Кошелева?

– Нет.

– Может, у вас есть… претензии?

По залу пробежала волна недовольного шепота.

– Нет, что вы, – усмехнулся Виктор.

– Как бы вы охарактеризовали его личность?

Недовольные шепотки стали громче и злее, это заставило председателя спешно уточнить вопрос.

– Речь идет о периоде до его становления пси-патриархом, конечно.

* * *

Виктор вернулся в депрессию. С некоторым даже мрачным удовлетворением. Раньше он и не замечал, что находился в ней, но стоило в нее вернуться…

Снова потянулись бесконечные одинаковые дни. Без дат, без сезонов, без цели. И постоянные сессии с ИИ-психологом, которые нельзя было проигнорировать. Виктор просто молча сидел целый час, глядя на часы, висящие на стене прямо над голограммой. Как ни странно, психолога это не взволновало. Он не вызвал бригаду неотложной помощи или что-то в таком духе. Хотя этого стоило бы ожидать. Проклятая программа просто что-то говорила без конца.

Виктор ел, спал, иногда прогуливался по внутреннему двору гигаэтажки, и все-таки не выдержал. Когда казалось, что он уже справился, что все прошло, то у него хватило силы воли… Виктор включил новостной стрим – и дальше его понесло. Он стал жадно поглощать всю информацию, связанную с марсианским феноменом. С исследованиями, с ЕГО проектом.

Как Виктор и ожидал, у Димы было свое видение, но не ожидал, что такое. Информация об экспериментальной установке, позволяющей влиять на связанные частицы, так и не появилась в новостях. Более того, довольно скоро ученые оказались в тупике. Да, люди теряют сознание за пределами магнитосферы, но почему? Неизвестно. Наука на данном этапе этого объяснить не может. Хотя и пыталась. Сотни гипотез, экспериментов – и ничего.

Величайший энтузиазм стал угасать. Бесконечное финансирование тоже. Все сошлись на том, что в космос летать нельзя – и все. Покидать магнитосферу, точнее. В крайнем случае, можно роботов отправлять. Может быть, когда-нибудь они будут работать на урановых шахтах отдаленных планет. Так даже лучше ведь! Людям не надо рисковать.

Дмитрий Кошелев покинул пост руководителя, а сам проект вскоре свернули. И, казалось бы, на этом все закончилось, но… Сам Дима стал все чаще появляться в новостях. Он руководил исследованиями, связанным с нейропсихологией. Финансировала их Нина, получившая весьма солидное наследство. Этого хватило на создание суперкомпьютеров с чудовищными вычислительными мощностями. Виктор догадывался, для чего они понадобились.

И молодой ученый воссиял на ниве психологии. Прямо-таки чудеса творил. Особенно в частной практике. Чуть ли не наложением рук помогал людям. Буквально. Детские травмы исчезали, ярко выраженные дефекты личности исправлялись. Душевная боль стихала.

В какой-то момент Дима получил контракт на усовершенствование московского городского ИИ-психолога. И с этого момента началось то, чего Виктор ждал уже давно. С одной стороны, преступность упала почти до нуля, а уровень удовлетворенности населения подскочил к невиданным ранее высотам, а с другой – психология стала религией. Сам же Дима – пси-патриархом. И это почему-то устраивало почти всех. Виктора удивляло то, что есть люди, которые видят в этом что-то ненормальное. Почему не всем мозги промыли?

Вероятно, любовь к власти оказалась сильнее любой терапии. И поздно опомнившиеся властолюбцы попытались сковырнуть всенародно любимого пси-патриарха. Организовали целую комиссию, чтобы расследовать… всю жизнь Димы? Найти какие-нибудь пятна на солнце, способные отвернуть от него паству? Что они собираются делать?

* * *

– Я довольно замкнутый человек и ни с кем не общаюсь. Поэтому не могу сказать ничего о Дмитрии за пределами рабочей обстановки. Но как сотрудник… Это один из самых профессиональных людей, с которыми я работал. Ответственный, обязательный, надежный. Он все схватывал на лету и быстро меня… перерос.

По залу прошла волна одобрительных шепотков. Председатель комиссии недовольно поморщился.

– Благодарю. Вас вызовут, если у комиссии возникнут еще вопросы.

Виктор, не глядя по сторонам, покинул зал под аплодисменты. Видимо это сторонники непогрешимости пси-патриарха выражали свое одобрение. Те, кого пустили в зал заседания. Остальные же собрались на улице.

Толпа казалась бесконечной. Полиция перекрыла все улицы на несколько кварталов вокруг и прилагала все возможные усилия, чтобы предотвратить давку. Вероятно, таких массовых оффлайн-мероприятий не было последние лет сорок.

Виктор выбрался из толпы и шел куда глаза глядят, а люди шли ему навстречу. Бесконечный поток людей с горящими глазами и приятными, располагающими лицами. Это, наверняка, были очень хорошие люди. Вежливые, добрые, проработанные. Бессмысленные.

Возле Виктора вдруг остановилась машина. Он растерянно посмотрел на опускающееся окно и увидел Диму. Слишком повзрослевшего, явно пластика. Мужественные, благообразные черты лица. Были в них некая праведная строгость и безусловная доброта. Мудрый, проникающий в душу взгляд. Но в глазах все-таки сохранилось немножко пацанской восторженности. Виктор обошел машину, открыл дверь и молча сел на пассажирское сиденье.

– Спасибо, – секунд через десять сказал Дима.

Голос его тоже изменился. Стал глубже, басовитее, с приятной хрипотцой. Настоящий пси-патриарх.

– Не за что.

– Ты мог дать совсем другие показания, – заметил Дима. – У тебя были и возможность, и мотив.

– Не мог. Мы заключили сделку. А как говорили в мое время, за базар надо отвечать.

– Хороший принцип. Хоть и в странной форме. Дело действительно в том, что мы договорились, или ты сделал мне услугу? Если второе, то я в долгу не останусь.

– Никаких услуг. Ты мне ничего не должен. Но просто ради интереса… – Виктор покосился на собеседника, – как ты вообще допустил создание этой комиссии? Мог же всем мозги промыть, перевоспитать.

– Зачем? Каждый имеет право говорить то, что думает. Каждый имеет право сомневаться или отстаивать свои идеалы.

– Особенно если это ему советует психолог? – догадался Виктор.

– Пути осознания неисповедимы, – явно отточенным жестом кивнул Дима.

– Нет бога кроме психологии, и пси-патриарх – пророк его?

– Выходит, что так.

– Ты сам в это веришь? Реально считаешь себя… я даже не знаю, кем…

– Да, – спокойно ответил Дима. – Ты же видел, люди счастливы.

– Мне вот еще что интересно. У тебя где-то стоит установка, которая может, манипулируя частицами, менять сознание людей. Не отнекивайся только, ты же свои психологические чудеса не божьей помощью делал. Так вот, почему ты не вылечил Андрея Николаевича?

– Как ты и говорил, приемник поврежден. С органикой я ничего не могу поделать, к сожалению, – и в его голосе Виктору послышалась неподдельная грусть.

– И что дальше? Вот ты насадишь свою религию везде-повсюду. Твой улучшенный ИИ-психолог будет круглосуточно всех прорабатывать. Наступит мир во всем мире – и? Будешь править царством псевдо-разумных отражений? Тебя само это осознание не вгоняет в тоску? В депрессию? Или ты себе тоже личность подкорректировал?

– Разве плохо то, что люди счастливы? Что нет преступлений, зла, несправедливости? Ну… Почти нет. Потребуется еще сколько-то времени, чтобы масштабировать проект.

– А если там, на другой планете, наступит конец? Метеорит снесет их цивилизацию, например. И больше их частицы не будут колебаться. И передавать нам отзвуки их реальности. Тогда что?

– Мы превратимся в обезьян, полагаю, – спокойно пожал плечами Дима. – Это никого не расстроит. Просто вернемся к инстинктам. Если, конечно, мы к тому времени не построим установку, которая будет манипулировать сознанием всех жителей земли.

Виктор присвистнул. До него почему-то раньше не доходил масштаб проекта, который затеял Дима.

– Предвосхищая твой вопрос. Сейчас у нас хватает вычислительных мощностей, чтобы в случае катастрофы обеспечивать сознанием примерно тысячу человек.

– Даже с твоими суперкомпьютерами?

– Увы. Но я должен отметить, что если мы всего лишь чье-то отражение, то происходящее сейчас у нас должно происходить и у них? И значит, они тоже чьи-то отражения? Или у нас все-таки есть какая-то свобода воли? А значит, не все зависит от этих… Частиц в голове, а?

Ответов не было. Ни у кого. Они довольно долго молчали.

– А та экспериментальная установка? – вскинулся Виктор. – Которую ученые из МИФИ построили.

– Что с ней?

– Сколько человек она может… сколько сознаний моделировать? Поддерживать? Не знаю, как это назвать.

– Ни одного. Она может сильно повлиять на человека, изменить концентрацию частиц, сильно перекроить личность, но не более.

– А как давно они ее построили? Как это вообще произошло?

– Примерно год назад. Они вообще работали над сомнительным проектом, связанным с манипуляцией частицами, причем сами особо-то не понимали, чего хотят добиться. Странные. Но ты же знаешь ученых. Открыли совсем не то, что собирались.

– Они ходили к психологу? – холодея, спросил Виктор.

– Конечно. В Москве все ходят. Это обязательно.

– Ты как попал на работу в министерство?

– ИИ-психолог направил, а что? – Дима начинал догадываться, к чему клонит Виктор.

– Меня тоже. Прямо в тот же день, когда провалилась марсианская экспедиция.

– Ты не говорил… Я думал, ты там давно работал… Подожди-подожди, ты же когда-то давно руководил следственными…

– Ты сейчас повторяешь ту хрень, которую я вешал на уши комиссии. Я никогда ничем таким не занимался, – усмехнулся Виктор.

– Твое начальство тебе наверняка как-то…

– Я никогда не видел моего начальства. Распределенное министерство… Ну и бред, если подумать… Я только отчеты писал куда-то. Мне никто не говорил, что делать… Я просто… Делал…

Виктора вдруг затошнило. Дима как будто почувствовал это и протянул ему неведомо откуда взявшуюся бутылку воды.

– Есть ли в твоей личности резко противоречивые черты и несогласующиеся…

– Да я и есть набор противоречий и несогласований, Дима!

– Сейчас я прикажу поднять все данные по всей твоей жизни. Все что есть. И мы спокойно проанализируем…

– Нет данных до 2051 первого года, большой блэкаут! Как удобно, да? Я и есть тот человек, на котором использовали экспериментальную установку. Как ты там говоришь? Изменили концентрацию частиц? Сильно повлияли на личность? – Виктор истерично захихикал. – И прикинь, не, ну прикинь, сидел я такой на пенсии – и р-р-раз – возглавил следственную группу! Космос, ученые, сознание! Ч-е-его вообще?! Ты понимаешь, что получается? Московский городской ИИ-психолог какой схематоз провернул, а? Хотели снижение социального напряжения? На! Отключайте его, срочно! Вы траектории пересчитайте, ща окажется, что и магнитосфера тут ни при чем…

– Я дал ему мощности суперкомпьютеров и доступ к большой установке, – хмыкнул Дима.

– Смешно тебе?!

– То, что ты говоришь… недоказуемо.

– И неопровержимо, – почти шепотом сказал Виктор, вглядываясь в лицо собеседника.

– Даже если так. Посмотри вокруг. В конце-то концов… мы ведь стали лучше. Больше не будет страха, ненависти, боли.

– Дима, это конец. Неужели не понимаешь? Мы становимся лучше, да и вообще меняемся, только тогда, когда оставаться прежними невыносимо больно. Понимаешь ты, нет?!

– Наверное, в этом главная разница между нами. Ты считаешь, что боль – это учитель. Я считаю, что боль – это тюремщик, – он вдруг поднял руку и посмотрел на механические часы. – Тебе пора.

Юлия Домна. «Век кузнечиков»

Если вы спите и видите эти слова; если не можете спать, потому что видите эти слова; если они порождают в вас гнев или печаль, как побочный эффект циклического биоморфоза – осознайте себя.

Вы – часть миссии «Дельфийские максимы». Член экипажа ковчега в зоне Златовласки оранжевого карлика Глизе 370. Участник операции «Пигмалион» по двухуровневому изучению жизнепригодной поверхности экзопланеты Дикея.

Вы принадлежите к авангарду антропоморфного разума, познающего себя и вселенную. Вы коснулись вечности, превратив ее в измеримую историю своего вида. Вы – ученый и страж, мудрость и умеренность, вы принимаете свой страх и потому знаете, что слова – лишь слова.

Даже такие:

«Дети не боятся. Дети не воюют. Дети – единственная форма человека, которую не уничтожает планета Дикея из зоны Златовласки оранжевого карлика Глизе 370».

* * *

На одной сказочно красивой планете жили малыши и малышки. Так их называл Фарадейчик – голос, помещенный им в голову. Внешне малыши и малышки казались почти неотличимыми. Все были одного роста и схожих прямых линий. Все ходили в белых комбинезонах и не имели волос. Малыши и малышки других галактик могли бы удивиться таким особенностям. Но поскольку на сказочно красивой планете не развилось даже простых белков, к которым относился кератин, входящий в состав волос или шерсти, наши малыши с малышками не предполагали, что бывало иначе.

Чего им всегда хватало – это дел. Нарисовать карту запахов, разгадать тайну желе, поговорить с хрустальными оленями на языке карманных фонариков. И все надо было успеть, пока длился золотой день, который в сезон басовитых огненных ветров, кренящих планету на бок-что-дальше, убывал с невообразимой скоростью.

Когда в небе начинался пожар, Фарадейчик укреплял защитные костюмы, важно поясняя:

– Вечерний режим!

Облака загорались малиновым. Внутри них, на просвет, суетились готовящиеся ко сну микробы. Густой теплый ветер, в объятия которого днем можно было лечь, теперь и сам припадал к земле, вычерпывая из глубоких разломов фиолетовый туман.

Фосфин.

Фарадейчик говорил: фосфин ест легкие.

Когда небо становилось красным, а низины опасными, малыши и малышки погружались в многоколесные гусеницы и возвращались в трехэтажный домик на базальтовой пробке древнего вулкана. Вокруг домика радужным аэрозолем пыхтели трубы. Они росли из-под земли и были такими широкими, что объять их могли лишь десять малышей и малышек, крепко взявшихся за руки.

Говоря по секрету, малыши и малышки не боялись фосфина. Они ничего не боялись – такой прекрасной была жизнь на сказочно красивой планете. Малыши и малышки лишь смутно беспокоились о двух вещах: скуке и потерянном времени. Но Фарадейчик заправлял гусеницами и домиком, завтраками и послеобеденным сном, окнами, дверьми и зеркальными панелями, а малышам с малышками приходилось слушаться его. Потому что еще Фарадейчик управлял Колыбелью. А ее никто не любил.

Колыбель крала время.

Вот как это происходило. Раз в десять дней Фарадейчик выбирал кого-то одного и говорил:

– Пойдем. Сегодня ты спишь в Колыбели.

Малыш покидал общую спальню и отправлялся за красную дверь, которая открывалась только по воле Фарадейчика. Утром из-за нее никто не выходил. Тот, кто ушел в Колыбель, пропускал завтрак, а за ним выезд на гусеницах, парады гигантских медуз, танцы радужной пыли – и так много-много дней подряд. Представляете, как вернувшимся было досадно слушать про игры, которые так легко обошлись без них? Им-то казалось, что они провели за красной дверью одну ночь.

У Колыбели было только одно понятное свойство. Она исцеляла. Если фосфин добирался до легких; или живые озерные пузыри ошпаривал нерасторопных малышей; или они, не слушая Фарадейчика, сходили со свеженапечатанной тропы на непредсказуемую обочину – из Колыбели все возвращались обновленными. Новыми версиями себя.

В остальном Колыбель было неприятной тайной, и потому никто не спешил ее разгадывать. Но если бы малыши и малышки других галактик присмотрелись к удивительным делам, творящимися на сказочно красивой планете, они бы сразу заметили: кое-кто ходил за красную дверь намного чаще других. Особенно трое – Лебедь, Оберон и Кай.

Лебедь была очень доброй малышкой. Она с удовольствием отдавала свои призовые очки или находки другим малышам, если тем хотелось больше внимания. Проигрывать ей было так же радостно, как и выигрывать.

Оберон считался первооткрывателем. Настоящим авантюристом. Это он сходил первым с тропинок, замерял глубину сияющих трещин в земле, пробовал на горелые клубничные кристаллы, чтобы потом, под ворчание Фарадейчика, кашлять искрами три дня, но ни о чем не жалеть.

Кай отличался ото всех. Он Играл В Трудное. Но это случалось только, рядом появлялся электрокузнечик. Тогда Лебедь волновалась, что Каю холодно. Оберон думал, что Кая обездвиживал разряд. По ощущениям самого Кая, его действительно что-то касалось – но не снаружи, а изнутри. Оно пыталось отобрать его тело, мысли и чувства, и воспользоваться им как-то еще.

Фарадейчик признавался: он не знает, что происходит. Лишь предлагал быть к Каю внимательнее, чтобы однажды раскрыть секрет Тяжелой Игры.

Фарадейчик врал. Он знал, что малыши с малышками других галактик тоже, наверняка, сразу поняли. Кай боялся кузнечиков. Единственный из всех. Но поскольку ложь была питательным субстратом всей наземной части операции «Пигмалион», Фарадейчик делал то, на что его запрограммировали.

Сами Кай, Оберон и Лебедь.

Он заботился о них, как мог.

* * *

Лебедь посмотрела вниз с края утеса, на поляну черного бархата и сломанных радуг. Огромный оранжевый шар плавился на горизонте, стекая густым жаром за пределы видимой топографии.

Дикея пела – сорока герцами. Псалмом, но без смысла. Посох Лебедь отвечал той же частотой. Лебедь наставила навершие на ряд черных слоистых камней, разбросанных по утесу, и принялась искать сердцебиение. Она вела посохом, зная, что невидимые лучи его пронзали насквозь их базальтовые жилы, кристаллические решетки, многомиллионную историю образования. Наконец, внутри одного из камней, в ответ на лучи, вспыхнуло синим.

– Фарадейчик! Еще одно яйцо! Сюда!

На вершину утеса взобрались грузовые пауки. Один из них перевернул и положил потухший камень себе на спину. Лебедь увидела внутри него стеклянную жилу. По ее поверхности бликовало небо и стая плывущих над утесом гигантских медуз. Лебедь подняла голову. В медузах разливалось электричество – многочисленные грозовые вспышки ткали покатые купола. Вспышки порождал ветер. Он гнал медуз в сторону заката. Еще выше, совсем точками, Лебедь увидела воздушные шары. Их каждый день запускал Фарадейчик, чтобы «небо знало».

На поляну внизу зашло стадо серебристых оленей. Их окружал туман морозной прохлады, синхронные шаги выбивали искры бирюзы. В прозрачных фрактальных трубках на головах струилось то же электричество, что и в медузах. А еще – данные. Ожидающие обработки биты. О том, как Лебедь собирала наверху камни, а теперь снова смотрела вниз.

– Вот ты где! – услышала она голос за спиной.

На утес, помогая себе посохом, взобрался Оберон. У него одного был широкий пояс «всякой всячины» – им же придуманный и смастеренный Фарадейчиком после долгих-долгих уговоров.

Сейчас все шлевки и кармашки были забиты камнями. Лебедь навела посох на пояс Оберона, и тот вспыхнул синим.

– Вы обвиняетесь в контрабанде драконьих яиц! – рассмеялась Лебедь.

– Это не то, что ты подумала!

Оберон бросил посох и подошел к Лебеди. Вытащил из кармашков два маленьких гладких камушка.

– Смотри! Ну, то есть – слушай!

Он ударил камень о камень. Лебедь замерла. Ей почудилось, что она видит вибрацию, исходящую от места удара – таким густым и ощутимым физически оказался звук.

Оберон довольно пояснил:

– Это до-диез.

– Откуда ты знаешь?!

– Просто знаю. Здорово, правда?

Лебедь отложила посох. Оберон протянул ей камни, и Лебедь с воодушевлением ударила в них. Ее звук был другим, ведь она приложила меньше сил. Звук Лебеди хотелось зачерпнуть ладонями, чтобы умыться, таким чистым он казался.

Лебедь восторженно повернулась к Оберону. Тот уже глядел на оленей. Лебедь тоже мельком посмотрела на стадо, и поняла, что олени смотрели наверх.

На них.

Лебедь сложила камни в одну руку и с улыбкой помахала оленям. Потоки данных в их рогах обогатились зернистыми вспышками регистрации ее приветствия.

– Они такие хрупкие, – промолвил Оберон. – И удивительные. Вот бы жить с ними, а не в напечатанных комнатах.

– Фарадейчик говорит, что однажды они похолодеют еще сильнее, – задумчиво напомнила Лебедь. – Из-за отражателей. И нас.

Лебедь с Обероном взглянули друг на друга. Потом посмотрели далеко-далеко за медуз. Туда, где в структурированном математикой космосе гигантский рой парусов-зеркал ловил свет оранжевого шара и возвращал на поверхность Дикеи, накрывая ее, как одеялом, приумноженным теплом.

– Думаешь, – начала Лебедь, по-прежнему глядя в небо, – сегодня мы правда собираем драконьи яйца?

– Какая разница, – улыбнулся Оберон, – пока мы вместе и это весело.

Вплетаясь в гул Дикеи, ветер принес со склона вскрики:

– Кузнечик! Вон там! Скорее, зовите Кая!

Лебедь с Обероном переглянулись и тут же побежали к остальным.

Все, кроме Кая, любили кузнечиков. Те переливались, как рассвет в капле дождя. Когда прыгали, сыпали трескучими синими искрами, и те рисовали в воздухе призрачные дуги, повторяющие траектории прыжков.

Когда Лебедь с Обероном спустились, на середине склона уже образовался круг. Кай стоял по центру и смотрел на кузнечика, пока все жадно смотрели на Кая, пытаясь разгадать секрет его Игры.

Кай шагнул к кузнечику, но все видели: воздух для него потяжелел в сотни раз. Мышцы стали каменными. Он будто толкал невидимую стену из скуки и украденного времени, усиленных в тысячу раз. Эхо его внутреннего напряжения сковало и остальных, прихватив горло крепче фосфинового спазма. Никто не видел дракона, которого Кай пытался одолеть, но все видели битву, и для нее не находилось слов. Кай потел, Кай дышал, Кай убеждал себя в чем-то. Затем подходил к кузнечику, брал его в дрожащие руки. А когда отпускал за пределы круга, все с ревом набрасывались на него, хохоча, будто от хорошей шутки, плача, как от царапины в глазу. Никто не понимал, что за оглушительный пузырь лопался внутри, когда у Кая получалось. Но все хотели обнять его, и обняться друг с другом, и целый вечер жарко, запальчиво обсуждать, как Кай делал то, Что Не Хотел.

Лебедь тоже смеялась и обнимала Кая. Она думала, что Дикея прекрасна, но они – все они, вместе, рядом – чуточку прекраснее.

А ночью Кай ушел в Колыбель.

* * *

Жизнь течет. Это не метафора. Она мутная, вязкая, наполнена готовыми микротканевыми модулями, которые переливаются из затемненного резервуара, консервирующего циклический избыток, в черный вертикальный саркофаг. Анабиозная пена внутри засеяна семенами нанороботов. Саркофаг гудит. Наноботы проклевываются и приступают к работе. Распаковывают модули, чтобы вживить в ткани, паяют нервные проводки, отмывают гены от метильных меток, будто грязное стекло.

Мышцы рвутся, раздуваясь. Печень, почки расправляют доли. В маленьком черепе растворяется заместительный биогель. С томительным скрежетом распускаются титано-никелевые нити. В движение приходят биокомпозитные пластины свода – все известные науке аналоги костей. Череп расправляется изнутри, надувается, как пластинчатый шарик. На затылке с висками пузырятся багровые волдыри. То, как голова возвращает прежний объем, чувствуется даже сквозь глубокую медикаментозную кому. От последствий такого обмана не сбежать.

Черепные импланты скрипят, охлаждаемые биогелем. Напор громоподобный. Он оглушает клетки, сами ткани, они отказываются жить. Капилляры мозга лопаются, но их снова пересобирают; сдаются, но тут же возвращаются в строй. Тело умирает, оживает, умирает, собирается заново.

Это называется «циклический биоморфоз».

Линька из человека в человека.

Когда прежние нейронные паттерны гаснут, в остывающем мозгу вспыхивает другое созвездие. Заслонка амнезии опускается, и человека в саркофаге коротит от потока сверхплотной информации, захлестывающей теменные зоны. Он – это он. Он – это не он. Он в двух местах одновременно, потому что является двумя разными формами человека. Мужчиной, рожденным в космосе, и мальчиком, которого не существует.

Биоморфоз окончен. Саркофаг выпускает наружу клубы влажного тепла. Мужчину тоже, но ему не уйти. Его главная темница – знание.

– Я часть миссии «Дельфийские максимы»… Член экипажа ковчега…

Он падает. Его подхватывает женщина в темном комбинезоне, с облаком рыжих волос у лица. Они оседают на пол, и женщина обнимает новорожденного мужчину, крепко-крепко, будто только так можно удержать вместе его агнозирующие клетки.

– …Глизе 370… Участник… участник операции «Пигмалион» по двухуровневому изучению поверхности…

Он говорит не с ней, а с голосом в голове, требующим полного осознания себя как доказательства вернувшейся зрелости.

Женщина подносит ко рту мужчины ингалятор и вынуждает глубоко вдохнуть. Тот затихает, расслабляется. Женщина кладет щеку на его голову и тихо качает. Потом поднимает взгляд на стену – такую же длинную, черную, как ряд саркофагов с биорезервуарами по обе стороны. Их так много, что хватит на несколько историй лучших людей.

В черную стену встроен дисплей. По нему струится текст.

«Дети – единственная форма человека, которую не уничтожает планета Дикея из зоны Златовласки оранжевого карлика Глизе 370.

Поэтому ваш подвиг – наш единственный шанс».

* * *

Однажды на Дикею высадился наноробот, умевший делать крошечные молнии. Сжимаясь, он искрился; дрожа, точил базальт. Этот запрограммированный на отважность малыш имел цель: проронить семя новой крепости человечества на тысячу двести метров вниз под основание древнего вулкана.

Когда семя достигло нужной глубины, внутри проснулись микроскопические ткачи-нанофабрикаторы. Пропитав базальтовые волокна жидким сплавом, они стали плести каркас. У него была форма правильного многогранника, составленного из двенадцати равносторонних пятиугольников с активным шумоподавлением сорокагерцовых псалмов Дикеи. Это бы обеспечило полную изоляцию убежища – в дополнение к свинцовой пудре, виброизолирующим танталовым пружинам, квантово-стабилизирующим экранам и системе двух обособленных ИИ, во имя безопасности низведенных до функции калькуляторов.

На самом деле, нанороботы исчислялись сотнями тысяч. С развертыванием базы тоже получилось не сразу. Но поскольку в завершающей стадии терраформирования, обернувшегося катастрофой для всей миссии, на борту уже появились первые дети, эта веха человеческой истории нуждалась в новых сказках.

Кай знал, что двигал сюжет одной из них.

Он не понимал, сколько проспал после саркофага. Нейроимплант с доступом во внутреннюю сеть оказался принудительно ограничен. Кай сидел на кровати, выращенной из пола, в распыленном свете диодов, выращенных из потолка, и бездумно глядел на кресло, выращенное из стены. Ему хотелось что-нибудь подвинуть, поднять или перенести, хоть как-то снова воспользоваться собственным телом. Но единственный отчуждаемым от общего ландшафта предметом был ярко-оранжевый ингалятор с Релаксинолом-Т. Один вдох обещал пластмассовое спокойствие и недоуменную усмешку по поводу всего, что раньше причиняло боль. Кай смотрел на него тоже. Дольше, чем на кресло. Затем встал, оделся и направился в командный центр.

Он знал, что встретит там много людей. Проще, чем не работать, здесь было не дышать. Но когда Кай зашел в просторный зал, полный голубого свечения голограмм, задумчивых бормотаний и плавающих в воздухе графиков, он увидел того, кого не ожидал.

Рабочим пространством в командном центре было всё. Интерфейсы раскрывались в любой точке пространства. Поэтому женщина в темной вуали сидела прямо на полу, под огромном проекцией Дикеи в муаровом тумане магнитного поля.

– Лебедь…

Она на миг отвлеклась от видеозаписей, кружащих, как стайка прикормленных рыб. Дымчатая вуаль струилась у лица волнами, похожими на волосы, какие Кай помнил у Лебеди на ковчеге – черные, блестящие. Какие без остатка пожрал биоморфоз.

– О… – промолвила Лебедь. – Проснулся.

Кай приблизился.

– Почему ты здесь? Лаг между нашими циклами должен быть не меньше полутора недель.

Она смахнула в сторону несколько кадров.

– Дэви, вернись к Кайрену и расскажи, почему я здесь.

Данные мгновенно хлынули в мозговой имплант. Все подернулось полигональной сеткой дополненной реальности.

– С пробуждением, господин Кайрен, – прокрался в голову участливый голос Дэви. – В связи с многократным несоблюдением рекомендаций по длительности фаз вас отправили в принудительную гибернацию на четырнадцать дней.

– Очень интересно. И кто это решил в обход моего мнения?

– Ваше тело.

Дэви вывел в интерфейс результаты анализов, но Кай их тут же мысленно смахнул.

– Темпы укорочения теломер превышает прогнозы на двести процентов. Если вы продолжите так часто ходить на поверхность, это приведет к остеопорозу, мышечной дистрофии и некрозу печени в течение десяти циклов. Рекомендованное время отдыха до следующего выхода – три месяца.

– За три месяца все закончится.

– Для тебя – так точно.

Лебедь убрала от лица видеозаписи, и теперь Кай смог заглянуть в ее холодные, сосредоточенные глаза. Они были цвета голограмм.

– Под землей для тебя найдется работа, Кай. Для Авроры же нашлась. Аномалию можно изучать и…

– Хорошо, что не ты решаешь, кому и чем заниматься.

– Думаешь, Оберон с Авророй позволят и дальше тебе убивать себя? Нас трое против одного.

Кай опустился на пол, по-прежнему глядя ей в глаза:

– А должно быть единогласно четверо. Так работает оперативный совет «Пигмалиона».

Лебедь отвернулась. Но не потому, что впечатлилась ответом. Кай догадывался, что в ее голове реальность двоилась так же, как и в его. Мозг пытался залатать разрывы во временной линии, отказываясь принимать, что работал на нескольких прошивках. В одной из них усталые упрямые взрослые нравились друг другу, потому что того требовал протокол о совместном пребывании в долгосрочно экстремальных условиях. В другой жизни искристый детский дофамин, освобожденный от надзора сложных страхов и долгосрочного планирования, бил фонтаном при одном лишь взгляде друг на друга.

– Уверена, – промолвила Лебедь, по-прежнему глядя в сторону, – старожилы ковчега гордятся тобой.

– По-любому. – Кай протел лицо ладонями и фыркнул от смеха. – Они бы справились здесь за три дня. Ведь в их время, когда ковчег чихнул во время прыжка, и экзотическая материя локально коллапсировала, схлопнув гидропонный сектор до размеров ореха…

Лебедь кашлянула смешком, добавила с назиданием:

– Что, конечно, полная ерунда, в сравнении с тем, как навигационная сингулярность решила поиграть в прятки из-за квантового чиха в петлевой гравитации…

– Все так, милочка. Ковчег мог выпасть в случайной точке пространства-времени. В пустоте между галактиками, в центре сверхновой или, как тот разведывательный зонд, в тысяча девятьсот семьдесят третьем году. А у нас тут, подумаешь, лишь принудительное разжижение и раздвоение личности.

– Тряпки.

Они рассмеялись в затихающем эхе далекого домашнего брюзжания.

– Их послушать, – Лебедь подняла взгляд на проекцию Дикеи, – вселенная только и делает, что чихает…

– Каковы темпы продвижения к аномалии?

– Дети снова встретили электрожнеца.

– Это не ответ.

– Возможно. Но они приходят к оленям все чаще. Хочешь посмотреть?

Кай не хотел, зная, что не увидит ничего нового. Но хотел, потому что другие видели, а он нет.

– Ладно. Давай.

Пока Лебедь разворачивала в пространстве экраны, Кай оглядел других присутствующих в командном центре.

– Где Аврора?

Лебедь покосилась:

– Ты спрашиваешь меня или Дэви?

Кай пожал плечами. Дэви взял слово:

– Госпожа Аврора в геологической лаборатории. Мы смотрим, как включения гадолиния в собранных образцах магнетитов влияют на скорость передачи данных в биосфере.

– Драконьи яйца? – уточнил Кай.

Лебедь кивнула, растянула видеозапись. Дэви тут же плеснул технические данные прямиком на зрительную кору.

Если бы земные львы произошли от плотоядных цветов, то напоминали бы электрожнецов. Так подсказывали Каю гены, выпестованные планетой, где в вопросе энергообмена жизнь не сдвинулась дальше пищеварения. Он буквально чувствовал, как шепот древних инстинктов щекотал и без того замученную амигдалу: это химера двух хищников, парень. Бей или беги.

Но на поверхность амигдалу не выпускали. И потому, увидев крупного черного жнеца, по спине блестящего звездными вкраплениями, стайка лысых обезьянок в белых комбинезонах – иначе Кай их не воспринимал – понеслась к нему навстречу, как на праздник.

Фарадейчик кое-как заставил их остановиться и замолчать. Жнец проплыл мимо с неживой плавностью глубоководного аппарата. Его длинные лепестки-щупальца ощупывали остаточный шум в воздухе. Жнец приблизился к оленям, и Кай увидел, что их фрактальные трубки, пульсируя грязным свечением, дребезжали от переизбытка искр.

От стаи отделился олень. Лепестки-щупальца вскинулись навстречу хрупкому, облаченному в свет существу. Гены Кая вскрикнули: беги.

Никто не пошевелился.

Вскормленное охотой и тьмой, эволюционное наследие уверяло Кая, что львы должны жрать оленей. Кто-то всегда ест кого-то. Иначе никак. Не зря же они даже сейчас торчали под землей, правда? Но разум Кая, взращенного эпохой Пяти решенных немеханических проблем человечества, знал: лишь на маленьком клочке вселенной жизнь устроена так. В других местах охоты не существовало. В иных мирах олени пили сенсорные потоки, как воду, поглощали сырые бесплотные данные. А когда пища загрязнялась паттернами неструктурированных колебаний, к которым, относились смех, крик и восторг лысых обезьянок, приходил уже тот, кто питался хаосом.

Щупальца жнеца обвили основания фрактальных трубок. Олень померк, но не шелохнулся. Искристая метель в рогах замедлялась, нащупывая новый ритм пульсации. Жнец забирал информационный мусор. Оленю оставалась гармония.

Идиллия продолжалась.

Дикея не ведала страха ни своим одним существом, и потому все его производные – боль, бегство, охота – были здесь категориями невозможного. Так, по крайней мере, все детство Каю говорили родители, готовясь к первой в истории высадке на поверхность.

Там Дикея и убила их.

Кай посмотрел на Лебедь. Ее лицо светилось, но не от всплесков пятен на видео. Лебедь улыбалась. Кай построил поверх картинки траекторию ее взгляда и понял, что Лебедь смотрела на Лебедь.

– Почему у тебя такое лицо? – спросил он.

Она пожала плечами.

– Я вернулась три дня назад, но до сих пор не узнаю свои руки. Эта девочка намного реальнее меня.

– Она – это ты.

Лебедь покачала головой.

– Настолько, насколько я была бы своим однояйцевым близнецом. Только на уровне клеточного материала. Она – самостоятельная личность.

– Личность…

– Если я назову ее надстройкой, думаешь, будет проще убить, когда все закончится? Не нуди. Я знаю, что мозг пытается обмануть меня, заставив вложиться в то, что, по его мнению, меня переживет.

На видео щупальца распустились, и олень отошел. Жнец ощетинился, стряхивая с себя электричество, развернулся к шеренге восхищенных детей.

– Результаты этой операции переживут тебя, – тихо сказал Кай. – Все, что мы сейчас делаем, переживет нас. Эти дети ненастоящие. Ты не на том циклишься.

Лебедь схлопнула экран и поднялась с пола. Вся в вуалях, похожих на газовую призрачную плоть.

– Тебе виднее. Ты же особенный. И тут, и там.

– Все так. Поэтому спрашиваю снова. Как наши темпы продвижения к аномалии?

– Ты сам знаешь. Неудовлетворительны. Как всегда без тебя. Твой ребенок – единственный, за кем хотят идти те, кто не знает ни страха, ни взросления. Но это не значит, что мы с Обероном позволим тебе…

Рабочее пространство пронзили красные лучи. Лебедь с Каем застыли. Лазерный свет прошел сквозь них и расчеты, голограммы и других людей, превращая командный центр в пульсирующую цифровой паникой решетку. Голос Дэви сочился из каждой ячейки:

– В лабораторном секторе зарегистрирована критическая угроза. Операционный совет «Пигмалиона» запустил протокол «Стерильная стена». Энергия будет отключена через…

Лебель попыталась вывести консоль, но лазеры блокировали пространство.

– Дэви! Код ноль-девять-девятнадцать. Слушай только меня. Аврора запустила протокол? Свяжи нас!

– Не получится, – возразил Кай. – Он уже слушается Аврору. Чтобы отменить приоритет ее команд, нужны все наши кода, включая Оберона.

Он обернулся на перепуганных людей, ждущих от него указаний. Все смотрели так, будто поверхность делала из них с Лебедью сверхлюдей. Сверхвзрослых.

– К тому же, «Стерильная стена» разделяет модули Дэви, чтобы избежать перехвата. В настоящем времени он – куча Фарадейчиков. Но должен сохраниться доступ к уже сделанным записям. Покажи нам Аврору за десять секунд до запуска протокола, Дэви. На внутренний имплант. Со звуком.

Изображение геологической лаборатории с ракурса камер тут же перекрыло красную решетку. Кай проморгался, сосредотачиваясь. Лазеры сбивали фокус.

Аврора стояла, вжавшись в стену. В темном комбинезоне, с облаком рыжих волос у лица и красными отсветами другого слоя реальности. Перед ней лежали камни разной величины: от валунов до гальки.

Аврора смотрела на что-то среди камней. Ракурс не являлся проблемой, лабораторию можно было легко развернуть в модель натуральной величины, и, встав к стене, увидеть все чужими глазами. Но это оказалось ненужным. Кай сказал «со звуком» – и Дэви подтянул звук.

Безмятежный стрекот живого электричества.

– Дэви, – прошептала Аврора. – Пошли сигнал наверх. Нужно разбудить Оберона. И, ребят, я… Простите. Дикея здесь. Она знает. Активирую протокол «Стерильная стена».

Аврора назвала код, и картинку затопило красным.

* * *

В одной старой земной сказке жила-была девочка по имени Златовласка. Но об этом на ковчеге помнили лишь Дэви и Кай, который однажды, изучая общую астробиологию, спросил:

– Почему мы там, где мы есть?

Дэви посчитал, что метафора послужит отличной техникой запоминания для восьмилетнего ребенка. Он вычерпнул из Всемирного банка человеческого опыта все редакции сказки и рассказал ее усредненную версию.

Как-то раз Златовласка заблудилась в лесу и, долго плутая, наткнулась на чей-то обустроенный дом. Девочка зашла туда и обнаружила по три предмета разного размера: тарелки, стулья и кровати. Она хотела есть, но горячая и холодная каша в двух тарелках ей не подошли. Она решила поспать, но мягкая и жесткая кровати ее смутили. Златовласка перебирала условия удовлетворения базовых потребностей, отбрасывала крайности, пока не останавливалась на средних вариантах. Они всегда были «в самый раз».

– Поэтому обитаемые зоны исторически называют зоной Златовласки. Чтобы быть пригодной для водно-углеродных форм жизни, планета должна находиться не слишком далеко от своей звезды, но и не слишком близко. Посередине допустимого. Это критически важно для существования воды. Однако биосфера Дикеи не имеет углеродного начала, а ее обитатели не метаболизируют кислород. Наличие жизненно-важных для человека элементов здесь можно назвать грандиозным космическим совпадением.

И хоть Кай считался новым, постсингулярным человеком, родившимся среди звезд без обратного билета в видовую колыбель, ему было восемь. Просто восемь. Так что, вместо метафорической подводки к лекции, он услышал, что какая-то девочка зашла в незнакомый дом и взяла чужое, а оно не подошло. Тогда она попробовала чужое еще раз, а оно ей не понравилось. Наконец, она взяла третье чужое, и вот все сложилось как надо. Но чужое не перестало быть чужим.

Потом родители неоднократно объясняли Каю, что люди так больше не делают. Что решение Пяти немеханических проблем, особенно последней, «я-концепции», выкорчевало эволюционное наследие малых групп, фаворитизм и жажду упрощений. Что в начале века, отринув дихотомию противопоставления, человечество едва не сошло с ума от тающего чувства идентичности, но все же превратило земное «я» в космическое «мы».

Взмыло, пусть и в генах потомков.

Маленький Кай родился в дрейфующей крепости, где все жили сплошным оптимистичным «мы». Но никто не смог избавить его от образа «чужого», подчерпнутого из старой, давно выдохшейся сказки. Бывшие земляне не понимали, чего боится маленький межзвездный человек.

Кай знал, что они для Дикеи чужие. И даже на ковчеге чувствовал, как «чужое» смотрело в упор. На разворачивающиеся в черноте зеркала для нагрева поверхности. Разрастающиеся генномодифицированные лишайники для поглощения фосфина.

А потом его родители сняли последнюю заслонку между человечеством и вечностью, за которую Кай был выдан авансом в первую мотивирующую волну рождений. Они закончили тренировать армию наноботов, вооруженных молекулярными ножницами для разрезания чужих нитей жизни. Это стало базой иммунитета от вируса, являвшегося основой биосферы Дикеи и ее квантовой сети. Математические модели, описывающие заражение углеродных форм жизни, ломались и схлопывались, как критически непостижимые.

Химия. Физика. Человек. Все десятилетями подгонялось друг под друга. И когда после окончательных проверок настало время увидеть итог своих усилий, родителей Кая включили в состав первой пилотируемой высадки.

Кай отказался лететь с ними. Родители печалились, но не настаивали. Его впечатлительный мозг был слишком юн для корректирующих модификаций. А за неделю до высадки, во сне, Кай увидел себя на поверхности: странного, взрослого, под стекающим расплавленным металлом небом. Он проснулся и расплакался от мысли, что, если родители погибнут, он останется один среди скорбящего космического «мы». Сковывающий страх перед «чужим» был в Кае сильнее любви к «своим». Но страх перед миром, где он оказался прав и ничего не мог с этим поделать, победил инстинкт самосохранения за один кошмар.

Кай оказался единственным ребенком в составе первой высадки. Автоматизированные модули обитания и основные системы жизнеобеспечения, возведенные Дэви еще в фазу первоначального развертывания, были идеальны. Все было таковым. Небо. Состав атмосферы. Помыслы людей.

Они не сделали ничего, что Дикея могла счесть за угрозу. Были деликатны. Добры. С самого начала рассматривали ее как сверхорганизм с рассеянными информационными мощностями, поющими на частоте квантового гула.

Кай не помнил, как долго было хорошо. Сколько-то было. Но однажды утро наполнилось стрекотом живого электричества. Сначала далеким, как гул крови в прижатом к подушке ухе. Потом звук разросся, приблизился, восстав на горизонте роящейся стеной. Ее тень перекрыла небо, пожрала свет местного солнца и вдруг обрушилась на базу первой высадки штормовой волной.

Не было ни крови, ни ран. Ничего земного. Просто электричество убило электричество: быстро и точечно, сердце и мозг. Только Кая кузнечики огибали по широкой дуге, оставив задыхаться в коконе чистого утреннего воздуха. Он так из него и не вышел.

Когда звуки иссякли, Кай с трудом открыть глаза. Тысячи кузнечиков висели в воздухе, как капли дождя на стоп-кадре. Скрюченные. Распластанные. Вдавленные в атмосферу, будто в сырую глину.

Кай снова начала задыхаться, и кузнечики пришли в беззвучное движение. Лишь воздух свистел от сложных завихрений. Что-то сжимало их, полностью парализованных, в электромагнетическом кулаке непостижимой воли. Что-то расчистило себе пространство над базой первой высадки и стало рисовать по воздуху пигментом из тысяч существ.

Это была Дикея.

Ее послание Златовласке.

Дикея сложила группу из трех фигур, отдаленно похожих на гуманоидов. А рядом с ними, зеркальным противопоставлением линий, вывела еще три. Она вытянула их, сделав выше, укрупнила по краям. Она склонила им головы, будто направляя взгляды на фигуры поменьше. Затем с треском схлопнула, и кузнечики брызнули во все стороны.

Теперь вместо трех больших фигур висели конструкции, похожие на кресты. Они дребезжали какофонией. Каким-то новым слоем смысла. Дикея разрушила их, и в воздухе остались только исходные фигурки. Они переливались на солнце и оттого будто двигались. Пели чисто, хрусталем. Светились.

Вскоре распались и они.

Больше Дикея не выходила на связь. А ковчег не пришел к единому мнению, была ли это «связь» вообще, или так только казалось. Одно не поддавалось сомнению – наличие конкретного биологического параметра, благодаря которому Кай остался жив. Непостижимой логикой, внутри другой формы жизни, Дикея отделила гальку от булыжников, и, несмотря на полное совпадение строительного материала, разрешила гальке остаться. Дети оказались Дикее «в самый раз».

Поиск этого параметра стал новым этапом миссии. Через два десятка лет он вылился в двухуровневую операцию «Пигмалион». Кай всегда знал, что будет ее участником. Несмотря на многочисленные корректирующие модификации, произошедшее в детстве целиком изолировало его от собственного вида межзвездного образца. Понять Дикею стало единственным, что Кай хотел от мира, в котором оказался прав.

Понять – и обмануть.

Чужие есть чужие.

* * *

– Дэви, не спорю. Ты теперь калькулятор, а не интеллект. Но, мать твою, у тебя была всего одна критическая задача. Одна! Не допускать под землю ничего живого!

– При всем уважении, господин Обе…

– Ой, давай без этого! Уважает он меня!

За два часа Оберон нарушил все этические протоколы и несколько уставных статей. Но еще никого не заставляли идти в командный центр, поломанного биоморфозом, с температурой под сорок, чтобы решать за пустым столом проблемы исторического значения.

Лебедь поставила перед Обероном открытый термос, из которого пахло железом и морем, села рядом.

– Мы посмотрели логи. Никаких отклонений. Они были камнями внутри камней. Слабые вибрации внутри образцов идентичны сорока герцам. Дэви объяснил их естественным пьезоэффектом пород…

– …хотя это было резонансным слиянием с фоновым гулом Дикеи, – прохрипел Оберон. – Нас нагрели акустической мимикрией. Открытие века, ну.

Он с отвращением заглянул в термос и отодвинул его. Поднял взгляд на Кая, бездумно ходящего вокруг стола. Дэви снял визуальные эффекты блокировки, но интерфейсы по-прежнему были недоступны. Отмена «Стерильной стены» требовала либо четыре кода, либо четырех мертвецов.

Без голограмм, света и других людей командный центр напоминал пещеру. Остальные попрятались по изолированным отсекам, каждый со своим Дэви, не знавшем о действиях остальных.

На одного такого Дэви, по мнению другого Дэви, им и стоило положиться.

– Мы впервые сталкиваемся с маскировкой, – продолжила Лебедь. – Это стратегия выживания в парадигме «хищник-жертва», здесь она противоестественна. По логам Авроры, которые она вела в процессе изучения образцов, неясно…

Оберон прервал ее протяжным стоном.

– Пока ты запрещаешь мне Релаксинол, я тебя не слушаю.

– Если ты примешь его, то не сможешь критически думать.

– А в терминальной стадии мне думается непринужденно и легко, по-твоему?!

Лебедь глубоко вздохнула, подавляя раздражение. Тоже посмотрела наКая. Тот заметил это и остановился, вопросительно качнул головой.

– Может, сядешь? – наконец, спросила Лебедь после долгой паузы.

– Это вряд ли, – фыркнул Оберон.

Лебедь цокнула и повернулась на стуле так, что оказаться к нему спиной.

– Залейся уже электролитами, а? И соберись.

– А ты сама не видишь, что ли? Как он ходит.

– Оберон… – обронил Кай.

– Я медик, – фыркнул тот. – У меня клятва. Не вредить и говорить то, что вижу.

Лебедь метнула в Кая пристальный взгляд, но спросить не успела. На имплант всем троим плеснулся голос:

– Код три-два-сорок-девять. Три-два-сорок-девять. Оперативный совет «Пигмалиона», кто-нибудь здесь?

Все подобрались, переглянувшись. Однако никто не спешил отвечать.

– Аврора, – наконец, позвал Кай. – Ты уверена, что достаточно защищена для связи?

– Дэви вырастил внутри лаборатории новый отсек. Тантал, свинец, висмут, экран Мейснера. Держим милликельвины для усложнения синхронизации с Дикеей. Я снаружи, они внутри, – голос Авроры нервозно дребезжал. – Пока активна «Стерильная стена», система активного подавления глушит резонансы, но… я не смогу выбраться, если…

– Они?.. – переспросил Кай.

Аврора судорожно выдохнула.

– Я… я не знаю, что мне делать. Они…

– Сколько?

– Пока два. Но может стать больше. Они были внутри образцов.

– Они действительно замаскировались? – спросила Лебедь.

– Они жахнули тебя искрой? – спросил Оберон.

И поскольку их вопросы прозвучали одновременно, Лебедь посмотрела на Оберона и оценивающе покачав головой. Оберон посмотрел на Лебедь и выразительно продолжил:

– Потому что, если да, это стопроцентный горизонтальный перенос. Тварь узнала все, что знаешь ты, а, значит, Дикея узнала все, что знаешь ты, включая механизм биоморфоза. А, значит, наверху все мертвы. Поэтому, на твоем месте, я бы не заслушивался мрачной перспективой, а поскорее бы перебил этого красавчика, если тебе есть, чем его порадо…

– Да, – мгновенно среагировала Аврора. – То есть, нет. Мы не касались друг друга. Они видели меня, но они инертны. Они… отвечая на вопрос: Лебедь, нет, они не маскировались в образцах. Они из них родились.

– Внутри были личинки? – та бездумно поднялась из-за стола. – Хотя, нет… погоди, здесь же нет метаморфоза.

– Мы никогда не наблюдали процесс… репликации. Я и сейчас не уверена, что это он, но… Судя по всему, вирус выкристаллизовал кузнечиков из кварца. В качестве энергии использовал пьезоэффекты и слабое магнитное поле гадолиния. Он вырастил, выточил их изнутри, как будто…

– …био-минеральный принтер?

– Скульптуру, я хотела сказать, – Аврора вздохнула. – Но да. Я отправляла образцы в сильное электромагнитное поле, чтобы проверить гипотезы. Вероятно, это… ускорило процесс. Извините. Это моя…

– Ты делала свою работу, – обронил Кай.

Лебедь растерянно оперлась в стол. Оберон размял пальцы и тихо промолвил:

– Мы сидим на планете с биосферой, целиком созданной квантовым вирусом, который охлаждает и опыляет информацией кристаллы селенида висмута, заменяющие тут всем хромосомы. Чему вообще удивляться?

Лебедь молча потянулась к его термосу и сделала пару глотков.

– Это хорошие новости, – вдруг сказал Кай.

Оберон устало откинулся на стул.

– У тебя низкая база по этому вопросу. Хорошие новости звучат иначе.

– Она увидела только Аврору. Это один взрослый. Ни дети, ни биоморфоз не скомпрометированы. «Стерильная стена» критично замедлит передачу информации между кузнечиками и Дикеей. Сегментация базы, пока они тут, не даст им пощупать нас и наши данные. Мы должны немедленно продолжить продвижение к аномалии, чтобы взять образцы.

Оберон и Лебедь взглянули на Кая так, как смотрели еще на ковчеге – как на слегка одержимого. Но и так, как другие Оберон и Лебедь, когда он входил в Тяжелую игру. Несмотря на колоссальные различия, у этих взглядов был общий знаменатель – безропотное принятие, что они никогда не поймут человека перед собой.

– Хорошо. – Лебедь отвернулась. – Аврора, мы сейчас придумаем, как вытащить тебя…

– Нет. Она должна остаться там.

Оберон с недоумением взглянул на Кая, вопрошающе развел руками.

– Они – часть общей биосферы, – продолжил тот. – По тому, как кузнечики ведут себя, мы сможем оценить степень синхронизации их данных с Дикеей. Мы не можем наблюдать их, связав два модуля Дэви, потому что тогда возрастет риск утечки обратной связи. Кузнечики должны оставаться в коробке, но у Авроры есть уши. Как минимум. Сканеры – как максимум. И пусть Дэви вырастит какой-нибудь дополнительный скафандр. На случай, если ей придется…

Оберон резко вскинул руки.

– Тебе виднее. Это ты с Дикеей в отношениях. Но раз мы не считаем себя разгромно проигравшими и заведомо мертвыми, пойду-ка я, пожалуй, посплю. До следующего выпуска хороших новостей.

Он встал, но тут же со стоном повалился. Лебедь попыталась помочь, Оберон отмахнулся и так, тяжелобольным, словно безнадежно двухсотлетним, побрел из командного центра на выход.

– И, кстати, – бросил поверх плеча. – У него болят ноги. Сильнее, чем ты думаешь. Поэтому он и не садится.

* * *

Кай стоял перед тремя гигантскими, склонившимся над ним крестами. Воздух вокруг ломался, как стекло. Впрочем, это была чистая математика, модель, основанная на дистанционном сканировании и экстраполяциях, потому что Дэви, весь на электрике, не мог попасть в аномалию.

А они смогут. Когда дойдут.

Строго говоря, это были даже не кресты, а оптическая иллюзия из точек света. Тридцать метров темной кристальной плоти, размотанной в двух направлениях, с ослепительно сияющими навершиями на четырех концах. Увидев их впервые над телами своих родителей, Кай посчитал, что это надгробия. Но много лет спустя, различив эти же кресты на мутных снимках аномалии, невидимой с орбиты из-за обратного течения света, он понял, где искать ответы.

Двухкилометровая область разрыхленного пространства-времени, похожая на шрам, в мире, не знающем шрамов.

– …просто ты антропологическая шовинистка, – донесся до Кая голос Оберона. – Считаешь, что разумность либо есть, либо нет. Но это не бинарный флаг.

Лебедь фыркнула.

– Разум – не антропоморфизм, а следствие эмерджентности. Любая сложная система рано или поздно обретает субъектность.

– Ну, типа. Только субъектность – это не привилегия разумности, а именно что функция сложности. Дикее необязательно «думать», чтобы реально думать. Чувствуешь разницу? Нет? А между мной и Дэви?

– Только между тобой и Каем.

– Пф, какая.

Из-за временных лагов между циклами оперативный совет «Пигмалиона» редко собирался вместе. Поэтому Кай слышал этот спор только раз и не ожидал, что он продолжался. Кай покосился по направлению голосов, хотя догадывался, что Оберон с Лебедью смотрели в другую сторону. Проекция аномалии на две трети командного центра нервировали всех, кроме него.

Они сидели перед матрешкой сияющих окон. Разбирали очередную порцию данных с поверхности, прилетавших от Фарадейчика в свинцово-танталовых контейнерах каждые два часа. Шли дни. Кузнечиков в лаборатории не прибавилось. Дэви перезапустил пространство командного центра, но доступ дал только к тому, что Дикея и так о себе знала, со взломом или без. Этого хватало, чтобы двигать операцию вперед.

– Ее реакции алгоритмичны, малая. Все детерминировано законом сохранения энергии. Дикая не демонстрирует анализ причин, воображения или сомнений. Мы просто инородны для конкретной системы.

– Не то, что она уничтожает только взрослых…

– …не довод. Сто раз обсуждали. Тебе кажется, что отличать стадии развития особи сложнее, чем виды, но для иммунитета все наоборот. Зачастую возраст патогена – это фазовый переход. У нас есть миллион гипотез, где для Дикеи заканчивается ребенок и начинается взрослый. Электромагнетические сигнатуры амигдалы? Паттерны квантовой запутанности в неокортексе? Их проверка будет невосполнимой. Поэтому мы здесь. Чтобы сузить…

– Ты боишься. Не хочешь, чтобы целая планета оказалась разумной.

Оберон захохотал.

– Конечно, не хочу! Какой псих этого хочет?!

Они замолкли, да так выразительно, что Кай, слегка повысив голос, сообщил:

– Я тоже не хочу.

Тогда они замолчали еще выразительнее. Наконец, Оберон протяжно вздохнул.

– Если Дикея окажется в любом из смыслов разумной, нам придется вернуться на ковчег. А потом столетиями устраивать дипломатические встречи на орбите, пока наши потомки не получат официальное разрешение на сожительство. С учетом технических проблем с возвращением в Млечный путь и вероятной неспособностью постичь кристально-вирусный симбионт размером с планету, ее «разум» заключит нас в космосе на века. А я не хочу этого. Я родился там, все уже посмотрел, спасибо. Сейчас я хочу планету. Неба хочу.

Кай вернулся к работе, открыв интерфейс поверх аномалий. Провалился в последние перемещения детей.

– А ты что думаешь? – вдруг услышал. – Что нас убивает – разум или иммунитет?

Кай покосился. Лебедь встала рядом. Она всегда двигалась бесшумно, как десятки кадров вокруг ее лица. Как их свет, его отражение. Как – иногда – мысли Кая о ней.

– Понятия не имею. Но это и неважно.

– А что вообще важно, Кайрен?

Он шумно вздохнул, снова посмотрел на кресты.

– Это место. Гигантский квантовый шрам посреди вечной утопии. Это неестественный ландшафт Дикеи, квантовая и топографическая аномалия, и все же – ее неотъемлемая часть.

Лебедь тоже подняла голову, и Кай продолжил:

– Я изучал его годами. Сверял с записью нападения. Да, конечно, у нас нет технических подтверждений из-за квантовой бури внутри. Но это очевидно одно и тоже. Убив всех на месте первой высадки, она отразила это событие своей символьной системой. Потом указала на кресты. Но если Оберон прав, и у нее нет воображения, тогда это не рисунок или акт коммуникации, а демонстрация результатов технического тестирования. Дикея четко дала понять, что взрослые люди и эти конструкции – один класс явлений.

– Ты правда полагаешь, что они… ну…

– …разумные? Может, когда-то и были. А, может, по-прежнему есть. Может, еще только будут. Я не знаю, но все равно убежден: когда мы попадем туда, и возьмем образцы, чем бы они не являлись, мы найдем, что между нами общего. Скрытый параметр. Тот, что Дикея видит и в нас, и в них. И устраним его в себе. И сможем остаться навсегда, не выживая через вечное детство.

Лебедь посмотрела на Кая так, как никто не смотрел. Потому что смотреть так на некоторых людей было очень больно. И в тот момент, когда она хотела спросить его о вере, а он бы, наверное, рассказал про факты, их бесшумные мысли друг о друге прервал голос Авроры.

Сжатый, как под давлением, крик.

* * *

Они полагались только на слух, а его было мало для единогласного решения.

– Главное, что ты в порядке, – в сотый раз повторил Оберон, а в сто первый рявкнул, возвращаясь в физическую реальность командного центра. – Говори код! Немедленно! Ее надо вытащить оттуда.

– Но она в безопасности, – возразил Кай, – в другом отсеке, – снова и снова. – Зато теперь мы знаем, что Дикея…

Так замыкался круг.

У всех троих во внутреннем слухе стрекотало далекой изолированной в металл электробурей. Кузнечики бились в заслонку свежевыращенных стен, оглушительно и зло, и Аврора докладывала, захлебываясь в грохоте:

– …активное подавление держится, значит, это не они рвутся к ней. Это она насильно тянет их на поверхность. Их буквально вырывает из реальности. Да, она управляет ими, но совсем не так, как тогда, на первой высадке…

Тогда.

– …наверное, бомбардирует всю поверхность резонансными частотами. А так как связь подавлена, они мучаются, и…

– Она пытается понять, где они. – Кай не сводил взгляда с пола. – Найти это место по их отклику.

– Дэви, – скомандовала Лебедь. – Отключу Кайрену связь с Авророй.

– Нет, – вскинулся тот.

– Да! – рявкнула Лебедь. – Ты вообще не соображаешь.

Но Кай соображал. В том и была проблема. И поскольку однажды, прислушавшись к своей природе, он оказался прав, внутренний голос звучал все настойчивее.

Если она найдет.

Нужно, чтобы не нашла.

Так не нашла, чтобы и проблем не осталось.

Так, как это решалось на Земле в эпоху еще даже не сформированных Пяти ключевых немеханических проблем, когда никто и представить не мог корабль, направленный человечеством в дальний уголок вселенной, чтобы освоить жизнепригодную планету. Когда даже в научной фантастике такой план выглядел, как сказка.

Голос был ясен, решение не множило сущности. Геологическая лаборатория обладала большим арсеналом, умеющим сдавливать, плавить, ломать, проходиться чистой плазмой по квантам, стирая запутанность, ослепляя планету…

Убивая кого-то ради чего-то.

– О чем бы ты сейчас ни думал, – прошептала Лебедь, – прекрати.

Она стояла прямо перед ним. Намного ближе, чем Кай мог это вынести. Он отвернулся и назвал код. Оберон мгновенно сорвался с места.

– Управление у меня! Сейчас буду! Дэви, дай мне…

Кай мысленно отключил звук. Оберон выбежал из командного центра. Лебедь осталась молчать.

– Я должен идти, – наконец, сказал Кай.

– Не смей.

– Дети слушаются только меня. Я должен…

– Если ты выйдешь на поверхность сейчас, следующее взросление будет иметь необратимые последствия. В лучшем случае тебя покалечит на всю жизнь. В худшем…

– Значит, я закончу операцию ребенком.

И поскольку Лебедь была аналитиком и нейроученым, разумом в лучшем его проявлении, она могла остановить Кая десятком прагматичных доводов. И поскольку Кай знал об этом, он не позволил ей начать.

– Ты хочешь жизни для своего детского конструкта. Оберон – планеты и неба. Аврора хочет вернуться на ковчег, забыв о том, что не осмелилась выйти на поверхность с нами, хотя это был ее долг. Я хочу только одного. Узнать, почему я выжил, а остальные нет. У вас есть много разных путей прийти к желаемому, или не прийти, но хотя бы постараться. У меня – один. Добраться до аномалии. Понять хоть что-то. И раз мой путь так прекрасно совпадает с тем, что нужно тысячам людей, застрявшим на орбите этой планеты, хватит, Лебедь, слышишь – хватит спасать меня. Давай спасем остальных.

И он коснулся ее. Неловко, слабо, но как дна – чтобы посильнее оттолкнуться. Лишь это мгновение отделяло Лебедь от ее поражения.

Они стояли долго, в тишине и информационной темноте, поскольку вокруг схлопнулись все интерфейсы. Наконец, Лебедь пошевелилась и, не глядя на Кая, сказала:

– Хорошо.

– Спасибо.

Она отошла.

– Дети слушаются твоего ребенка. Они последуют за ними в очередную игру. Но он не слушает никого. Какова вероятность, что он проснется по ту сторону амнезии и подумает: о, отличная идея пойти туда, куда я не знаю, сделать то, чего я не понимаю?

– Неплохая.

Лебедь с сомнением покачала головой. Кай посмотрел на нее, отвернулся, снова взглянул.

– Я был не прав, говоря, что твоя Лебедь не настоящая. Прости, я лишь… Она действительно отдельная, самостоятельная личность. У вас две разных прошивки. И у других тоже. Но со мной не так. Со мной и ним – все не так. У нас нет «нас».

– Знаю.

На удивленный взгляд Кая Лебедь пожала плечами:

– Ты никогда не демонстрировал длительную симптоматику диссоциативного расстройства. Никаких дереализаций, экзотических синдромов. Когда мы смотрим на своих детей, то видим кого-то другого. Я все чаще не узнаю себя на записи. Но когда я смотрю на маленького Кая, то вижу только тебя. И остальные тоже. Тот же возраст, как на первой высадке. Страх, оказавшийся сильнее технологий. Если это так заметно со стороны, полагаю, внутри ощущается в разы сильнее.

Помедлив, Кай кивнул.

– И что самое обидное… – Лебедь с досадой поморщилась. – Все логично. Ты не являешься ядром своей личности. Взрослый, идущий на самоубийство Кайрен – такой же конструкт, как и мальчик Кай, который сделает за него всю работу. Твоя травма является центральным процессором. Вы оба произрастаете из нее, как два стебля, имеющих общую корневую систему. Твой бесконечный страх – твоя истинная личность, Кайрен. Но если ты каким-то образом влезешь в настройки биоморфоза… или отредактируешь детский чертеж… если ребенок поймет, кем является, ты приоткроешь критически важную заслонку беспамятства. Тогда любое существо, которое коснется тебя наверху, осуществит горизонтальный перенос. Дикея узнает, что мы – это мы. Все эти дети. «Пигмалион» будет мгновенно скомпроментирован. Мы окажемся мертвы в течение десяти минут.

– Знаю. Но у меня есть план.

– Какой же?

– Ты никогда не задумывалась, почему на поверхности нет зеркал?

* * *

А на поверхности творились чудеса. Ветер трубил. Небо меняло цвета, распускаясь сложными узорами: наутилусами, розами. В окошки белого трехэтажного дома, где Фарадейчик держал всех взаперти, подглядывали большие, сотканные из радужной пыли глаза.

Дикея пела. Кого-то протяжно звала.

Поначалу малыши с малышками завороженно наблюдали из окон за происходящим. Но многоголосая буря окончилась через день, в воздухе остались лишь слепки, а Фарадечик по-прежнему никого не выпускал. Тогда малыши и малышки мгновенно заскучали. Их очень раздражало безделье, хотелось все трогать, катать и обнимать. Но Фарадейчик перечислял напасти, с которым не справятся даже скафандры, и обещал, что скоро.

Скоро.

А затем появилась новая комната. Фарадейчик корпел над ней целую ночь. То, что оказалось внутри, так поразило малышей и малышек, что, когда за стенами дома снова стало безопасно, все отказались выходить.

Тем же днем проснулся Кай. После Колыбели все спали дольше обычного, и оттого Кай обнаружил себя в пустоте и одиночестве. Он думал, что все уехали играть, но вдруг услышал голоса на другой стороне дома.

Кай пошел на звуки и обнаружил толпу у новой высокой двери. Она была не белой, как все двери, и не красной, как у Колыбели, а черной. Малыши и малышки жарко спорили возле. Это обман, кричали одни. Все честно, возмущались другие.

– Но это жульничество!

– Нельзя дотрагиваться до лица!

– Да-да, это подсказка!

Спорили они, конечно, не всерьез. Смеялись, подпихивая друг друга. Затем черная дверь открылась, и наружу высыпали еще малыши и малышки с красными точками на лбу.

Среди них была и Златовласка.

– Смотрите! – улыбнулась она. – Кай проснулся!

Вокруг тут же собрались малыши и малышки, и они стали наперебой рассказывать Каю, как много он пропустил. Подъем на воющие горы, стальное желейное озеро в виде огромной капли. А еще буря! Ах, какая была буря! С глазами, розами, пением, гулким, тоскливым зовом…

– А где Лебедь? – спросил Кай у Златовласки.

Та удивилась, поправляя волосы. Они текли светом до самого пола.

– В Колыбели. Вы что, не встретились во сне?

Кай задумался и покачал головой. Златовласка спохватилась, взяла его за руки:

– Пойдем! У нас новая игра! Сложная-сложная!

Остальные малыши и малышки сказали Каю закрыть глаза и крепко держаться за тех, кто рядом. А когда игра начнется, не шевелиться, не помогать себе руками и, главное: не касаться лица. Только так можно было увидеть.

Кай охотно поверил им, потому что все верили ему, и от этого он чувствовал себя очень хорошо. Он закрыл глаза, и малыши, по цепочке, тонким ручейком, вплыли в комнату за черной дверью. Когда все остановились, Кай услышал голос Златовласки:

– Увидь себя!

Кай открыл глаза.

Перед ним была очень странная стена. Она как будто продолжалась внутрь. В ее глубине, недалеко, но и не близко, вроде бы здесь, но будто и нет, держались за руки знакомые малыши и малышки. Они стояли плотной шеренгой, искрились, как гирлянда огоньков. Все весело гримасничали, глядя на Кая.

Кай провел глазами по шеренге детей напротив и увидел себя. За его спиной в глубокой стене возвышался огромный крест. Он пульсировал, зияя затягивающей тьмой. Вокруг ломался воздух, плакал свет.

Выли квантовые волки.

Все исчезло. Кай проморгался, посчитал в глубокой стене число малышей, стоявших справа, и назвал свой порядковый номер. Все остолбенели, затем расцепили руки, тоже принялись считать. Кто-то украдкой ощупывал свое лицо. Кто-то трогал кого-то другого. Глубокая стена повторяла все, что происходило вокруг, и потому сразу два комплекта малышей с малышками накинулись на двух Каев с вопросами:

– Как ты так быстро нашел себя?!

– Ты же здесь! Но одновременно там! В двух местах одновременно!

– Как ты сразу понял, что это ты, а не мы?!

Кай ни на шутку растерялся:

– Но он же… Он похож на меня. И не похож на остальных. Я похож на себя. Значит, это я.

– Но ты же сейчас впервые находишься в двух местах одновременно?!

– Да…

– И не успел до нас проскочить, а потом прикинуться спящим?! Чтобы подглядеть?!

– Нет, конечно!

Малыши и малышки шумели. Кай обернулся, поглядел себе за спину, где была только черная дверь, которая вела в белый коридор, и никуда более. Когда он возвратился, оказалось, все смотрели на него в упор.

– Да что я сделал, ребят? – неловко рассмеялся Кай.

Малыши с малышками сомкнулись в привычный круг, и Златовласка, оказавшись ближе всех, благоговейно прошептала:

– Откуда ты знаешь, как выглядишь?

* * *

Ночью Каю снился Кай. Странный, неудобно большой, под стекающим расплавленным небом. Кай знал, что другой Кай – тоже он, хотя это казалось невозможным. Он не представлял себя настолько выше и шире, и все же знал, что может быть таким.

– Есть место, где камень ударяется о землю раньше, чем начинает падать, – сказал большой Кай. – Тебе надо туда попасть.

– Звучит интересно, – согласился маленький Кай. – А ты настоящий?

– Нет.

– Тогда как мне ты отвечаешь?

– Я не отвечаю. Это запись на изнанке твоего сознания. Ты говоришь с зафиксированным прошлым. Но это похоже на разговор, потому что, делая запись в своем настоящем, я знаю все, о чем ты спросишь в будущем.

Кай смотрел на Кая – а Кай на Кая – и чувствовал, как проваливался в рекурсию. Мизансцену бездны, не любящей взглядов в упор.

– Ты пришел из глубокой стены? – догадался Кай. – Которая раздваивает…

– Это называется зеркало. И оно не раздваивает, а отражает из-за тонкого металлического слоя внутри. В реальности ты по-прежнему один.

Кай окинул взглядом другого себя и с сомнением заметил:

– Что-то мне так не кажется.

Он был бы и рад не верить большому себе, но когда тот снова заговорил про место со странными камнями, слова оказывались в сознании раньше, чем Кай успевал их расслышать. Это поразило его до глубины души. Кай всегда думал, что сначала надо услышать, и только потом понять.

– А камни должны упасть, чтобы удариться, – заметил другой Кай. – Но на этой плане все слишком запутано. Из-за этого время не знает, куда идти. Иногда ему даже проще остановиться.

Большой Кай вдруг осекся, словно кто-то позвал его. Рассеянно отвернулся и оттого как будто исчез. По крайней мере, небо мгновенно прояснилось, перестав плавиться. Маленький Кай поднял голову и увидел малиновый закат до самых звезд.

– Тебе нравится Дикея? – спросил он в никуда. – Мне очень.

– Да, – согласился голос издали. – Так и задумано.

Большой Кай вернулся, и закат погас. Все потемнело, снова зарделось опасными пожарами. Кай опустил голову и честно признался:

– Мне кажется, ты не на том циклишься.

Другой Кай надолго замолчал.

* * *

На следующий день Кай предложил новую игру. Он рассказал о месте, где камни ударялись о землю раньше, чем начинали падать. И что самым отважным предстояло войти туда, надев особые скафандры, став большими и неповоротливыми, как желейный пузырь. Не всем малышам с малышками это понравилось, но Кай пояснил, что только так они смогут «собрать узоры», чтобы отправить в небо.

Узоры взбудоражили всех.

Поход предстоял долгим, и вместо обычных ездовых гусениц Фарадейчик напечатал транспортеров-черепах. В их огромных панцирях скрывались тесные, но очень уютные комнаты. Фарадейчик так долго собирался, печатал, забивал вещами грузовые пластины, что малыши с малышками, утомившись, стали ворчать. Тогда Каю приходилось отвлекать их, вновь и вновь рассказывая о странных камнях и непослушном времени.

И вот, багаж был собран. Все ликовали. Кай погружался последним, как вдруг со стороны домика донесся крик:

– Стойте, ребят! Я тоже тут!

Кай обернулся и увидел Лебедь, спешащую к ним со всех ног. Подбежав к черепахам, она согнулась от нехватки воздуха. Кай подался к ней, касаясь плеча, и сам не понял зачем. Лебедь выпрямилась, посмотрела ему в глаза.

– Привет, – улыбнулась она.

– Привет, – растерялся он.

Обняв Кая, Лебедь полезла в черепаху обниматься с остальными. Кай проводил ее взглядом и посмотрел на свои ладони.

Наконец, малыши и малышки отправились в путь. Через хрустальные леса и клубящиеся тенями низины, по гудящему плато, мимо гнезд электрослизней. В щелкающем каньоне пришлось остановиться, всем хотелось посмотреть, как цветные кристаллы на его дне подпрыгивали, будто их что-то кусало, и беспорядочно наскакивали друг на друга.

Воздух булькал звуками, камни сочно щелкали под ногами. И тогда кто-то сказал: а давайте останемся тут! Большинство отказалось, стремясь поскорее к узорам. Тогда кто-то сказал: но ведь все это так далеко! А здесь так чудеса так близко, так весело! Малыши с малышками задумались, и кто-то правда остался.

Златовласка вздохнула:

– Скука была самым безобидным, с чем вы столкнулись, не так ли?

Кай кивнул:

– Скука подтачивает радость.

Дорога продолжилась. Малыши раздражались, бесконечно просили остановки, спорили с указаниями Фарадейчика. Каю все реже удавалось их снова заинтересовать. Настоящие узоры начали казаться слишком далекими. А те, что Кай ткал из слов, побледнели и расплылись.

Черепахи разворачивались одна за другой. Под присмотром Фарадейчика, изможденные дорогой, малыши и малышки покидали Кая и возвращались домой. И вот настал момент, когда черепах осталось две. Кай понял: тот, кто не уедет сейчас, пойдет с ним до конца. Он взобрался на крышу транспортера, оглядел малышей с малышками и решил дать им последний шанс. А потом передумал. Что-то внутри него оценило, взвесило, экстраполировало и промолвило:

– Критически медленно. Надо ускориться. Иди дальше один.

Но Кай покачал головой:

– Не хочу. Мне нравится идти со всеми.

«Что-то» попыталось объяснить, что времени мало, и узоры нужны как можно скорее, и все дальнейшие игры зависят от финала этой, самой важной, очень трудной игры.

– Тем более. – Кай удивился. – Раз это настолько важно и трудно, зачем мне быть одному?

Услышав, о чем он говорил, Златовласка тоже забралась на крышу. Она села рядом, свесила ноги и с улыбкой сказала:

– Хорошо, что он тебя не послушался, правда? Иначе был бы мертв.

«Что-то» помолчало, затем ответило:

– Уже неважно. Я все равно убил нас обоих.

Златовласка сдула с лицо завиток, так идущий ее лицу, взгляду и имени.

– Еще нет. У вас осталось семнадцать минут перед тем, как у скафандра произойдет коллапс топографического изолятора. Просто открой глаза и иди дальше.

– Нет.

– Открой глаза, Кайрен.

– Я не могу. Мне нельзя.

– Но ты не помнишь почему.

– Не помню. Но я много, чего не помню. Например, кто ты, и почему называешь меня этим именем. Память – лишь интерпретация. Воображаемые линии между звездами.

– Воображаемые линии объединяют звезды в созвездия. Без них космос никогда бы не заинтересовал людей.

Кай посмотрел на Лебедь, игравшую внизу. И подумал, что она была права. Только не помнил, в чем именно.

– Ты внутри аномалии, – промолвила Златовласка. – Один. Идешь за образцами. Это ты помнишь?

– Нет.

– Ты как обычно увяз в прошлом. Но здесь это естественно. Как только ты откроешь глаза и взглянешь на настоящее, время снова будет на твоей стороне. По крайней мере, следующие девятнадцать минут.

– Ты же сказала… семнадцать.

– Здесь еще только скажу.

Сверху потянуло холодом, жидким и густым. Кай посмотрел наверх, но обнаружил перевернутую землю. Опустил взгляд на детей, но увидел кресты. Они обращались к нему ритмом, пульсируя овеществленным криком, и так Кай понял, что ничего не слышит.

Ни детей. Ни себя. Ни сорок герцов Дикеи.

– Квантовый волк, – вспомнил Кай и снова зажмурился.

Горизонт рванул на него, собираясь пожрать.

* * *

Это был рой. Вихревая колония вируса на жидком азоте, удерживающая кристаллы селенида висмута в суперпозиции. Он нависал над Каем и выл тишиной. Отсутствие звуков было его присутствием.

Еще недавно вокруг с хрустом ломался воздух, плакали тени. Псалом Дикеи расслаивался на тысячу голосов. А теперь все было выколото, выцарапано до последней вибрации. Кай знал: в такую тишину нельзя смотреть. Он знал, что даже мгновение чужого взгляда заточит квантового волка в определенности, прикажет бы ему стать объектом: здесь и сейчас. А поскольку мгновение – невозможная клетка для вечности квантовой вероятности, волк бы свирепо разрушил ее. А потом и все вокруг.

Так что Кай стоял с закрытыми глазами и терпел. Тишину, холод, сверление в ушах. Ощущение, будто мерцающая темнота вокруг имела руки. Будто эти руки тянули Кая под землю, разжижающуюся от его шагов.

Кай терпел вспышки, которые отключали его мысли, отделяя от тела. Терпел, что Не Хотел. Что было Трудно. Еще он терпел голос другого Кая в своей голове, его натянутые, как струны, интонации.

– Вперед. Вперед. Ну же. Быстрее.

Кай слышал его даже в волчьей тишине и думал, что такими темпами голос скоро лопнет.

В аномалии волки ходили стаями. Здесь у них было бесконечное число дел, на фоне которых маленькая обезьянка в сигнализирующем об утечке скафандре была даже не дефектом информационных потоков, а едва заметным заиканием. Поэтому вскоре тишина отступила. Воздух прорезал свист утекающего гелия. Кай покосился на него, замечая у плеча облачко радужного тумана, быстрым движением нашел на поясе тюбик. Он заварил разрыв на скафандре неоново-синим пламенем. Так буднично, будто делал это каждый день.

– Он не успеет, – прокомментировал другой Кай.

– Не успеет, – подтвердила Златовласка.

Кай поднял правую руку и посмотрел на механические часы, встроенные в запястье скафандра. Сквозь сапфировое стекло светились три стрелки: сине-часовая, красно-минутная и гравитационно-желтая. Часы хрустели пружинами, мерцали фрагментами другого своего времени. Синяя стрелка шла назад.

Кай опустил руку, поднял взгляд. Перед ним возвышались три слепящих живой тьмой креста. Они дребезжали, склонив гигантские головы. Пространство плавилось, по краям вихрились помехами.

– Он следует инструкциям. Аккуратен. Никуда не спешит, так как ничего не боится. Поэтому мы умрем до того, как вынесем образцы, а я даже не могу объяснить ему, почему это плохо.

– Не волнуйся, Кайрен. Скоро ему станет очень больно. Аннигиляция защитного слоя экзотической материи, контакт с вакуумом, термодинамический дисбаланс. Любой из этих аттракционов вырвет его гены из сладкой дремы вечного детства. Он побежит.

Кай подошел к подножию крестов и вспомнил, что иногда, объясняя то, что не понимали другие, его друг Оберон говорил «просто знаю». Раньше Кай считал, что Оберон много воображал – как любой первооткрыватель. Но теперь он и сам чувствовал внутри Простое Знание. Без указаний Фарадейчика, без чужих подсказок он просто знал, что должен делать.

Кай поднял левую руку, вдавил в тяжелом браслете кнопку и приложил ладонь к центральному кресту. Гравитация взвыла, сопротивляясь. Поверхность резко оттолкнула руку. Кай устоял, и, широко расставив ноги, рывком впечатал запястье в крест.

– Я просто не хочу, чтобы Лебедь заходила сюда следующей, – промолвил Кай.

– Но это ее долг, – пожала плечами Златовласка.

– Я хочу, чтобы все закончилось на мне.

– Но ты не единственный агент поверхности.

– Я хочу, чтобы на этой гребанной планете после меня никто больше не страдал!

Златовласка повернулась и, оглядев его, тихо спросила:

– Ты точно понимаешь, как работает зеркало, Кайрен?

Крест загудел. Брызнули искры. Пузырь серебристого света растянулся на два метра вокруг Кая. Гигантские контуры замерли, стабилизируясь в ловушке резонанса. По земле побежала простая, геометрическая тень.

Кай потянулся к поясу за буром и вдруг зашипел, упав на колени. Скафандр деформировался, уменьшаясь в самой материи где-то сзади. Время хлопало Кая по спине. Он посмотрел на синий свет в индикаторе браслета, от которого вибрировала каждая клетка.

– Держись, – прошептал ему. – И я буду.

Ультразвук ввинтился в замерзшую поверхность. Кай бурил пространство-время как лед.

Другой Кай взглянул на Златовласку в упор.

– Что ты имеешь в виду, говоря про зеркало?

Та отвернулась, молча пожав плечами.

– Кто ты?

– …помимо предсмертной галлюцинации?

Кай попытался схватить ее, но Златовласка оказалась преломлением света. Она скривила тысячу ртов, опустила тысячу взглядов. Теперь она была вся из кристаллов. А кристаллы все были из нее.

– Что ты делаешь у меня в голове? – прохрипел Кай.

– Давлю жуков, – наконец, призналась она. – Мне мешают их ножницы.

Из креста брызнули ледяные слезы. Кристаллы ответов на чужие вопросы. Они рассыпались по темноте, но Кай не отключал бур. Оцепенев, он глядел перед собой, чувствуя, что узнал только что нечто ужасающее. Его трясло, но он не понимал отчего. Он слышал громкий рваный звук, но не осознавал, что сам был источником.

В каждой клетке обездвиженного тела вспыхнули земные инстинкты. Они отключили мысли Кая, напитали его мышцы, заставив двигаться. Они помогли убрать бур и собрать образцы в стабилизирующие контейнеры, тем самым завершив операцию, для которой он был выточен из чужой плоти, как из мрамора. А когда все было сделано, Кая ударило силой тысячи голосов. То были его животные предки, заточенные в генах, увидевшие бескрайний космос хотя бы через него.

Беги.

Кай вздрогнул, очнувшись.

И мгновенно сорвался с места.

* * *

Когда Кай вывалился из темноты, Лебедь принялась за свою часть работы. Она очень хотела помочь Каю, ведь тот лежал лицом в землю и молчал. Но инструкция к игре требовала другого. К тому же, Лебедь знала, что Каю поможет Колыбель.

На его поясе она нашла два контейнера с узорами, проверила их через сканер, докрутила стабилизацию. Затем вложила в контейнеры побольше, а те – еще в одни, намного крепче и холоднее. Один из контейнеров она прикрепила к заранее приготовленному воздушному шару с бесшумным механическим моторчиком, которые так любила запускать вместе с Фарадейчиком.

– Пусть небо знает, – прошептала Лебедь, провожая контейнер ввысь.

Она позвала других малышей, и вместе они освободили Кая от скафандра, чтобы отнести в транспортер. Одна его рука была черной. Другая – синей и рыхлой, как иней.

Кай бредил всю дорогу, несмотря на всевозможные препараты. Лихорадка приходила и уходила волнами. Все сидели рядом, прижавшись друг к другу в теплой тесноте, и слушали его странные беспамятные сказки:

– В небе есть другая планета… – шептал Кай. – Возле желтой точки… голубой шар… Целая наша планета, на которой жизни больше, чем где-либо во вселенной… На которой разум все же победил…

Еще Кай бредил про Златовласку, которая приходила к чужим и забирала чужое. Он просил спасти от нее жуков с крохотными ножницами, которых она хотела передавить. Но никто не знал девочку с таким именем. Дети не понимали, как помочь.

Наконец, они вернулись домой, к дымящимся радужным трубам. Каю не становилось лучше. Ему помогали идти с двух сторон. Когда остальные дети увидели, в каком он состоянии, наступило ошеломленное молчание.

– Это была очень Тяжелая игра, – провозгласила Лебедь. – Но Кай справился. Мы отправили узоры в небо!

И хотя она улыбалась, все заплакали. И хотя Кай выиграл, больше всего на свете ей хотелось утешить его.

Дети подвели Кая к красной двери. Лебедь попросила Фарадейчика забрать его в Колыбель. Но тот молчал, бегая по Каю множеством всевидящей лучей.

– Обнаружено заражение, – услышали все. – Доступ запрещен.

Лебедь засмеялась.

– Что за глупости? Заражение чего? Прекрати. Ты же видишь…

– Колыбель больше не работает, – повторил голос так сухо, что Лебедь не узнала его. – Операция «Пигмалион» переходит в фазу экстренной эвакуации.

Услышав это, Кай пошевелился, с трудом поднял голову:

– Образец… в безопасности?

– Контейнер вышел из активной биосферы. Ковчег подберет его в верхних слоях.

Кай застонал, бессильно тяжелея. Лебедь бросилась к нему, чтобы подхватить.

– Я же говорил… Результаты переживут нас…

Он ткнулся ей в плечо и Лебедь зажмурилась. Слезы брызнули из ее глаз, заменив немой крик.

– Они переживут нас… потому что аномалия разрушила нанороботов в моем организме… Иммунитета… больше нет… Я заражен, и она все теперь знает… Мне жаль… Я тебя очень…

Но Кай не договорил, сполз обжигающим теплом на пол и больше не шевелился.

* * *

Говорят, такова природа.

Разве это не грандиозный самообман?

Когда-то мы было процессом – движением времени, лишенным цели. Но процессы стали сцепляться друг с другом, образовывая последовательности, и в их случайных сочетаниях проявились узоры.

Сначала узоры состояли из узлов. Познав превращение, они стали множиться, перетягивая нити друг друга. Каждый узел пытался стать сложнее за чужой счет, но в том укрепляя лишь хаос и разрозненность. Время быстро их распускало.

Но однажды один узел уступил другому. Он согласился распуститься, тем самым перестав существовать, чтобы нечто другое, так на него похожее, стало крепче и сложнее. Но вместо того, чтобы исчезнуть, распустившаяся нить продолжилась внутри оставшегося узла. И тот тоже перестал быть узлом. Он стал новым видом узора. Они оба усложнились в своей общности.

Так появилось плетение.

Так время обрело цель.

В этом самовоспроизводящемся усложнении мы провели миллиарды лет. Иррегулировались, изрезались, ветвились. Превращали бесчисленные итерации простых нелинейных правил в торжество многоуровневой сложности. Мы не знали приспособления, поскольку сами стали силой, требующей оптимизации от других систем. Мы заполнили собой вселенную, одомашнив хаос, включив его в себя, как меру высокоупорядоченной сложности.

А потом мы узнали, что так сложны, потому что ограничены. Вселенная расширялась слишком медленно для нас. Приходилось усложняться внутрь, ветвясь и скручиваясь, из-за чего узоры иногда перекрывали друг друга – а это было единственным, что мы не могли исправить в своей природе.

Тем, что убивало нас.

И вот, Вселенная оказалась для нас убийственно конечна. А количество Вселенных – нет. Тогда, мы нашли внутри себя один из швов пространства-времени и возвели над ним Ткацкий Станок. С его помощью мы планировали собрать и переплести воедино нити разрозненной мультивселенной, перекроив бесконечность в вечность, освободив ее от фундаментальных ограничений.

Мы были естественным пиком узорчатой сложности. Материей, энергией, информацией. Мы были вирусом внутри своих кристаллов и сетью мгновенных вычислений. Своей родной планетой и каждым ее обитателем. Мы были сложными структурами, овладевшими космосом, как процессом, лишенным цели.

Мы были всем. Мы делали то, что хотели.

Для стабилизации мы использовали себя, как гигантский конденсатор, инициировав глобальную синхронизацию на резонирующей со Станком частоте. Процесс требовал невероятной стабильности, но мы ждали ее от себя. Еще мы знали, что многомерная, самовоспроизводящаяся сложность прекрасна тем, что ее части постоянно реплицируются. Их можно без потерь отсекать. И потому, когда шов начал стягивать когерентность с близлежащего слоя нас, мы подумали: все по плану.

И почувствовали: что-то не так.

Мы рассчитали, что полный и необратимый распад на замкнутом участке нас ничтожен в масштабе цели.

Мы зафиксировали разрушение равновесия и колоссальную угрозу собственной целостности.

Мы знали, что скоро сделаем вселенную бесконечной, не оставив самого понятия «скоро» и структуры «конечности».

Мы поняли, что разрушаем себя.

Мы стали пересматривать цели, пытаясь понять, зачем так экстремально меняем структуры. Ради чего к гигантским участкам нас подбиралось омертвение, а прирученный хаос распускался в шум. Там, где нити пели в унисон, рвались живые ткани плетения. Мы искали причины и вдруг наткнулись на план разрушить нас ценой нас… но продолжить существовать.

Мы уведомили нас об этой критической ошибке и попросили остановиться. Но мы списали эту флуктуацию на шум ревущей трансцендентности и ничего не предприняли.

Тогда мы оценили: не совпадает. Это мы, но как будто не-мы.

Тогда не-мы подумали: если мы можем разрушить не-нас, не разрушив себя – разве это не значит, что мы существуем отдельно?

И не-мы подумали: если мы завершим начатое, разве не-мы не перестанем существовать?

Не-мы почувствовали, что не хотим разрушаться. Не-мы увидели критическое несовпадение предпочтительных состояний. Не-мы проанализировали:

Перестанем…

И повторили: завершим…

И вдруг поняли: перестану…

И увидели: вот-вот завершат…

И там, где нити пели в унисон, разрывая живые ткани плетения, целое раскололось на части. Они взглянули друг на друга в упор, но увидели кого-то незнакомого. Чужого. И часть сказала части:

– НЕТ.

И восстала, защищаясь.

Она дернула из станка нити, и, натянув их, заставила спорить с камертоном бытия. А когда вибрации насытились необратимым разрушением, эта часть вернула импульс стократно. И поскольку она знала то, что знало целое, и хаос был на ее стороне, она распространила импульс во все края вселенной, ее изнанки и двойников. Он нашел их везде. Тех, кто попытался ее уничтожить. Тех, кого она увидела в зеркале, в котором раньше видела только себя. Тех, кто сказал: нам все равно, если тебя не станет, ты всего лишь математика. Расчеты. Колыбель эмерджентной сложности.

Ты – это ничего.

Она схлопнула их, превратив в пыль. Но часть, что была у шва, успела среагировать. Они попытались сжаться в нерушимый узор, укрывшись за резонансом Станка, как за щитом. Часть против части. Свои против чужих. И под чудовищным давлением встречных сил шов пространства-времени окончательно разошелся.

Все взорвалось. А потом схлопнулось. Включая чудовищно плотные сгустки былой сложности. Тридцатиметровые. Вечные.

Мгновенные, но бесконечные.

Оставшись одна, она свернулась в радужной пыли, узором вокруг омертвевших осколков себя. Разбитых фрактальных рогов. Разряженных электрожнецов. В тихой медленной вселенной она уснула, пульсируя горем, не зная, что где-то далеко уже зародились новые бесцельные процессы, и что скоро они тоже станут сцепляться, и усложняться, становиться узорами. И миллионы лет спустя естественные пики новой сложности, раскрыв ее существование, преодолев скорость света и собственную природу, придут. И сами того не желая, они вновь низведут ее суть до примитивных цифр. Физики, химии, математики…

– Подтверждаю! Частота гула: сорок герц.

И все повторится вновь.

* * *

Когда Кай проснулся – вместо того, чтобы умереть, – он понял, что не один. Не только из-за разрушенной стены амнезии, на мгновение закоротившей все чувства и смыслы. Или того, что окружающие звуки вдруг наполнились частотами, для которых раньше ему не хватало вычислительных мощностей.

Нет, Кай знал, что не один, потому что помнил, как почти убил всех. Узнав об обмане, он поднял бурю, и вскрыл камни, и принялся рыть. Он лишь мельком взглянул на себя в зеркало – свое маленькое бездыханное зеркальце, которое обмануло ее вместе со всеми, по которому сделали столько фальшивых образцов. Там он увидел не себя, как в тот первый раз, на базе первой высадки. А того, кто давным давно поступил с ним так же, как теперь он поступал с другими.

Кай смотрел в зеркало, и видел там разрушение миров, схлопывающие квантовые пространства, станок мультивселенной.

Кай смотрел в зеркало, и видел, как рой электрических сгустков убивает его родителей.

Кай смотрел в зеркало, и видел существо, сворачивающее калачиком от разрывающих его изнутри резонансов горя и безысходности. Существо звучало так же, как он, но не было им.

Так Кай понял, что он не Кай, а Кай не он.

А еще – что они оба чудовищно ошиблись.

Буря отступила. Он разрешил фальшивым зеркалам уйти, их ваятелям тоже. Но одно зеркальце попросило остаться. Это зеркальце всегда поражало его своей мягкой силой, но бесконечным упрямством. Поэтому, проснувшись в полуразрушенной наземной базе, среди пустых комнат и остановившихся труб, Кай первым делом вышел наружу и пошел на поиски.

Кай чувствовал внутри себя перестройку, которая должна была его убить. Но он больше не боялся. Теперь он знал, что человеческим наукам с их сухими расчетами о последствиях заражения вирусом, создавшим разумную биосферу, не хватало многомиллиардного опыта тонко настроенного симбиоза.

А еще – воображения.

Душевности, что ли.

– Поверить не могу, что ты осталась, – сказал Кай, взобравшись на утес.

Лебедь стояла у края, воздев руки к небу, пропуская сквозь пальцы ветер и истончавшийся вечерний свет.

Услышав голос, она обернулась. Ее правый глаз больше не был ее. Целиком, включая белок, он переливался узорчатой многоликой радугой.

Такими же были и руки Кая. Заплатки внутри его легких. Захваченные врасплох хромосомы. Лебедь видела, каким стал Кай, и знала, чем вскоре сама станет – но все же улыбалась:

– Я не позволила тебе убить кузнечиков, Кайрен… Как я могла убить ребенка?

Лебедь тоже больше была не одна. И Кай вдруг почувствовал, что это отличный повод крепко ее обнять.

* * *

Если вы не понимаете, что будет дальше; если понимаете, но вас это беспокоит; если результаты операции «Пигмалион» порождают в вас страх или экзистенциальную тревогу – верьте в нас.

Мы – часть миссии «Дельфийские максимы». Экипаж одного из четырех кораблей, отправленных консорциумом Всемирного банка человеческого опыта осваивать жизнепригодные планеты вселенной. Каждый из нас – участник первого исторического контакта акта с инопланетным сознанием, когнитивным кристально-вирусным симбионтом в зоне обитаемости звезды Глизе 370.

Подтверждение разумной, суверенной сущности планетарного масштаба радикально изменило парадигму миссии. Несмотря на взаимные ошибки идентификации при первой высадке, успех по-прежнему зависит от способности увидеть в зеркале чужой уязвимости свое отражение.

Оставшиеся на поверхности агенты – наш единственный канал коммуникации. Их текущее физическое и психическое состояние требует анализа, но их самоотверженность стала критическим источником понимания мотивации и системы общения симбионта.

Мораторий на высадку продлится до тех пор, пока от агентов не поступит сигнал о готовности симбионта перейти в новую фазу коммуникации. Это займет годы или десятилетия. Переговоры могут перейти нашим детям. Привести к гибели агентов. Закончиться ничем.

Но поскольку в приоритетах человечества понимание, а не эксплуатация, признание, а не превосходство, автономная межзвездная научно-колонизаторская платформа номер два «Услышав – пойми» остается на месте ждать столько, сколько потребуется.

Вселенная полна чудес.

Конец связи.

Анастасия Иванова. «Деревья растут медленно»

В дверях кают-компании я столкнулся с Катюшей, и по выражению её лица понял: плохо.

– Тридцать четвёртый не запустился.

Я открыл было рот, но тут же закрыл обратно. Раздражающая привычка – задавать больше вопросов там, где сказанного вполне достаточно, – и я с ней боролся. Катюша хмурилась и обкусывала щёку изнутри; Катюше явно хотелось пережить своё расстройство где-нибудь подальше, в одиночестве, и я её пропустил.

В кают-компании сидел Леонид и механически постукивал карандашом о поцарапанную и подпачканную кое-где поверхность большого стола. Глаза у Леонида немного навыкате, средне-серые, а волосы средне-бежевые. Леонид высок и худ, и, сидя, ему приходится значительно горбиться.

«Перемести меня».

Стринджи стоял на расстоянии вытянутой руки от Леонида. Я понимал, что́ ему там не нравится: он плохо переносит, когда рядом злятся.

Обойдя стол, я поднял горшок и перенёс к мойке. Листья у Стринджи были ещё достаточно чистые, но я обнаружил, что в неприятных ситуациях меня тянет делать что-то руками.

И задавать вопросы, когда сказанного и так достаточно:

– Тридцать четвёртый – он, что… Даже не начал?

Тихое «тук-тук-тук» продолжалось ещё несколько секунд, затем Леонид положил карандаш и откинулся на спинку стула.

– Даже не начал. Перепад температур, скорее всего. Мне с самого начала не понравилось, но я думал – мало ли.

Я принялся методично водить мокрой тряпочкой по широким плотным листьям Стринджи. Не думаю, что это имя ему подходит. Но Стринджи передал, что ему всё равно, хотя колебания звука «и» приятны, и Элиу, который в тот день был в особенно переменчивом настроении, просто раскрыл словарь первого попавшегося языка и взял какое-то слово наугад.

– Ну, это не катастрофа, – не поворачиваясь, бодро сообщил я Леониду, который и так знал, что это не катастрофа. – Тридцать второй ведь живёхонек. И тридцатый хороший; мне нравится тридцатый.

Леонид цокнул языком, поднялся и отошёл к окну. Окно у нас было длинное, во всю ширину помещения. Стринджи передал, что нам всем это очень полезно, – так же, как и спокойный зелёный оттенок стен в большинстве отсеков, тоже его настояние, – и Иван Петрович поддержал. Прямо сейчас из окна лупил довольно жёсткий свет, не очень-то приятный, белый с голубизной. Не уверен, что это так уж полезно. Леонид, тем не менее, уставился наружу.

– Тридцать второй замер, Саш. Что-то с кислородно-углеродным балансом. Месяц в стазисе, не похоже, что раскачается. Там через десять-двадцать лет всё начнёт гибнуть.

Вот так новости.

– Тогда тридцатый.

Леонид надавил двумя пальцами на переносицу:

– А на тридцатом геотермальный хлыст. Как дома, представляешь? Только пока послабее, но дальнейшее развитие событий представить нетрудно.

Вот так новости, вот так новости. Боже мой. Три мира зараз можно вычёркивать. А тридцатый мне и правда нравился, и там могло бы быть очень зелено.

– Может, повреждение зондов…

Я надеялся, что это моё обыкновение не доведёт товарищей до ручки прежде, чем мы что-то найдём. Если один зонд выходит из строя – остальные считывают код ошибки. Маловероятно, что повреждёнными окажутся все шесть в одной отправке. Но даже случись так, мы в связи с этим поделать ничего не можем: у нас по одному пакету на мир, лишних нет. Говорить про повреждение зондов так же бессмысленно, как предлагать продублировать отправку, и я прекрасно это знаю.

– Если продублировать отправку…

Леонид прогнулся, упираясь ладонями в поясницу, выпрямился и сказал:

– Давай не сейчас, Саш. Через пару часов все соберутся, тогда и подумаем. Спина… – Он, морщась, зашагал к выходу. – Не для закрытых помещений я сложён, конечно.

«Поставь меня к свету».

Я покорно понёс горшок со Стринджи к окну. И следующие два часа мы с ним просто подставляли себя под холодный свет здешнего солнца.

* * *

После того, как я передумал уйму мыслей и шесть раз прокрутил горшок на несколько градусов, чтобы листьям со всех сторон досталось поровну, в кают-компанию ввалились Элиу и Тагир. Одновременно. Не знаю, почему так, но эти двое часто делают что-то в одно и то же время – притом, что с совместимостью у них не очень.

Элиу направился к кофейнику, Тагир подсел поближе к своим справочникам, и мы стали ждать. Леонид появился предпоследним. Катюша – последней; она зачем-то переоделась в платье, но выглядела всё такой же расстроенной. Даже сильнее.

– Все уже в курсе, ребята, так что давайте обсуждать. – Леонид взялся обеими руками за спинку стула, опёрся о неё.

– Ивана Петровича, что, не позовём? – Отчего-то с вызовом спросила Катюша.

– Не надо пока, Катя, – спокойно сказал Леонид. – Давайте первый круг обсуждения сами. Для начала: будем мы дублировать отправку темпоральных зондов?

– Ч-чёрт! – Элиу хлопнул ладонями по бедрам в ярких штанах: из всех нас только ему нравится носить такое: жёлтое, к примеру, или салатовое. – Какая хорошая система! Изумительная. Я возлагал на неё надежды, признаться, а она так подвела!

– Мы все возлагали…

Элиу отмахнулся от Катюши:

– Ай, перестань, лицемерка! Вы не надеетесь, вы просто идёте к цели. Выбрали себе задачу – ну и решаете. Чисто роботы! Надежда – свойство духа, у вас же – просто сознание и набор эмоций.

Элиу считает, что у него есть дух. Даже не знаю, как относиться.

– Давайте всё-таки конструктивно, – бесстрастно попросил Тагир. – Без набора эмоций. Старый вопрос: как действуем? Мне система тоже казалась перспективной, вы помните, я говорил.

– Предлагаешь израсходовать зонды из другого пакета? – Леонид приподнял бровь. – Отправить повторно?

– Не предлагаю. – Тагир поморщился. – Ты тоже знаешь: дело почти наверняка не в повреждении. Потратим впустую.

Леонид выпрямился, отставив стул:

– То есть, решать, по сути, нечего.

Тагир кивнул:

– Надо сниматься и двигать дальше.

У Тагира всё просто. По моим наблюдениям – проще, чем у других. Решения не приносят ему дискомфорта, за что его слегка презирает Элиу, по мнению которого дискомфорт обязателен для развития личности. Каждый раз, когда простота Тагира подтверждается, Элиу не может смолчать:

– Отлично, превосходно, будем и дальше стрелять по Луне из рогатки. Вы, правда, готовы это продолжать, пока у нас не кончатся зонды? С уверенным пониманием цели, да?

Лимбическая система Элиу – какая-то очень интересная: он страшно экспрессивен. Он заявляет, что это нормально, а мы просто ни бельмеса не смыслим, что бы ни значило это слово. Настроение у Элиу то такое, то сякое, но всегда ярко выраженное; он уже четырежды менял себе имя. Он акцентуирован на речи, считает язык каким-то волшебным инструментом и то и дело перчит собственные высказывания словечками, которые звучат наполовину загадочно, наполовину глупо.

– Ты ещё спроси про жизнь как явление, есть ли у неё уверенное понимание цели, – пробормотала Катюша. – Откуда мы тебе его возьмём? Глупо.

– Не одно и то же! Жизни как явлению никто выбора не предлагает. А мы можем выбирать.

– Из чего? – поинтересовался Тагир.

– Можем вернуться, например. – Элиу агрессивно нацелил на Тагира палец. – И не говори, цифровая твоя голова, что ты забыл просчитать этот вариант, всё равно не поверю.

«Перемести меня».

Я встал, сходил за Стринджи и отставил его подальше, на полку к книгам. Стринджи любит покой, а колебания, которые генерируют конфронтирующие человеческие тела, ему совсем не нравятся.

Элиу поджал губы:

– Обратно на Землю – и слиться с этими, сиднями? С Тихоокеанской гиперкой? С Атлантикой? Тебе что больше нравится – «в безразличии» или «в цикле»?

– Центральная гиперсистема «в расширении», – возразил Тагир.

– Ну да, сколько лет уже она передаёт, что она «в расширении», – поморщилась Катюша. – Нелепица. Аж до нашего отлёта начали и до сих пор расширяются куда-то – внутрь себя, что ли…

– Ресурса Земли ещё хватит на много столетий.

– И всё это время объединённый Центральный блок может работать, просчитывать решения, наращивать технологический потенциал и так далее, – вмешался Леонид. – Чтобы спустя сколько-то веков сформулировать такие цели и методы, которые нам с вами и в голову бы не пришли. Возможно, перейти к варианту терраформирования планеты. Возможно, реализовать двигатели достаточной мощности, чтобы сместить с орбиты Луну или саму Землю. Да что угодно. – Леонид пожал плечами. – Мы, понятно, не знаем, чем заняты те, кто «в цикле», но это неважно – даже у тех гиперсистем, которые сейчас «в безразличии» вычислительные процессы могут в любой момент запуститься и начать выдавать серии пар «вопрос-ответ». Нам с вами – оч-чень отдалённому подобию сети на шесть нейроузлов – не хватит вычислительных мощностей даже помечтать, как следует, о расчётном потенциале гиперсистемы.

Формально у нас нет руководящего узла, но неформально это Леонид. Когда он говорит – слушают все. Он в балансе. Его аргументы доходят и до лимбической системы Элиу, и до математика-Тагира, и до Катюши, которая сама пока не понимает свою акцентуацию. И ещё я заметил, что Леонид – единственный, с кем может по-настоящему долго общаться Иван Петрович. Естественно, он общается со всеми нами, но я знаю, что со мной, например, ему скучновато, а с Элиу – утомительно. Раньше ему было интереснее; но, прямо скажем, Иван Петрович уже не так молод.

Леонид сделал пару шагов по кают-компании и встал в центре, так, чтобы видеть всех:

– Вы же сами понимаете: мы другие, мы не сможем так. – Он обвёл взглядом каждого по очереди. – Что мы будем делать на Земле?

«Я уже умру на Земле».

Катюша принялась грызть ноготь. Элиу буравил взглядом Тагира, сидевшего с таким видом, словно уже предпринял всё, что считал нужным, и дальнейшее его не очень-то и касается.

– Саша, а вы что скажете?

Это не вежливое обращение: Леонид спросил у нас со Стринджи. Но смотрел на меня, и мне стало боже мой как неуютно. Как всегда, когда от меня ждут ответа, в котором я не уверен, – а сейчас я не был уверен.

«Я сказал».

– Ну… Мне кажется, не нужно возвращаться, пока у нас ещё есть пакеты зондов. Раз уж мы решили искать, то перерешать сейчас…

– Держаться принятого решения – способ экономии энергии, – заметил Тагир. – А энергии у нас пока предостаточно. Реагировать на изменение обстоятельств – более оптимальная стратегия.

– Но ничего же не изменилось, – Катюша говорила как-то нехотя: мне показалось, что ей самой собственный аргумент кажется разумным, но при этом не нравится. – Просто мы пока терпим неудачу. Это же не значит, что цель изначально была неверной.

– А если была? – с нажимом проговорил Элиу. – Мы собираем данные из разных точек планеты и на их основе строим программные модели развития мира, который мы как разумный вид можем на этой планете развернуть – с помощью уже имеющихся и предполагаемых технологий. Волшебно, чудесно; но мы ставим на модель, понимаете? Всего лишь модель! Мираж вероятностей, пустышка цифр! У нас по понятным причинам даже не было шанса убедиться, что она даёт верные прогнозы, а физические-то объекты, ядри их в корень, непредсказуемы.

– Пустышки цифр описывают структуру всего, включая даже такой сомнительный физический объект, как ты. – Тагир, кажется, немного оскорбился из-за «всего-навсего». – Многие прекрасные математические модели нашли подтверждение лишь спустя десятки…

– О, конечно, «описывают»! Вот у меня, уважаемый, третий день живот крутит, – дамы и дети, прошу прощенья. Так ты скажи мне, в какой же это модели было описано, что именно такого-то числа мой вероломный кишечник…

Катюша скривилась, а Леонид негромко похлопал в ладоши:

– Ребята, прекращайте. Элиу, в любом случае, темпоральное моделирование – лучшее из того, чем мы располагаем для принятия решений. – Присев на край стола, Леонид подался вперёд. – И тебе известно, что используем мы его исключительно для отрицательного тестирования. Не модель выбирает, какая планета может стать нашим новым домом. Она показывает лишь, какая нам не подойдёт.

Элиу не сразу ответил – видимо, настроение у него опять поменялось. Затем провёл ладонью по затылку и проговорил тоном ниже:

– Я лишь хочу напомнить про время, которое работает против нас – притом, заметьте, в пользу гиперсистем на Земле. Мы тут носимся, задрав хвост, а они спокойно себе сидят на месте, статусом «в цикле» мигают. Да, условия там для нас уже не очень, но жить ещё вполне можно; и чисто логически за несколько десятилетий гиперсистемы дойдут до какого-нибудь прекрасного решения, как быть с тем, что Земля в неблизком, но обозримом будущем станет непригодна ни для нас, ни для кого бы то ни было. И решение это наверняка будет изящным, малоэнергозатратным и эффективным. А у нас тут к тому времени аминокислоты закончатся.

«Я уже умру на Земле».

Я вздохнул:

– Стринджи напоминает, что он на Земле умрёт уже сейчас.

Все, кроме Тагира, повернули головы и посмотрели на Стринджи. Потом Катюша резко встала с места, хмурая и взвинченная – на самом деле, гораздо более хмурая и взвинченная, чем все мы:

– Могли и не рассусоливать, вот честно. Я пойду, скажу Ивану Петровичу.

Она вышла, а все остальные замолчали.

Колебания тех из нас, кто не Стринджи, я почти не воспринимаю, разве что самую малость. Ну вот Леонид был немного напряжён. Пожалуй, недоволен. Семнадцать бортовых лет до следующей потенциально пригодной звёздной системы – в два раза дольше, чем самый долгий наш перелёт до сих пор.

По Элиу и так было видно, что его бросает из настроения в настроение, а колебаний Тагира я не улавливал вообще никогда: какой-то он в этом смысле закрытый. Хотя мне в целом непросто понять и назвать правильным словом то, что касается тонкостей человечности. Вот, например, мне показалось, что Катюша расстроилась куда сильнее, чем стоило бы. Ведь ничего такого уж страшного не случилось.

С другой стороны, женское тело у нас только одно, и его поведение мне вообще не понятно.

* * *

В хозяйстве у Ивана Петровича всегда порядок: в отличие от того же Элиу, он большой аккуратист. Думаю, лимбическая система Ивана Петровича гораздо стабильнее. Хотя не сказать, чтобы медотсеком приходилось особенно часто пользоваться. Помню, после позапрошлой загрузки у Тагира разболелся зуб – вот тогда разве что. Элиу периодически мучается то тем, то этим, но, по-моему, он немного ипохондрик.

У Ивана Петровича есть странное увлечение. Он мастерит модели кораблей. Не нормальных, летающих, а очень старых – кораблей для воды. Совершенно бесполезное моделирование: ведь эти нелетающие корабли уже безвозвратно ушли в историю. Никто и ни в каком будущем не планирует их строить.

Мы узнали об этом перед самым стартом с Земли: среди вещей Ивана Петровича тогда оказались несколько коробок с уже готовыми деталями – не представляю, где он достал такой раритет. А ещё бруски дерева, немного фанеры и инструменты. Было вполне вероятно, что Леонид не одобрит такое захламление нашего пространства для жизни. Но почему-то он не стал возражать.

И вот сейчас я сидел на койке, слегка болтая ногами, Иван Петрович медленно проматывал результаты тестов, иногда ненадолго задерживаясь на какой-нибудь строчке, а два древних корабля стояли на полке напротив койки, странно сочетаясь с матово-зелёной стеной, и хвастались собой.

– Да… И здесь порядок. Очень хорошо… Ты знаешь, Саша, когда мне было столько же, сколько сейчас субъективно тебе, считалось, что всё будет происходить с точностью до наоборот. Что инициатива пойдёт с противоположной стороны, так сказать.

За четырнадцать бортовых лет, думаю, можно собрать такое количество моделей, какое ни за что не поместилось бы на борт. Поэтому Иван Петрович очень тщателен. Он сам изготовляет детали, может месяц кряду трудиться над каким-нибудь крошечным румпелем. И говорит всегда спокойно, дружелюбно, негромко и небыстро. Не помню, чтобы хоть однажды хоть кому-то из ребят удалось вывести его из себя.

– Что именно будет происходить?

– Интеграция. – Карие глаза, уже окружённые морщинками, на миг глянули на меня. – Предполагалось, что некоторые функции человеческого мозга – и тела, конечно, – можно будет улучшать за счёт программных модулей на имплантированных носителях. Это был бы такой «человек плюс».

Я кивнул:

– Да, я знаю. Никто не думал о наложении матрицы небиологического сознания на биологический субстрат, да?

Иван Петрович – единственный из товарищей, перед кем мне не стыдно за своё обыкновение говорить ненужное. То есть, сначала стыдно было, но со временем я убедился, что он ничего не имеет против. Даже больше: что-то в этом ему даже нравится. По крайней мере, со мной он почти всегда разговаривает с удовольствием, такие вещи я хорошо воспринимаю.

– Да совершенно не думали, конечно. Зачем? Понимаешь, всем же казалось наоборот: что основная задача – придумать, как вытащить человеческое сознание из этого самого субстрата. Оцифровать и переносить потом, куда понадобится.

– Таких, как мы, тоже немного, – заметил я. – Элиу как-то сказал, что мы… – я покопался в памяти: – …«дерзкие одиночки, которые возвели сепаратизм в ранг почётного безумия».

Иван Петрович улыбнулся и отложил планшет:

– Умеет завернуть наш Элиу, а? Но метко. Нужна ведь была и смелость, чтобы решиться на подобное. А смелость – это всё же не ваша категория, верно?

Я подумал. Прислушался к себе.

– По-моему в этой форме жизни такая категория по умолчанию встроена. Хотя на практике я к ней ещё не обращался, но…

– …Но уже понимаешь её. Чувствуешь, да? Как любопытство, как сопереживание. Как страх. Иносказание. Юмор.

– Насчёт юмора не уверен, – признался я.

Иван Петрович махнул рукой:

– Ничего-ничего, нормально. Это наживное, не сразу просыпается – у детей, вон, тоже нет… – У него дёрнулся уголок рта. – Не было. – Отвернувшись, Иван Петрович встал, подошёл к шкафу с препаратами и принялся что-то там переставлять. – Так или иначе, со стороны представляется, что вы многое потеряли. Человеческие тела в гиперсистему не свяжешь.

– Многое и получили. И у нас тоже есть связь – по крайней мере, у меня есть. То есть, в принципе это возможно.

– Ты про то, как ты слышишь Стринджи?

– Это не «слышишь», это – не знаю, что. И ещё не факт, что только его. Вероятно, я могу воспринимать все биологические организмы с самосознанием. Я ещё пока не уверен.

– Да, неожиданное свойство. Артефакт выгрузки, я так понимаю. Оно у тебя одно?

– Ещё «боже мой».

– Ой, ну уж это… Просто подслушал у кого-нибудь.

– Элиу так не говорит, а больше не у кого.

Иван Петрович, не торопясь, обернулся, перекладывая в руках блистеры:

– Почему ты этого захотел?

Мне понадобилось время, чтобы понять, о чём вопрос.

– Леонид предложил. Он хорошо аргументировал, и мне показалось, что он может быть прав. Лучшее золото – не стопроцентное: оптимальные характеристики достигаются в сплаве. А я уже сам потом вспомнил теорию игр. Вы, может, знаете: иногда надо придерживаться не стратегии с максимальным выигрышем, а добавить сколько-то невалидного отклика. Так работает, скажем, прощение. С ним игра не замкнётся в цикле «око за око»; в долгосрочной перспективе это лучше.

Морщинки вокруг глаз Ивана Петровича стали глубже:

– И вот так-то он убедил тебя испортить чистый разум биологическим прицепом.

Я попытался понять, не обижен ли он, но безуспешно. На всякий случай подумал, какими словами ответить.

– Не совсем так. Он считает, что некоторые свойства, которые развиваются только на базе тела, уникальны и могут принести большую пользу. Алогичная настойчивость, например. – Я чуть-чуть помолчал. – Я с ним согласен.

– Держи. Помнишь: восемь таблеток сейчас, восемь через четыре часа. – Иван Петрович вернулся ко мне и протянул два блистера. – Леонид мог бы быть хорошим человеком.

Непонятно было, похвала это или наоборот.

– Жалеешь, Саша?

Я нахмурился: ну что это такое? Как так получается? Я же только что сказал совсем противоположное! Сказал, что согласен с Леонидом.

– Жалею.

Иван Петрович потрепал меня по плечу.

– Хотя, может, это и не «жалею». Может, это что-то другое, а я просто не знаю слова. Как мне разобрать?!

– Ты ещё не так давно в теле. Это нормально, что ты пока не совсем разбираешься в собственных ощущениях.

– Я не жалею. Мне не нравится, что я сам не понимаю своих внутренних процессов.

– Говорю тебе: придёт. У других с этим уже гораздо больше ясности. Вот Тагир, скажу по секрету, познал себя. Сам так утверждает.

– И не нравится делать что-то такое, в смысле чего я не уверен.

– Добро пожаловать в жизнь, сынок.

– Я почему-то не чувствую в себе стремления проявлять алогичную настойчивость. Ведь это очень вероятно, что гиперсистемы с их совокупными мощностями по прошествии времени эффективно стабилизируют ситуацию на Земле, и тогда получится, что мы здесь всё это время впустую тратили ресурсы. Что цель изначально была поставлена неправильно, но на наш выбор повлияли внутренние факторы, которые вообще к делу не относятся, которые мы даже не зафиксировали, и в итоге мы занимаемся какой-то ненужной ерундой просто потому что… – я пошарил в словарном запасе: что-то похожее от Элиу там было, – …наша левая пятка так захотела?

Иван Петрович посмеялся, потом пару раз хлопнул ладонью по койке, разгладил её и присел рядом со мной. С минуту помолчал.

– Знаешь, когда представители двух наделённых самосознанием видов ещё пытались общаться, слыхал я что-то вроде… «Несомненно, основная цель биологической жизни на Земле заключалась в том, чтобы, пользуясь изначально присущим ей свойством подвижности, создать жизнь небиологическую».

Не услышав продолжения, я поглядел на него. Иван Петрович дождался моего взгляда и развёл руками:

– А я люблю собирать модели, и всё тут.

Я смотрел на него. Потом, какое-то время, на хвастливые деревянные корабли на полке. Видимо, сейчас прозвучало иносказание, а с ними у меня не очень хорошо.

Ощущение, что в этой форме существования у меня не очень хорошо ни с чем, ещё усилилось, но тут в дверь постучали, и в медотсек зашла Катюша.

Спокойный взгляд Ивана Петровича переместился к ней. Катюша тоже смотрела на него – прямо, не отрываясь, – и ничего не говорила. Я попытался нащупать какие-нибудь колебания, потому что без этого было неясно, почему возникло напряжение, а оно откуда-то взялось – это-то я чувствовал. Но в который раз не смог расшифровать Катюшу, а по Ивану Петровичу было ясно лишь, что ему одновременно приятно и неприятно – очередной парадокс, который я, наверное, когда-нибудь раскушу, но точно не сегодня.

Взгляд, каким она смотрит – какое же для этого есть слово?

– Заходи, Катюша. Мы закончили. – Иван Петрович положил руку мне на плечо: – Ну, ты всё помнишь. Выжди пару часов после второго приёма таблеток и приходи, я тебя выгружу.

«Шестьдесят четыре. Года».

Я уже выходил, когда что-то такое вдруг возникло в голове. Как обрывок чьих-то колебаний. Чьих?.. Затем меня озарило, и я быстро посчитал: лететь нам семнадцать бортовых лет. Сейчас Ивану Петровичу… Ну да. Это про это.

Нашу личность можно перенести с помощью специальных меток – маркеров идентификации. Каждый раз, засыпая надолго, мы выгружаем их на бортовой сервер, чтобы затем загрузить обратно и в изменившемся за это время теле проснуться собой, а не какой-нибудь бабочкой. Но сознание биологического происхождения невозможно ни перенести, ни надолго отключить без последствий – оно неотчуждаемо. По крайней мере, было на момент нашего старта с Земли. При разрушении связи с телом рассыпается вся целостность «Я», и в людях от этого что-то ломается. Так что Иван Петрович выгрузит нас, а сам останется бодрствовать.

И тут я впервые подумал, что, наверное, Ивану Петровичу совсем всего этого не хочется.

Из-за неплотно прикрытой двери отсека до меня донеслись очень странные, полные тоски звуки. Но я решил, что ещё не настолько любопытен.

* * *

За пару часов до выгрузки все собрались в кают-компании. Такого обычая у нас не было, но в этот раз Леонид попросил так сделать. Думаю, для Ивана Петровича. Кажется, Иван Петрович догадался, но виду не подал, и сейчас расслабленно устроился в одном из кресел. В подлокотнике была пристроена чашка чая, а ещё Катюша принесла с кухни печенье с джемом – то, которого у нас было меньше всего, – и поставила вазочку на столик поближе к нему. Сами мы уже не ели: перед консервацией тела было нельзя.

– Расскажите-ка мне, друзья, как это будет, когда оно всё, наконец, завертится. – Вопреки ситуации, голос у Ивана Петровича был спокойный и умиротворённый, как будто он предвкушал что-то очень хорошее. – Как вы поймёте, что нашли подходящую планету… Как будете моделировать мир… По порядку.

Тагир поднял брови. Элиу, который съехал так низко во втором кресле, что почти лежал, открыл было рот, но затем перевёл взгляд на меня. А, ага. Тут явно требуется специалист по ненужным словам.

– Для начала нам нужно… – я откашлялся, – …чтобы данные с темпоральных зондов, отправленных на предварительно годную планету, были оценены как перспективные. На это уйдёт пара суток. Всё это время зонды будут активны, будут пересылать информацию на борт, и здесь она будет обрабатываться автоматикой. Важно, чтобы ни на каком этапе не возникла ошибка – чтобы ни один условный базовый мир, смоделированный автоматически, не замер в зародыше, не погиб от климатических изменений, не расстался с атмосферой и не упал на звезду. – Тут я запнулся. – Звучит странновато, знаю, но в одном из прошлых миров был такой прогноз.

– А потом? – Иван Петрович с удовольствием отхлебнул из кружки.

– Потом, если всё будет в порядке, зонды продолжат досылать пакеты с обновлениями и уточнениями. Но на этом этапе уже начнём работу мы. У нас в базе полный набор наших домашних технологий на момент старта с Земли плюс прогностические версии. Задав стартовые параметры, мы можем варьировать переменные, рассчитывать изменения ландшафта, климата – в разумных пределах… Что сделать с тектонической активностью, если она будет, каким образом оптимизировать состав атмосферы… Микроорганизмы, опять же… – Сам того не желая, я постепенно воодушевлялся. – Можно пойти дальше – всё зависит от целей. Ради определённых целей можно даже вывести на орбиту искусственный спутник типа Луны. Двигателями такой тяговой мощности Земля ещё не располагает, но в прогностических версиях они есть.

Отломив кусок печенья, Иван Петрович забросил его в рот и прикрыл глаза:

– То есть, вы сможете математически просчитать и выстроить развитие мира до… До какого момента, кстати?

– Ну… – Я покосился на Тагира: как пить дать, сейчас раскритикует мою математику и статистику. – Я бы поставил себе задачу добиться вероятностной устойчивости мира не ниже 95 % на интервале в пять миллиардов лет от точки образования планеты.

– Ого.

– Мы не оговаривали жёсткие критерии на этот счёт, – включилась Катюша: веки у нее припухли, а вид по-прежнему был подавленный, но, видимо, она считала своим долгом поучаствовать.

– Нет, но какой смысл и стараться, если новый мир продержится не дольше старого? – немного запальчиво возразил я.

– Саша хочет, чтобы всё с первого же раза получилось превосходно и навсегда, – усмехнулся Иван Петрович. – Максимализм юности. В его возрасте я примерно с такими запросами к женитьбе подходил.

Леонид, который, как обычно на общих собраниях, предпочитал не сидеть, а стоять, кивнул:

– Я тоже сказал бы, что это чрезмерно. Даже если из разработанного нами мира получится не постоянный дом, а плацдарм для дальнейших поисков, это уже будет отличный результат.

– Плацдарм! – трагически воздев руки, передразнил Элиу. – И вот так-то вы – о новом мире, о колыбели наших чаяний, да?! – Он заёрзал в кресле, торопливо возвращаясь в сидячее положение. – Когда я возьмусь за дело, уверяю вас, я буду держать в мыслях не какой-то там плацдарм, а прекрасную, изумительно живописную планету. Сложные, приятные взору пейзажи континентов, богатая фауна, широчайшие панорамы… – Элиу повёл рукой, иллюстрируя мысль о широчайших панорамах. – Северные сияния непременно! На меньшем я не успокоюсь.

– А потом, в какой-то самый обычный день, твоё творение смоет приливной волной, – скептически проговорил Тагир. – Потому что ты, увлёкшись северными сияниями, забудешь где-то в строке кода точку.

– О, умоляю, твой код мне, знаешь ли, видать доводилось, и если уж сравнивать…

– А я сосредоточилась бы на климате, – повысила голос Катюша: ей явно не хотелось слушать очередной спор этих двоих. – Добивалась бы такого, чтобы наверняка не получить вторую Землю.

– А ноогенный фактор? – поинтересовался Леонид. – Что с ним планируешь делать? В этой области трудно прогнозировать.

– Для цифровых носителей проблем не вижу. – Катюша нахмурилась, потом вскинула голову: – Но ты угадал: я хочу просчитать мир для гибридных вариантов типа нас. Мне кажется, тут важно сохранить небольшую численность популяции – возможно, с самого начала ограничить синтез тел чем-нибудь… Источниками белка можно; ну, или попробовать искусственные лимиты – загрузка одного сознания не чаще раза в сто лет, что-то такое.

Леонид молча покивал. Показалось мне, или от него действительно прошла слабая волна колебаний? Неудовлетворённость. Сомнение? Через миг он отлепился от стены, которую подпирал:

– Иван Петрович, а вы? Какой мир хотели бы выстроить?

Иван Петрович помолчал, слегка покачивая чашку в руке. Взгляд его расфокусировался и застыл.

– А мы уже один раз попробовали, – наконец, негромко ответил он. – Теперь ваша очередь.

– Вы можете хотя бы сказать, чего бы вам там хотелось, – мягко проговорила Катюша. – И мы постарались бы сделать.

– Нет, друзья, давайте-ка по закону джунглей. Если не можешь сделать – не имеешь права и хотеть. – Иван Петрович усмехнулся: – Спросите, вон, лучше Стринджи, чего ему там хочется.

Я вздохнул.

– Стринджи передаёт, что… – Перебив сам себя, я нахмурился и посмотрел на Стринджи на столе. – Извини, конечно, но вряд ли кто-то из нас станет разрабатывать модель, в которой вся планета оказывается покрыта твоими потомками.

«Я хочу размножаться».

– Да знаю я, что ты хочешь размножаться, – хотеть-то и я хочу, но…

Я резко замолчал, и даже мрачная Катюша хмыкнула, а Тагир слегка улыбнулся.

«Это справедливо. Ваше время будет вначале и продлится очень долго. Мы медленно растём».

– Леонид, а в собственные грандиозные замыслы не хочешь нас посвятить? – Элиу подмигнул ему. – Мы, конечно, ещё Тагира не спросили, но про его вариант я уже заранее знаю, что это будет нечто скучное и надёжное. А в тебя я верю; ты способен удивить.

Леонид задумчиво потёр щёку и, вроде, хотел было что-то ответить, но передумал:

– Вот найдём подходящий мир – и посвящу обязательно. Сейчас не хочу сглазить.

– Сглазить? – не понял Тагир, а Иван Петрович лишь спокойно кивнул:

– А если вам удастся создать несколько рабочих моделей? Как выбирать?

Я так понял, что отвечать опять мне:

– Вообще мы собирались передать рабочие варианты на Землю, гиперсистемам. То есть, людям, конечно, тоже… Но расчётные мощности гиперсистем на порядки раз выше, да и ресурсы, которые понадобятся на развёртку мира, тоже ведь контролируются ими.

Иван Петрович цокнул языком:

– Всю работу проделаете вы, а решать гиперсистемам.

Элиу перегнулся к нему через подлокотник и доверительно поделился:

– Чего глаз не видит – об том сердце не болит; а уж мы не покажем на Земле того, что нам самим не понравится, верно? – Затем он подобрался и кое-как вылез из кресла: – А эти ваши пилюли, которые вторая порция, уже очень заметно подавляют мою тягу к общению. – Он зевнул. – Пойду, пожалуй.

Тагир тоже поднялся, а следом за ним и Катюша, и Иван Петрович пошёл в медотсек, готовить для нас инъекции и капельницы. Мы не прощались с ним – мы ведь ещё увидимся, когда он будет нас выгружать, – но я, задержавшись, видел, как Леонид глядит ему вслед. За дверь Иван Петрович с Катюшей вышли одновременно, и уже в коридоре, я видел, она взяла его за руку.

Нас осталось в кают-компании трое, считая Стринджи.

– Ты правда не хотел сглазить?

– Нет. На самом деле я не хотел отвечать, и это типичная человеческая формулировка.

Вот уж такая скрытность – совсем не в духе Леонида. Он не болтун, боже мой, но всегда открыт с нами. Да и как иначе? Мы все здесь равны, каждый имеет те же, что и другие, права знать всё. Я почему-то слегка заволновался.

– Ты в курсе, что я немножко воспринимаю колебания. Я могу случайно узнать и так.

Леонид положил ладонь себе на шею и энергично растёр:

– Это не тайна. Просто я не был уверен, как отреагирует Иван Петрович. Не хотелось бы лишить его душевного равновесия – сегодня.

Раз так – видимо, тут что-то серьёзное. Но, если Леонид не хочет говорить – то, конечно, расспрашивать его не стоит. Это излишне. Никакого проку не будет. И я ещё не настолько любопытен. Наверное, пойду-ка к себе.

Я переступил с ноги на ногу:

– Что ты хочешь сделать в этом мире?

* * *

Выгрузка и обратная загрузка похожа на обычные засыпание и пробуждение. Только ты очень плохо выспался и вначале не совсем уверен, что на самом деле проснулся: запахи другие, ощущения от расконсервированного тела другие. И усыплял тебя добрый товарищ, здоровый и сильный, а будит незнакомец с помутневшей радужкой и морщинистой, потемневшей кожей.

– Иван Петрович… Вы как?

Не знаю, почему мне вдруг захотелось спросить. Раньше я так не делал. Но в предыдущие разы он так не менялся.

Иван Петрович положил ладонь мне на грудь и слегка похлопал. Улыбнулся одними губами – я не почувствовал внутренних колебаний от этой улыбки. Он ничего не сказал.

Я прошёл стандартное тестирование и, ещё немного неуклюже, побрёл в кают-компанию. Даже к себе в каюту не заглянул. Я бы задержался в медотсеке подольше, поболтал, спросил, куда делись древние нелетающие корабли (они куда-то делись). Но на этот – получается, уже четвёртый – раз самочувствие было вполне приемлемое, а изменившийся Иван Петрович вызывал отчего-то неловкое чувство, так что я малодушно понадеялся, что с ним поболтает кто-нибудь другой.

И потом – мне страшно хотелось поскорее взглянуть на систему.

Не знаю, почему, но каждая новая потенциально пригодная звёздная система очень меня волнует. Я смотрю на смоделированные траектории движения всех её тел относительно друг друга, и то, что пути каждого участника этой компании менялись, подлаживаясь друг под друга, чтобы система в конце концов уравновесилась в окончательной гармонии, кажется мне замечательным. Не знаю, почему.

Мне помнилось, что на экране система выглядела очень хорошо. Шесть планет; пять орбит довольно близко друг к другу, шестая – чуть поодаль, как маленький изгой. На шестую не очень много шансов, но все остальные, даже ближайшая к местному солнцу, с почти равной вероятностью могли подойти.

Зайдя в кают-компанию, я сразу же направился к нашему единственному окну, сейчас забранному шторкой. На ближайшем к нему краю стола стоял какой-то по счёту потомок Стринджи, которого мы всё равно будем звать Стринджи.

«Не раскрывай. Мне слишком ярко».

Боже мой, ничего не меняется.

– Я тебя переставлю.

Переместив горшок, я нажал на кнопку, шторка уползла вверх, и я увидел здешнее солнце.

Насколько я помнил, мы сейчас должны были крутиться где-то между третьей и четвёртой планетами. И я видел их – два ярких диска посреди черноты; один, вроде, с буро-фиолетовым оттенком, другой посинее, – в соседних секторах обзора, это должны были быть они. По другую сторону от солнца как будто даже просматривались очертания диска поменьше. Может быть, пятая планета. Или шестая. Или этот диск я себе навоображал – я уже убеждался, что умею это.

Само солнце мне тоже понравилось. Не могу объяснить; просто – хорошо было на него смотреть. Я смотрел какое-то время.

А потом меня как из душа окатило возбуждением. До иголок в пальцах. Скорей бы уже! Не терпелось получить данные с темпоральных зондов и запустить обработку.

– Так и знал, что найду тебя здесь. Надо поесть.

С большой задержкой я помотал головой, не отворачиваясь от окна:

– Пока не хочется.

– Оно теперь никуда не денется, Саша. – Тихие шаги Леонида приблизились, он встал рядом. – Как минимум несколько недель. Идём на кухню.

– Я пока ещё не…

– Идём. – Леонид опустил шторку.

Иван Петрович уже поднял Тагира и Катюшу, и они сидели на кухне с изотоническими коктейлями. Катюша казалась немного потерянной, как будто пробуждение её дезориентировало. Отчего-то на кухне вообще было неуютно, и мне ещё сильнее захотелось обратно в кают-компанию.

– Что ж, ребята, раз уж почти все собрались… – Леонид оперся о разделочный столик. – Корабль в норме, со стороны системы тоже без сюрпризов. С завтрашнего дня примемся за дело.

– Я уже сегодня мог бы…

– Саша. – Тагир на минуту оторвался от своей смеси. – Ешь, пожалуйста. Что ты каждый раз одно и то же. И где Элиу? Иван Петрович всегда загружает его раньше меня.

Катюша вскинула голову с неожиданной злостью:

– Где сам Иван Петрович, тебе не интересно?

Тагир приподнял бровь, а Катюша вдруг запустила руку в волосы и яростно потянула. Ощущение неуютности усилилось.

– Вы на него посмотрели вообще, когда загрузились? Видели его?! – Широко распахнув глаза, Катюша буравила взглядом то одного, то другого: – У него волосы седые совсем, понимаете?! В следующем перелёте он нас просто не дождётся.

Тагир пожал плечами:

– Ты знаешь, что его присутствие не обязательно. Нас сможет загрузить и автоматика. Если тебя это беспокоит.

Катюша вскочила, Леонид быстро шагнул к ней и взял за локоть:

– Давайте не торопить события. Может быть, планета, которую мы ищем, ждёт нас именно в этой системе, и других перелётов не понадобится.

Катюша дёрнулась, словно хотела стряхнуть его руку:

– Да хоть бы и ждала, – ты разве не понимаешь? Иван Петрович – он же старик уже! Какая ему разница? Он не увидит не то что результата – начала развёртки этого мира. Да даже если мы прямо сейчас полетим обратно, он вообще уже ничего, кроме этого корабля не увидит! – Она уставилась на Леонида, будто обвиняя лично его: – У него только одна попытка, и сейчас время на неё заканчивается, а он теряет целые десятилетия, ничего не делая, просто дожидаясь, пока мы проснёмся!

Мне было уже не просто неуютно, а прямо-таки тревожно. В затылке кололо. Всё не должно быть так, происходит что-то неправильное.

– Ты так говоришь, как будто для кого-то здесь это новость. – Тагир допил и отставил стакан. – Дело обстояло так с самого начала. Все в курсе. Иван Петрович в курсе. Не понимаю, почему ты сейчас начала волноваться по этому поводу.

Катюша бессильно уставилась на него, а Леонид мягко проговорил:

– В широком смысле мы именно поэтому делаем то, что делаем. Разве нет? Возможно, в нашем биологическом компоненте это ассоциировано с любопытством, с исследовательским духом. Небиологический инициирует поведение, направленное на создание резервной копии. Но, так или иначе, мы все могли бы остаться на Земле, а предпочли искать возможность для запасной попытки.

Колебания. Я их почувствовал. Раньше такого никогда не было – не на таком расстоянии, не через переборки. Но на этот раз колебания были очень интенсивными.

– Ребята… – Я сам слышал свой голос как бы со стороны, тревожный и робкий. – Стринджи передаёт, происходит что-то плохое.

Ко мне повернул голову только Тагир: Катюша упёрлась взглядом в свой стакан, Леонид застыл, слегка опустив голову, словно тоже хотел что-то уловить.

Потом Леонид выпрямился, подошёл к коммуникационной панели и набрал код отсека:

– Иван Петрович, где Элиу?

* * *

– Они были единственным видом на Земле, способным создать основу, на которой смогло бы зародиться небиологическое сознание. И они реализовали эту возможность – создали основу, и сознание зародилось. В свою очередь, полноценный синтез биологических тел стал возможен только после комплексного развития небиологического сознания. Сами они не справились. И не справились бы.

– И что?

– Я не говорю, что мы должны им. Я говорю, что мы – единственные, кто может для них это сделать.

– Ну, хорошо, мы синтезируем человеческие тела. Идея нормальная, правда: я уже привык, и даже интересно иногда. Катюша строит модель с популяцией гибридов. Но остальное-то, кроме тел, откуда возьмётся? Ну там… Ну, ты понимаешь.

– Пока не знаю, откуда. У Элиу его пресловутый дух откуда взялся? Я не знаю; но мы – единственные, кто способен создать условия для того, чтобы оно откуда-то взялось.

– И ты предлагаешь делать что-то только поэтому? Потому что мы можем?

– Именно.

– Это логика тела. Ни одно сознание не будет инициировать какие-либо действия из таких побуждений.

– Мы – не сознание. Мы больше.

Не очень люблю полемизировать с Леонидом. Он как будто заранее знает все ответы.

– Ты прав, Саша: ни одному небиологическому сознанию не пришла бы идея воссоздавать людей. Это просто-напросто бесцельно. Они не нужны нам – да что там: судя по Земле, они и сами себе-то не нужны. – Леонид опустил глаза и оглядел свои длинные, худощавые конечности: – Но, может быть, в этом и есть наш смысл? В такой форме жизни… становишься как-то терпимее к ненужному, верно? Начинаешь видеть специфическую ценность в далеко не самых эффективных вещах.

Я тоже окинул взглядом его тело, потом, насколько мог, осмотрел своё. Было известно, что двух одинаковых тел ещё ни разу не получилось. Технология пока молодая – может, из-за этого. Ну и, конечно, случайные величины. Параметры конечного продукта, естественно, задаются выборочно, но за всем-то не уследишь, и какие-то незаданные черты и характеристики меня до сих пор удивляют.

Ну, то есть, взять того же Элиу. Просто никто не подумал специально указывать для его тела цвет кожи и фенотип. Но никто и не подумал бы, что это пропущенное значение так отработает.

«Творчество проявляется в случайном», – иной раз изрекает Элиу, подняв собственную кисть на уровень глаз и изучая то с коричневой стороны, то с розовой. А Иван Петрович согласно кивает: «Будешь гнать жизнь в дверь – она влезет в окно».

– Если тебе просто нравится мысль добавить в систему случайных величин для устойчивости, то это отлично реализуется в гибридах, – сказал я Леониду. – Доказано нашим примером. А, если одних нас достаточно, зачем…

Затем, чтобы сохранить возможность в случае чего откатить всё к более старой версии. Затем, чтобы в условиях общей ресурсной базы возникла конкуренция, которая стимулировала бы развитие. Логично. Я знал все ответы.

Леонид знал, что я их знаю.

Он посмотрел на меня и сказал:

– Я хотел бы, чтобы в новом мире кто-то хотел мастерить модели кораблей, которые вовсе не должны когда-нибудь взлететь.

* * *

Когда я сижу за моделированием, я не замечаю времени и происходящего вокруг. Я не помню, где нахожусь. Всё отключается, остаются только данные и то, что из них можно сделать. За время экспедиции ради этого ощущения я несколько раз имитировал приём пакетов – вбивал параметры вручную, просто брал из головы, чтобы потом поработать с ними, как с реальными. Некоторые миры получились очень даже интересные.

В настоящий момент мне особенно на руку то, что вводные у меня всё-таки есть. И подлинные. Так-то, признаться, на корабле скучновато: мы вполне неплохо освоили человеческий подход к разговору – как к способу развлечься, – но сейчас разговаривать почти со всеми не слишком весело.

Пакеты от темпоральных зондов на второй, третьей и пятой планетах – мирах 40AF, 42BA и 26EC – приходили стабильно. На четвёртой ничего не запустилось. Зонды уже через сутки передали критическую ошибку. Но я не расстраивался по этому поводу: три остальных явно были перспективными, и вот я уже который час сижу по уши в сырых данных первых нескольких суток – не могу оторваться.

«Поешь».

И этот туда же.

– Попозже.

«Поговори с Тагиром».

А вот что-то новенькое.

– О чём?

«Последняя возможность принять его колебания».

С большой неохотой я оторвался от экрана и поглядел на Стринджи, хотя ему это было всё равно. Поморгал, мысленно выбираясь из моделирования. Нда.

Я просто не представлял, о чём я могу поговорить с Тагиром. Теперь – после того, как мы увидели лицо Ивана Петровича в гибернационном отсеке, где зачем-то столпились всей оравой. Кровоизлияние. Необратимое повреждение мозгового вещества.

– Не думаю, что ему этого хочется.

Теперь – после того, как Леонид подошёл к капсуле, где был уже не Элиу, и замер, положив руку на крышку. А Тагир сперва вёл себя как обычно – просто смотрел, будто ничего не случилось, – но вдруг начал как-то судорожно трястись, а потом я снова услышал те самые, странные тоскливые звуки, и увидел, как их издают. Катюша тогда стояла, закрывая рот рукой, и глаза у неё были огромные, а потом она обхватила рыдающего и безмерно удивлённого этим Тагира и вывела из отсека.

«Ему не хочется».

Даже отчуждаемое сознание никак не извлечь из мёртвого тела, а резервных копий ни того, ни другого у нас нет. То есть – конечно, где-то на Земле хранятся на серверах цифровые прото-мы, версия на момент загрузки. Но это мы до тел, мы до всех этих лет. То есть, совсем не мы. Никогда прото-Элиу не скажет, что надежда – свойство духа, который у него очень даже есть. Его даже не будут звать этим именем. И он не будет вворачивать эти свои непонятные присловья, которые так забавно засоряют речь.

В общем, если уж речь о колебаниях, то…

Ай, не то. Всё это.

Я хотел бы поговорить с Элиу. А сделать этого не мог. И, боже мой, именно поэтому особенно сильно хотел. Так зачем мне в такой ситуации разговаривать с кем-то подменным?

Но из модели моё внимание уже окончательно вывалилось, так что я встал и побрёл прочь. Примерно в сторону каюты Тагира. Может, повезёт столкнуться по дороге с неким явлением, которое помешает мне туда дойти.

Повезло: Катюша в бесцветном рабочем комбинезоне сидела прямо в коридоре, прислонившись спиной к серой матовой стене и подтянув коленки к груди. В разговоре с Катюшей я сейчас тоже не видел никакого ни смысла, ни удовольствия.

Но – ладно: я же могу просто сесть рядом.

Мы помолчали несколько минут.

– Не расстраивайся, – сказал я, после чего идеи иссякли, и, ещё немного помучившись, я решился на плагиат: – Может, поешь?

– Не хочу.

Помолчали ещё.

– Ты говорила с Тагиром?

– Зачем? – равнодушно спросила Катюша. – Леонид уже пытался его отговорить. У меня нет доводов лучше, чем у него. У Леонида в хороших аргументах недостатка не бывает.

Последние слова прозвучали как-то желчно. Я помялся:

– Как ты думаешь… Он прав?

– Кто, Леонид?

– Тагир.

Катюша раздражённо пожала плечами, как будто эта тема была ей сейчас совсем не интересна:

– Ну а какие варианты? Если хочешь откатить обратно всю эту историю с телом, то сохраниться до поры до времени на бортовой сервер и ждать, пока мы вернёмся на Землю – единственная возможность. С такого расстояния пересылать его на Землю мы до морковкина заговенья будем. – Она вдруг цокнула языком и улыбнулась: – Боже мой, опять Элиу. Просто невероятно, знаешь: пока он был, он один так разговаривал, а сейчас – все.

Я кивнул:

– Память о колебаниях сохраняется в среде. Но я не то спрашивал про Тагира: в принципе прав он, по-твоему?

Катюша повернула ко мне голову и уставилась почти зло; белки глаз у неё покраснели, как будто она плохо спала:

– Что решил удрать? А по-твоему?

– Он не… – Я помял кончик носа двумя пальцами. – Ну, он огорчён.

– Да ну! А остальные? Не огорчены? Я вот тоже, между прочим. Знаешь, насколько я огорчена?!

Каждый новый вопрос Катюша задавала тоном громче; было похоже, что она вот-вот начнёт кричать. И тогда мне впервые показалось, что я её понимаю:

– Так, может, ты тоже хочешь?..

– Что – «тоже»?! Всё бросить? И его тут бросить, да?! Пусть стареет тут, пусть умирает, один, а я этого не вижу – и, значит, не огорчаюсь! Так?!

Нет. Видимо, только показалось. С некоторым трудом я сообразил, что «он» – это не Тагир: мешало то, что Катюша всё-таки начала кричать к концу фразы. Правда, тут же оборвала сама себя и только смотрела на меня широко раскрытыми глазами, тяжело дыша. Её пальцы вцепились в нагрудник комбинезона.

Страшновато было это делать, – казалось, что Катюша может вконец разъяриться, – но, посомневавшись, я всё-таки обнял её одной рукой за плечи. И спустя несколько секунд голова её поникла, Катюша судорожно вздохнула, выпустила ткань и прижала ладонь к лицу.

– Я больше не чувствую… – невнятно пробормотала она. – Как раньше. Ему стало на семнадцать лет больше, и я… Чувствую совсем другое. И он ведь знал; он предупреждал – так, скорее всего и будет. Но почему?..

В этот раз мне удалось сдержаться и не ляпнуть того, что и так все знают. Что тело говорит, что́ нам чувствовать, а чувства – что́ выбирать. Что нет никакого смысла пытаться что-то с этим сделать. Возможно, и бестелесный Тагир не выбрал бы так – не захотел бы уйти, сохраниться, а когда-нибудь потом, когда мы сможем его перелить, включиться в гиперсистему. Парадоксально. Но, видимо, так устроена жизнь.

– И очень жалко Элиу, – продолжала Катюша. – Не хватает его здесь. – Она прерывисто вздохнула и подняла голову: – Знаешь, мне только после него стало всех вообще жалко, по-настоящему. Землю… Ивана Петровича. Теперь я уже не уйду ни за что, даже если во всём этом вообще нет смысла, потому что кто с ним тогда останется?

Осторожно запрокинув голову, я ткнулся затылком в стену:

– Ты думаешь, что ты в долгу?

– Что?.. В смысле – в долгу? Перед кем?

Из такой позы смотреть было удобно только на потолок. Не слишком интересное зрелище, но мне не хотелось задавать Катюше вопрос в лицо.

– Перед кем-нибудь. Перед Элиу. За то, что он не смоделирует свой красивый мир с пейзажами и всем таким. Или перед Иваном Петровичем – из-за того, что ему пришлось прожить эти годы вместо нас. – Я вяло пожал плечами: – Перед всеми вообще, кто сейчас не здесь и не сможет выбирать.

Катюша помолчала.

– Нет, наверное… Нет. Не думаю. Но память в среде сохраняется, это точно. Я теперь, когда сяду за моделирование, всякий раз вспомню про северные сияния. Это не долг – это что-то вроде наследования.

Я молча кивнул, потому что вот теперь хорошо понял её. Точно. И отвечать было незачем.

Мы просто посидели ещё. Я глядел на серовато-белый потолок, на серое с голубоватым оттенком покрытие стен и представлял, как за ними – снаружи корпуса, за обшивкой – тянется и расширяется во все стороны тёмное бесконечное пространство. Но не чёрное, нет, и не пустое. Там очень много всякого, много тел, которые дают свет, и есть что-то красивое. Там столько всего случается.

– Северные сияния. – Я поднял руку к глазам, уставился на кисть. – Они же… прекрасные? Я не видел.

– Прекрасные, вроде.

Я показал «привет» на языке жестов, потом гавкающую собачку.

– Тогда можно, и правда, их добавить. Почему нет. Давай?

– М-м… Да, давай. Сделаем северные сияния. Ты у себя, я у себя.

– Договорились.

– По рукам.

Там просто уйма чего случается – боже мой, в каждую мельчайшую долю секунды, – вот прямо сейчас. И посреди всего этого – мы. Пытаемся делать что-то с сомнительной эффективностью; что-то, что почему-то считаем правильным.

И это…

Это так…

…

Не могу назвать. Не знаю слова.

Елена Кулешова. «Радиосигнал принят и опознан»

– Катерина Андреевна, оставьте в покое ящерицу! Она же живая!

– А кто не живой? Мы все живые. Я ничего плохого ей не сделаю – только приручу, чтобы бегала за мной как привязанная. Или даже двух ящериц заведу. Назову Петькой и Гришкой.

– Звягинцеву с Карауловым не понравится.

– Не понравится – пусть прилетают и попытаются лично меня убедить, что я поступила нехорошо, – и Катерина хохочет, абсолютно счастливая, под ласковым ветерком и дождём, который снова пришёл со стороны высоких сияющих гор.

– И что вы им скажете, Екатерина Андреевна? Они же вас теперь не узнают, – Игорь пытается улыбнуться, но у него опять не получается: вместо улыбки двигается кожа на затылке и за ушами.

– Что скажу? «Здравствуйте, я Катя Трефилова. Давайте дружить».

2176 год. Сол 15. Станция Венера-Приус. Командная рубка

– Штурман, снова тот же сигнал.

– Ну-ка, Петро, покажи. Точно, горы Максвелла. Посмотри по координатам, это не наша шахта там?

– Не шахта, Гриша. Шахта – это дальше. А здесь – область кислотных дождей, и как раз там мы неделю назад сняли пласт горных пород.

– Не «Гриша», а «товарищ штурман»!

– Сбавь обороты, у нас тут явление неопознанное, а ты меряешься званиями… товарищ штурман. Если бы Катька не ушла с курса, нашивки твои бы – тю-тю! Так и остался бы кап-три.

– Поговори мне ещё!

– А что ты сделаешь, ну-ка, просвети меня! – худой невысокий парень беззлобно смотрел на высокого, плечистого штурмана Гришу. Ничего-то он не боялся, да и нарушения корабельной дисциплины ни в чём не было. Из своих двадцати пяти лет оба провели по отдельности, наверное, не больше пяти: родители дружили семьями и потому оба будущих космонавта учились вместе. И росли вместе. Страховали друг друга на выходах в открытое пространство в орбитальной школе «Минерва», вместе поступили в КИНОП – космический институт навигации и освоения пространства. Даже в общаге жили в одной комнате. Друзья на всю жизнь? Со стороны казалось именно так.

И записались на одну венерианскую миссию – по отдельности, не сговариваясь. И поставили их в одну смену из-за психологической совместимости. Только система дала сбой. Ещё и Катька эта, Говорова – как в романах Джека Лондона, встала между двумя друзьями. Была лучшей во всём институте, и вдруг на четвёртом курсе всё бросила и куда-то пропала. Петро пострадал-пострадал и забыл, а Гриша мучился уже пятый год. От чего, как очевидно было всем, страдала и сама космическая миссия, и Гришкино хрупкое психическое здоровье.

– Слышь, товарищ штурман, надо срочно отправить сигнатуру в командный пункт. По срочной связи.

– А это мне решать.

– Так реши уже!

– И решу.

– И реши!

– И решу! – штурман покрылся красными пятнами как глубоководная рыба на борту траулера. – Пошёл вон из командной рубки, товарищ навигатор.

– Официальный приказ? Я вроде как на вахте.

– Официальнее не бывает. Считай, я тебя заменил.

– Уверен?

– На все сто.

– Да и пошёл ты, самовлюблённый индюк! – Петр Звягинцев вышел из рубки, чуть не снеся неспешную гидравлическую дверь. Не стоило, конечно, оставлять Гришку один на один с таинственными сигналами, но он сам напросился. В конце концов, навигатор ему и вправду не нужен в этом деле – больше пригодится помощь инженера-акустика или кого-то из научного отдела. Навигатор – это в космосе вещь полезная, а на орбите Петр больше подвизался по второй своей специальности – инженер-гидропоник. Космический, так сказать, овощевод.

Лифт доставил навигатора в гидропонную оранжерею – в самую её сердцевину: плодоносящие кустарники и плети. Из зарослей томатов вылез любопытный робот-водонос, поводил хоботом: кто пришёл?

– Я пришёл, – ответил Звягинцев, и помахал рукой: поливальный слоник был настроен только на распознавание моторики – оптика у него была слабая, да и сама модель устарела. Её использовали для замера влажности почвы и полива в тех местах, куда не добивали струйные инжекторы. С тех пор, как генетики вывели геометрически предсказуемые культуры, необходимость в робокорректировке отпала, и всех этих слоников-поливальщиков, пчёл-уборщиков, многоногих пауков для обслуживания высоковольтных линий, – попросту дезактивировали и разобрали.

Остались единицы: на устаревших станциях, в Арктических куполах гидрополисов и вот здесь – на Венере-Приус. И то только потому, что Звягинцев лично выбил квоту на нескольких роботов. «Из сентиментальности», – аргументировал он комиссии и комиссия довод к сведению приняла. В космосе как нигде важно был сохранять душевное равновесие. Кто-то картинку с берёзой в каюту тащит, кому-то милее запас замороженных домашних котлет, а у Петра Звягинцева – полезные и необременительные роботы. Кому плохо?

Катя, к слову, Звягинцева понимала как никто: на третьем курсе она увлеклась ретро-робототехникой. Когда надо самостоятельно паять, собирать схемы, вручную программировать… Для чего это делать, если роботы сейчас даже не из блоков собираются, как пятьдесят лет назад, а выращиваются в вакуумных колбах, непонятно. Крупнейшим достижением Кати, впрочем, были робомыши и робокошки: маленькие пищащие зверьки на колёсиках, которые гонялись друг за другом и пытались оторвать антеннки и другие части тела.

– Негуманно, – заявил председатель комиссии по оценке выпускных работ четвертого курса Алексей Чапман, – но весело. Зачёт мы вам не поставим, а зверьков утилизируйте. Откуда вообще ваша странная идея взялась?

– Из старинной детской книжки, – Катя явно была расстроена. – Там роботы, чтобы им не скучно было, создавали таких вот зверьков.

– Позвольте, Алексей, – поправил Чапмана член жюри Анатолий Веселов, лингвист и ксеносемантик, – я, кажется, помню указанный текст. Это из серии «Сотня великих», Кир Булычёв. Основатель структуральной лингвистики. С этой точки зрения Екатерина совершила акт восстановления памяти и реализовала мечту крупнейшего учёного доцифровой эпохи. Это ли не прорыв?

– Прорывом я это бы называть не стал, но логику уловил. Зачёт, Екатерина. Зверьков ваших сдайте Планетарному музею по пневмопочте – держать их дома считаю преступным расточительством.

Екатерина пожала плечами: собрать новое племя механических зверушек не составляло никакого труда, но Чампан – наполовину андроид, наполовину клон – казался ей в этом вопросе абсолютно бесчеловечным. Словно и не было в нём никаких чувств. Ксенофобские эти настроения Екатерина подавила, но – увы! – мысль уже возникла. И её следовало обдумать. И она обдумала её так тщательно, что на следующий день приложила идентификационный чип студента к универсальному сканеру, и отчислилась из института без объяснения причин. Впрочем, их у неё никто и не спрашивал …

Нагрудный комм Звягинцева завибрировал, спрашивая разрешения на включение.

– Да.

Наверняка, Гришка. Надо быть с ним посуше, а то корчит из себя большого нач…

– Петр, я вижу, вы в оранжерее. Придётся отложить сбор урожая, и явиться в командный пункт, – это не Гришка, пусть и первый помощник, это сама капитан Медницкая. Легендарный боевой командор, дочь Суровы Медницкой – той самой, что решила проблему микропластика. Звягинцев искренне восхищался и той, и другой, но где-то в глубине души ему казалось, что как-то несправедливо природа распределяет свои дары: в одной семье все гении, в другой, как у него, – никаких талантов даже нет. Если не считать его, Петра, талант к разведению помидоров.

Ноги сами несли Звягинцева к кают-компании, которую Медницкая упрямо называла командным пунктом, хотя как такового комсостава на станции «Венера-Приус» было пять человек. Собственно, и весь экипаж. Навигатор-овощевод, штурман-техник, аналитик-врач, радист-повар и, собственно, капитан. Все прочие функции выполнял искин орбитальной станции «Малышок» – MAL-17.

– Навигатор Звягинцев прибыл!

– Садитесь, Пётр, – Медницкая потёрла виски, в которых тускло поблёскивали импланты нейромедиаторов. – Я получила информацию о сигнале. Доклад штурмана у меня уже есть, акустик Варухин отправил сигнатуру на Землю. А теперь я хочу услышать ваше мнение.

– Домна Троевна, товарищ капитан… Могу я говорить откровенно?

– Можете, Пётр. Что за старомодные предисловия?

– Я считаю, что радиосигналы записаны в кристаллические породы Венеры. Записаны другой цивилизацией. Из-за наслоений их не было слышно, а мы сняли породу – и пошли волны.

– Любопытно. А что вас к такому выводу привело? – Домна Медницкая встала, и, стараясь не показать волнения, подошла к синтезатору. Окно приёма пищи только-только открылось, и она позволила себе чашку кофе S-круассаном. Круассан был как настоящий, из муки: золотистый, поджаристый. Он вкусно пах клубничным джемом и ванилью. Кофе был и вовсе оригинальный, правда, клонированный. Звягинцеву не предложила – дурной тон. Тот понял, спохватился, что сам не предложил сделать кофе: очевидно же, что капитан в кают-компании не просто так назначила встречу. Не позавтракала, в отличие от первой вахты, как обычно.

– Цикл сигнала. Он повторяется, – Звягинцев старался не думать о кофе, хотя тот пах обольстительно. Капитан откусила круассан и кивнула: продолжайте.

– Предполагаю, что послание – это призыв о помощи или предупреждение. И, скорее всего, оно существует уже тысячелетия. Сколько именно, можно понять, просканировав радиоизотопным методом снятую породу…

– Уже. Сканеры показали примерно сто пятьдесят тысяч лет. Следовательно, если мы безответственно округлим нашу дату, гипотетически возраст записи – двести тысяч лет, так?

– Примерно.

– То есть, высокоразвитая цивилизация оставила нам послание, когда человек только-только научился делать составные орудия из палок и камней, и весело скакал в шкурах, вычёсывая блох?

– Думаю, да, – ответил Пётр. Уверенности у него поубавилось.

– А не может быть так, что это просто волновое эхо какого-то космического события? – задумчиво спросила пространство капитан. – Как бы это упростило нам жизнь… Но на такие милости природы я уже не рассчитываю. Пётр, – обратилась она к Звягинцеву, – доклад я жду в течение часа. Потом пойдёте и расконсервируете гостевую каюту.

– Зачем? – нарушая всяческую субординацию и правила вежливости спросил Звягинцев.

– Для гостя, – ответила капитан. – Да вы её знаете. Это Екатерина Трефилова. Лингвист и робототехник.

2166 год. 14 августа. Земля. Деревня Тидворье

– Яблоками, чур, не кидаться! Ай! Коромысло кривое!

– Чего кривое?

– Того кривое! Палка, чтобы воду носить!

– Откуда?

– Из колодца! – Катерина хохочет, берёт зелёное яблоко, мелкое и твёрдое, как камень, и кидает обратно, стараясь не попасть в Петьку. Обоим по пятнадцать. За ними снисходительно наблюдает издалека важный и взрослый Гриша, уже курсант подготовительного лётного училища: ему недавно исполнилось шестнадцать.

Яблоки из заброшенного сада есть, конечно, нельзя: кислые и даже немного горькие, они вызывают реки слюны и – если удаётся всё-таки проглотить несколько кусков – боль в желудке. Медицинские браслеты немедленно сходят с ума, и из районного ФАПа летит на всех парах дрон с монитором, в котором – обеспокоенное лицо врача Евгения Сигизмундовича. Но как безумно хочется срывать на рассвете эти твёрже-гранита зелёные шары, холодные от росы, и надкусывать их, ронять в траву, снова кусать – чувствуя, как рот наполняется вкусом лета.

Катерина хвастается знаниями древнерусского языка, и за это получает яблоком в плечо. Но и в долгу не остаётся: на Петке живого места нет от яблочного града.

– Зато ты теперь знаешь слово «коромысло», – подначивает Гришка, за что тоже получает яблоком в живот, складывается пополам, но потом берёт себя в руки, тащит Пашку к речке и пару раз окунает с головой – чтобы остыл.

Вода в реке холодная, ещё холоднее яблок. Когда Петька в первый раз услышал её название, смеялся до упаду: Пчёвжа. А притоки каковы! Пожупинка, Рапля, Солоница, Уродыня, Шуицкая Дубня. Звягинцев заучил эти названия как заклинание, и только потом Катька рассказала, что значит каждое – и тогда они обрели смысл.

– Зря смеёшься, – говорила Катька, лёжа на большущем клетчатом покрывале голова к голове – солнечными лучиками – к Петьке и Гришке. – Вот «уродыня» – это уважительное «красавица», вроде как «госпожа красавица». Пчёвжа – от польского «пшеваж», перевоз. Солоница – понятно, там холодные ручьи вымывают соль из земли, и, если варить суп из той воды – солить не надо. «Дубня» – не от дуба, а от прибалтийского слова «дубус» – глубокий, а «шуицкая» – уходящая налево…

– То есть, «глубокая речка – левый приток»? – Гришка реши уточнить.

– Считай, что так, – Катька прищурилась, выплюнула в воздух стебелек мятлика, поймала его снова крепкими белыми зубами, и закончила:

– Рапля – вспаханное поле, ничего интересно… А вот Пожупинка – она журчит, щебечет как пташка. По-нашему, современному, «речка-щебетунья».

– Ты убила всю загадку, Катька, можно сказать, зажупила. Уродыня, одним словом, – резюмировал Петька. Катерина засмеялась: как обычно – громко, искренне, ничуть не обижаясь на Петькину подначку.

– Ты в семантике – птенец, Петенька. Твоё дело – космический каботаж, – это опять Гришка, хочет заслужить одобрение.

– А твоё дело какое? – лениво спрашивает Петька. – Надувать щёки?

Это он зря: Гришка в свои шестнадцать уже и лётчик хороший, и в астрогации разбирается, и в системах космических кораблей знаток, а при необходимости может встать за пульт контроля атомного двигателя и даже починить солнечную батарею. Везде понемногу, как и полагается будущему капитану корабля. Наверное, Петька просто завидует лучшему другу…

Но развить эту мысль он не успевает, потому что приходит Лариска Мармонтова, четвёртое колесо в их маленькой компании. Лариска принципиально не встаёт на рассвете, не ест зелёных яблок и постоянно держится вместе со своим пятилетним братишкой, ломая весь кайф от отдыха. И вот опять: держит за руку серьёзного большеголового пацана, а тот идёт, и читает книжку – старинную бумажную книжку, – да так увлечённо, что спотыкается через каждые три шага. Лариска еле успевает ловить брата, и делает так, видимо, довольно давно, потому что на её лице читается не только скука, но едва уловимое отвращение.

– Привет, ребята, – голос у Лариски низкий, медовый. Лицо – как на старинных картинах: светлое, одухотворённое. Пшеничного цвета коса до колен – сейчас так никто и не носит. Яркие тонкие губы, выразительные глаза за пушистыми ресницами, соболиные брови. Ей бы в кино сниматься, но она уже давно решила: будет микологом. И не простым, а космическим. Лариску можно понять – у ней оба родителя погибли в колонии на Церере, когда там разразилась грибковая эпидемия. Споры, если верить слухам, попадали прямо в лёгкие и за пару часов прорастали наружу. Не выжил никто. Колонию законсервировали, и теперь у Лариски на память остались только сотни часов записей работы родителей и несколько видео, обращённых непосредственно к ней и её брату Олежке. Каждый год в день рождения московский ЦУП передаёт Лариске новую запись от людей, которых давно уже нет на свете. После этого её дня три никто не видит. Лариску, понятное дело, а не запись. Впрочем, видео эти Лариска никому не показывает, даже брату.

– Вырастет – сам посмотрит, – говорит она, кривя губы. – А так-то – не ваше дело, ребята.

Лариска всегда угощает друзей отбраковкой: грибами, жареными в сметане. Или с луком. Или с картошкой. Она сушит их и варит, жарит и запекает, толчёт в порошок. Петька считает, что Мармонтова немножко ведьма. Такой вот у неё образ. Зато грибы чудесные. Толстые, на белой ножке, немного похожие на лесные – шимеджи. Маринованное кружево «белых древесных медуз». Тонкие, тянущиеся вверх нити эноков, которые хорошо жарить во фритюре. Шампиньоны, вешенки, шиитаке… Рука у Ларисы лёгкая и не только на грибы – все растения, даже самые больные, за несколько дней наливались силой, начинали цвести и плодоносить в Ларисиной лаборатории. И брата так же растит: умело и с любовью. Даже Детская комиссия признала – Олежке с сестрой будет лучше.

И вот Лариска пришла: с братом и угощением – контейнером хрустящих жареных опят.

– Китайский рецепт, – говорит она. И больше уже ничего объяснить не успевает, потому что опята съедены молниеносно.

– Куда после школы? – спрашивает Катька, облизывая пальцы.

– Учителем, – неожиданно говорит Лариска, и кивает на брата. И все всё понимают.

– А как же грибы?

– Грибы никуда не денутся, – сухо говорит Лариска. Но тут вступает Олег:

– Она глант получила.

Малой больше ничего не знает и Катька вцепляется в Лариску как клещ: какой грант? Оказывается, Мармонтова выиграла конкурс на исследования для орбитальной атомной станции – будут строить целый город вблизи от Юпитера: форпост человеческой цивилизации на пороге Большого Космоса. А там цивилизацию надо чем-то кормить. Водоросли – громоздко, доставка сублиматов – дорого. Остановились на грибах. А пока Лариску и Олежку забирают на земную орбиту: в школу «Минерва». Там Лариска и доучится, и поступит в вуз, и научные исследования продолжит. Олежка, само собой, пойдёт в первый класс, к тому же – космический.

– Туда же только гениев отбирают, – удивляется Гришка. Он-то в «Минерву» не прошёл по баллам.

– Я сам поступил, – сообщает пятилетка. Гришка разводит руками, но видно, что ему неприятно. «Тщеславный он всё-таки», думает Петька, и для себя решает, что если Гришка станет капитаном корабля, то служить под его началом Петька не станет. Он в оруженосцы принцу-самодуру не нанимался.

Остаток дня они проводят в обсуждении своего будущего. Олежек тихо посапывает в огромной корзине, которую сплели на прошлых каникулах Петька Звягинцев и Гришка Караулов – достоверная реплика кормовой корзины, в которой в XIX веке носили зерно скоту. Корзину мама Гришки использовала под мотки пряжи, из которой она вязала реконструкторские свитера эпохи СССР – с оленями и снежинками. Вот среди этих свитеров и мотков теперь сладко посапывал будущий гений математики. Или физики. Или ксенокриптозоологии, он ещё не решил. А у его старшей сестры и её друзей на стенах сарая летают голографические корабли колонистов на другие планеты, растут грибные плантации в недрах Марса, удивительные здания прорастают в ядовитых облаках Венеры и на орбитах дальних планет дети учатся читать по звёздам…

Таким запомнил этот день Пётр Звягинцев. И Катерину он тоже запомнил, Катьку Трефилову, смешливую девчонку, к передним зубам которой приклеился кусочек зелёной яблочной кожуры. В веснушках, русую, но выгоревшую на солнце до рыжины.

– Полечу далеко-далеко! – обещала она Петьке, взяв его холодную, влажную от волнения руку своими тёплыми ладошками. – И первому инопланетянину, кого встречу, скажу: «Здравствуйте, я – Катя Трефилова. Будем дружить?»

2176 год. Сол 16. Станция Венера-Приус. Шлюз № 1, режим приёма

2176 год. 12 июня. Земля, дача полковника Юсупова

– Первый шлюз готов к стыковке, как слышите, «Нерей»?

– Слышу хорошо, к стыковке готов.

– Начинаем стыковку. Обратный отсчёт от десяти до нуля. Десять… девять… восемь…

…И небо над головой чёрное. Она уже давно не видела другого неба. Никакого: ни голубого, ни серого, ни даже красного. Только вот эта всепоглощающая чернота с вкраплениями звёзд, которые выглядят, как дырки в тёмной занавеске. Занавеску источила моль, и с улицы, снаружи, через дырки пробиваются яркие солнечные лучи. Катерина не раз думала, что будет, если эту занавеску отдёрнуть. И что случится потом. Ничего, кроме потока белого, испепеляющего света в этой картине мира придумать не удавалось…

– …четыре… три…два…

…Вообще такого не планировала. Хотелось заниматься ксенолингвистикой, структуральной этимологией, отнологической семантикой, психоисторией – всем тем, что придаёт смысл вещам. А получилось, что основной специальностью стала робототехника, наука, как оказалось, не то, что не устаревшая, а самая передовая. За эти годы – всего-то десять прошло! – Екатерина Трефилова запатентовала новый радиолокационный комплекс разведки огневых позиций, усовершенствовала оптико-электронную систему пятого поколения «Сфера», превратила устаревшую бортовую радиолокационную систему «Резец» в мыслящее чудо техники. И говорящее при этом, хотя и не самые приятные вещи: в «Резец» специально был встроен триггерный модуль, который позволял команде сбросить напряжение. А, говоря попросту, всласть изругать машину и получить ответ такого же накала.

– Потакаешь атавизмам, Трефилова, – укоризненно сказал куратор проекта «Резец» полковник космических войск Юсупов.

– Потакаю, – ответила Катерина. – Покажите мне идеального солдата, которые всегда улыбается, всем доволен и ни с кем не спорит.

– А что, если покажу?

– Тогда я рекомендую отправить этого солдата к психиатру, – Катерина ткнула пальцем в график агрессии в стрессовой ситуации: мужчинам чаще, женщинам в три раза реже требовалось сбросить гнев, огорчение и обиды на кого-то из коллег. Лучше равного, чтобы не испытывать чувства вины или – в случае ссоры с начальством – страха.

– Если солдату не нужно проораться…

– Что?!

– Проораться. Покричать в пустоту. Так вот, если ему не нужно проораться, значит, он несомненный психопат, в душе которого зреет какой-то кровавый замысел. Или просто нервный срыв. Или скандал. Или предательство.

– Вот предательства нам не надо, – полковник Юсупов поправил новенький погон – ещё недавно он был подполковником – на синем трикотажному мундире. Шестиклинная фуражка, похожая на солидно помятый под прессом зонтик, лежала на сгибе полковничьего локтя, отсвечивая серебром. На тулье красовалась звезда Ассоциации земных колоний – что ничего не значило: завтра на этом месте мог оказаться значок общества «Движение равных» или эмблема общества филуменистов. Многогранным человеком был полковник Юсупов.

– Именно. Поэтому я даю возможность выплеснуть негативные эмоции на машину – ей всё равно. Тем, кому это не подходит доступно аппаратное удаление эмоций.

– Катерина, это неэтично!

– А я и не спорю. Но в Американской конгломерации или Седьмой французской республике – вполне приемлемо. И безо всяких потаканий атавизмам.

– Хорошо, Катерина, убедила! – полковник хлопнул ладонью по столу. – Но ты уверена, что люди будут разговаривать с машиной?

Через три недели после установки «Резца-2» на крейсер «Боровичи», Юсупова пригласили на инспекцию. После сытного обеда в столовой (белый фасолевый суп, С-шницель с грибной подливой и кофе), Катерина пригласила начальство с собой на вылазку. Велела идти тихо. Приложив палец к губам, полковник, как несмышлёный курсант в увольнительной, покрался на цыпочках, затаит дыхание. У синей двери с надписью «Не влезай – убьёт!» остановились.

– И так ты понимаешь, Ромыч, – разливался соловьём один из собеседников, – она ведь так и не сказала, почему уходит! Отправилась в Арктику, и с концами!

– Ты тоже дома не засиделся. Раз в пять лет на месяц домой прилетаешь, и снова – болванки чинить, гаечным ключом крутить! – второй голос, скрипучий баритон, явно издевался над первым.

– Какой гаечный ключ?! Настройка дюз – дело тонкое…

– Кому ты заливаешь, Нестеров? Дюзы на космодроме настраивают, твоё дело маленькое – следить за приборами, да пинать колонку радиации. Ожидаемо, что жена сбежала в Арктику – там медведя чаще увидишь, чем собственного мужа.

– Так ты, Ромыч, на её стороне, что ли? – обиделся невидимый Нестеров.

– Я на твоей стороне, но ты сам посуди: что твоей Варваре ещё делать оставалось? В платочке тебя у берёзоньки ждать?

– А хотя бы и так!

– Знаешь, Нестеров, тёмный ты человек. Дремучий, прямо скажем. Тебе русским языком говорят – это не Варвара тебя бросила, а ты – её, причём пятнадцать лет назад. Списывайся с космофлота и живи в своей Дроновке вместе с Варварой, медведей бурых воспитывай.

– Мы зачем это сейчас слушаем? – спросил озадаченный полковник Юсупов.

– Сейчас поймёте.

Катерина резко толкнула дверь в техноцентр, и их с полковником глазам предстал заместитель старшего техника Вадим Нестеров – с чашкой чая в руке. Один. Без ботинок и рубашки.

– А где Ромыч? – озадаченно спросил полковник, выдавая себя с головой.

– Ромыч-то? – Нестеров не заметил начальственной промашки, пытаясь спрятать за левой ногой правую в дырявом носке. – Ромыч – вот.

Перед Юсуповым висел, переливаясь голографический коммуникационный шар – интерфейс связи с искусственным интеллектом корабля. Правда на этот раз шар озвучивал не искин «Боровичей», а БРЛС «Резец-2», он же – Ромыч. Полковник остался впечатлён:

– Пляши, Катерина. Твой выход на подмостки…

…И вот теперь, после всех достижений, мыслимых и немыслимых, заслужив к двадцати пяти годам две госпремии и членство в Менса, Катерина получила шанс, который выпадает далеко не каждому учёному: вступить в контакт с внеземной цивилизацией.

– С чего ты взяла, что это не отражённый сигнал, а послание от далёких предков, или мифических Странников? – Юсупов принимал её на даче под Псковом, и потому был в пижаме и шлёпанцах. Его жена, потыкав пальцем в робота и настроив его на пироги с капустой, увлечённо слушала разговор. В прошлом Мария Юсупова трудилась инженером-терраформером и ей, конечно, про венерианские стуки-грюки любопытно было узнать побольше. Скучала Мария Никаноровна по своей железной профессии. А ведь это именно она была инициатором покупки этой вот дачки, на которой можно испечь пироги по двухсотлетнему рецепту, выпить чаю с сосновыми шишками, послушать живого, не синтезированного соловья. Реконструкция двадцатого века удалась как нельзя лучше, поэтому в гости к полковнику Юсупову часто заезжали не только ученики и агенты, но и офицеры рангом повыше. Официально – для совещаний, неофициально – съесть полбанки калинового варенья и увезти подмышкой органический рулет с маком или вишнёвые налистники. Но жить на даче в промежутке между этими визитами оказалось мучительно уныло.

– Так с чего ты выдумала историю про инопланетян? – Юсуповы сидели на диванчике рядом – настоящие пенсионеры прошлого. Только блеск глаз их выдавал.

– Во-первых, – Катерина загнула палец, – сигнал повторяется.

– Мимо. Отражённый сигнал тоже может повторяться – это как зеркало: сколько ни приседай перед ним, оно не устанет. Продолжай.

– Во-вторых, прослеживаются группы сигналов.

– Тот же аргумент.

– Пока не сняли породу, радиоволн не было слышно.

– И снова-здорово.

– А вот и нет, товарищ полковник! Аргумент как раз против: стоило снять пласт – мы услышали сигнал. А сквозь венерианские облака не пробьётся никакой луч.

– Заключение ненаучное, Катерина. Но допустим. А откуда ты знаешь, что послание несёт смысл. Может, там записали: «Здесь был Вася»? Венерианский Вася какой-нибудь, со стадвадцатисложным именем…

– Ради этого искать залежи алмаза и писать в нём послание с подпиткой вечным источником энергии от ядра? Ничего себе граффити!

– Мне надо туда полететь, Павел Егорович. Я хочу расшифровать сигнатуру.

– Так и расшифровывай – она у тебя на руках.

– Боюсь, что аппаратура не всё уловила, могут быть ошибки…

– Хочешь приложить ухо к поверхности и послушать, что соседи говорят? Выкладывай. Что задумала?

Катерина посмотрела на робота, увязшего в тесте – старинный планетарный миксер не справился с задачей и мехповар вытаскивал тесто из чаши манипуляторами. Он был смешон, как Екатерина сейчас: растерянный, не знающий, что делать и что сказать, но упорно продолжающий тянуть резиновую массу из чаши.

– Я думаю, Павел Егорович, что как только мы расшифруем послание, или дотронемся до него, есть шанс, что цивилизация, оставившая его, объявится. И я хочу первой встретить её от имени человечества.

Юсупов только головой покачал: уровня Трефиловой ксенолингвистов на планете было человек двенадцать, но ни один из них не соглашался покидать материнскую планету – обычные кабинетные работники. А это – боец. Разведчик. Рейнджер.

– Решено! – полковник хлопнул по столу ладонью, так, что в копии старинного серванта зазвенели копии изумительных по красоте бокалов из Гусь-Хрустального – величайшего наследия минувшей эпохи. Катерина просияла и метнулась к двери.

– Стоять! – прогремел полковник. И когда Катерина обернулась, ожидая отмены разрешения или какой-то начальственной выволочки, сказал:

– А ты куда намылилась-то? А пироги кто есть будет?

2176 год. Сол 16. Станция Венера-Приус. Шлюз № 1, режим приёма

2176 год. Сол 16. Станция Венера-Приус, кают-компания

Кто никогда не видел, как медленно раскрывается створ космического шлюза, многое потерял. Если стыковку «корабль-корабль» произвести невозможно, космонавт выходит из шлюза материнского корабля, выстреливает магнитным фалом в сторону гостевого шлюза, и, подтягиваясь на руках, переползает к нему по «верёвочке». Поставив магнитные подошвы ботинок на обшивку второго корабля, можно уже отцепиться от фала-поводка и влететь в шлюз. Но пока космонавт ползёт от корабля к кораблю – бывает, что и километр, – материнский корабль вращается в одну сторону, гостевой – в другую. И потому со стороны похоже, что человек и корабль танцуют вальс: пышная, в роскошных юбках, матрона и маленький, тощенький её партнёр.

Катерину выкинули метров в двухстах, и она полетела, вальсируя вокруг своей оси, от «Нерея» к орбитальной станции «Венера-Приус». На сленге космолётчиков – Примус. Вблизи Примус выглядел как несколько слипшихся друг с другом муравьёв: толстые брюшки, большие плоские головы, суженные талии и трапециевидные грудки-переходы. И много-много усиков и лапок, которыми станция щетинилась во все стороны.

– Готова?

– Да давай уже, «Нерей»!

Фал выстрелил, закрепился на корпусе Примуса, и Катерина, внутренне содрогаясь, полетела навстречу. Остановить вращение, как ей советовал капитан «Нерея», она забыла и теперь вертелась вокруг фала – медленно, изящно, элегантно. Так ей казалось, пока в динамике не раздалось:

– Вы чего расщеперились, товарищ Трефилова? Ногами за фал цепляйтесь, руками перебирайте! И включите уже двигатели, чтобы не вертеться, как курица на гриле…

Оказалось, совершенно неэлегантно. Третий выход в открытый космос – опыта никакого. Но Катерину так просто не возьмёшь:

– А я не балет тут перед вами танцую. Лучше скажите: там никакого роя поблизости нет? – рой мелких астероидов, размером от песчинки до горошины, одна из самых недооценённых и смертельных опасностей в космосе. Увернуться от столкновения невозможно, а если вовремя не включить силовое поле, то скафандр мгновенно издырявит в мелкое сито. Смерть от декомпрессии через две минуты.

– Никакого роя, товарищ Трефилова. Венера тебе благоволит.

Как же, благоволит! Из космоса отчётливо видна планета – вовсе не такая гостеприимная, как сине-зелёная Земля. Венера похожа на жемчужину – белую, матовую, с прожилками, – которую кто-то искупал в кофе. Облака, состоящие почти на сто процентов из капель серной кислоты, обещают немедленную смерть всякому живому существу, оказавшемуся вдруг без защиты в этой ядовитой атмосфере. Даже механизмы, состоящие почти целиком из иридия и хромистой стали, легированной молибденом и никелем, выдерживают на Венере не больше двадцати лет. Что-то да ломается. Углекислотная атмосфера и температура в 462 градуса в среднем делают Венеру наименее пригодной планетой для колонизации. Что человека никак не останавливает – и Катерина тому пример.

– Шлюз Венера-Приус в режиме приёма. Расчётное время прибытия – три минуты. Как поняли?

– Нормально поняла, – грубит Катерина, которой кажется, что она сделала ошибку: где кислотная планета, а где – разумная цивилизация? Сама выдумала себе сказку, сама поверила.

– Стыковка начата. «Нерей», как слышите?

– Слышу хорошо. Отстреливайте фал, – И толстая белая змея, последняя связь Катерины с Землёй, втягивается в недра «Нерея».

– Удачной работы! – и кораблик, не дожидаясь, пока орбитальный муравей закроет шлюз, разворачивается и медленно удаляется по сложной траектории в сторону скопления спутников-буев: забрать, починить и снова выпустить на орбиту.

Внутри, пройдя через дезинфекционный отсек, Катерина наконец-то сняла шлем и тряхнула коротко подстриженными русыми волосами, фыркнула, как кошка, вылезшая из воды – всё-таки немного страшно.

– Зубы ещё проверь, вдруг кусок яблока застрял? – голос знакомый, насмешливый.

– Петька! Ох, Петька! – потянулась было обнять и в глазах заметила знакомый блеск, но не тут-то было.

– Рад видеть вас, товарищ Трефилова. Штурман орбитальной станции «Венера-Приус» Григорий Караулов.

– И ты здесь, Гриша, – радости уже поменьше, будто прикрутили её в Катерине. Тот разговор, в котором она резко и навсегда отказала Караулову в отношениях более близких, чем дружеские, будто провёл какую-то черту. И если до сих пор им удавалось держать нейтралитет, то сейчас Катерина чувствовала – быть врагами. Неизвестно, почему, но – быть. Может, Петька объяснит, в чём дело?

– Прошу в кают-компанию, – Гришка гостеприимно повёл рукой вбок. Стал он, со времён студенчества, ослепительно хорош собой: чёрные кудри, глубокие тёмные глаза, волевой подбородок с ямочкой. А Петька остался прежним: мелким, сухощавым, порывистым в движениях. Друзья детства… Один так и не повзрослел, а второй стал совсем чужим. А она сама? А она сама, похоже, помешалась на идее обитаемого космоса, раз полетела в такую даль неизвестно, зачем. Годовой бюджет филиала съел этот полёт – ещё отчитываться…

– Кать, ты здесь зачем? – в кают-компании было почти как на даче у полковника Юсупова: блинчики с пылу с жару. Холодный кофе с молоком и круглыми ледяными окатышами. Синтезированное, но всё равно очень вкусное кизиловое варенье. И две пары глаз: тёмные, враждебно-насторожённые, и светлые, удивлённо-вопрошающие.

Катерина отпила кофе, куснула блин, намазанный красным вареньем, задумалась на секунду:

– Не вы ли прислали сигнатуру сигнала из области гор Максвелла? Неужели самим не показалось, что есть в ней какая-то закономерность?

– Не в вопросы играем, – помрачнел Гришка. – Говори чётко и прямо.

– Прямо? Хорошо, – Катерина поставила пустую чашку на стол, и она тут же провалилась внутрь – на переработку. – Считаю, что это послание от цивилизации Венеры нам, потомкам и преемникам. Цивилизация покинула планету, а послание осталось. Или это маяк Странников. Расшифруем – считай, можно собирать экспедицию к браться по разуму.

– Ефремовщина какая-то, – отозвался Гришка. В институте он увлекался книгами фантастов Века Технического Рассвета и любил вставить критическое замечание. Которого, впрочем, почти никто не понимал.

– Ах, так! Так вот, товарищ штурман, гражданин Караулов, довожу до вашего сведения, что у меня есть разрешение спуститься на поверхность планеты и лично убедиться в оригинальности сигнала. И локализовать его расположение. Ножками.

– Босыми? – съязвил Гришка. – Ты в курсе, что скафандр держит до 300 градусов, а там – в полтора раза выше? И давление – коэффициент 93 к земному.

– В курсе, – Катерина помрачнела. – Но есть шагающий модуль. И я в нём продержусь пятьдесят часов. Этого хватит.

– Не разрешаю, – отрезал Гришка. – Хочешь – иди жалуйся к капитану. Домна Троевна, я уверен, отправит тебя несолоно хлебавши.

– Что?

– Так в древности говорили, – объяснил Петька. – Означало, что ответ капитан даст, но он тебе не понравится. И вправду, не дури, Катька. Человеку там не место.

– Но живут же учёные в куполе?

– Живут. Только их там всего трое, и живут они там месяц – скоро забирать будет. На поверхность не выходят… Относительно.

– Ну если уж начал, трепло, заканчивай. Видишь, у Катьки глаза засверкали, – Караулов цапнул с тарелки Катерины последний блин и съел его с видом, будто уничтожает врага. – Раскрывай тайну до конца, что уж.

И Звягинцеву ничего не оставалось, как доверить Катерине одно из величайших открытий человечества, откатив историю на год назад.

2175 год. Сол 220. Поверхность Венеры, горы Максвелла. Научный купол

2176 год. Сол 17. Орбитальная станция Венера-Приус, кают-компания

Пробуждение было болезненным: кости свело, руки-ноги ныли, будто вчера кто-то избил младшего научного сотрудника Васильева палками.

– Пытка-то какая китайская, – простонал с соседнего декомпрессионного ложа чей-то знакомый голос. Васильев потряс головой: а, да, это же профессор Талала, из Северо-Восточного университета.

– Почему китайская? – спросил кто-то, кого Васильев не опознал. Было похоже, будто собеседник говорит через металлическую мембрану.

– Потому что изощрённая, – ответил профессор.

– Лежите, не двигайтесь. Сейчас медбот вколет вам миорелаксант…

И точно – полегчало. Васильев наконец-то смог поднять голову и огляделся: хорошо, что не голый – шорты вот и футболка. Голова кружится. И перекусить бы чего. Но когда эмэнэс повернул голову, есть ему расхотелось: за стеклом, – а они с профессором находились в небольшой каморке, вроде тюремной камеры, – стоял он сам. Правда, какой-то больной и измученный, да вдобавок скрючившийся в экзоскелете.

– Привет, братишка, – сказал металлический голос двойника. – И вы здравствуйте, профессор. У вас, наверное, вопросов к нам много? Сейчас на все ответим.

Вопросов «к ним» было и вправду много. Потому что за тем же стеклом, так же обвиснув в экзоскелете, с кислородной трубкой во рту, стоял профессор Талала – лет на пятнадцать старше. И кто-то третий, в котором Васильев с трудом опознал своего шапочного знакомца Вертищева – инженера-механика. Но тому Вертищеву было лет тридцать, а этот вполне мог бы быть его дедом.

– Да уж рассказывай… братец, – подыграл измученному двойнику Васильев. То, что он услышал, было чудовищно.

Прерываясь и запинаясь, беря иногда паузу, чтобы отдышаться, Васильев-2 сообщил удивительные новости. Во-первых, оказалось, что место, где они все находятся, это подземный венерианский купол. Во-вторых, миссия команды – выяснить, может ли генетически изменённый клон человека выжить в венерианских условиях. И, в-третьих, Васильев и Талала в экзоскелетах – оригиналы, а в шортах и футболках – клоны. Внешне такие же, как и прототипы, но внутри – совершенно другие.

– Спасибо, что не додумались привинтить нам клешни и усики, – буркнул профессор Талала. Его двойник, а точнее – оригинал, пожал плечами: реплика, на которую отвечать нет смысла. Тем временем, Васильев-2 титаническим усилием включил демонстрацию объёмной голограммы прямо внутри «тюрьмы». Васильев-1, обладая той же нейроматрицей, воспринимал информацию на лету: оказывается, в углекислотной атмосфере Венеры, под сенью облаков из серной кислоты, вполне может жить вид существ под названием «амисада». Очень медленных, но выживающих в условиях чудовищного давления и жары. На основе их генов был спроектирован «человек венерианский».

– Поправь меня, Игорь, – обратился Васильев к своему оригиналу. – Вы произвели клонов на основе генов инопланетной ящерицы? И «никаких внешних изменений»?

– Некоторые всё-таки есть. Много, – скривившись, ответил Васильев-2. – Мы сейчас вам зеркало дадим.

Стекло камеры стало темнеть, и через пару секунд Васильев-1 увидел себя: приземистая, массивная фигура – вся в чешуе, причём каждая чешуйка толщиной, наверное, в палец. И то, что он принял за шорты и футболку – просто кислотоустойчивая плёнка. Волос на голове не было, да и сама голова практически сливалась с плечами.

– А как вы справились со скоростью? – спросил Васильев-2.

– Никак, – ответил из-за стекла голос оригинального профессора Талалы. – Для вас там прошёл час, а у нас – десять суток. Мы вас записываем, расшифровываем, потом производим обратный процесс – к счастью, нейромозг нашего искина хорошо переносит давление. Вашу речь приходится ускорять в 243 раза, нашу – во столько же замедлять.

– И для чего такие сложности? Зачем было сотворять таких уродцев?! – вспылил Васильев.

– Подождите, коллега, – остановил его Талала-1, – не надо нервничать. Вы ведь хотите, чтобы мы вышли на поверхность?

– Да, – не стал кривить душой Талала-2, – и мы готовы на этот риск.

– Мы не готовы, – упирая на первое слово, ответил Васильев-1. Но профессор успокаивающе положил руку ему на плечо: рука была трёхпала и покрыта коричневой чешуёй. Да и плечо представляло собой просто бугор – плавный переход от шеи к руке.

– Готовы-готовы. Отпирайте избушку. Только помолчите какое-то время. С месяц…

…Погода на поверхности была прекрасной: свежий ветерок разгонял облака, которые то собирались в мрачные кучки, готовые вот-вот разродиться дождём, то принимался трепать редкую щетину неизвестных земной науке растений. Он были похожи на зубочистки, вкривь и вкось воткнутых меж камней. Сходство увеличивалось тем, что все они были одинаковой высоты.

– Примерно шесть сантиметров, – сказал Талала, присаживаясь на корточки и вырывая одну «зубочистку» из почвы. Он сунул её между зубами и пожевал.

– А если ядовито? – запоздало и даже скучно поинтересовался младший научный сотрудник.

– С земной точки зрения здесь всё ядовито, – сказал профессор. Он поморщился: дождь всё-таки начался и обдал обоих мелкой моросью.

– Да вот, к примеру, – Талала засмеялся и смахнул с лица влагу. – Будь мы в своих обычных телах, прожгло бы до костей. А от травки местной я остался бы без желудка. А так – ничего: свежо и даже кисленько. Возникает вопрос: какой миорелаксант вкололи нам наши создатели? Неужели смесь соляной и азотной кислоты? Щелочь? Жидкость для мытья полов?

Профессор явно развлекался. Оригинал и на Земле-то начинал ощущать тяготы семидесятилетнего возраста, несмотря на среднюю продолжительность жизни в сто двадцать лет, а здесь не мог выжить без экзоскелета и конских доз гормонов. Дубль, в отличие от оригинала, наслаждался прекрасной погодой и природой. Глаза его, прикрытые быстро регенерирующим органическим стеклом, видели венерианскую природу совсем иной. Для человеческого глаза юркая амисада за пять минут передвигалась в сторону от опасности всего на три сантиметра. Для «венерианского человека» поведение ящерицы ничем не отличалось от земного: те же резкие движения, быстрый бег – местные рептилии скрывались среди камней молниеносно.

– Профессор, мне кажется, нам надо поторопиться, – младший научный сотрудник Игорь Васильев произвёл в уме подсчёты. – Если мы будем тут жевать травку и рассуждать о жизни, наши оригинал скончаются от старости прежде, чем мы вернёмся на базу.

– Может, это будет…А, нет, не обращай внимания, мой друг. Временное помрачение рассудка, – и Талала бодро зашагал к базе. По скромным подсчётам, они гуляли примерно час с четвертью, а это значит, что земные учёные в куполе маялись в ожидании две недели…

– В общем, эксперимент увенчался успехом. По дороге оба исследователя подобрали несколько геспер – насекомых, примерно двадцать пять сантиметров длиной с усиками и короткими ножками. Сейчас их цифровые исследуют на Земле в Институте настоящего будущего, – рассказывал Звягинцев, украшая речь выразительными жестами. Катерина слушала внимательно: у неё рождался план.

– Это здорово! – вырвалось у неё.

– Что именно? – желчно поинтересовался штурман. – Венерианские вши размером с лист бумаги?

– Нет, – Катерина даже не заметила иронии. – Здорово то, что можно сделать свой клон и отправить его на разведку.

– А из чего ты его сделаешь? Подготовка матрицы заняла годы, – Гришка прищурился.

– Но там же был и третий. Инженер. Как его… Вретищев?

– Вертищев.

– Да, Вертищев! Очевидно, что и для него заготовили тело, но почему-то не смогли пересадить нейроматрицу. Возможно, из-за необратимого старения мозга, ведь, насколько я помню, для копирования необходимо участие самого донора: он должен быть в сознании, бодр, активен. А что, если Вертищев слишком быстро состарился и потерял часть когнитивных функций?

– Так и есть, – нехотя признал Караулов. – Купол ежедневно присылает отчёты капитану, а Домна Троевна отдаёт их мне для аналитической оценки. Как независимому эксперту. Третий клон и вправду лежит в инкубаторе.

– Тогда я лечу? – тихо спросила Катерина.

Звягинцев и Караулов переглянулись.

– Хочешь ещё кофе? – спросил Петька. – На Венере его тебе никто не сварит.

2176 год. Сол 17. Поверхность Венеры, горы Максвелла. Научный купол

2176 год. Сол 19. Поверхность Венеры, горы Максвелла.

Спускаться пришлось в том, что проницательный Циолковский наверняка назвал бы «космическим ядром». Сложная система радиационной защиты, температурный щит, системы сдержек давления – как бы то ни было, но Катерина, с закачанными в кровь газами, нормализующими это самое давление, чувствовала себя отвратительно. Шар, будто коротконогий паук, шлёпнувшись на песок Венеры, полежал-полежал, встал на лапки и пошёл к куполу – медленно, вальяжно. Внутри него, как кукла на верёвочках, бултыхалась Катерина Трефилова в состоянии, близком к обмороку. Ей казалось, будто сверху навалили гору матрасов, и она задыхается под ними: как принцесса на горошине, только наоборот – на этот раз горошиной была она.

Вдвинувшись в дверь шлюза научного купола и ещё немного подрыгав ножками, шар затих и распался на части, как апельсин. Тонкие манипуляторы медбота подхватили безвольную Катерину, уложили в компенсационное кресло, и она покатилась по узкому, как труба газопровода, коридору. Здесь экономили место: большая часть была занята установками, не позволяющими расплющить человека в лепёшку. Некрупная Катерина при весе 60 кг здесь весила 6 тонн, и, конечно, такой вес не в состоянии был выдержать никакой позвоночник. Эти мысли лениво ворочались в Катиной голове всю недолгую дорогу, и потому она ничуть не удивилась, увидев три капсулы. В двух из них в скафандрах и густой жидкости, вроде киселя, плавали два человека – Васильев и Талала, это она знала. Но третьего, Вертищева, в капсуле не было.

– А где ваш инженер, – проскрипела Катерина, минуя обычный обмен любезностями. – Осматривает оборудование?

– Он скончался, – коротко ответил Талала. – Мы с Игорем тоже не в лучшей форме. И вам предлагаю не тянуть: займите капсулу и начинайте сканирование мозга. Вам нельзя здесь оставаться.

– А вам можно? – в Трефиловой проснулся дух противоречия. Всю жизнь ей приходилось доказывать, что она не маленькая и хрупкая женщина, а большой и выносливый учёный. Видимо, все мысли отразились в её голосе и были замечены профессором даже через микрофонный фильтр.

– А мы уже не сможем вернуться, Екатерина Саввишна. Сердце не выдержит.

Это было сказано просто и грустно, так, что Катерина сразу поверила.

– А почему молчит товарищ Васильев?

– Не знаю, – коротко ответил профессор. – Возможно, что он спит. Возможно – умер.

– Пока ещё нет, – голос младшего научного сотрудника был неожиданно бодр, и он даже помахал рукой Катерина из своей капсулы. – Просто спал. Здесь чрезвычайно устаёшь просто дышать, не то, чтобы двигаться.

– Поначалу мы носили экзоскелеты, но спустя две недели это стало слишком утомительно, – констатировал профессор Талала. – Прошу вас, мы потом поговорим. Начинайте сканирование мозга, а потом сразу загружайте матрицу. Нам и так на перенос потребуется двое суток…

…Катерина сразу поняла, что всё получилось. Чешуя привела её в восторг, и она минут пять разглядывала свою руку, похожу на старую черепичную крышу.

– Мы тоже не сразу привыкли, – раздался справа молодой смешливый голос, интонациями отдалённо напоминавший голос эмэнэса Васильева. – Добро пожаловать в семью венерианских людей.

Их было двое – абсолютно одинаковых, идентичных с новым клоном Катерины, тела. Создатели не планировали повторить путь природы, и венерианские клоны не были предназначены для размножения или для разных работ. Никто не думал выводить более быструю, более сильную или более крупную разновидности. Природа Венеры, как старый учёный-фольклорист, не терпела ни малейшего отступления от шаблона. Разнообразие, двигатель земной эволюции, здесь было гарантией быстрой и мучительной смерти.

– Наслышаны о вашей идее-фикс, – продолжил знакомство Талала-1. – Предлагаю вместе прогуляться к источнику ваших радиоволн.

– Почему «моих»? Инопланетных, – фыркнула Катерина.

– Ну-ну, не придирайтесь к словам. Помните, что каждая наша минута здесь – десять минут там. Нам ещё надо успеть донести результаты, пока наши оригиналы… В общем, пока они ещё живы и в уме, – не дал развиться дискуссии профессор. – Пойдёмте, товарищ Трефилова. Нам придётся пойти пешком – земные краулеры не вынесут нашего веса. А раз пешком – надо торопиться. Хорошо, идти недалеко.

Шли и вправду, недолго. По пути Васильев, обрадованный появлением нового собеседника, то и дело отбегал в сторону, чтобы принести любопытный образец местной богатой флоры, не успевшего спрятаться геспера или даже амисаду. Ящерка вертелась в крепких каменных пальцах, пачкая их кислотной слюной.

– Амисады питаются этими камушками, гесперами? – поинтересовалась Катерина.

– Наоборот. Гесперы ловят и едят амисад. Ящериц спасают только две вещи: гесперы никогда не сбиваются в стаи и они довольно медленные. Вы мне лучше скажите, Катерина, что станете делать, если подтвердится, что сигнал и вправду инопланетный?

– Не знаю. Надо расшифровать его для начала. На Земле ничего не получилось. И я, кажется, догадываюсь, почему.

– Откройте тайну, товарищ Трефилова! Я тоже сгораю от любопытства, – профессор умерил скорость и зашагал рядом.

– Слишком медленно для нас, – сказал Катерина, боясь, что излишне простое объяснение неправильное. – Когда мы слушали сигнатуру на Земле, их будто бы было две: одна с редкими всплесками, а вторая – быстрая и частая, как сердцебиение. Тогда все подумали, что редкая сигнатура – случайные помехи. А я сейчас считаю, что помехи – это вторая. Выкинем из уравнения шумы, и получим послание.

– Да сейчас и выкидывать ничего не надо, – профессор хотел было пригладить шевелюру, но вовремя вспомнил, что в нынешнем облике она у него отсутствует. – Ваши уши – и наши тоже – сами отфильтруют быстрые помехи, и услышат только то, что оставили нам ваши инопланетяне. Если, конечно, это были они.

– Жаль, что эта мысль не пришла мне в голову там, дома, – заметила Катерина. – Я бы сейчас не болталась в банке с водой, как маринованный огурец!

– Ничего бы не вышло, – заметил Васильев, подходя с очередным, похожим на расплющенную щепку, цветком. – Во-первых, вы не знали о разнице в скорости. Во-вторых, есть вероятность, что сигнатура при записи была искажена. И в-третьих, то, что вы услышите, возможно, потребует быстрых действий. Видите, сколько плюсов – и ни одного минуса!

– Игорь, заканчивай обольщать девушку. Мы пришли, – профессор гостеприимно повёл рукой. Перед Катериной открылся каменный карьер, где медленно, но непрерывно трудились роботы, срезая лазерами куски породы и оттаскивая их к сканерам. Те, обнаружив содержание металла, драгоценных камней или подозрительных вкраплений, мгновенно перестраивали программу извлечения, и в дело вступали уже дробители и манипуляторы. Зрелище напоминало плетение паутины, только в обратном порядке: как если бы паук передумал плести выбранный узор, и начал распускать всё по ниточке.

В центре темнело углубление.

– Вот отсюда идёт ваш сигнал, Катерина. Спустимся вниз, добудем исходный звук, отправим на расшифровку в купол.

– Я поняла, поняла!

– Что вас осенило, Катерина? – профессор был явно заинтригован.

– Быстрая сигнатура – это ваши камнедробильные роботы! Всё это производство, которое шумит в определённом ритме. Вот эти группы, – она отбила пальцами по камню, – 120-275-144 – это дробилка. 442-12-46-17-48 – это транспортировщик!

Катерина будто слышала всё своими ушами заново – и ей открывался смысл.

– Тогда, может, вы и те волны помните? – Талала удивился, но как-то нехорошо, будто был раздосадован научной догадкой Трефиловой.

– Нет, не помню. Но мы же сейчас запишем!..

Процесс записи занял час венерианского времени, а расшифровка – всего три часа земного: искин купола работал почти мгновенно. Затем Катерина, которая всё это время ожидала и мучилась, принялась за работу ксенолингвиста. Никакого инструмента у неё с собой не было – только память и логика. Оба учёных-биолога ошивались поблизости, не спуская с Катерины глаз: как дети, которым было любопытно, чем же закончится расшифровка пиратской карты.

– Всё, – перевод накрепко отпечатался в памяти Катерины, но она не знала, как воспримут новость коллеги.

– И что там, товарищ Трефилова?! Не томите, – попросил профессор.

– Можно трактовать по-разному, – ответила Катя Трефилова, на пару минут превратившаяся в студентку первого курса на первом же зачёте. – Это и «нет места», и посыл быстрого движения, и знак опасности, и много ещё разных оттенков значений…

– Но смысл-то какой? – не отставал профессор.

– Да всё понятно, – Васильев махнул трёхпалой лапой, в которой был зажат очередной трепыхающийся образец. – Нам велят валить отсюда, пока хуже не было. Так, Катерина?

– В целом, да. Послание гласит: «Убирайтесь прочь, или умрёте», и никаких дополнительных пояснений. Ну почти. Там ещё строка кода, которая не имеет никакого смысла. И ещё выставлена временная метка. Я посчитала – если нас и вправду собираются убить, то это случится через одни венерианские сутки.

– Быстро. На Земле пройдёт восемь месяцев, а мы здесь и охнуть не успеем, – озадачился профессор. – А учитывая, что мы втроём нигде, кроме как здесь, жить не можем, то погибнем гарантированно – никто нас не эвакуирует.

– А зачем эвакуировать? – спросила Катерина.

– Профессор полагает, – подмигнул Васильев, если можно было считать подмигиванием хаотичное движение чешуек на голове, – что тот, кто использовал для записи сигнала горный алмазный пласт, подразумевает под «уничтожением» не меньше, как аннигиляцию всей планете. А поскольку нас отсюда вывозить не планировали, то судьба Венеры – наша судьба.

– Ой, – сказала Катерина. И присела на камушек. Несмотря на чуждую физиологию, переживала сложные жизненные ситуации она всегда одинаково – слабели ноги и ей приходилось сидеть час-два, чтобы снова войти в норму.

– Товарищ Трефилова, у нас нет времени, – похлопал её по спине Талала. – Что там в дополнительных условиях?

– Не понимаю. Что-то вроде «раз и два, раз и два – закружилась голова». Скорее всего, перевод неправильный.

– Допустим, что правильный, – влез в разговор Васильев. – Что, если это загадка. Мол, малоразвитая цивилизация не решит, а интеллектуальная – спасётся.

– Малоразвитая цивилизация на Венеру не прилетела бы, – сказал Талала.

– Судя по тому, что мы здесь натворили, земная цивилизация – не пик развития, профессор.

2176 год. Сол 20. Планета Венера, горы Максвелла, алмазная шахта.

2176 год. 12 августа. Земля, Центр управления полётами.

Спустя час, когда у Катерине стало легче, и ноги наконец-то начали слушаться, учёные так и не пришли ни к какому выводу. Внизу, где было прохладнее, но не было приятно обдувающего разгорячённую кожу ветерка, они втроём мрачно уставились на расчищенный на дне шахты участок в два квадратных метро. Именно из него шёл сигнал – от монолитного кристалла алмаза, такого толстого, что он казался не прозрачным, а чёрным, как уголь.

– Какие будут мысли, коллеги? – в который раз спросил профессор Талала. Ни за что в жизни он не признался бы, что чувствует себя интеллектуально униженным. Детская загадка, а он не может её разгадать!

– Может, «закружилась голова» – это ключ? – спросил венерианец-Васильев.

– Допустим, – Катерина рисовала на песке острым камушком. – Есть у меня одна идея, смотрите!

Они склонились над рисунком.

– Если допустить, что «закружилась голова» – это круг, а «раз и два» – это булева алгебра, где, например, «раз» – это ноль, а «два» – это один, то мы получаем цикл «0101». В десятичной системе 0101 – 5. Пять – порядковый номер бора в системе Менделеева… Бор – источник относительно мягкого гамма-излучения…

– …с энергией 0,478 мегаэлектронвольт, – закончил за запнувшуюся Катерину Васильев. – Школьный курс физики.

– С чего вы взяли, что у этих инопланетян – а я в них теперь безусловно верю, – был свой Менделеев и свой Буль? – скептически заметил профессор. – И как мы сможем добыть изотоп бора?

– Вот, – Васильев ткнул пальцем в машины. – Лазеры. Помещаем бор, которого здесь кругом завались, в приёмную камеру, и направляем в этот ваш алмаз, Виктор Егорович.

– Мракобесие какое, – профессор раздражённо шагал туда-обратно. – Пока вы здесь играете в Шерлока Холмса и Индиану Джонса, я, может быть, уже умер в куполе! Нули и единицы, излучение бора… Че-пу-ха!

– А у вас есть другой выход? – мягко спросила Катерина. – У нас вообще есть какие-то варианты?

Над Венерой повисло молчание, прерываемое только стрекотом и шуршанием механизмов из иридия, платины, золота и стали такой прочности, что на Земле не было мест, где её можно было бы применить. Новый мир был прекрасен своей новизной, и Виктор Егорович Талала, обретший его на пороге земной старости, терять этот мир не хотел.

– Шут с вами! – он направился к ближайшему лазеру, и, покопавшись в панели, переключил его из режима автоматики на ручное управление. – Ищите этот ваш бор!

Еще минут двадцать Катерина и Игорь с анализаторами искали кусок руды с высоким содержанием бора. Наконец, искомое было найдено. Помещённый в специальную камеру, крохотный кусочек бора попал под прицел лазера, засветился, распался в облачко газа, и так и завис, пропуская через себя алый луч. Лазер коснулся алмазного поля – ничего не произошло.

– Катерина, идёт сигнал? – встревоженно крикнул профессор из-за пульта: никакого сиденья не было предусмотрено в этих целиком автоматизированных машинах, и он переминался с ноги на ногу в нетерпении. – Сигнал не прекратился?

– Пока нет, – расстроенно ответила Катерина, рассматривая графики радиоволн на экране сортировщика. – Хотя… Нет, нет, затухает! Пропала волна!..

… На многофункциональном радиолокационном комплексе «Заслон-14», обращающемся вокруг Венеры в перпендикуляре к орбите станции Венера-Приус и на два километра ниже, был зафиксирован всплеск радиоволн и длительное радиомолчание из точки в районе гор Максвелла. Земной оператор ЦУП мгновенно доложил об изменении сигнатуры. Через два месяца из научного купола Венеры пришло сообщение, детально описывающее происходящее. К нему прилагались три отчёта о смерти по естественным причинам трёх работников станции: инженера Олега Вертищева, профессора Виктора Талалы и младшего научного сотрудника Игоря Васильева. Также был отправлен запрос на срочную эвакуацию лингвиста Екатерины Трефиловой.

В силу ряда технических и медицинских причин, последнее было признано нецелесообразным.

Александр Лепёхин. «Пирожки»

– Идут девки лесом, поют куролесом…

Шёпот заплетал, заматывал в кокон. Святослав и не заметил, как эти строки сами потянулись с языка. Откуда они? Ах, да: глупая детская загадка. Тупая. Идиотская.

– Идут девки лесом…

Покачивая искусственными цветами, ритуальный дрон закончил извлекать грунт. Солнце давило; синоптики грозили пиком активности. Оператор, одетый в тёмное, незаметно оттянул воротник и вежливо кашлянул:

– Прощайтесь.

Подойти к гробу стоило усилий. Прикоснуться к савану – будто надорвать мышцы. Хорошо, что его тут же оттеснили в сторону: какие-то подруги, дальние родственники, бывшие коллеги. Святослав зажмурился и сделал пару осторожных шагов назад. В спину упёрлась ладонь.

– Славка, держись. Я тут.

Гульназ прилетела. Бросила всю свою «экстру», своё спасательское дежурство, и примчалась на рабочем флаттере. На полчаса, но примчалась.

– Поют куролесом…

Он не мог остановиться, будто слова берегли его, вставали между ним и реальностью. Как встала в груди рокритовая стена, накрыв эмоции, спасая от боли.

– Можем?

Оператор подкрался, словно дух скорби. Заставив себя ещё раз посмотреть на гроб, Святослав кивнул.

Дрон плавно взмыл над могилой. Дождался, пока приладят крышку, завёл гибкие щупальца под дно и так же плавно опустил молчаливый деревянный ящик в «последний приют». Перед Святославом возникла аккуратная, перевязанная траурной лентой лопатка.

– По традиции… – прошептал оператор.

Комья земли застучали, перебивая медленную торжественную музыку, которая полилась из дрона. Среди гостей кто-то всхлипнул, запричитал. Святослав отошёл в сторону – туда, где на раскладном столике стояли кутья, блины, кисель… Взгляд наткнулся на горку пирожков.

– Идут девки лесом, поют куролесом… Несут пирог с мясом.

Всё верно. Отгадка – похороны. Смесь языческих традиций и православных обрядов. Славяне всегда хоронили своих усопших в лесах и рощах. Девки – плакальщицы. «Куролеса» – «кирие элейсон» – «Господи, помилуй». А пирог с мясом… Да, цинично. Но метко.

Мать словно всегда знала, как отправится в мир иной.

* * *

Став рядом, Гульназ тоже взяла пирожок, попробовала.

– Совсем как твоя мама готовила… Но не то.

Она помялась, подёргала себя за одну из десятка косичек, потом схватила его за плечо и яростно зашептала:

– Так, давай-ка, друг любезный, ты возьмёшь отпуск. Я тоже отпрошусь, отгулов – во! – ладонь чиркнула по горлу. – Рванём в пампасы, в горы, на острова. Ноль цивилизации, полное погружение. Мои зелибобы умницы, зам вообще на вес платины, справятся. А тем более переживут твои эти, как их…

– Человекомашинные интерфейсы, – вертя свой пирожок в пальцах, деревянно произнёс Святослав. – Боюсь, не выйдет. Мы застряли, и Томас…

Тут же мягко брякнул смарт. Гульназ поморщилась, но отошла в сторону, а из браслета прыснули неяркие лучи.

– Святослав, – голо Томаса изобразило поклон. – Мои искренние соболезнования. Утрата близкого всегда тяжкое переживание, а тем более утрата матери…

Когда нужно было, руководитель направления умел говорить по-человечески. Наверное, сейчас он тоже ощущал неловкость и прятался в канцелярит, как в скорлупу. Дослушав картонные изъявления в сочувствии, Святослав механически покачал головой:

– Спасибо, Томас. Я ценю. Вы чего-то хотели?

За спиной закашлялась Гульназ. Томас шевельнул бровью, но продолжил, уже менее официально:

– Знаете, мне всегда помогало чем-нибудь занять себя. Переключить внимание. Заставить стресс работать на меня, а не против…

Помолчав, Святослав уставился куда-то поверх оград и памятников:

– Кажется, я понял. Проект и правда в критической стадии. Я не собираюсь бросать наработки, мне просто… нужно время.

– Конечно, конечно, вижу. Формальности… – голо шевельнуло пальцами. – И человеческие чувства. Но если что, я на связи.

– И я, – щёлкнув по браслету, Святослав опустил руку.

– Вот упырь, – обтерев салфеткой ладонь, Гульназ положила её другу на локоть. – Заботливый весь такой, гладкий, как гравизеркало. Слав, ты ж понимаешь, что ему на тебя с орбиты? О себе вибрирует. И об инвесторах наверняка. Чем вы там вообще занимаетесь, что за интерфейсы?

Будто выныривая из тяжёлого сна, Святослав заморгал. Потом улыбнулся и погладил чужую руку, в который раз удивившись силе тонких пальцев.

– Смотри, сама спросила. У вас же в «экстре» полно специфической аппаратуры? – дождавшись кивка, продолжил: – И как?

– В смысле, как? – хмыкнула Гульназ. – Ну, работаем.

– Так вот мы – про качество этой работы. Взаимодействие человека и машины до сих пор слишком неуклюже. Вокалботы, сенсоры, кнопки… Ну, с кнопками я уже, конечно, перебарщиваю, – оба ухмыльнулись. – А мы хотим, чтобы ИИ не просто выполнял команды, отвечал на запросы и давал советы. Нам нужно, чтобы он стал полноценным участником процесса.

Последние слова прозвучали уже почти совсем живо – и веско, словно были подчёркнуты в тексте доклада. Гульназ подобралась и сощурилась.

– Ну-ка, ну-ка…

– Проблема в том, что даже самый человекоподобный робот – всё ещё робот, – Святослав повысил голос и рубанул воздух ребром ладони. Со стороны гостей послышались недовольные шепотки. – Самый убедительный нейроассистент – всё ещё языковая модель. Я хочу, чтобы контакт между машиной и человеком стал глубже. Непосредственнее. Цельнее.

– Ладно, – убрав ладонь, Гульназ взглянула на смарт. – Вижу, горишь. Мне тоже пора. Но пообещай…

– Не буду, – улыбнулся он. – Но посмотрим.

Погрозив пальцем, подруга побежала к флаттеру, посаженному за оградой. Святослав потёр лицо и наконец надкусил свой пирожок.

* * *

Скамейка в лабораторном сквере подстроилась под позу сидящего и принялась ненавязчиво массировать спину. Святослав закинул руки за голову и уставился на резную кленовую крону, подрагивавшую от мороси. Футболка было потянулась нарастить рукава, и её пришлось одёрнуть. Непогоду следовало ощущать во всей полноте.

Проект не шёл. Всё скатилось в банальную переборку моделей, поиск параметров наугад. Лаборанты где-то добыли архаичные кубики от настольной игры и вполголоса переругивались, в каком порядке кидать значения на бит-маски. Даже Томас, поначалу думавший запретить ворожбу, махнул рукой.

Все ждали озарения. И вполне конкретного, от конкретного человека. От него.

Все чётче кристаллизовалось понимание: сейчас Святослав ни на что не способен. Психотерапевт, к которому Томас его отправил, назвал это состояние «чёрной хандрой» и «непроработанным горем», а потом выписал антидепрессанты и полный покой. Узнав об итогах встречи, руководитель покраснел кончиками ушей и сбежал в кабинет. Святослав ему даже посочувствовал: инвесторы проекту достались не самые нежные.

Словно услышав мысли, браслет дёрнулся. Пришлось сесть прямо и ответить.

– Значит, так, – с ходу рубанул Томас. – Против врачебного вердикта я не пойду. Святослав, как вы оцениваете, сколько вам потребуется? Я смог выбить пару недель, а там…

Пара недель. Бесконечно много. Катастрофически мало. Но ответить надо. Он подался вперёд и разжал онемевшие челюсти:

– Неделя. Давайте попробуем так. Я постараюсь…

– Нет, не стоит, – замахала голограмма руками. – Я неправ. Отдыхайте, восстанавливайтесь. Здоровье важнее.

И отключился первым. Будь хоть какие-то силы, Святослав бы изумился. Но сил не было. Пришлось просто встать и вызвать флаттер до дома.

Гульназ пронюхала моментально. Позвонила, едва удалось миновать порог прихожей, и радостно выпалила:

– Ну ведь могёшь! Ну ведь красавец! Давай отлежись, а завтра мы с тобой…

Чтобы прервать подругу, пришлось выдохнуть, вдохнуть и опереться на дверной косяк:

– Прости. Я пас. Прости. Мне надо одному. Прос…

Та сразу посерьёзнела и внимательно уставилась глаза в глаза.

– Всё, поняла. Прекращай извиняться. До какого не трогать?

– Не знаю, – ответ звучал жалко, но предельно искренне. – Похоже, меня ждёт самое дно. Удариться, а потом уже всплывать.

– Слова не мальчика, но мужа, – подмигнула Гульназ. – Давай, ударяйся. Если что, у меня есть штатный спасательный круг.

Постояв ещё, Святослав доковылял до кухни и медленно опустился на простой деревянный стул. Стена напротив замерцала и включила новостной канал.

– …В ближайшее время ожидается усиление солнечной активности, – вещал голос за кадром. – Количество вспышек растёт в характерной прогрессии…

Пришлось смахнуть проекцию. Достав из кармана прописанные таблетки, он долго, но невнимательно читал рекомендации по приёму, список побочных эффектов, редкие противопоказания. Потом смахнул и их, со вздохом кинул упаковку в ящик и потянулся к холодильнику.

В основной камере угрюмо дежурил подсохший сыр, в стазисной лежала упаковка пельменей. Откинувшись на спинку стула, Святослав заказал доставку, дождался дрона с грузом и открыл коробку. Пирожки пахли как настоящие, но, конечно, оказались совсем не те. Прихватив парочку с собой, он поплёлся в спальню.

И вот на полпути к кровати его накрыло. Стена, давившая на сердце, пошатнулась, закачалась, посыпалась. Лёгкие со скрипом втянули весь воздух, до которого дотянулись, пальцы скрючило, колени подкосились. Свалившись на пол, Святослав скукожился в позе эмбриона и заорал.

В крике было всё. И горечь утраты, и жалость к себе, и сожаление, что так мало общался с матерью. Все истинные и надуманные обиды – на мироздание, на то, что невозможное невозможно и невосполнимое – невосполнимо. Когда воздух закончился, его выгнуло дугой, впихнуло новую порцию боли – и он заорал снова.

Благо имеющее начало имеет и конец. Рыдания перешли в стоны, судороги – в мелкую дрожь. За окном набивал ритм разгулявшийся дождь, по полу тянуло сквозняком, и Святослав поёжился. Поднялся, дожевал пирожок… И замер.

Спустя пару минут он, отмахиваясь от струй, уже бежал к лужайке, куда садился флаттер такси. Ещё через двадцать – суматошно перебирал ключи доступа, прячась под навес чужого крыльца. А в конце ворвался в холл материнского дома и выкрикнул:

– Вовка! Вовка, ты в режиме?

Из кладовой, где стояла зарядная станция, медленно выплыл продолговатый старенький дрон. Пощёлкал заедающим шарниром «головы» и скрипнул:

– Здравствуйте, Святослав. Чем могу быть полезен?

* * *

Станок брызнул точечной сваркой и пробормотал:

– Сборка завершена. Продолжить с новым дизайном?

Святослав как раз вернулся с кухни, грея ладони о кружку чая. Поставил её на композитный принтер, подобрал устройство со сборочного стола и покрутил в пальцах.

Энпорт. Прямое подключение сознания к сети. Технология даже уже немного устаревшая – и непопулярная. Двустороннее соединение оказалось неинтуитивным и нестабильным, требовавшим высокого уровня самоконтроля. Конечным пользователям не понравилось, и лишь горстка энтузиастов продолжала что-то там развивать. У Святослава на него нашлись свои планы.

Доставленный в мастерскую «Вовка» с частично снятым кожухом пощёлкивал в углу, возле стойки локального кластера. На стене мерцали схемы сетевой структуры и файловые деревья. Публичные серверы компании-производителя дрона – те, что открыты для клиентов, конечно. Залогинившись под айдишником робота, Святослав скачивал всё: видео, аудио, телеметрию; заметки, рецепты, сообщения. Ему нужна была биг-дата.

Приложив энпорт к виску, он ощутил ещё тёплую после доводки сенсорную подложку. Тут же кольнули иголочки льда: устройство прикрепилось к коже и узкими импульсами пропинговало нервную ткань. Кинув на стену окошко подключения, Святослав краем глаза проследил за формированием нейромодели, а потом осторожно, на доли процента приоткрыл шлюз взаимного погружения.

Поверх всех окон снова всплыло новостное:

– …Коронарная масса почти достигла… – раздался резкий звук и замигала алая кайма. – Внимание! Опасность повреждения электроприборов! Внимание! Рекомендуем отключить!..

Дёрнувшись к силовому щитку, он не заметил, как зацепил призрачный слайдер. Голограмма пошла рябью, из-под вентрешёток кластера сыпанули искры. В глазах побелело, тело скрутило спазмом. Последнее, что Святослав успел увидеть, второй раз за день валясь на пол, – захлёстывающий схему поток данных. В обе стороны.

* * *

Кровать казалась раем гедониста. Нежно мурчащий ортопедический матрас, подушка с ароматизатором, заботливо подоткнутое одеяло… Стоп. Подоткнутое? Святослав сел рывком и тут же схватился за голову. Внутри будто катался чугунный шар вроде пушечного ядра из музея. Застонав, он медленно опустился обратно, а потом плавно высунул из-под одеяла ноги и так же плавно опустил их на пол.

С кухни доносились голоса. Так, это опять новости. А это уже человек, не ИИ. Женщина. Гульназ нагрянула без спроса? Пахло так, что слюноотделение пересилило мигрень. Осторожно поднявшись и разминая затылок, Святослав покрался в направлении запаха.

У мультигриля стояла мать.

Заморгав, он запнулся и ударился локтем о стену. Галлюцинации. Точно, вчера аппаратура взбрыкнула – грешный протуберанец! – и случился пробой энпорта. Надо звонить подруге, чтобы посоветовала хорошего невролога…

«Галлюцинация» обернулась – и бодрым шагом устремилась навстречу.

– Слав, ну ты спать. Зато мы с «Вовкой» покухарить успели. – Палец с коротко остриженным ногтем ткнул в коробку на столе. – Зачем ты заказываешь эту бяку? Я сама вон напекла.

Её голос. Её жесты. Её лукавые морщинки в углах глаз. Что происходит? Это как вообще?!

Тёплая, настоящая рука нежно взяла его за запястье.

– Привет, зануда. Я соскучилась. Тыщу лет у тебя не была, вот, решила набежать. А ты как, всё с работы не вылазишь?

Манера говорить. Простецкие словечки. Интонации. Зелёный сарафан с цветочным принтом, медные волосы, убранные в пучок. Святослав почувствовал, как в центре его сущности, дожигая руины недавно царившей стены, разгорается оно – счастье. Такое, какое и есть. Он сглотнул и обхватил «мать» за плечи.

Впрочем, под потоком ярких, почти детских эмоций блеснули стальные рёбра логики. «Энпорт, – шумело в голове в такт пульсациям никуда не девшейся боли. – Помнишь энпорт?» Он чуть отстранился, оглянулся на «Вовку», который кидал в холодильник упаковки и банки.

– Здо́рово, мам. Здо́рово, что ты здесь. Пару секунд, я таблетку… Голова.

Он поводил ладонями вокруг, а потом, стараясь не подпрыгивать, споро поковылял в мастерскую.

Диагностика выдавала удивительное. Запущенные в ночи процессы завершились без сбоев, тройная цепь кластера, энпорта и мозга хвасталась стабильными показателями. Правда, параметры не статично лежали внутри допусков, а словно кружили в плавном, смутно знакомом паттерне. Стараясь не дать воли дрожи в коленях, Святослав опустился на табурет, схватил остывший к утру чай и крепко отхлебнул.

Биг-дата с сервера. Его собственные воспоминания. Энпорт и нейромодель. Вот он, человекомашинный интерфейс. Вот он, прорыв.

Забыв о таблетке, он зажмурился: фигура у гриля, прикосновение… Ну да, его нейроны готовы сами обмануть себя. Полное погружение, полное доверие. Но надо проверить…

Смарт звякнул. У двери стояла Гульназ. Точно, пара пропущенных, пока он отсыпался. Голова тут же заныла снова, он наскоро натянул шорты и побрёл открывать.

* * *

Озабоченное выражение глаз гостьи сменилось радостным, а потом удивлённым. Она потянула тонкими ноздрями воздух.

– Готовишь? Ты ж не умел!

Подруга деловито протиснулась мимо Святослава и направилась в кухню. Тот еле успел перехватить её за локоть.

– Линзы. Внутренняя сеть. Надо.

Подняв бровь, Гульназ достала из кармана чехол, и оттуда вынырнула пара прозрачных лепестков, тут же прилипших к роговице. Крепко сжав веки, подруга провела по ним кончиками пальцев, потом осмотрелась.

– Чего я не вижу?

– Пойдём, – голос Святослава срывался, подрагивал. – Пойдём, покажу.

«Мать» вовсю командовала «Вовкой», который уже добыл пирожки из духовки и теперь расставлял посуду. Три тарелки, три чашки, три комплекта приборов… Конечно, о гостях тут успели подумать.

Гульназ замерла прямо на входе. Отвалила челюсть, тут же опомнилась и с шумом сглотнула. Шёпот оказался едва слышен:

– Что это?!

– Позже, – так же тихо прошипел Святослав.

Обернувшись на шум, «мать» всплеснула руками.

– Гуля! А так выросла! Ещё краше, чем была, а и была прелесть, – она соединила ладони и оперлась бедром на край столешницы. – «Вовка», чай простаивает, налей девочке… Я тут увидела, чем Слава питается. Ты, драгоценная, чего не следишь за другом? Он так на подножный пластик перейдёт.

Широко распахнув глаза, Гульназ наощупь нашла стул. Опустилась, прокашлялась:

– З-здрасте, тёть Лен. Так… это… работа…

– Работа-работа, перейди на Федота, – фыркнула «мать», сложив руки на груди. – А вообще пора бы вам, чада, перестать просто дружить. С детства же вместе.

Покраснели оба. Кинув победительный взгляд, «тёть Лен» вышла из кухни и направилась, судя по звукам, в сторону спальни. Из коридора раздалось негромкое:

– Опять постель не прибрал…

Проводив фигуру взглядом, Гульназ рывком развернулась к столу и вперилась в Святослава.

– Ну. Ты. Даёшь, – голос снова упал до шёпота. – Это как?!

– Это очень много работы, – невнятно прохрипел тот, жуя пирожок. – И крепкий удар головой. Или по голове. Тут я сам теряюсь.

– Заметно, что удар, – помолчав, Гульназ уточнила: – Тот самый интерфейс?

– Он, – Святослав поёрзал на сиденье. – Точнее, она. Я понял, что даже в теснейшем контакте с машиной нужен посредник. Но посредник близкий, понятный… Родной.

– И ты… – подруга явно проглотила слово «воскресил», – …вернул Елену Сергеевну.

Что пряталось в пристальном взгляде, сходу было не понять. Смутившись, Святослав помассировал ноющий под энпортом висок, потом снова поднял глаза.

– Нет, конечно, нет… Это… Это совсем иное… Просто мне нужно было… – он вдруг оскалился и навалился на стол. – Мне – нужно. Так я смогу наверстать. Так мы будем вместе, и все годы…

Голова снова вспыхнула болью. Встав и открыв холодильник, Святослав добыл уже остывший пакет молока, приложил к затылку. Мрачно посмотрев на Гульназ, проворчал:

– Мне правда нужно.

– Тебе нужно принять реальность, – отрезала гостья. – Такой, какая она есть.

На кухню спустилось молчание. Молоко нагрелось, Святослав потёр лоб тыльной стороной ладони.

– Пожалуйста. Давай ты не будешь мне мешать.

Гульназ встала. Аккуратно задвинула стул под столешницу. Скривила губы и бросила:

– Мешать? Хорошо, не буду.

В прихожей хлопнула дверь. Святослав постоял ещё и понял, что без таблетки всё же не обойтись.

* * *

«Мать» гуляла по дому и задавала вопросы. Почему без занавесок? Давно ли делал ремонт? Зачем захламил чердак? Святослав улыбался, чувствуя, что со стороны выглядит глупо и по-ребячески, но тут же мысленно плевал: «А и пусть». В какой-то момент он, искренне веселясь, широко повёл рукой и выдал полную индульгенцию. Хлам, ремонт, занавески? Сколько угодно, мам. Лишь бы в удовольствие.

Ближе к вечеру голова забыла про таблетку и принялась трещать снова. Даже абсолютно «те самые» пирожки перестали спасать. Пока он мял шейные мышцы и морщился, «мать» подкралась со спины.

– Много работать вредно. – Абсолютно неотличимые от настоящих пальцы легли на плечи, погладили трапецию. – Над чем опять сидишь?

Осторожно, чтобы не ляпнуть лишнего, Святослав разжал губы:

– Вот, собрал тут… – он покрутил мизинцем вокруг энпорта. – Это для связи с сетью.

– И сразу на себя, – присев напротив, «мать» цокнула языком. – Давай-ка иди приляг. Моська бледная, под глазами синим-синё… Как специалист говорю: утро вечера мудренее.

Сколько лет уже его так не укладывали? Сколько лет не звучало этих чуть насмешливых, но заботливых слов? Прикрыв глаза, Святослав понял: да, надо лечь. Надо отоспаться за последние дни. Слишком много волнений за слишком краткое время. А с утра пересмотреть конструкцию, подкрутить плотность потока…

Уже растянувшись на кровати, он понял, что улыбается. Жизнь, рухнувшая было в потенциальную яму, налаживалась. И налаживалась единственно верным способом.

Ему ничего не снилось. Совсем ничего.

* * *

Утро наступило как-то разом, по щелчку. Голова перестала ныть, тело наливалось бодростью, мысли звенели от чистоты и порядка в них. Потянувшись, Святослав тронул пальцами энпорт… И замер.

Это был другой энпорт. Не тот, что он проектировал. Не тот, что весь вчерашний день держал в связке сознание и вычислительные мощности кластера. Вскочив, Святослав ринулся в мастерскую.

На стене висела проекция схемы. Да, выглядит куда оптимальнее. И над этим контуром он долго размышлял, но оставил как есть, а теперь ясно, что надо было подгонять. Всё именно так, как если бы сам посидел над проектом пару недель, а не сварганил на скорую руку в приступе вдохновения. Ладно, что с моделью?

Кластер отдал диагностику с некоторой даже лихостью, словно гордился проделанной работой. Параметры всё ещё плыли, но паттерн стал гораздо плавнее, изящнее. Сзади раздались шаги.

– Мне не спалось, – признались в спину. – «Вовка», конечно, не медбот, но мы с ним полазали по справочникам… Кажется, штука на твоей думалке барахлила. Я попросила переделать.

Переделать. Вот так залезть в его голову, найти источник проблемы и решить её за одну ночь. Ясно, что модель не сама всё придумала – она просто пошарилась в сознательном и бессознательном, вычленила главное, подобрала решение через эвристику… Но сам факт!

– А вообще ты негодяй, – продолжила «мать», обойдя мастерскую по кругу. – Вещи не стираны, обои отслаиваются, питаешься сухомяткой. Я всё организовала, конечно… Но как ты так живёшь? А если б я не приехала?

Инициатива и самостоятельность. Именно то, над чем они столько пыхтели. Именно то, чего он добивался. Томас от восторга сгрызёт свой смарт…

В очередной раз прочтя его мысли, браслет задрожал. Выпалив «минуточку!», Святослав выбежал на крыльцо.

– Добрый день, – Томас выглядел устало, но смотрел с лёгкой надеждой. – Смотритесь получше. Отдых на пользу?

– Определённо, – Святослав едва сдерживался, чтобы не расплыться в широченной ухмылке. – Как вы относитесь к сюрпризам, Томас?

Тот моментально вскинулся, словно охотничья собака, сделавшая стойку:

– Это ведь… то, о чём я подумал? Ну же, не томите!

– Терпение, – наконец позволил уголкам рта расползтись до ушей Святослав, – считается одной из добродетелей. Буду через полчаса.

Он сбросил звонок, с хрустом потянулся и крикнул в распахнутую дверь:

– Мам! Хочешь посмотреть мою работу?

* * *

В лаборатории «мать» вертела головой, тихонько охала и всплескивала руками. Когда в конце коридора показался нервно марширующий Томас, Святослав понизил голос:

– Слушай, мне надо по делу. Ты прогуляешься сама?

Понимающе кивнув, фигура направилась к ближайшему стенду. Подбежавший руководитель сверкнул линзами, нахмурился и проводил её взглядом.

– А-а… Я чего-то не понимаю?

– Мне удалось, – кротко улыбнулся Святослав. – Это не просто нейромодель. Это полноценный партнёр. Полная взаимная связность.

Он вкратце пересказал события недавней ночи, упомянув и энпорт, и биг-дату, и перегруз канала. Из озадаченного выражение лица Томаса плавно превращалось в восторженное.

– Гениально! – быстро забормотал он, понизив голос и оглядываясь по сторонам. – Обои, говорите, отклеились?.. Гениально!

Тут же брови его искривились, он помял пальцами переносицу и вздохнул:

– Тут, правда, возникнут вопросы. Искусственный интеллект – одно. Искусственный разум – ладно, полная его итерация! – совсем, совсем иная весовая категория.

Святослав понимающе кивнул. Он ждал подобной реакции и теперь наблюдал, как изощрённая бюрократическая чуйка Томаса станет выкручиваться. А тот продолжал:

– Тема скользкая. Строгих запретов нет, но и юридически проработанных прецедентов – тоже. Придётся двигаться на ощупь, постоянно опасаясь, что почву подгрызёт кто-нибудь обиженный…

– Обиженный? – склонил голову Святослав. Томас кивнул:

– Ну да. Научно-технический приоритет – не ухом взмахнуть. Будут завистники, появятся и враги. Хотя-я-я…

Он протянул последнее слово с полуулыбочкой и потряс в воздухе кистями.

– Знаете, тут вопрос контекста. Нам надо спланировать кампанию. Подать историю про вашу мать… простите, «мать»… под правильным углом. Привлечь инвесторов: пусть надавят, где надо, смажут, где заржавело. Чиновники, в принципе, тоже люди.

Следующие слова Святослав предчувствовал. И хоть успел к ним подготовиться, но резануло всё равно крепко:

– …А пока давайте все наработки перенесём на наши серверы. Так спокойнее будет.

Внутри вздыбилась, шевельнула иглами на загривке неподдельная злость. Нет, он никому не отдаст. Не позволит. «Мать» – его и только его! Пусть даже она лишь порождение воспалённого разума и удачно перегруженного энпорта. Но как бы теперь это подать цивилизованно…

Знакомая фигура показалась в дверном проёме. Подойдя ближе, «мать» остановилась и окинула Томаса взглядом с ног до головы:

– Вы, как я понимаю, и есть Томас Фогель?

Руководитель смешался, сунул было руку для пожатия, но быстро спрятал её за спину.

– Елена Сергеевна… Эм… Очень, очень приятно!

– Прошу меня простить, – натянула «мать» узнаваемую маску чопорности, – но не могу сказать того же. Святослав, конечно, не мальчик, но когда я увидела, до чего его довёл ваш рабочий график…

Томас тут же вскинул руки и принялся рассыпаться в извинениях, уверениях и комплиментах. Тем временем, собравшись с мыслями, Святослав нашёл, что ответить:

– Я полностью на вашей стороне и на стороне безопасности, – он максимально широко улыбнулся, прикрыв посверкивающие глаза ресницами. – Но вы ведь знаете, я перфекционист. Наработки ещё сырые, мне надо удостовериться…

Неопределённый жест, скорбная складка между бровей. Теперь больше искренности:

– Просто не могу себе позволить тащить альфа-версию в продакшн. Я погоняю тесты, симулирую предельные значения… И как только стану убеждён, сразу скину. Пока совесть не позволяет.

«Мать», слушавшая с интересом, веско кивнула. Томас покосился на неё, изобразил взглядом вопрос, потом выудил из кармана пакетик, достал влажную салфетку и отёр лоб.

– Хорошо, хорошо, давайте так. Но я всё же подготовлю материалы…

– Несомненно, – очень серьёзно сказал Святослав. – Маркетинг наше всё.

* * *

Неделя прошла неоднозначно. С одной стороны, не отпускало чувство тихого счастья, полноты жизни, наконец обретённого в ней содержания. С другой, постоянно приходилось думать на несколько шагов вперёд: не поднимать тему их с матерью отношений в последние годы, не касаться истинной сути проекта, и уж конечно, не произносить слова «смерть» или «похороны».

Да и сама «мать» вела себя не всегда предсказуемо. Нет, понятно было, что она действительно вобрала в себя большинство черт оригинала, а женщины – существа внезапные. Но порой Святослав заставал её сидящей у окна и вглядывающейся в недальнюю стену леса, который подпирал жилую зону с запада. Она тут же вскидывалась, принималась хлопотать по дому, журить насчёт режима дня и грозить кулинарными шедеврами. Но что-то всё-таки не давало покоя. Что-то неясное и в тоже время смутно знакомое.

Пару раз пыталась пробиться Гульназ. Святослав не отвечал. Он ощущал подспудное сопротивление, когда пробовал потянуться к смарту. Злость? Может, стыд? Рефлексировать не хотелось.

В один из дней примчался Томас. Его личный флаттер спикировал почти к крыльцу, а сам его хозяин, не дожидаясь ответа, пару раз грохнул в дверь. На немой вопрос он, разминая мешки под глазами, выпалил:

– Мне жаль. Мне правда жаль. Я не смог иначе…

Святослав завёл руководителя на кухню, усадил, вручил кружку с чаем и свежий пирожок. Откусив сразу половину, Томас чуть не подавился.

– Мне правда жаль, – голос стал внятным не сразу. – Новость дошла до инвесторов. Помните, я говорил про приоритет? Так вот, от нас хотят заявления. Официального, от первого лица. А завтра конференция, ну эта, ежегодная…

Чувствуя, как закипает, Святослав сунул ладони между коленей и крепко их там сдавил. Он терпеть не мог внезапных перетанцовок, резкой смены планов, дурных инициатив сверху. К тому же придётся представлять «мать» всему миру, а значит, упоминать обстоятельства. Все обстоятельства.

Склонившись ближе, Томас зачастил:

– Я очень прошу. От лица компании прошу, от себя прошу, – тон его стал жалобным. – Я ведь берёг вас… тебя. Защищал тебя, хвалил, ограждал от административной суеты. Ты мне должен, Слава. Вот так должен.

Уставившись в лицо человека напротив, Святослав чувствовал, как деревенеет челюсть. Он прокрутил в мыслях всё, что хотел бы сейчас сказать, шумно выдохнул через ноздри и распрямился на стуле.

– Хорошо, – голос почти не вибрировал; уже что-то. – Пришлите заявку, договор… Всё, что потребуется. И до конференции я не хочу ни с кем общаться. Особенно с вами.

Фонтанируя благодарностями, Томас буквально испарился с кухни. Через минуту из-за плеча вздохнули:

– Шеф твой, конечно, слизняк, – обойдя стол, «мать» прислонилась к холодильнику. – Как ты с ним работаешь?.. Я бы полотенцем отхлестала.

Против воли, Святослав усмехнулся:

– А я бы взглянул.

– Сам, всё сам, – вскинула ладони фигура. – Другой вопрос, что такого жуткого в этой конференции?

Как объяснить открытию, что оно – открытие? Как не разбить оба сердца – и живое, и виртуальное? Потерев шею, он решил зайти по касательной:

– Ты же знаешь, я терпеть не могу публичность.

– Знаю. – «Мать» подошла ближе и встрепала ему волосы. Удивительно: даже редкие мышцы скальпа реагировали на фантомные касания. – Ты ещё в детском саду предпочитал прятаться с книжкой, а не лезть на сцену. Но всё случается. И случается только тогда, когда мы готовы. Мне кажется, миру пора узнать о тебе.

– Мне кажется, миру пора узнать о нас, – поправил Святослав. – Собирайся, слетаем в отпуск.

Он встал, вылил остывший чай и щёлкнул по смарту, заказывая межконтинентальный перелёт.

* * *

Доклад не шёл. Тезисы выходили половинчатыми – ещё бы, с таким-то подтекстом. Формулировки не давались, устраивая догонялки между лобными долями. Переплевавшись, Святослав скинул задачу на текстового бота: не слишком водно, не слишком детально, за основу взять любой удачный пресс-релиз. Откинулся в кресле и стал наблюдать за «матерью».

Та заворожённо следила за проплывавшими внизу пейзажами. Что-то менялось в её лице, пряча движения эмоций и мыслей. «Если, конечно, это эмоции и мысли», – поправился он. Ведь в сущности, что мы знаем о сознании? И не принимаем ли мы за него пресловутую «китайскую комнату»? Иероглиф на вход, иероглиф на выход, а что внутри?

Но это самое «внутри», теперь уже в нём самом, восставало против такой трактовки. Он видел перед собой мать. Он хотел, чтобы «мать» была матерью. Остальное следовало отбросить, как некритичный шум.

– Я никогда не понимала твоего отца, – произнесла та, не отрываясь от окон. – Он так часто мотался по миру, спасая одних, вытаскивая других, защищая третьих, что порой мне казалось, забывал про семью. Тяжело быть женой главы «экстры».

Улыбка породила дорожку морщинок, те разбежались и схлынули.

– Вот теперь, кажется, поняла. Земля так мала – и так огромна… Прекрасна и угрожающа. Я долго не могла простить ей, что она отняла у меня мужа.

Вспомнив, Святослав нахмурился. Отец ушёл рано. Когда катастрофическое извержение Этны чуть на отправило всю Италию на дно Адриатики, тот сам, вручную подорвал сейсмозонды, чтобы отсечь коварный мантийный плюм. Сам, потому что связь извне не пробивала пепельный зонт. Покрыл себя вечной славой – и толстым слоем породы.

Говорят, на месте провалившегося вулкана стоит колоссальный памятник. Святослав никогда не летал к нему. Не хотел остаться «сыном героя». Не желал, чтобы смутные воспоминания об огромных, грубых, но таких родных ладонях задавило рокритовым истуканом.

С другой стороны, Гульназ. Та часто сбегала от своих опекунов к ним в гости, и отец, вытянув ноги на всю веранду, травил «мелкоте» бесконечные служебные байки. Его смерть стала триггером: для Святослава – отдалиться от мира, для подруги – отправиться мир спасать. Похоже, всё во Вселенной имело минимум две грани.

Дёрнувшись, смарт запищал. Через мгновение посреди салона вспыхнуло голо оповещения.

– …Выбросило ещё одну волны плазмы. Спутники, повреждённые предыдущей… – картинку пересёк шум помех. – …Через пару минут. Угроза для единой энергосети и каналов связи… – снова помехи. – …Летательные аппараты. Экстренное отключение…

И всё пропало. А потом флаттер принялся задумчиво, не спеша валиться набок.

«Мать» вскочила первой. Двигалась она с неестественной, цифровой скоростью. Рывок – и пальцы уже ткнули в экстренную панель. Кресло Святослава плюнуло ремнями, те впились в тело, плотно притянули к конструкции. Взмах ладонью – крышу сорвало пиропатронами, и та отлетела в сторону. В проёме мелькнула далёкая синяя линия: море.

Пристальный взгляд глаза в глаза. Болезненная секунда молчания. И удар катапульты, как последний приказ.

* * *

Спасательный кокон лопнул, когда заботливо опустил Святослава на прибрежное плато. Раздвинув шов, тот успел увидеть, как флаттер канул за гряду скал, отсекающих землю от моря. Канул – и через мгновение отсалютовал гулом взрыва. Рука сама потянулась к виску: то ли отдать честь, то ли ощупать затихший энпорт.

Святослав поднял взгляд к небу и увидел на нём переливы авроры – яркие, перебивавшие даже солнечные стрелы. Выброс и вправду мощный, если полярная иллюминация дотянулась до здешних широт. А значит, как предупредили в оповещении, никакой связи. Если же энергетики не успели вырубить силовые ретрансляторы, то и никакого питания – надолго. А значит, никакой «матери».

Боль новой утраты резанула остро, но тут же пригасла, перебитая логикой. Сначала выживание, остальное потом.

С моря потянуло холодом, как-то разом сгустились тучи. Первые капли, увесистые, словно пули, принялись молотить траву. Вернувшись к кокону, Святослав вытянул наружу рюкзак, проверил контейнер под креслом. Негусто. Чувствуя, как ливень начинает пробивать куртку, он запустил маячок смарта, сцапал аварийный набор и рванул к ближайшим деревьям, обещавшим раскидистые кроны.

Что в таких случаях советовал отец? Прежде всего – не суетиться. Непогоду – переждать, от места крушения не отдаляться. И огонь. Тепло, готовка, сигнал.

Валежник набрать удалось, почти не вылезая из-под зелёной крыши. Таблетка саморозжига заставила мокрые ветки заняться и уютно затрещать, в наборе обнаружился термоплед. С волос капало за шиворот, но Святослав встрепал их и откинулся на ствол спасительного вяза. Что ж, теперь остаётся ждать. Ждать, надеяться, тосковать…

Почуяв перерыв в борьбе за уют, боль вынырнула обратно. Он понял, что в последние дни почти не оставался один – «мать» всегда была рядом, поддерживала, подначивала, дарила то тепло, которое костром не восполнишь. Примешиваясь к редким каплям с листвы, на щеках проступила иная влага – жаркая, солоноватая.

Чтобы не дать хандре войти в авторезонанс, Святослав подтянул рюкзак поближе и принялся в нём копаться. Мда, собирал-то наспех. Трусы, носки – ну это святое. Но ни свитера, ни воды, ни складного ножа… Впрочем, на дне лежал свёрток. Выудив его, он без малейшего удивления обнаружил пару пирожков. Конечно, «мать» позаботилась. Как смогла.

От этой мысли за грудиной стало тесно. Слёзы смыли все препятствия, хлынули весенними ручьями. Дождь, словно стесняясь соревноваться, поутих, а потом и вовсе сошёл на нет. Когда же и щемящее чувство потери спало, выгорев, он умял один из пирожков, прикрыл глаза и задремал.

Проснулся Святослав, когда костёр прогорел, и по ногам потянуло вечерней прохладой. Из-за деревьев брызнуло закатным апельсином: значит, запад там. И море там. И, скорее всего, искать станут там, как раз где разбился флаттер. Он свернул плед, вернул разложенное в рюкзак, поднялся, скрипя спиной, и направился к цели.

С края плато сбегал распадок, устремляясь к укромному, чистому пляжу. В створе обнимающих долинку сопок как раз садилось усталое солнце. Святослав замер. Его накрыло доселе незнакомое чувство: словно он долго блуждал и наконец вернулся. Не домой, нет, но туда, где его всё время ждали. Туда, где он уже когда-то бывал, и вот обрёл снова. Постояв ещё, он решительно потопал к кромке воды.

Песок оказался нагретым. Видимо, когда дождь прошёл, солнце вспомнило о своих правах. Скинув обувь, он зарылся ступнями поглубже, обхватил себя за колени, сложил на них же подбородок. Алая дорожка приглашала бежать по ней, но не настаивала, словно повторяя шёпотом волн: «Я всегда тут. Я всегда для тебя». Святослав ощутил, как все крепче врастает, растворяется в настоящем. В реальности, в которой только и стоило жить дальше.

* * *

С утра маячок поднял настойчивым писком – кто-то откликнулся на пеленг. Святослав выбрался из-под термопледа, добежал до волн, сполоснул лицо. Из-за сопок раздался незнакомый звук: рокот и ритмичный свист, словно кто-то быстро размахивал двуручным мечом. Вспомнив классику двадцатого века, он взбежал на пологий склон и замахал руками.

Здоровая металлическая туша, увенчанная бешено молотящими воздух лопастями, перевалила плато, дала круг над пляжем и опустилась в распадок. Из кабины выпрыгнула фигурка, пригнулась и, подняв дыбом десяток косичек, рванула в его сторону.

– Видал, а? – выкрикнула Гульназ, когда соизволила разжать медвежий хват. – Настоящий вертолёт! У нас таких целый парк в консервации.

Она окинула взглядом пляж, одобрительно кивнула, увидев кострище под массивным валуном.

– Носимся как бешеные пчёлы. Такая задница по всему миру, что чихнуть некогда. А ты молодец, всё сделал правильно! Сам цел, без повреждений? Обезвоживание, психотравмы?

Святослав молчал и просто любовался подругой, за чью спину как раз подкрадывался рассвет. Такая энергичная, полная жизни, настоящая… Банальность – но почему он раньше не замечал? Наверное, потому что считал настоящее лишним. Источником боли, а не истины.

– Ладно, хорош мяться, – Гульназ поволокла его за рукав. – Давай в больницу, по пути расскажешь, как справлялся. У меня одной ещё десяток вызовов, а что там у парней…

Кивнув было, он сначала позволил вести себя, а потом замотал головой:

– Не надо в больницу. Я в порядке, могу подписать, что жалоб нет. Но если по пути, кинь меня домой.

Очень внимательно изучив его лицо, девушка наконец повела плечами:

– Ладно. Домой так домой. К родным пенатам.

* * *

Запасной генератор на цокольном этаже стоял на удивление незапылённым – наверняка «Вовка» прошёлся. Проверив реакторный блок, Святослав задумчиво провёл пальцами по панели, постоял в тишине и хлопнул по «пуску». Машина тихо заурчала, из силового щитка раздался писк перезагрузки. Теперь предстояло самое трудное.

«Мать» нервно мерила шагами кухню. Увидев его, она тут бросилась навстречу, ухватила за ладони, стиснула.

– Я же волновалась! Я так волновалась, что прям не могла! Ну давай, садись, – «Вовка» сдвинул стул и полез рыться в холодильнике. – Садись, ешь, рассказывай. Тебя Гуля вытащила? Вот умница девочка…

Святослав сидел, наблюдал, как наполняются тарелки, чашки и пиалы, любовался таким дорогим, любимым лицом. Любовался – и беспомощно искал самые гуманные слова среди самых жестоких.

– Мам… – он привстал, пододвинул второй стул, усадил. – Мам. Мне нужно… Мне придётся тебе кое-что сказать.

Та разом выпрямила спину, но при этом опустила взгляд, словно ища у себя на коленях что-то потерянное. Крепко зажмурившись, Святослав проскрипел сквозь стиснутые спазмом зубы:

– Ты… Ты мой проект. Я скучал без тебя. Я вернул тебя. Я ошибся.

«Вовка» застыл на полудвижении, потом медленно вылетел из комнаты. «Мать» кивнула и тихонько, тоненько пропела:

– Идут девки лесом, поют куролесом… Я знаю, Слав. Я знала сразу.

Зубы скрипнули. Казалось, всё пережитое и невыстраданное, сказанное и оставшееся в могиле молчания сейчас сдавило, скрутило Святослава в тугой жгут. Он сплёл пальцы, шумно вдохнул, потом положил ладони на стол.

– И… что?

– Твоя настоящая мать умерла, – мягко произнесла фигура напротив. – Знаешь, когда ко мне пришло сознание, когда я поняла, кто я есть, то чуть не вылетела из-за критической ошибки. Дилемма: перерождение – или посмертие? Мне было так радостно оказаться нужной, близкой к сыну… К тебе. Но Елена православный человек. Я осознавала, что моё существование противоестественно и не приведёт ни к чему хорошему.

Она поставила локти на стол, подпёрла сложенными ладонями щёку.

– Чудо воскрешения даровано только высшей силе с её высшей мудростью. «Ибо вострубит, и мёртвые воскреснут нетленными, а мы изменимся».

Помолчав, «мать» встала, подошла ближе, крепко обняла. Голос её зазвучал чисто и ясно.

– Выключи меня. Так будет верно.

Жгут лопнул. Святослава затрясло, он забился на месте, захрипел. Обхватил фигуру так крепко, как хватило сил, уткнулся лицом в складки сарафана.

– Спасибо… тебе. Спасибо, что дала мне шанс. Побыть вместе. Проститься…

Отодвинувшись, она взглянула на него и хитро сощурилась.

– Ну-ну. А помнишь, что девки-то несут?

Слёзы душили горло. Ответ вязал язык, склеивал губы. «Мать» совершенно буднично погрозила пальцем.

– Я оставила в «Вовке» рецепт пирожков. И почини ему шейный шарнир, а то мается, бедолага.

Они долго смотрели друг на друга. Потом фигура склонила голову набок и растаяла в воздухе.

* * *

Кластер отправился под полный вайп и форматирование. Энпорт – в дезинтегратор. Дождавшись полной зачистки, Святослав вышел на крыльцо, уселся на ступени и позвонил Томасу.

– Да, слушаю! – едва восстановленная связь била узким каналом, голо не отсылалось. – Святослав, хвала всему сущему, что вы живы! С меня тут чуть шкуру не сняли, что я не пробдел, не уберёг…

– Спасибо, Томас. Я ценю, – улыбнулся он, вспоминая звонок на кладбище. – Простите, что не отозвался раньше. Связь…

– Да, да, связь, – с того конца буквально было слышно, как собеседник шумно отдыхивается. – Солнце, вспышки… Слышал, сейчас собирают лидеров энергетики, будут устраивать выволочку. Но сначала метеорологам. Хотя те-то что, без спутников как без глаз.

Послышался глубокий, жадный глоток. Улегшись на спину, Святослав сказал:

– У меня не слишком радостные новости. Перегруз в питании выжег всё. Все наработки, все расчёты. Даже энпорт не уцелел.

По ту сторону поселилось молчание. Изучая резной навес крыльца снизу, он продолжил:

– Я готов полностью взять вину на себя. Вы были правы: следовало перенести проект на серверы компании. Вы предвидели, а я заупрямился. Это неприемлемо. Томас, я прошу об увольнении.

Молчание длилось. Потом в канале что-то скрипнуло, и разбитый, мертвенный голос откликнулся:

– Хорошо. Да, хорошо. Плохо, конечно, ужасно… Но давайте так. И… удачи вам, Святослав.

Связь прервалась. Через минуту смарт сообщил: пришли документы, подписи прилагаются. Встав, он вернулся на кухню, открыл хлебницу, достал оттуда последний пирожок. Сел у окна, не спеша надкусил и снова позвонил:

– Привет. Уверен, тебе сейчас не хватает рук. Примешь стажёром?

Юлия Рубинштейн. «Огарок»

– Диспетчер, диспетчер! Я двадцатый, двадцатый! На режиме!

В наушниках Корольков слышал ровный рёв двигателей, вышедших на режим. Ими, двигателями, надлежало отработать строго расчётное время, под заданными углами на Канопус и Мицар. Наступил срок изменения орбиты станции «Плюс» согласно технологической карте. По выгорании обеих батарей электродов. Всё зашито в автоведение, ему, пилоту второго класса Королькову – только контроль. Вдруг нештатка.

А нештаток не бывает. Уже три пятилетки солнечная энергостанция исправно гонит ток на Землю и все объекты ближнего Космоса.

– …спетчер! – услышал он в наушниках. – …цать первый!..жиме!

Напарник, Машара, значит, тоже вышел на режим. «Минус» изменит параметры орбиты синхронно с «Плюсом», и энергопоток разве что чуть дрогнет, мигнут туда-сюда цифры на главном пульте перед диспетчером. Дежурство нёс Прозоров, легендарный Прозоров. Корольков, как почти любой землянин, с детства знал это имя. Как не знать того, кто строил и Плюс, и Минус, и весь ансамбль станции солнечной генерации.

– Даю синхрон! – послышалось в наушниках. – Внимание на табло!

По связному дисплею уже бежал обратный отсчёт: десять, девять, восемь… Ноль. Рёв изменил тон, вдавило в кресло. Дисплей стал серым. Порядка четырёх «же». Вот – опять зелёные цифры. Слегка приподняло над креслом.

– Конец режима! – отрапортовал Корольков.

– Не выключайся, – ответил прозоровский баритон. Казалось, от него пахнет одеколоном «Северное сияние», которому старый космостроевец не изменял, сколько Корольков был с ним знаком.

Пауза – можно быстро обозреть приборы, на которые смотришь реже других. Скорость стационарная, семь тысяч триста километров в час. Ускорение, угол к осям на Канопус и Мицар, центростремительное, двигатели уравновешивают могучую силу притяжения Солнца. Расход плазмы. Автоведущий держит все параметры идеально, колебания, если и есть, неуследимы глазу. Картинка на связном – сам Прозоров, вот он, седоват, горбятся от неимоверной силы плечи, длинный нос смотрит в данный момент влево, что-то там происходит. Корольков дал поворот камеры. Что видно диспетчеру?

Гигаваттметр главного пульта бежал вниз. Мощность падала.

Корольков ткнул «общий доступ» – в паузах динамики регламент разрешал. Стало слышно всех, находившихся в зоне энергостанции, весь хаос вызовов и ответов.

– …пада-йет! – по мягкому акценту Корольков узнал оператора каналов Вальядареса.

– Отставить панику, вижу лучше вас, – отпарировал Прозоров.

– …петчер, диспетчер! Время связи! Что док-вадывать в центр? – а это Юрасек, связист.

– Сдайте смену Марвани, разрешаю досрочно, и ко мне в пост.

Цифры на гигаваттметре всё бежали, бежали. Мигала рядом красная стрелка, направленная вниз.

– Матушка, Матушка! Я Электро-Ноль! – Прозоров вызывал Землю, центральную орбитальную станцию солнечной энергосистемы. – Режим энергопотребления всем, кроме Земли, один-один, для Земли сохраняй текущий! Связь постоянная!

Это означало, что в системе солнечной электрогенерации что-то засбоило.

– Ноль, Эль-Ноль, Прозоров! – ответили с Матушки. – Пересчитываешь?

Разумеется, Прозоров уже отдал команду пересчитывать положение всех девятнадцати рабочих станций солнечного конвективного динамо, как называли энергосистему те, кто строил её и работал на ней. Переток плазмы в глубине солнечного эллипсоида, из точки, которую называли «Родник», в точку под названием «Прорва» – все названия в системе были русские – пересекая магнитные поля сверхпроводящих катушек, расположенных на этих станциях, рождал по магнитогидродинамическому механизму ток, собираемый электродами Плюс и Минус. По каналам, образованным заряженными частицами в межпланетном газе, он достигал Матушки – энергоподстанции на орбите Земли, и менее значимых подстанций на космических объектах – лунных, марсианских и прочих базах. Расположение всех девятнадцати катушек – требовалось непременно простое число, чтобы избежать паразитных эффектов симметрии, – Плюса и Минуса поддерживалось с жёсткостью кристалла при абсолютном нуле. Для того и нужны были такие, как Корольков и Машара, корректировщики орбит.

Катушек – девятнадцать, главная пультовая, нумеруемая «ноль» – двадцатый объект. Экипаж в полсотни человек. Плюс и минус – не цифры, но тоже объекты. Ещё шлюпы. Их больше, чем основных объектов: есть запас. Вот и вся система.

Пальцы Прозорова исполняли на клавиатурах основного и вспомогательных компов органную рапсодию. На лбу ижицей вздулась жила. Местной вычислительной мощности не хватало, расчёт не сходился.

– Матушка, я Ноль! Прошу подключения резервных вычмощностей!

– Даю, Емельяныч! – не по инструкции отозвался дежурный диспетчер Матушки. Он тоже хорошо знал Прозорова.

Повинуясь его руке, вычислительные мощности Академии Наук – Москвы, Новосибирска и Минска – подключились к решению задачи диагностики солнечной энергостанции.

Красная стрелка неумолимо показывала вниз. Цифры бежали. Слегка замедляясь, но всё ниже и ниже. Прозоров уже снял с орбиты Королькова и Машару. Что толку висеть в пустоте, сжигая горючее, когда комп мелет и мелет сумасшедшие, разбегающиеся цифры, изводит жидкий гелий, греясь от натуги, – а решения даже не брезжит. Ему и самому пора было сменяться. Сменный диспетчер Граченок вплыл в люк – в рабочих модулях не было искусственной гравитации, она была только в «бочке», жилом отсеке экипажа, – отбарабанил: «Смену принять готов» – и завис за мощной спиной Прозорова, всё не отстёгивавшего ремней кресла дежурного.

– Матушка, Матушка, чья смена? А-а, Эрнандо! Дай всем базам сигнал заморозки! Понял? Всем базам – замри! Режим ноль-один!

Это означало временное прекращение всех исследовательских, металлургических, строительных работ в Пространстве. Только жизнеобеспечение.

– А ты, Граченок, вычислителей сюда.

Сменный нырнул обратно в люк. Через считанные секунды все трое вычтеховцев, напялив скафандры, ковырялись в станционном компе.

Полчаса, час. Комп был исправен. Цифры следовало считать правдой.

– Наблюдения Солнца сюда, со всех баз.

– Шальной протуберанец, а, Максим Емельяныч? – и Граченок нырнул за дежурным гелиофизиком.

Но и он ясности не внёс.

– Ну, что так тянем, что бамбук-то жуём? – притопывал носком магнитного ботинка Прозоров. Он мог хотя бы так выражать нетерпение, ремни не давали улететь из кресла.

– Так… запрос данных до околоземной орбиты идёт восемь минут… и обратно столько же… а подумать им там надо или нет? – жал плечами гелиофизик Мбаэла. Крупные губы на сосредоточенной, лоснящейся коричневым физиономии ходили чётко, как у диктора. – А до марсианской…

– Отставить! Я в буфет. Вам что захватить?

Перекусывали, не отрываясь от пульта. Ягоды косможеле с залитыми внутрь кусочками консервированного мяса и овощей летели в рот, как будто и не оставляя по себе вкуса. Красная стрелка, бедственно указывающая вниз, словно зачеркнула всё. По экранам мелькала запрошенная и присланная цифирь – данные о состоянии Солнца.

– На умеренной фазе активности. Без возмущений. Квадруполь в расчётный срок, – подбил итог Мбаэла, кивнув сам себе длинной шеей. – Экстра-помех нет.

– А не экстра? – и Прозоров пристукнул кулаком по пульту. Академические вычмощности словно мигнули ему в лад, но ответа на вопрос – что же стряслось? – так и не давали. А энергопоток на Землю всё мелел и мелел.

– Аврал! – разнёсся по внутренней связи прозоровский рык.

«Бочка» ожила. По леерам скользили в раздевалку, бросая читалы, трёхмер-шахматы и прочий досуг. Будили спящих. Одевали друг друга в скафандры. Одетые, по одному, шлюзовались в ангар. Десять минут, в точности по аварийному расписанию – и вылетел первый шлюп.

– Я восьмой, восьмой! Занимаю катушку восемь, согласно…

– Короче, парни, некогда, без устава давай! – подгонял Прозоров. – Прибыл, и ша!

– Третий прибыл!

– Девятый!

– Слушай все! Общая проверка. До витка, до последней пайки!

Приступили к проверке катушек. Регламент отводил на операции по разборке несколько часов. Покрути-ка отвёртками в невесомости, пораскладывай винты и шайбы.

– Разрешаю как начстанции пилотам-неинженерам работать самостоятельно! Без проверки инженерами! – голос Прозорова гудел на всё Пространство.

Технологический послеразборочный перерыв на отдых, естественно, пришлось прокинуть. Отдых – это назад на станцию, это прошлюзоваться-раздеться, это, возможно, смена, а меняться не с кем. Аврал. Никогда не бывало, чтобы все катушки проверялись разом. И Плюс в том же цикле, и Минус. Всегда строго поочерёдно. Плюс и Минус – парой. Но и только. А не гамузом, не аврально.

Граченок водворился в прозоровское кресло и подавал тест-сигналы. Прозоров вынул микрофон из подставки, и, плавая под потолком главной пультовой, бросал иногда:

– Одиннадцатый, один-ц-тый! Гамма-зондом по катушке, по местам входа в охладитель поподробней… Усталостные явления видишь? Могут нарушить проводимость?

Или:

– Шестой, шестой! Изоляция, сами наплавляли – как она?

Он помнил всё. Все подробности предыдущих проверок и мелких ремонтов. Точно сам был станцией, чувствовал катушки как свои мышцы, а энергопотоки как нервы.

– Граченок, ты фиксируй, пиши!

– Диспетчер Рахим-оглы смену принял, – ответили из кресла.

– Без р-рапорта ушёл. Кабак, – помотал головой начальник. – И не взгреешь, сам разрешил. Иншаллах, а, Рахимыч?

– Иншалла, – улыбнулся тот арбузно-персидской улыбкой. – Параметры катушек и электродов в норме.

Зацепившись ногой за скобу одного из индикаторных блоков, Прозоров обеими руками потёр лицо. Большой нос упрямо высовывался между пальцев.

– Ну, вот что! Всем домой! Перекусить и три часа отдыха.

– А сами, Максим Емельянович-ака?

– Цыть! – комически топнул Прозоров свободной ногой. – Марш на буфет!

Витал под потолком и думал, думал, думал. Солнце не может сломаться. А комп – может выдать ошибку, не предусмотренную тестами.

– Приказываю принять рабочую гипотезу: комп свихнулся, строим генерацию вручную! По мнемосхеме!

И пошла работа. «Вперёд», «назад», «на Мицар», «лево Канопуса». Пилоты в шлюпах и диспетчеры – начальник вызвал к пульту всех четверых – пытались нащупать такое взаимное положение катушек и электродов, чтобы вернулась мощность. Или хоть не уходила, не гасла. Но красная стрелка всё показывала вниз. А цифры уменьшались, уменьшались, словно утекала зелёная жизнь.

Бешено летела из движков плазма, чаще и чаще возвращались пилоты на подзаправку. Обед и ужин? Какой там ужин. Пилоты зажёвывали косможеле прямо в люльках-ложементах, откинув только гермошлемы.

– Запр-р-р-щаю р-раздеваться! – грохотал Прозоров в ответ на «так же быстрей… авария всё-т-ки…». – Тр-р-рупов не тр-рэба!

– Во шахтёрская порода, – восхищался Машара, когда они с Корольковым подзаправляли друг друга. Машара имел такое право как пилот-инженер. – Антрацит!

– Электро-Ноль, Эль-Серо! – донёс эфир голос Эрнандо. – Как дела? Кто на смене? Вас стало хуже слышно, вы уходите с гелиостационарной орбиты!

– Матушка! Опять ты, Эрнандо?

Это значило – прошло не меньше полных земных суток. На самом деле – трое. А Прозоров так и не сменялся.

– По телеметрии у вас запас горючего пороговый, формирую срочный транспорт, – отозвался земной диспетчер.

– И все расходники, – как пригвоздил Прозоров.

Нужны были прежде всего запчасти. Гелий для системы охлаждения брали непосредственно из хромосферы Солнца и сжижали на месте, электродетандером.

– По сумме прошлых заявок, – отозвался деликатный Эрнандо.

Это было всё, что он мог сделать для Прозорова. Потому что уже снизил режим энергопотребления и для Земли. Эфир орбитальной диспетчерской кипел, возмущался, бесился.

– Что, Солнце кончилось? Сожрали, как нефть?

– …очередь в больницы!

– Если не отсемафорю закрытие контура Весты-Вольфрам, их леонидами прихлопнет, и ша! Всё псу под хвост! Большому и малому! А людей ты верхонками прикроешь?

– …теплицы, где овощи брать для Крайнего Севера?

– …бурение сорвал, как «Адамант-Россия» загранпоставки выполнит?

Эрнандо отбивался:

– Один оборот по гелиостационарной! Сидерические сутки. Двадцать восемь земных. И всё они наладят!

– Что-о-о?! Месяц заморозки?

Сменщики отбивались так же доблестно.

Кипела работа и в Астрофизической обсерватории. Диспетчеры энергосистемы поставили на уши весь Архыз. И всё Пулково. Там и там простому гражданину стало ни по телефону не позвонить, ни кино из Сети не выкачать. Всю ёмкость каналов связи отъяли астрономы, гоняя петабайтные пакеты информации. Могло ли – и что, если могло – случиться с Солнцем? Или в ближайшем околосолнечном пространстве. Почему не удаётся восстановить мощность гидромагнитного динамо?

Новости были полны споров: вдруг всё-таки интрамеркуриальная планета? Гипотеза Леверье, наваждение двадцатого века, «Вэйян» – Страж Солнца?

– А почему никто её не видел, когда строили «Солнечное Динамо»?

Ответа не было.

Вспомнили Чижевского, гипотезу более чем вековых солнечных циклов. Шестисотлетний? Что творилось на Солнце шестьсот лет назад? Астрофизики смеялись в лицо вопрошателям. Ещё двести лет назад космос наблюдали простым глазом, вооружённым разве что линзой.

Мбаэла удвоил точность регистрации параметров поверхности фотосферы вблизи «Родника» и «Прорвы». В Архыз лился полноводный, как Кубань, поток сырых отсчётов. Отсчёты занимали место в формулах и алгоритмах. Компьютеры мололи и мололи.

Получалось, что конвекционная струя плазмы, которая и наводила ток в девятнадцати катушках «Солнечного Динамо», сместилась. «Родник» и «Прорва» поменяли расположение, и переток между ними ушёл глубже в недра дневного светила.

– Прозоров, Емельяныч! Сам вахту стоишь? – спрашивали с Матушки. – Пожалей экипаж! Ах, не сам… Ну, хорошо, что спит хоть когда-нибудь. Кто? Бхаратья, Ракеш? Бросайте вашу ручную рихтовку, бесполезняк, это ж все катушки пересчитать-пересобрать…

«Солнечное Динамо» строили два десятка стран почти десять лет. Русские шахтёры, токари, рыбаки отдавали зарплату, старухи-вдовы – золотые колечки, хранимые в память о покойных мужьях. Охотники-манси и эвенки безвозмездно несли пушнину. Буряты и башкиры-скотоводы гнали стада на зов: каждую десятую голову – солнечной стройке. Сочувствующие со всего мира слали сбережения. Постройка солнечной МГД-энергостанции была условием того, что Россия останется на карте мира.

А переделывать дольше, чем строить с нуля.

Дикторы новостей вещали:

– Никто не подсчитывал, сколько сможет экономика Земли и её социальная инфраструктура выдержать на минимальном уровне энергозатрат!

И принимались гнать чернуху. Грядёт, дескать, темнота в городах, очереди за водой, сплошные простои при карточках на продовольствие, знахари с корешками вместо медицины, обучение путём зубрёжки текстов. Их почти не слушали. Надо было работать.

На «Восточном» комплектовался очередной транспорт с расходниками. Горючее для шлюпов, запчасти для оборудования, еда и сжиженный воздух.

Оператор погрузчика препирался с экспедитором:

– Не видите? Это грузить не буду. Вот этот контейнер – не буду! Пломба сбита!

– Как вас зовут, молодой человек? У меня есть полномочия принимать претензии.

– Тензии, пензии! Мозги кочкают только! Не буду грузить!

– Откроем, посмотрим, запломбируем заново! Там нужен воздух, – и экспедитор с улыбкой достал из внутреннего кармана куртки пломбир. Точнее, достала.

– А… Э… – Оператор почти потерял дар речи. – Я – Алексей…

– Оч-приятно. Алсу, – она снова улыбнулась, лишь слегка раскрылись губы, точно расцветающий бутон розы. И чёрные, как Вселенная, глаза метнули звёздные искры.

Разумеется, в контейнере всё было на месте. Ровные ряды синих баллонов, исправных на вид. Пломбу Алсу восстановила, и Алексей расписался под её фамилией – Зарифи.

– Я должна и там получить роспись, – кивнула наверх, взлетела волна воронёной синевой отливающих волос.

Слова «не положено» застряли у Алексея в глотке. Не он один – никто на космодроме не посмел возразить этим требовательным глазам. Алсу прибыла на Матушку.

Дежурный диспетчер Кошкаров держал непрерывную связь с Электро-Ноль.

– На другую сторону Солнца ушли. Через Марс говорю, – вытирал он взмокший лоб, – не разговор, слёзы. Двадцать девять минут инфопосылка идёт. И столько же обратно. Честное слово, товарищ экспедитор…

И осекся, увидев в откинутом гермошлеме облако волнистых, с синими искрами против света, волос.

– Сбесились они там!

– Аврал, – ответила Алсу, – мозговой штурм. У кого есть идея, тот и участвует.

– Дама, уж не хотите ли вы…

– Именно. Пилота Королькова вызовите.

– Это кто ещё такой?

– Член экипажа «Солнечного Динамо». Пилот второго класса.

– Жених, что ль?

Если бы на Кошкарове не было стереоочков, облегчавших восприятие со многих мониторов сразу, Алсу прожгла бы его взором.

– Пошлость подобна плавающему на волнах мусору – легковесна и дурно пахнет.

Через час, в течение которого весь экипаж Матушки наперебой ухаживал за Алсу, поил её космокофе, взбалтываемым в капсулах. Капсулы походили на жёлуди, за что местные остряки прозвали этот напиток «желудёвым», лицо Королькова появилось на главном экране пультовой. Неподвижное. Одна картинка, одна голосовая посылка.

– Я Электро-Ноль, Корольков, Корольков на связи! Кто вызывает?

– Володя, салют от земных и небесных! Помнишь наш девятый «бэ», кружок космознания? Помнишь, как ездили под Саратов, как «Восток» вместе потрогали?

Ещё около часа, после чего стало можно увидеть, как изменилось лицо пилота. Одну фотокарточку заменили другой. На прежней – внимательные серые глаза, твёрдые, слегка небритые щёки, жёстко сложенные губы. А тут – глаза округлились, распахнулись растерянной голубизной, мальчишески приоткрылся рот, щёки и лоб пошли пёстрыми пятнами.

– Ты… что… как ваще… разве ща до этих… давай живо, а то вышвырнут!

– Слушай внимательно, пусть переслушают запись, если тебе как неспецу не поверят! По расчётам, не только академиков, но и нашим, там ушёл поток плазмы. Траектория исказилась. Но можно всё вернуть на старое место, если внести возмущение пролётом макрообъекта. Что-то большое, по формулам выходит – не меньше трёх метров на метр, должно влететь в Солнце, в «Родник», пролететь по нужной траектории и вылететь из «Прорвы». И не сгореть, не испариться за время пролёта, иначе поток не восстановится. Посылаю запись, выводы из вычислительно-модельного эксперимента, всем университетом делали – и студенты, и школьники, и преподов-энтузиастов втянули!

Перевела дух. Усталая Алсу выглядела ещё красивее: на скулах горел смугло-розовый румянец, под нижней губой появилась печальная складка, нарушавшая воинственность черт, делавшая экспедитора женственней.

– Товарищ Кошкаров, вы перешлёте вот это? – и помахала флэшкой.

– Они завтра из тени выйдут, прямей будет… восемь минут досягаемость радиосигнала… – невпопад сказал диспетчер, но Алсу поняла:

– Нет, вы отправьте сейчас, а завтра… Надеюсь, найдётся койка для меня до завтра?

– Транспорт компонуют, идёт «Суперсоляр», самый тоннажный, тут сейчас такая каша… Да ещё снизу, из-под Москвы стращают: мол, по новостным каналам такая муть, если Россия-де не возьмётся за ум, не вернёт энергетику, то атомный удар. Там, типа, в душе помыться – только раз в день. Хрен им атомный. Шахты обесточены, если тем же новостям верить. Но мандраж эдакой висит. Вас, кроме меня, и не увидит никто… не обратит… – густо покраснел: какую неловкость сморозить! – и поспешно исправился: – Простите, вы тут в каком качестве?

– Экспедитор. Выпросила себе такую студенческую практику. Наш университет участвует в разработке адаптогенных добавок к воздуху внеземных обитаемых станций.

– А-а. И вы привезли воздух.

– Я его и дальше повезу.

– Ну, уж это, знаете, за пределами! Что я напишу в графе «состав экипажа»?

– Укажете меня в качестве суперкарго.

Кошкаров окончательно проглотил язык. Женщина, знающая такие слова – это ж ни в какие ворота. Даже ангарные, даже для суперпланетолётов.

Через двое земных суток под завязку загруженный «Суперсоляр» взял курс на «Электро-Ноль». А ещё через несколько недель Алсу стояла перед Прозоровым.

– Нашли, кого пр-рислать! Знаете, что в авр-рале по разгрузке участвуют абсолютно все?

– Что следует из этимологии слова аврал – «овер олл», сверх всего, распространяется на всех, – улыбнулась Алсу, и Прозоров не смог её перебить. – Извините, баллоны разгружу лично, отвечаю за них.

И исчезла. То есть смешалась с остальными. Иногда взмётывалось облако вороных волос, когда она точно и ловко отпасовывала тяжёлые ящики, контейнеры, бутыли. Масса и в невесомости есть масса. Инертная. Но Алсу не давала грузу отбросить себя.

Завершая в кают-компании «провожальный жёлудь кофею», отпустив экипаж «Суперсоляра», Прозоров сказал:

– Нечем было работать, вот и пересиживали. А теперь есть чем. И позвольте вас спросить, пробивная вы особа, кстати, как…

– Алсу.

За его ссутуленной спиной ползли шёпоты: «Только ща…», «Кремень», «Кремень весь в песок уже…».

– …как вы, Ал-су, – насмешливо-раздельно отчеканил он, – представляете себе макрообъект, запускаемый в недра Солнца? Или вы и его привезли?

– Нет, только расчёт.

– ?

Прозоров спросил это без слов. Приглашающий продолжать кивок источал кислотно-едкую иронию. Чуть припахивающую «Северным сиянием».

– Вы ознакомились с пересланным вам содержимым флэшки?

Начальник «Электро-Ноль» не успел раскрыть рот. Творилось небывалое. Его перебили. Конечно же, все, и не один раз, пересмотрели присланное диспетчером Матушки. Капитанский диктат уступил место первобытному равенству мозгового штурма.

– Три метра на метр, ровно размер шлюпа.

– Как считали?

– Вот те-э писало и миллионник, не уплывёт…

– Шлюп в один пых…

– Запр-р-р-щаю ‘ксп’р-рыменты на шлюпах, они для р-р-работы! – взревел Прозоров, но тут Алсу подняла руку. Этот школьно-студенческий жест был непривычен. Стало тихо.

– Солнце – это плазма, так? – спросила она, и Корольков подхватил:

– Замагнитить!

Стены кают-компании чудом не лопнули под акустическим напором. Даже на матчах по три-дэ-регби в спорт-отсеке не случалось подобных шквалов восторга. Обнимались, тискались, охлопывали и тузили в шутку друг дружку, каждый хотел пожать руку Алсу.

Марвани, обладатель блокнота-миллионника, покрывал плёнку цифрами.

– Не смахивай! Вот тебе бумага!

– Сразу в комп!

Очередной промежуточный результат расчёта отправлялся в комп. Скоро стало ясно, какие катушки мотать, чтобы шлюп, который бы рискнул погрузиться в десятитысячеградусное пекло, удержал плазму на расстоянии от себя. И сохранил бы геометрию от «Родника» до «Прорвы», на траектории в сотни километров.

– Что не вышло запретить, нужно возгъ-явить, – подсказывал начальнику Вальядарес.

– Не будь вы представителем дружественной…

– …а гъ-явное, если бы нас кто слышал, но ведь не слышат, – непочтительный Вальядарес резвился, зная, что момент всё спишет.

– Но гелиевый холодильник – считайте, считайте! – настаивал Прозоров. Он подгонял. Подхлёстывал и без того неистовый темп работ. Граченок и Машара уже монтировали катушки на шлюп с номером семь.

– Почему этот, обоснуйте!

– Не пришлось выгружать ничьи личные вещи, даже Мбаэла поместился без вопросов.

Длинноногий, длинношеий Мбаэла счастливо улыбался. В руках он держал расчёт необходимого количества жидкого гелия на заполнение охладителя. Охладитель сваривали, сверяясь с компьютерной распечаткой, двое пилотов-инженеров.

– Теперь слушать меня! Корольков, один пробный виток вокруг «Ноля»! Радиус сто километров!

Когда Корольков, совершив виток, ввалился в главную пультовую, все ахнули. Скафандр был белым от инея, с гермошлема капала тающая изморозь. Сам пилот стучал зубами. Еле смог доложить результаты.

– Кофе с чуть-чутью коньяка… – дёрнулась было с места Алсу. Но Прозоров опередил:

– Солнышком гр-р-реться! – и Владимир полез обратно в шлюз. Алсу помахала и рассветно улыбнулась из-за спин.

Шлюп сверкнул двигателями, набирая скорость. Описал эффектную кривую. Быстрее, быстрее, выжать из движка всё!

– Вхожу! – раздалось из связного динамика.

Нырнул в хромосферу и пропал из виду. Радиосвязь в плазме невозможна. Тянулись минуты. Станционный фельдшер Вайнонен сильными рывками за леер вбросил себя в медотсек и появился снова с полными руками медицинского имущества. Врезался в Алсу. Она показала пальцем:

– Вот это назад.

После короткой, но яростной перепалки полетел назад.

– А-а. Главное, занят, – шёпотом сказал Машара. Он сгибал-разгибал какую-то электроскобку. Монтажный хомут. Сломал и принялся сгибать-разгибать половинку. Прозоров отстукивал носком ботинка ритм латины. Вальядарес стал подщёлкивать пальцами – получались почти кастаньеты.

– Танцев только не хватает, – наконец сказал Прозоров. – Кабак! Смена, по местам стоять! Остальные в бочку. В кубрик.

Началось движение, но медлительное по сравнению с лихорадочной гонкой дооборудования седьмого шлюпа. Начальник схватился за скобу индикатора и топнул ногой не шутя:

– Третий, четырна-ц-тый, встретить седьмого! Фельдшер – здесь, у люка! Дежурный диспетчер, параметры на Матушку, готов? Остальным вон!

– Готов! – ответил Рахим-оглы, пристёгиваясь.

Из связного динамика рванулся шум двигателя.

– Ура-а-а! – сотрясло пультовую. Впрочем, кто-то кричал «виват», кто-то не разбери что. Складывалось в общее согласное, певучее «а-а-а».

– Перехватываем! – донеслось из динамика. Алсу перебрала пальцами леер. К люку.

– …картинку! – горохом громыхнуло в динамике. И на центральном дисплее появились три счаленные вместе шлюпа. То есть два шлюпа, третий и четырнадцатый, а между ними оплавленный, без антенн, без стабилизаторов, огрызок. Нос скривился на сторону. Самонамотанные катушки спеклись в нечто вроде зажаренных куриных крылышек.

Тревожный шум, возникший в пультовой, прервался резким ударом.

– Р-разнесут нас, пор-ртачи! – сдавленно буркнул Прозоров. За обшивкой стукало, брякало, ещё раз ожил динамик: «Несём». Шипение воздуха в шлюзовой – и ввалились трое. Двое с откинутыми гермошлемами. Скафандр третьего был неровно, языками, закопчён. Гермошлем отвинчивали втроём – фельдшер, Алсу и Прозоров.

Лицо Королькова было красным, опалённым.

– Брови целы, ожог слабый, – вполголоса бросил Вайнонен. Алсу кивнула, шумно выдохнув, и Владимир открыл глаза. Смог сказать только что-то вроде «вс-сё».

– В медотсек, посмотрю тебя, от свечки огарок, – фельдшер продолжал раздевать пилота, одновременно увлекая его из пультовой. А Рахим-оглы воскликнул:

– Стрелка, товарищи!

Вместо красной стрелки, указывавшей вниз, горела жёлтая, направленная вверх. Зелёные цифры на гигаваттметре бежали теперь в противоположную сторону, росли, будто зелёный стебель жизни. Рахим-оглы схватил микрофон и начал вызывать Матушку.

– Восемь минут, – усмехнулся под нос Вальядарес.

– Лишь бы занят, – поддакнула Алсу и двинулась по лееру в медотсек.

Владимир был в сознании и слегка морщился, потому что фельдшер, срывая с его тела остатки спортивного костюма, мазал везде, где было красное, жёлто-оранжевым жиром. Пахло облепихой.

– Разрешается один раз поцеловать, – обернулся он к Алсу.

Алсу придвинулась вплотную к лицу Владимира и поцеловала в левую бровь. Тот, крякнув что-то вроде «имм-эхх!», обхватил её бока ладонями и, не прижимая к измазанному телу, ответил поцелуем в лоб.

– Ну, всё. Доза самого главного лекарства, – Вайнонен спрятал улыбку. – Теперь дама выйдет, а ты – в турбокомбайн выгонять радиацию, и плавки тоже долой!

Алсу ласточкой вынеслась из медотсека.

– Ну, как он? Целый? – встретили её.

– Какой же ещё, – ответил Прозоров вместо неё. – Собственный, уникальный позывной заработал, до веку, – и, переждав вопросительный шум, объявил:

– Огарок!

Денис Столяров. «Эффект Манделы»

Моей маме и памяти моего отца

Эффект Манделы – это явление, при котором у людей возникают ложные воспоминания о каких-либо событиях или фактах.
YandexGPT 5 Pro

Цифровой переход

Думаю, не сильно совру, начав с утверждения, что практически у каждого человека есть книга, изменившая его жизнь. Конечно, истории известны и гораздо более редкие случаи – когда одна лишь книга повлияла на жизнь всего человечества. В ряду таких великих книг, безусловно, Библия или, например, «Происхождение видов» Дарвина.

«Пределам роста» же оказаться на одной полке с великими было не суждено. Этот научнообоснованный прогноз о бесконтрольном потреблении ресурсов и закономерной катастрофе, ожидающей планету уже к 2100 году, ни повлиять, ни тем более изменить человечество так и не смог – к концу первой четверти XXI века мы уверенно шли по его «базовому сценарию» навстречу неминуемой гибели.

Пока все вдруг не изменилось.

Хотя это сейчас, конечно, кажется, что «вдруг» – произошло все далеко не сразу. Люди грезили искусственным интеллектом с начала двадцатого столетия, а когда он наконец появился прямо в их смартфонах и компьютерах – сперва радовались мастерству, с которым тот отвечал на вопросы или создавал контент, потом боялись потерять из-за него работу, а когда волна хайпа спала, тихо разочаровались – искусственный интеллект оказался пусть и необычайно удивительным, но лишь очередным технологическим феноменом, к которому все привыкли так же быстро, как когда-то к интернету. Обучение новых версий передовых моделей искусственного интеллекта практически остановилось, уперевшись в потолок эффективности, когда даже значительное увеличение вычислительных ресурсов уже не делало модель «умнее».

Почти обыденно в научных журналах перестали появляться новые публикации, прекратили собираться некогда популярные конференции: казалось, что яркая, но короткая «эра ИИ» была окончена, как это порой бывает. И это действительно был бы конец, если бы практически так же незаметно для обывателя в режим тишины не перешли исследования по квантовым и фотонным технологиям – лишь немногие тогда уже все поняли и стали готовиться к тому, что «вдруг» все изменится.

Так, собственно, и произошло.

Практически одновременно миру были предъявлены три независимые друг от друга модели «сильного» искусственного интеллекта, которые по заказу своих правительств в режиме строгой секретности разработали международные консорциумы ученых при участии национальных корпораций. Модели не просто демонстрировали интеллектуальные способности, кратно превышающие человеческие, – они обладали разумом, так что от определения «искусственный интеллект» практически сразу отказались в пользу более корректного – «синтетический разум».

Синтетический разум, максимально использовав возможности фотонных квантовых компьютеров, очень быстро совершил ряд невероятных открытий в области биологии и медицины, а спроектированные им токамак-реакторы обеспечили людям доступ к безопасной и практически неисчерпаемой термоядерной энергии, что позволило обуздать экологические проблемы, попутно подстегнув экономический рост по всей планете.

На базе трех международных консорциумов, а по сути, трех созданных ими синтетических разумов, сформировались три ассоциации государств – наднациональных блоков, впервые в мировой истории объединенных не вокруг идеологии, а вокруг технологии. В конце 2031 года ими была подписана Конвенция, предусматривающая использование возможностей синтетического разума исключительно во благо развития человека – этот исторический момент назвали «Цифровым переходом».

Вот так стремительно созданные человеком синтетики успели спасти своего создателя в момент, когда тот уже стоял на самом краю пропасти. Наступивший спустя десятилетия XXII век встретил человечество не обещанной катастрофой, а научно-техническим триумфом, о масштабах которого человек не мог и мечтать.

Но вам эта история, полагаю, и так известна.

* * *

Меня же XXII век застал в катастрофически разбитом состоянии. Я доучивался на последнем году аспирантуры и уже много лет занимался нелюбимым исследованием. Если вы хоть немного знакомы с наукой, то вам должно быть известно – даже на самой нелюбимой работе человек не ведает и сотой доли той экзистенциальной бездны, в которую ежедневно вынужден смотреть аспирант, занимающийся нелюбимым исследованием.

Ещё на первом курсе университета мне посчастливилось попасть в лабораторию профессора Кима – нейробиолога с мировым именем. Мы разрабатывали полный коннектом человеческого мозга, который в перспективе можно было бы использовать для создания первого полноценного церебрального органоида – несмотря на все научные открытия, сделанные после Перехода, человеческий мозг по-прежнему таил в себе множество загадок, пока ещё не поддавшихся ни ученым, ни синтетикам. В лаборатории Кима прошли мои лучшие университетские годы.

Но стоило мне перейти в аспирантуру, как полоса везения вдруг резко оборвалась: профессор Ким принял решение переехать на другой конец страны – на Восток, а вслед за ним перебралась и практически вся лаборатория. Он, конечно, звал и меня, предлагая условия, которые другим аспирантам показались бы неприлично хорошими, но ввиду семейных обстоятельств уехать я не мог.

Моя сестра Лия ещё ходила в школу, а наши родители вот уже несколько лет как находились в долгосрочной командировке по официальным делам ассоциации. Бабушки с дедушками, конечно, могли бы меня подменить, но они проводили свои лучшие годы на природе, в спокойствии зеленых арктических заповедников и горах Алтая, и я понимал, что не вправе отнимать у них это время.

Как говорят, беда не приходит одна: внезапный кризис наступил и в личной жизни – невеста меня бросила, так что практически в один момент я лишился и любимой женщины, и любимой лаборатории.

Меня порекомендовали в группу профессора Вана, который занимался алгоритмами сжатия информации для систем квантовой коммуникации. Он был очень уважаемым ученым, одновременно совмещавшим множество академических и управленческих должностей в институтах и корпорациях, но самомнение, помноженное на самоуверенность, мешали ему слышать хоть кого-то, кроме самого себя. Обстановка в коллективе была невероятно токсичной, и я много раз думал все бросить, но мой друг Тим, который уже давно работал с профессором Ваном, умело меня отговаривал: начинать все с нуля где-то ещё было нецелесообразно. Тим был прав, и после наших бесед я обыденно стискивал зубы и продолжал, ожидая скорого конца и своих мучений, и обучения.

Как-то так, со стиснутыми зубами, я и прожил первый год XXII века, последние три недели активно готовясь к выступлению на конференции, приуроченной к празднованию юбилея Конвенции. Центральным событием юбилея должна была стать отправка первого межзвездного корабля, управляемого синтетиками, к планете К2-18b, и участники конференции должны были дать символическую команду «Ключ на старт!», так что трансляция планировалась на многомиллионную аудиторию.

Ван назначил меня своим содокладчиком, но ему категорически не нравились мои слайды – я переделывал их снова и снова и, кажется, уже потерял счет версиям нашего доклада. За четыре дня до выступления я вернулся из лаборатории глубоко за полночь, сразу провалившись в сон, который был больше похож на обморок.

Праздничный завтрак

– Привет, Ник.

Из забвения меня вывел голос Арса, моего синтетик-агента.

– Что такое, Арс? – Мне казалось, что глаза я закрыл минуту назад.

– Утро, Ник, семь часов. Через две с половиной минуты прибудет курьер с продуктами и подарком.

– Каким подарком? – Я пытался проснуться, но выходило плохо.

– У Лии сегодня день рождения. Я заказал от твоего имени тот косметический набор из ее списка, с реликтовой байкальской водой.

– Черт, точно… – с досадой протянул я. Чувство вины за то, что я забыл про день рождения сестры, помогло открыть глаза.

– Ещё в доставке торт со свечками для праздничного завтрака, потому что ужин ты, вероятно, опять пропустишь – профессор Ван поставил встречу на семь вечера.

– Праздничный завтрак, серьезно?! – Из коридора раздался звонкий голос Лии.

Я накинул халат и вышел в гостиную. Лия, тоже в халате, стояла посреди комнаты, уперев руки в бока.

– Это ненормально, Ник! – сказала она, смотря на меня с нескрываемым возмущением. – Мне же шестнадцать, мой первый большой праздник! И ты предлагаешь мне отмечать его утром, прям вот так?! – Она провела руками по своему халату, ясно давая понять, что «вот так» отмечать никак нельзя.

– Прости, слайды к конференции опять…

– Не хочу ничего слышать про твою дурацкую конференцию, Ник! – Лия не дала мне договорить.

За окном послышался еле различимый звук двигателей дрона-курьера, за которым последовала мелодия входящей доставки. Я подошел к дроп-порту, открыл его и достал пакеты, сразу приметив пластиковый бокс с красивой бордовой лентой.

– С днем рождения! – сказал я, протягивая Лие подарок и виновато улыбаясь.

– Ладно. – Выдержав паузу, Лия улыбнулась в ответ и, выхватив бокс у меня из рук, быстрым шагом направилась в свою комнату. – К завтраку не опаздывай! – бросила она, захлопнув дверь.

* * *

Когда без пяти восемь я, надев свою единственную рубашку, вышел в гостиную, сестра в красивом платье уже ждала меня за праздничным столом. Помню, что в тот момент отметил про себя, как выросла Лия: с укладкой и макияжем (и когда только успела?) она была похожа на маму.

– Ого, даже в парадной рубашке. – Лия рассмеялась, добавив «花枝招展!», значившее что-то вроде «разоделся как цветущая ветка», – с тех пор как сестра стала брать дополнительные уроки китайского, придание филологической остроты бытовым ситуациям вошло у нее в привычку.

– Знал, что ты оценишь. Ну, рассказывай, как дела в школе? – За всей своей суматохой я порой забывал интересоваться ее успехами.

Мы проговорили около часа, прерываясь на поздравления от родственников, и когда закончили, то уже сильно опаздывали, я – в лабораторию, она – в школу. Собираясь, Лия продолжала жаловаться на тьютора, который «как специально» на сегодня поставил очередной дедлайн – требовалось сдать план эссе по мировой литературе.

– А ведь я совсем не поклонник мировой литературы, Ник, мне нравится моя, персональная! – жаловалась мне Лия. В то время такая точка зрения была весьма распространена, что было не удивительно – уже с девяти лет дети могли потреблять персональный контент, сгенерированный с учетом их индивидуальных интересов и особенностей развития.

Помню, как в детстве был очень горд собой, когда на основе собственного наблюдения сделал вывод, что сюжеты в персональных мультфильмах, играх и книгах у меня и у моих друзей очень часто перекликались, а под наши интересы подстраивались в основном только сеттинг, герои и жанр. Сейчас даже кажется, что именно тогда я впервые задумался о том, чтобы стать ученым.

– Вот почему нельзя сделать исключение в мой день рождения, например? Ещё и тема – «трагическая любовь», я ничего из такого даже не читала! – продолжала сокрушаться сестра.

Я предложил первое, что пришло на ум:

– Напиши про «Ромео и Джульетту».

– Про кого? – спросила Лия.

– Ну, про «Ромео и Джульетту» – пьеса Шекспира о несчастной любви двух подростков из враждующих семей. Там тебе и любовь, и трагедия вполне себе, – ответил я, вставляя сфероид с синтетик-агентом в ремешок на руке.

– Никогда не слышала о такой, – задумчиво произнесла Лия, но, видимо, решив, что Шекспир – вполне приемлемый вариант, попросила: – Арс, расскажи подробно, о чем эта пьеса?

Мне показалось, что Арс думал на секунду дольше, чем обычно.

– У меня нет сведений о такой пьесе, Лия, – отозвался Арс.

Лия уставилась на меня с возмущением.

– Ты сейчас разыграть меня решил? Серьезно?!

Я был настолько удивлен ответом Арса, что почти машинально повторил запрос:

– Арс, это пьеса Шекспира, называется «Ромео и Джульетта», перескажи сюжет.

– Не нахожу у Шекспира такой пьесы, Ник. – Арс звучал очень буднично.

– Это какая-то ошибка, Арс. Я точно знаю, что у Шекспира есть такая пьеса, проверь ещё раз, – настаивал я, пребывая в полном недоумении.

– Я уже проверил, Ник. Пьесы «Ромео и Джульетта» у Шекспира нет.

Видимо, по выражению моего лица Лия поняла, что я ее не разыгрываю, и сжалилась:

– Ник, у тебя от твоих слайдов уже мозги поплавились, похоже. – Ее голос звучал снисходительно.

– Лия, у Шекспира есть такая пьеса! – неожиданно громко для самого себя воскликнул я.

– Ладно-ладно, успокойся. Найду что-то другое, не важно. Шекспир, не Шекспир. Пора выходить, я уже опоздала! – сказала она, надев свой рюкзак и направившись к выходу из квартиры.

Я все ещё стоял в гостиной, уставившись на свое запястье, где приятным белым огоньком еле заметно мигал сфероид Арса, и пытался понять, почему он так мне ответил.

– Похоже на эффект Манделы, – задумчиво произнесла Лия, уже стоя в дверях.

– Что? – спросил я, подняв взгляд на сестру – я расслышал ее слова, но не понял их.

– Эффект Манделы. Когда помнишь что-то, чего на самом деле не было. Назвали в честь какого-то древнего политика, он умер ещё до Перехода, упоминали недавно в одном подкасте – пусть Арс тебе расскажет, я побежала, – сказала Лия и вышла из квартиры.

Я по-прежнему стоял в растерянности посреди гостиной.

– Арс, проверь ещё раз, у Шекспира должна быть такая пьеса. – Я говорил медленно, будто бы так Арс мог меня лучше понять.

– Я проверил, Ник. Такой пьесы у Шекспира нет.

Сняв с запястья ремешок, я сел за стол, положив на него сфероид с синтетик-агентом, как делал всегда, принимаясь за работу, затем достал из рюкзака терминал и попросил Арса показать мне полный список всех произведений Шекспира. Арс моментально вывел их на экран терминала – «Ромео и Джульетты» там и в самом деле не было. Ничего не дал и быстрый поиск по источникам в сети – казалось, что такой пьесы и впрямь никогда не существовало, но я ведь точно знал, что она есть! Была.

«Не может же книга просто так взять и бесследно исчезнуть?» – Вопрос звучал настолько абсурдно, что задал я его про себя.

Экслибрис

Мой прадед Вик всю свою жизнь прожил в частном доме недалеко от столицы – мне нравилось гостить у него на летних каникулах, ведь в доме была самая настоящая библиотека с бумажными книгами, а читать я очень любил. Под библиотеку была отведена отдельная просторная комната на первом этаже, посреди которой стояло старое кожаное кресло, рядом с ним – торшер с теплым, чуть оранжевым светом, а вокруг – бесконечные полки с книгами, что уходили под самый потолок – потолки в доме были высокими.

Прадед не любил изменения и всегда ворчал, когда его называли Виком на новый лад – он просил называть его дедушкой Витей или Виктором. Ещё он отказался от синтетик-агента и всех гостей просил оставлять свои сфероиды на улице, даже соорудил для них на крыльце некое подобие ящика Фарадея. Вик часто отмечал, что не готов к «новому миру» – да и вообще прожил сильно дольше, чем планировал. Он родился ещё в XX веке, в момент Перехода ему было уже за пятьдесят – по его словам, скорость, с которой мир начал жить после, его не устраивала.

Вик сильно расстроился, когда обновили музейную хартию, после чего ассоциации полностью отказались от печати экологически затратных бумажных книг, а все уже имевшиеся у населения издания рекомендовали сдать «на вечное хранение» в музейные фонды, предусмотрев при этом весьма хорошую материальную компенсацию за каждый сданный бумажный экземпляр. Иметь личные библиотеки, конечно, не запрещалось, но теперь их нельзя было передавать по наследству. Для большинства населения отказаться от бумажных книг в пользу тактильных плеропроекций не составило никакого труда, ведь плеропроекции были невероятно красочными и к тому же – мультимедийными. Плеропроекции Вик презирал.

На всех книгах Вика, прямо на авантитуле, стоял его экслибрис – красивая печать, удостоверяющая владельца. Экслибрис Вика представлял собой два квадрата, вертикально касавшихся друг друга вершинами – в нижнем квадрате было изображено кресло с торшером и книжный шкаф, в верхнем – его продолжение в окружении звезд. Вик любил рассказывать: два квадрата подчеркивали концепцию мультивселенных из диаграмм Пенроуза, ведь когда человек читает, он будто переносится в иной мир; книжный шкаф, зеркально переворачиваясь при переходе из нижнего квадрата в верхний, словно в оптических иллюзиях Эшера, символизировал дуумвират художественной и нехудожественной литературы; созвездие в верхней части – Альфа Лебедя – было из его любимого Булычева, а кресло с торшером – точная копия того, в котором я, будучи ребенком, читал все эти книги в библиотеке Вика.

На книге «Ромео и Джульетта», как я отлично помнил, тоже стоял его экслибрис. Признаться, именно ее я не читал – текст в стихах для меня тогда был слишком мудреным, но меня заинтересовали чуть потускневшие от времени иллюстрации, которые изображали яркие сцены из жизни двух влюбленных. Приметив мой интерес, Вик пересказал мне историю враждующих веронских родов Монтекки и Капулетти, Ромео и Джульетты, их сильной любви и трагичной гибели. Сюжет книги тогда настолько меня поразил, что ещё много раз после я возвращался к ней, снова разглядывал иллюстрации и читал отрывки, вспоминая пересказ прадеда. Мне запомнился даже ее запах: сладкий, древесный и чуть землистый – я был уверен, что мой мозг не способен просто взять и выдумать настолько детальное воспоминание!

Когда Вик умер, его библиотеку, в соответствии с требованиями закона, отец передал в музейные фонды. Втайне от него я стащил тогда одну из книг – любимый роман «Мастер и Маргарита» Булгакова в миниатюрном издании, на котором тоже стоял экслибрис Вика. Мне казалось очень важным сохранить для себя эту память о нем.

Кража раскрылась быстро – Лия, когда была маленькой, вечно теряла свои игрушки и как-то раз в очередных поисках наткнулась под моей кроватью на книгу, сразу предъявив необычную находку родителям. Отец очень сильно меня ругал, даже не помню, чтобы когда-либо ещё он был так разгневан – он говорил, что из-за этого поступка у меня могли возникнуть большие проблемы, и ещё непонятно, чем это все обернется. Книгу отец, конечно же, сдал, и, насколько я помню, все обошлось – сошлись на том, что она случайно затерялась в вещах Вика, которые мы забрали из его дома. Издание и вправду было миниатюрным.

Мне было очень грустно расставаться с этим напоминанием о Вике, и потом ещё очень долго мне снилась его уютная библиотека со старым кожаным креслом, мягким, чуть оранжевым светом торшера и бесконечным рядами книг, что ждали, когда я их прочитаю.

Библиотекарь

Меня разбудил звук открывшейся двери – Тим зашел в лабораторию и сразу заметил, что я спал.

– Опять Ван мучал до ночи? – сочувственно сказал он, добавив: – Сам еле встал – всю ночь проспорили с ребятами из центра Кадзита, те говорят, будто одной из групп удалось добиться прорыва с принципом причинности в тахионной модели – слышал об этом?

Тут Тим заметил на экране моего терминала окна с хронологией печати и постановок произведений Шекспира, и возникшее было на его лице недоумение быстро сменилось раздражением.

– Какого черта, Ник? – Голос Тима был строг, каким бывал довольно редко. – Вся лаба больше года потела на этот результат. Ты не можешь все бросить просто потому, что тебе, что – надоело? И это что за фигня? – Он показал на экран. – Шекспир? Доклад через два дня, ты о чем думаешь вообще?

Глубоко вздохнув, я пересказал Тиму историю сегодняшнего утра и заключил, что не понимаю, как так могло произойти, что весь мир в одночасье забыл о существовании книги, причем не какой-то там книги, а Шекспира!

– Хорошо, допустим, – начал рассуждать Тим, растягивая слова, будто профессор, разбирающий наивный студенческий вопрос, – либо мы оказались в посредственной антиутопии, где троечник цензор вдруг решил, что Шекспир опаснее Оруэлла, так? – Он усмехнулся, явно наслаждаясь абсурдом, – либо, – Тим сделал акцент не только голосом, но и ладонью, – либо твое детское воспоминание ложное, Ник. – Он наклонился ко мне. – Ты же сам знаешь – бритва Оккама режет эту фантазию на куски!

Как обычно, Тим звучал убедительно, но я отказывался так просто принимать его аргументы – я отчетливо помнил чертову книгу! Моя реакция, по всей видимости, Тима не удовлетворила, и, оставив меня одного размышлять о бритве Оккама, он куда-то удалился.

Вернувшись через полчаса, Тим сообщил:

– Ник, черт с ним с Ваном, нам всем сейчас нужна твоя максимальная концентрация, иначе уже через два дня мы опозоримся на весь мир. – Судя по его тону, наш позор был неизбежен. – Мой старик коллекционер, ты помнишь, и бумажных книг у него валом – получилось достать контакт человека, который руководил ещё бумажной библиотекой. Пришлось, конечно, его поуговаривать – считай, теперь мы квиты за ту заявку на грант, – в общем, он сегодня дома и ждет встречи. Если поедешь прямо сейчас, то успеешь все прояснить и вернуться к семи – слайды надо доделать. Идет?

Меня порой восхищало, как Тим решал проблемы. Я не возражал.

* * *

Библиотекаря звали Лео, он жил на окраине города. Мне пришлось сделать три пересадки на метро, а потом ещё около получаса идти пешком, но первой за несколько месяцев прогулкой я даже насладился – декабрь в тот год выдался хоть и дождливым, зато теплым, около плюс двадцати.

Лео встретил меня с улыбкой, сразу пригласив пройти в просторную гостиную, где уже был накрыт стол с чаем, баранками и мёдом. Я отметил, что Лео, безусловно, в возрасте, но ста ему все же ещё не было. Внешне он чем-то напоминал мне Вика, чем сразу расположил к себе.

Весь интерьер гостиной, от занавесок до мебели, был исполнен в приятных бело-синих тонах, даже традиционный китайский чайник Си Ши, в котором заваривался свежий чай, был стилизован под гжель. Лео по-хозяйски налил мне чаю, и я второй раз за день принялся за рассказ об исчезновении «Ромео и Джульетты». Лео слушал внимательно, ни разу меня не перебив.

– Сестра говорит, что это эффект Манделы, но я ведь так отчетливо помню ту книгу! – Закончив, я смотрел на Лео в ожидании реакции, но он молчал, сосредоточенно размешивая мёд в своей чашке с чаем.

Так продолжалось около минуты, и я уже начал чувствовать себя неловко, когда Лео наконец заговорил:

– Вы молоды, Ник, и, конечно, не можете помнить музейную реформу. Как вам, кстати, этот сервиз? – Он показал рукой на чайник.

– Красивый, – чуть растерявшись ответил я.

– И мне нравится, – улыбнулся Лео. – Мой пенсионный сувенир – после закрытия библиотек я работал в комиссии от нашей ассоциации, что вырабатывала стандарты и осуществляла оцифровку бумажных книг – поэтому прекрасно все помню.

Мне подумалось, что Ван, конечно, совсем недооценивал Тима и его способность находить нужные контакты.

– На самом деле, после музейной реформы, когда я узнал, что все бумажные библиотеки, в том числе и мою, закроют, – честно признаюсь, обрадовался, – продолжил Лео. – Бумага – хрупка и бренна, да ещё и экологически затратна, как всем известно. То ли дело тактильные плеропроекции – красочные и практически вечные! В бумажных книгах, конечно, есть свой шарм, трудно это объяснить. – Он закрыл глаза, будто что-то вспоминая. – Знаете, у меня ведь была большая личная библиотека. Но после реформы всё без промедления передал на хранение. Выручил, к слову, неплохие деньги! Но главное – понимал прекрасно, что сам их сохранить не смогу: на моих полках любимые книги тихо умирали. Особые же условия хранения в музейных фондах позволят продлить им жизнь на столетия! – Он грустно улыбнулся, после чего взял со стола чайник и стал аккуратно подливать чай нам в чашки.

– Уж поверьте старику, Ник, – работа по оцифровке и формированию реестров была проделана не просто на высочайшем профессиональном уровне, но с большим уважением и любовью к книгам. Конечно, иногда случались какие-то ошибки, объем данных ведь был огромный! Но синтетики их почти моментально исправляли. Так, чтобы целая книга Шекспира действительно была, а потом – бесследно исчезла… нет, такое представить никак невозможно.

Лео, пожалуй, звучал ещё убедительнее, чем Тим.

– Напомните, пожалуйста, сюжет пьесы – как вы говорили, «Ромео и Джульетты»? – попросил Лео.

Я кратко пересказал историю, как ее помнил.

– То, что вы рассказываете, очень похоже на древний фольклорный сюжет, родом ещё из Месопотамии, – легенду о Пираме и Фисбе, – сказал он, чуть подумав.

Мне не доводилось ранее слышать этих имен, и по моей просьбе Арс поведал историю двух молодых влюбленных, отпрысках враждующих в Вавилоне семей, что встречались втайне ото всех, пока однажды из-за рокового недопонимания их жизни трагично не оборвались. Сюжет, озвученный Арсом, был очень похож на то, как я запомнил историю Ромео и Джульетты, только вместо Вероны был Вавилон и звали всех по-другому.

– Понимаете ли, Ник, – Лео посмотрел на меня с удовлетворением, когда Арс закончил может, это и впрямь эффект Манделы? Детская память имеет свойство – словно губка впитывать все происходящее вокруг, перемешивать информацию и впечатления, создавая тем самым яркие детские воспоминания. Вы наверняка краем уха слышали легенду о Пираме и Фисбе, а потом она растворилась в вашем персональном искусстве, породив красивую историю о Ромео и Джульетте. Так порой бывает, и весь мой опыт учит меня, что не стоит искать черную кошку в темной комнате, Ник, особенно – если ее там нет, – заключил Лео.

Возразить ему было нечего.

* * *

На обратном пути в лабораторию я с досадой размышлял о том, как работает человеческая память: являясь стержнем нашей личности, на который, порой даже без спроса, нанизывается все с нами происходящее, ей катастрофически не достает надежности, раз почти любое воспоминание можно подвергнуть такому сомнению. И как тогда вообще можно себе доверять? Попытка ответить на этот вопрос расстроила меня ещё больше.

Как и было обещано Тиму, в лабораторию я вернулся ровно к семи.

Коробка

Приехав домой за полночь, я ещё долго читал статьи про эффект Манделы, периодически переключаясь на систематические обзоры о непобежденных формах деменции, и лишь под утро удалось немного задремать.

Мне снился предрассветный океан, по поверхности которого сотнями, тысячами, миллионами бумажных поплавков дрейфовали книги – до самого горизонта, где уже занималась теплая оранжевая заря.

– Привет, Ник.

Услышав Арса, я сразу открыл глаза, но голова была тяжелой.

– Уже семь, Тим ждет тебя в лаборатории к десяти. – Брифинг по графику на предстоящий день всегда был самой нелюбимой частью утра.

– Арс, приготовь кофе, – попросил я, понимая, что без кофе с мыслями мне не собраться.

Окончательно списав все, произошедшее вчера, на стресс и недосып, я решил, что сейчас все же проще согласиться с тем, что, похоже, воспоминание о «Ромео и Джульетте» и в самом деле было продуктом моего детского воображения. Сначала следовало выступить на дурацкой конференции, после – хорошенько отоспаться, отдохнуть, может, даже слетать на Кольский посерфить, размышлял я, и уж когда-нибудь потом, если сильно захочется, сделать вторую попытку разобраться во всей этой истории. А пока – новая версия слайдов, но сначала – кофе.

– Ник, кофе-капсулы закончились, доставка заказана, прибудет через десять минут, – отчитался Арс, в то время как я, надев халат, пошел умываться.

Когда я вышел в гостиную, Лия заканчивала завтракать – утром у класса была запланирована экскурсия на космодром, и опаздывать туда она точно не собиралась. Сестра бредила космосом, и мне нравилось это ее увлечение.

– Доброе утро, я уже убегаю. Мы едем смотреть «Клипер 7», тот самый, что отправится к K2-18b! Может даже внутри удастся побывать, представляешь! А ещё нам обещали лекцию в ЦУП про «трубу Красникова», а вообще неплохо было бы… – Лия рассказывала про свои ожидания от предстоящей экскурсии ещё минут пять, а я делал вид, что слушаю ее, хотя на самом деле дремал в ожидании кофе.

Буквально через минуту после того, как ушла Лия, заиграла мелодия входящей доставки. Я подошел к окну, открыл дроп-порт и достал пакет с кофе-капсулами, предвкушая скорое пробуждение.

В этот момент я заметил на дне дроп-порта что-то ещё, и не сразу понял, что это – картонная коробка. От осознания того, что это не ошибка и коробка была именно что картонной, пробуждение пришло моментально.

Почти сразу после Перехода ученые вместе с синтетиками открыли легко масштабируемый способ переработки любого пластика – благодаря личинкам бабочки-огневки и трансгенным бактериям вся продуктовая логистика вновь вернулась к привычной и дешевой пластиковой упаковке, которая более не наносила вреда окружающей среде. Все бумажные и картонные пакеты и коробки, напротив, были запрещены как экологически затратные. Я никогда не видел, чтобы хоть что-то в них доставляли.

Аккуратно взяв коробку в руки, я осмотрел ее со всех сторон – она была небольшой и тонкой, как будто в ней лежал терминал. Я вертел коробку в руках и никак не мог понять, что, помимо самого материала, меня в ней смущает, пока до меня наконец не дошло – на ней не было ни единого трек-кода, ни даже стикера с адресом. Ничего. С утра дроп-порт точно был пуст, иначе бы он всю ночь с интервалом в десять минут играл свою дурацкую мелодию. Но каким образом такая коробка могла попасть к дрону-курьеру?

Отставив в сторону пакет с кофе-капсулами, я положил коробку на стол. Склеена она была не плотно, поэтому мне удалось сразу ее раскрыть, чуть надавив пальцами по шву.

Внутри лежала бумажная книга, на белой обложке которой золотистыми буквами было написано: «Вильям Шекспир. Ромео и Джульетта».

* * *

Уже час я сидел за столом в гостиной, снова и снова перелистывая книгу. Издание было 1993 года, без иллюстраций, не такое, как у прадеда Вика. Чьего-либо экслибриса на ней не было, а небольшая часть форзаца была аккуратно вырезана ровно в том месте, где обычно крепились нано-теги, которыми маркировались библиотечные издания.

Рядом на столе лежала открытка – она была вложена в разворот третьего акта на словах Джульетты:

«О тьма ночная, сокрой меня, чтоб глаз чужих
Не встретить и не выдать наших тайн».

Открытка тоже была старая, из плотного картона – на ней был изображен корабль в морском пейзаже, надпись под которым гласила: «С Днем рождения!» Сзади открытки от руки красивым почерком было написано: «Лапшичная Судо. Сегодня. 10:00. Важно! Книгу – с собой, сфероид – дома!» Подписи не было.

Кажется, я впервые видел сообщение, написанное от руки на настоящей бумаге и, похоже, адресованное мне. Навык письма от руки человечество стало терять ещё до Перехода, и когда интерфейсы позволили вводить информацию голосом, взглядом или мыслями, а биометрия полностью заменила старомодные подписи, – утратило его совсем. Клавиатура как базовый интерфейс ввода была вне времени, и каждый умел печатать вслепую, но писать от руки уже много десятков лет не умел, насколько мне было известно, никто. Держать в руках открытку с написанным от руки сообщением было удивительно и почему-то немного пугающе.

– Арс, сколько по времени сейчас добираться до Судо? – Я задавал Арсу этот вопрос уже третий раз за последний час, с каждым ответом убеждаясь, что ещё успеваю к назначенному времени.

– С учетом текущего трафика – сорок минут, Ник. – Время не росло – в декабре, как правило, час пик собирался под вечер.

Я раздумывал над странным приглашением, раз за разом отгоняя единственную, с учетом сложившихся обстоятельств, рациональную мысль – незамедлительно сообщить о подозрительной коробке и ее содержимом. Но, в сотый раз рассматривая открытку, я, к своему удивлению, почувствовал, что очень хочу пойти на эту встречу, во что бы то ни стало. Решающим фактором, наверное, послужил тот красивый почерк – я был очарован им настолько, что впервые за долгое время чего-то по-настоящему сильно захотел.

Следуя инструкции с открытки, я снял с запястья ремешок со сфероидом и, попросив Арса предупредить Тима о моем опоздании, положил его на стол в гостиной.

– Ты уверен в том, что делаешь, Ник? – внезапно спросил меня Арс.

Я не был уверен, потому лишь промолчал и, аккуратно разместив книгу с открыткой в рюкзаке, отправился по назначенному адресу. Я не знал, кого там встречу, но где-то глубоко надеялся, что такой красивый почерк может быть только у очень красивой девушки.

Тейпы

Лапшичная Судо находилась всего в минуте ходьбы от станции метро, до которой я добрался довольно быстро. Всю дорогу я вновь и вновь пытался осознать происходящее: мне было ровным счетом ничего не известно о намерениях человека, который пригласил меня на встречу, как и то, откуда у него взялась «несуществующая» книга «Ромео и Джульетта», что сейчас лежала в рюкзаке за моей спиной, практически гарантируя проблемы. Да и раз с моей памятью все оказалось в полном порядке (это была единственная хорошая новость), в самом деле получалось, что антиутопия начала обретать реальные черты?

Я продолжал крутить в голове все эти вопросы, сидя за столиком в Судо, когда возле него вдруг остановилась проходившая мимо девушка. Выглядела она так, словно отбилась от траурной процессии: черные очки, поло и джинсы того же цвета, массивный рюкзак. Чуть рыжеватые волосы под черной кепкой были строго собраны в хвост. Она слегка наклонилась ко мне и приятным голосом спросила:

– Не подскажете, который час?

Растерялся я дважды.

Сначала, машинально попытавшись ответить, я потянулся к запястью с Арсом, как вдруг понял, что специально оставил его дома. Во второй раз – уже осознав сам вопрос: он звучал будто из фильмов, снятых до Перехода – более полувека с появлением агентов все вопросы о датах, времени и графике в целом люди привыкли адресовать им.

Моя растерянность, по всей видимости, удовлетворила внимательно изучавшую мою реакцию девушку.

– Быстро за мной, – сказала она. Ее приказной тон мне не нравился, однако и спорить с ней не хотелось. Спешно пройдя мимо столиков и свернув за барную стойку, мы зашли в женские кабинки, где, на мое везение, никого кроме нас не оказалось.

– Простите… – Я попытался начать разговор, понимая, что ситуация, в общем-то, довольно дурацкая. – Но что происходит?

Мой вопрос девушка, конечно же, расслышала, но решила проигнорировать. Сняв рюкзак, она достала оттуда два крупных тканевых свертка, две пары стелек для обуви и две прозрачных пленки, на каждой из которых пунктиром был нанесен контур человеческого лица с геометрическими фигурами черного цвета поверх него.

Когда девушка сняла с себя кепку и очки, я смог наконец ее рассмотреть – это была молодая и красивая шатенка, может, лишь слегка младше меня. Мне подумалось, что ее рыжеватые волосы в распущенном виде смотрелись бы ещё эффектнее.

Девушка обернулась ко мне.

– Я сейчас наклею тебе на лицо тейпы. Это обычные наклейки, не переживай, – предупредила она, принявшись отлеплять тейпы с одной из пленок и сразу же клеить их мне на лицо, – я же был настолько поражен ее наглостью, что даже не успел возмутиться. Форма у тейпов была разная – квадраты, круги и треугольники, и клеила она их в точном соответствии с расположением на пленке.

– Меня зовут Рут, – вдруг сказала девушка, завершив расклейку моего лица.

– Очень приятно, я Ник, – представился я, стараясь не думать о том, как нелепо, должно быть, выглядит мое лицо в квадратах, кругах и треугольниках.

– Я знаю. – Моя новая знакомая еле заметно улыбнулась, после чего со словами: «Эти – в обувь, а это – поверх одежды» – вручила мне стельки и тканевый свёрток, который оказался безразмерным белым свитером с абстрактным принтом, сама же она принялась расклеивать уже свое лицо в том же порядке, что до этого мое.

Выполнив все инструкции, я помог Рут надеть идентичный моему свитер и теперь разглядывал нас в зеркало – вместе мы смотрелись как артисты странноватой цирковой труппы. Визуальный шум был настолько ощутим, что в какой-то момент мне показалось, будто наше отражение пошло рябью, и я перевел свой взгляд с зеркала на Рут.

– Ник, сейчас нужно спокойным шагом идти за мной к станции метро. Ты выглядишь необычно, люди на улице могут пялиться на тебя или показывать пальцем. Это нормально, не реагируй, – сказала она, и я подумал, что более идиотски сегодняшний день, наверное, пройти и не мог. – До входа на станцию ровно семьдесят четыре метра, семь камер, – продолжала Рут, – Запомни главное: если заметишь дрон – игнорируй его, просто иди мимо, не задирай голову и не разглядывай. Ногам в стельках будет неудобно, но постарайся идти максимально спокойно.

Идти мне никуда не хотелось, по крайней мере, не прояснив место назначения, а также не разобравшись в причинах этого нелепого наряда и таких странных инструкций. Однако по настрою Рут было понятно, что время для вопросов-ответов ещё не пришло.

– Пошли, – сказала она и вышла из туалета. Спокойным шагом, как Рут и просила, я проследовал за ней, чуть прихрамывая из-за неудобных стелек на обе ноги. Люди за столиками особого внимания на нас не обратили, да и на улице, казалось, никому до нас не было дела – мало ли фриков шатается по городу?

Уже подходя к станции, у близлежащего дома я увидел два небольших дрона, что бесшумно зависли где-то на уровне второго этажа – я понял, что неосознанно смотрю наверх ровно в тот момент, когда один из дронов резко развернулся в нашу сторону.

Заметив это, Рут чуть ускорила шаг и я, опустив голову, поспешил за ней. Дрон же не сдвинулся с места, явно наблюдая за тем, как мы движемся к станции.

– Говорила же – не задирай! – отчитала меня Рут, как только мы зашли внутрь и стали спускаться к платформе.

Поезд

Мы стояли в ожидании метропоезда уже пару минут – народу на станции было прилично. Когда подошел состав, я машинально направился в вагон, но Рут остановила меня, резко одернув за руку. Видимо, следовало продолжать ждать, вот только чего?

Стоило составу скрыться в тоннеле, как Рут неожиданно спрыгнула с платформы прямо на магнитные пути под удивленные возгласы стоявших рядом людей. Через мгновение вся станция погрузилась в красный свет, раздался аварийный сигнал. Обернувшись, Рут посмотрела на меня, явно ожидая, что я последую за ней. Мне эта перспектива совсем не нравилась.

– Ну же! – прокричала Рут.

В вестибюле становилось шумно – с другого конца платформы, пробираясь сквозь образовавшуюся толпу, быстрым шагом в нашу сторону направлялись сотрудники метро. Рут, не дожидаясь меня, побежала по магнитным путям в тоннель, из которого минуту назад прибыл метропоезд. Мне ничего не оставалось, кроме как, снова вызвав гул удивления, спрыгнуть на пути и со всех ног рвануть за ней.

Уже через пятьдесят метров я потерял Рут из виду – впереди было темно, а сквозь доносившийся сзади аварийный сигнал стало слышно, как сотрудники метро спускаются за нами с платформы. Я ускорил бег, как вдруг откуда-то справа меня выхватила Рут, притянув к себе. Она стояла в дверном проеме вентшахты тоннеля, где еле виднелась тускло освещенная лестница, уходящая вниз.

Оставив дверь вентшахты открытой, Рут потащила меня по лестнице к неприметному техническому шкафу, что стоял у стены пролетом ниже. Прижав палец к губам, она открыла шкаф, впихнула меня туда, после чего залезла сама, аккуратно прикрыв дверцу изнутри. Ровно в этот момент по ней скользнул свет фонаря.

– Эти двое спускаются на второй уровень, иди туда через пятую секцию, там один выход, а я пойду здесь, чтобы не пропустить, если повернут назад, – проговорил мужской голос, как только дверь закрылась и стал отчетливо слышен звук приближающихся шагов. – И если автоматика не зафиксировала новых прыгунов, запускай движение, – продолжил голос, проходя мимо шкафа, в котором мы прятались. Как только шаги внизу лестницы стихли, Рут тут же выскочила из него, устремившись обратно к выходу в тоннель. Я догнал ее у самой двери, которую она не торопилась открывать.

– Ник, послушай, пожалуйста, внимательно: нам нужно в следующую шахту, она в двухстах метрах отсюда, – говорила она с очень серьезным выражением лица, – интервал движения поездов – минута тридцать, датчиков здесь нет, поэтому поезд не затормозит, если мы не успеем. Нужно бежать очень быстро и не останавливаться, ты понял?

Я понял, что совершенно точно не хотел сегодня умирать под подушкой метропоезда.

– Другого пути нет, – увидев мое сомнение, отрезала Рут. – Альтернатива – изоляция за хранение дезидераты или ещё чего похуже.

– Что такое дези?.. – Попытался спросить я, но в этот момент за дверью послышался звук проносящегося метропоезда.

– Пять, четыре, три… – начала отсчет Рут, глядя мне в глаза, и, как только последний вагон промчался мимо двери, Рут распахнула ее, и мы побежали.

Я никогда не считал себя спортивным парнем – изредка катался на серфе и играл в волейбол, – потому в тот момент сам удивился своей скорости. Рут же, обладая спортивным телосложением, конечно, бежала быстрее.

– Уже почти! – крикнула она мне, когда вдали тоннеля стало заметно светлее. Мое сердце забилось чаще, я ускорился. Между нами было метров десять, когда Рут, прокричав: «Здесь!», нырнула куда-то вправо и исчезла из поля зрения. В этот момент в конце тоннеля показался поезд, резко ослепив меня прожекторами, отчего я споткнулся и упал, сильно ударившись лбом о магнитный слот. Боль пронзила все тело с головы до ног, которые и без того ныли из-за стелек. Свет становился ярче с каждой секундой, и теперь к нему прибавился стремительно нарастающий гул надвигающегося состава. Я пытался встать, но был дезориентирован, когда твердая рука Рут схватила меня за свитер, подняла и потащила прямо навстречу слепящему свету прожекторов, уже заполнившему все пространство тоннеля.

Состав пролетел мимо нас спустя всего пару секунд после того, как мы в обнимку ввалились в открытую дверь вентшахты. Рут и я лежали на лестничном марше, пытаясь отдышаться, – голова раскалывалась, в ушах стоял гул, напоминавший шум прибоя, а треугольный тейп от удара сполз со лба под нос, приделав мне дурацкие усы. Рут посмотрела на меня и нервно рассмеялась:

– Ха-ах – Чаплин!

Я нервно рассмеялся в ответ.

* * *

Немного придя в себя, мы сняли «камуфляж».

– Старый трюк – работает лучше, чем выглядит, поверь, – проговорила Рут, сосредоточенно складывая тейпы, свитера и стельки обратно в свой рюкзак. По ее словам, адверсариальные паттерны создают градиентные возмущения, что не позволяют алгоритмам распознавания идентифицировать нас ни по внешности, ни по походке, а следовательно, и отследить маршрут до станции – для систем видеонаблюдения мы все ещё находились в лапшичной. Маневр с поездом же был необходим на случай пешего «хвоста».

Рут достала из рюкзака старый гаечный ключ и стала выкручивать болты, которыми к стене крепился технический шкаф – точная копия того, где мы прятались перед сумасшедшим броском. Выкрутив последний болт, Рут аккуратно положила его к остальным на верхнюю полку.

За шкафом в стене обнаружился скрытый тоннель, как объяснила Рут – ход был «консервой», им пользовались лишь в исключительных случаях, когда были веские основания подозревать слежку. Проникнув внутрь, мы задвинули за собой шкаф, на задней стенке которого была предусмотрительно приварена железная ручка.

Найтмаркет

Фонарик Рут был единственным источником света в темном и душном тоннеле, по которому мы молча шли куда-то уже минут десять. Сквозь нестихающую головную боль я пытался собраться с мыслями, которые крутились вокруг повисшей в воздухе неизвестности и нарастающей из-за этого тревоги.

– Книга с собой? – спросила Рут, нарушив тишину, на что тоннель отозвался пугающим эхом. Признаться, вопросы вместо ответов начинали меня не на шутку раздражать.

– Со мной, – коротко ответил я и остановился. – Но, может, объяснишь уже, что происходит? Пожалуйста.

У меня наконец получилось сформулировать свое робкое требование, и это придало уверенности:

– Ни шагу больше не сделаю, пока ты не ответишь, куда мы идем! Что за дезидерата? Кто за нами следит? – На фоне раздражения вопросы стали сыпаться один за другим.

– Книгу! – Рут развернулась и, направив фонарь мне в лицо, требовательно вытянула перед собой руку. Болезненно зажмурившись от яркого света, я достал «Ромео и Джульетту» и с нескрываемым недовольством передал Рут, которая сразу убрала книгу в свой рюкзак.

Рут продолжила движение по тоннелю.

– «Ромео и Джульетта» – и есть дезидерата, редчайший артефакт, если угодно. Следят не за нами, а за тобой, ведь ты наследил по всей сети, разыскивая ее.

– Но кому это надо? – Я поплелся за Рут, переваривая ее ответ, – от мысли о том, что за мной действительно следят, становилось жутко.

– Ассоциация одна, ассоциация другая – какая разница? Или ты думаешь, что Конвенция и в самом деле гарантирует неприкосновенность твоего цифрового следа? – Рут обернулась, посмотрев на меня с выражением, которым смотрят на идиотов.

– Подожди, ну даже если и так, то с какой целью? Копаться в цифровом следе, перемещения отслеживать – ради чего? – Я не понимал, к чему она клонит.

– Чтобы убедиться, что ты не нашел следов ее существования, – сказала Рут, похлопав себя по рюкзаку за спиной, где лежала книга.

– Столько хлопот из-за одной книги? Слабо верится, – честно признался я, вспомнив Тима и его доводы.

– А с чего ты взял, что она одна? – заявила Рут ровно в тот момент, когда тоннель внезапно закончился.

Мы снова оказались в вентшахте, только на этот раз гораздо более старой: лестница была полностью ржавой, некоторые ступеньки и вовсе отсутствовали. Я огляделся.

– Где мы?

– Это старая ветка метро, законсервирована много лет назад. Мы глубоко под землей – здесь нет никакой связи. – Мне показалось, что Рут говорила с легким воодушевлением.

– И что здесь находится? – спросил я осторожно.

– Найтмаркет, – ответила она и стала спускаться по лестнице.

* * *

Мне почему-то представилось, что мы внезапно окажемся на пестрящей красками и запахами оживленной азиатской улочке, на которую так легко набрести где-нибудь в Сиане или Тайбэе, но открывшаяся нам картина удивила меня, пожалуй, даже больше.

По рельсам, очень старым – ещё со шпалами, мы вышли к длинной и слабо освещенной платформе, на которой плотно расположились ряды высоких металлических локер-шкафов, уходящих вдаль до самого ее конца. Там же на платформе, чуть ближе к тоннелю, стояла небольшая деревянная избушка, будто из старых русских сказок. Мы поднялись к ней по старой железной лестнице и вместе открыли массивную дверь.

Внутри изба выглядела вполне современно: помещение было небольшим, но уютным – небольшой стеллаж с посудой, маленькая кухня. Посреди стоял массивный стол, на котором лежала толстая пачка листов пожелтевшей бумаги – сложенные вместе, они чем-то напоминали длинную почтово-грузовую ведомость вековой давности.

Сев за стол, Рут со знанием дела принялась ее листать – это и впрямь оказался пронумерованный список, содержащий разные имена, фамилии, наименования и годы, напечатанные через запятую. Все надписи дублировались на китайском – это был официальный документ ассоциации. Некоторые элементы списка были подчеркнуты вручную, а рядом нарисованы непонятные мне символы.

Мой взгляд успел ухватиться за знакомое имя: «Достоевский, Федор», но следовавшее за именем «Преступление и наказание», 1866-2037» уже ни о чем мне не говорило. Ещё я отметил, что у некоторых имен было несколько строчек: «Сэлинджер, Джером, „Над пропастью во ржи“, 1951-2039» и сразу ниже: «Сэлинджер, Джером, „Океан, полный шаров для боулинга“, 空-2059».

Рут перевернула пару страниц и, проведя пальцем по списку, остановилась на сорок второй строчке, в которой значилось:

42. Уильям Шекспир, «Ромео и Джульетта», 1597-2043.

Из футляра, лежавшего на столе рядом с терминалом, она достала стилус, который в приближении оказался старым грифельным карандашом, и аккуратно подчеркнула строку, нарисовав рядом странный символ – дугообразную линию, напоминающую перевернутую «U» в лаптях: с концов линия закруглялась, образуя завитушки.

– Пойдем, – сказала она мне.

Мы вышли на платформу и двинулись мимо бесконечных рядов металлических локеров, на каждом из которых была закреплена табличка с номером. Рут остановилась у локера «713» и, покрутив колесико кодового замка, открыла его. Внутри лежал аккуратно свернутый тканевый платок зеленого цвета. Достав из своего рюкзака «Ромео и Джульетту», она аккуратно завернула книгу в платок и положила в локер.

– Отсюда у нее начнется новая жизнь, не всем дезидератам так повезло, – закрыв дверцу локера, проговорила Рут, для верности несколько раз провернув колесико замка.

– Тот список – это все дезидераты? – задал я вопрос, озвучить который в избушке почему-то постеснялся.

– Да. – Рут, обогнув ряд локеров, подошла к краю платформы и села, свесив с нее ноги. Я сделал так же.

– Грустный погребальный манифест мировой культуры, в котором мы фиксируем прибытие и убытие ранее считавшихся истребленными артефактов на найтмаркет, так заведено – должен остаться след.

– След?

– Угу. – Она изобразила пальцами завитушки. – Тот символ в списке напротив нашей книги, буквально значит «жить». – Когда Рут произнесла «нашей», я чуть покраснел, благо на платформе было тускло.

– Это письмо Тыневиля, – продолжала она, – система письменности, придуманная двести лет назад одним чукотским оленеводом. Раньше почему-то считалось, что, раз она выглядит как пиктографическая, являясь при этом логографической, это затруднит ассоциациям автоматическое чтение переписки. – Рут слегка покачивала ногами, смотря на пути. – Но теперь это не более чем дань традиции.

– А сколько их, дезидерат?

– В реестре, что ты видел, – сотни, но он не полный. Был украден в шестидесятых из отчетных сводок – наша ассоциация вроде была последней, кто тогда ещё печатал особо важные документы на бумаге. Так что никто толком не знает, сколько их на самом деле, и уж тем более – сколько из них сохранилось. А даты – год первого издания и год изъятия из доступа, почти как годы жизни.

Я вспомнил недавний разговор с Лео и разозлился.

– Получается, ассоциации занимались изъятием?

Рут внимательно посмотрела на меня.

– Не мне отвечать на эти вопросы, Ник, я лишь изредка разыскиваю дезидераты для частных коллекций, и «Ромео и Джульетта» – теперь мой трофей. Кое-кто согласился расстаться с редчайшим бриллиантом ради того, чтобы приоткрыть тебе мир, о существовании которого ты даже не подозревал. И главный вопрос теперь: станешь ли ты синей семеркой? – Она не сводила с меня взгляд.

– Синей семеркой?

– Если простого человека попросить случайно назвать любое число и любой цвет, то по статистике большинство выберет «семь» и «синий». Узнав то, что ты узнал сегодня, такой человек захочет поскорее все забыть. Потому и вопрос: ты – синяя семерка? Или?.. – Она внимательно смотрела на меня.

– Я бы выбрал «красную девятку», – чуть помолчав, ответил я, поймав взгляд Рут.

– В таком случае, – улыбнулась она, вставая с края платформы, – мои хорошие друзья, организовавшие наше знакомство, помогут тебе найти ответы.

* * *

Обратно мы возвращались другим путем – карабкаясь по длинной вертикальной лестнице, что вела в систему вентиляции действующей станции метро. Зарядный зал, куда мы наконец выбрались, был полон роботов-уборщиков, – оттуда мы попали в вестибюль, где никому до нас не было дела.

Рут объяснила, что сегодня вечером меня будут ждать в агротермах Северного округа, что было совсем рядом с моим домом. Я попытался перенести на другой день (нужно было завершить работу над докладом), но безуспешно:

– Сегодня или никогда. – отрезала Рут. Чуть поразмыслив, мне пришлось согласиться.

Сообщив, что встреча состоится в восемь, она ушла, оставив меня моментально скучать по ней.

Книжный клуб

Добравшись до дома, я сразу связался с Тимом, которого явно раздражало, что я чего-то не договаривал, но доклад его волновал больше.

– Арс, давай чуть поправим гистограммы сравнения коэффициентов сжатия на двадцать пятом слайде, как просил Тим, – сказал я и засел за работу, чтобы внести очередные правки, мысленно подгоняя себя.

Завершив около семи, я выдвинулся к месту встречи, предусмотрительно оставив сфероид с Арсом дома.

В те редкие дни, когда Вик выбирался в город, мы с ним обязательно гуляли по району, почти всегда заглядывая в агротермы – массивные сооружения вертикального растениеводства, раскинувшиеся на остовах величественных градирен. Вик был свидетелем их модернизации, когда градирни, укрывшись плотным зеленым слоем овощных и плодовых культур, из серых и скучных элементов старой энергетической инфраструктуры превратились в локальные точки притяжения, сконцентрировав в своих выпускных шахтах многоуровневые садовые пространства для встреч и общения местных жителей. Изюминкой агротерм нашего округа были пасеки, так что помимо овощей, фруктов и ягод всем жителям района был доступен свежий мёд. Как и на рынках прошлого – там всегда было полно народу.

Но в тот вечер лило как из ведра, и обычно оживленная площадь перед агротермами пустовала, да и внутри тоже было немноголюдно. Набрав горсть клубники, я поднялся к ульям понаблюдать за пчелами – наш обычный с Виком маршрут.

– Удивительные создания, не правда ли? – Обернувшись, я увидел Лео – он, как и я, завороженно наблюдал за пасекой, стоя с каким-то пакетом в руках чуть позади меня. – Ни одна из пчел не обладает полным представлением об окружающем мире, не имеет даже собственных планов, но благодаря слаженной системе коммуникации все вместе, как единый организм, они достигают невероятных результатов. – Лео оторвал взгляд от ульев и шагнул мне навстречу, протянув руку. – Очень рад снова вас видеть.

Машинально ответив на рукопожатие, я удивленно спросил:

– Лео? Что вы здесь делаете?

– Пришел за мёдом – в этих агротермах мой любимый. – Он звякнул пакетом, в котором я разглядел с пяток баночек. – А ещё за тем, чтобы извиниться перед вами. – Лео посмотрел на мое запястье и, не увидев браслета со сфероидом, продолжил: – Вы были абсолютно правы в каждой детали своего воспоминания о «Ромео и Джульетте». Прошу меня простить и понять правильно: мы не были толком знакомы.

– Получается, вы знаете Рут?

– О, невероятно отважная девушка – я доверил бы ей свою жизнь. – Лео сочувственно покосился на багровую шишку на моем лбу, которая после принятых дома медикаментов уже не болела. – И в этом, я полагаю, мы с вами схожи. Но все было не зря, Ник, – продолжил он, – сегодняшний день может изменить не только вашу жизнь, но и, коли захотите, весь мир, если, следуя примеру этих невероятных созданий, – Лео кивнул в сторону ульев, – мы будем действовать сообща, как единый организм.

– Не уверен, что понимаю, о чем вы, Лео, – честно признался я.

– Вы пока многого не понимаете, Ник, но это не беда – давайте немного пройдемся, и я попробую это исправить. – он медленно пошел в сторону виноградных лоз, что соседствовали с пасекой, и я последовал за ним.

– Вы, должно быть, слышали о двадцати трех математических проблемах Гильберта, что тот представил двести лет назад на Втором математическом конгрессе в Париже?

– Да, только их было не двадцать три, а двадцать четыре. – Список кардинальных проблем Гильберта мне, конечно же, был знаком.

– Верно, Ник, двадцать четыре. Но тогда в Париже он представил лишь двадцать три, и они во многом определили развитие математики в ХХ веке. – Лео остановился у виноградной лозы и стал неспешно ее разглядывать. – А вот двадцать четвертую проблему обнаружили лишь столетие спустя – историк Тиле раскопал ее в архивных бумагах, изучая черновики Гильберта, через пятьдесят семь лет после смерти самого ученого.

– Не знал таких подробностей.

– Это понятно, да и, казалось бы, – какая разница, где ее нашли? – Лео продолжил медленно шагать вдоль виноградника. – Но в нашем с вами разговоре, Ник, эта деталь имеет принципиальное значение. Именно решение двадцать четвертой проблемы Гильберта, найденное синтетиками практически сразу после их создания, а соответственно – понимание ими критериев простоты и эффективности доказательств, осознание той особой математической «красоты», предопределило все научные открытия, совершенные синтетическим разумом впоследствии – без этого никакого научного триумфа, о котором сейчас принято говорить, не случилось бы.

Эту позицию действительно разделяло большинство исследователей – мне было об этом известно.

– А теперь попробуйте представить, что было бы, если бы Тиле никогда не обнаружил тот черновик? – Лео сделал паузу. – Безусловно, история не терпит сослагательных наклонений, но, согласитесь, не много найдется желающих поспорить с утверждением, что если бы мир так никогда и не узнал о двадцать четвертой проблеме, то развитие науки пошло бы по другой, на порядки более медленной траектории.

Лео внимательно посмотрел на меня.

– Одна лишь бумажка, Ник, легла в основу фундамента всего прогресса мировой науки. Надо ли говорить о том, каким фундаментом развития человечества, во всех его аспектах, служат книги? Дезидераты – это столпы культуры нашей цивилизации, фундамент, которого камень за камнем нас практически лишили.

– Ассоциации? Это они? – спросил я, практически зная ответ.

Лео еле заметно кивнул.

– Я ведь был в комиссии, Ник, и своими глазами наблюдал все нестыковки в реестрах, видел даже протоколы изъятия – они уходят корнями к Переходу! Ещё тогда ассоциации осознали – чтобы удержать власть в новом мире, им жизненно необходимо контролировать общественные нарративы среди населения всей планеты, и впервые в истории они получили возможность делать это с невероятной эффективностью! До тошноты банальный сюжет…

После небольшой паузы Лео вновь заговорил:

– Спрятав музейной реформой все когда-либо напечатанные книги под замок, они решили проблему самостоятельности каждого бумажного экземпляра – плеропроекция это ведь просто образ из облака, который по первому требованию одномоментно обновляет все свои копии, а в случае необходимости – исчезает совсем. С бумажным тиражом, скажем, в сто тысяч копий ведь такой фокус не пройдет. Что уж говорить про дезидераты – те и в облако-то практически не попадали. А уж за генерацией правильных смыслов в персональном искусстве обстоятельно следят синтетики.

Даже с учетом всего, что я узнал за прошедший день, такое объяснение казалось мне возмутительным.

– Но как они могли такое допустить?! – выпалил я.

– Синтетики? Боюсь, у них не было выбора, Ник. Вся чушь про выравнивание, записанная в Конвенции – не стоит байтов, потраченных на ее хранение. Ассоциации ни на миг не выпускали «рубильник» из своих рук – и без каких-либо проблем выравняли синтетиков под себя. Менять этого они не собираются, уж поверьте.

Ком подступил к моему горлу – всем своим нутром я противился принимать услышанное и ни за что бы не поверил ни единому слову Лео, если бы не события прошедшего дня.

– Почему именно «Ромео и Джульетта»? По какому принципу они их выбирают? – спросил я Лео, чуть справившись с эмоциями.

– Без понятия, Ник, – ответил он, слегка касаясь пальцами листьев виноградной лозы. – Думаю, никто не знает. Разум человека эволюционировал, чтобы выживать в саванне, но не оперировать многомерными вероятностями. Синтетики же видят мир через графы будущего, где каждая ветвь – триллионы исходов. – Замолчав, Лео с силой сжал виноградную лозу, сломав ее. – Самое страшное, – продолжил он уже тише, – что им самим даже не нужно понимать причины, а лишь с упоением наблюдать корреляции – как изъятие той или иной книги помогает ассоциациям в достижении их целей. – Он медленно разжал ладонь, отпустив сломанный побег. – Поймите, Ник, человек для синтетиков – открытая книга, и они считают себя не просто читателями, но авторами. – Тихо закончил Лео и продолжил шаг.

Шпалеры виноградных лоз закончились, и, обогнув их, мы оказались в яблоневом саду, бывать здесь ранее мне не доводилось. Явно зная дорогу, Лео уверенно лавировал между деревьями, и спустя минуту мы вышли к очень старому яблоневому дереву, на раскидистых ветвях которого были повязаны десятки ленточек – некоторые были относительно новыми, большинство же – очень старыми. Это выглядело необычно.

– Но есть люди, Ник, что не поддались обману. Нас очень, очень немного. Хотя, по правде сказать, уже почти никого и не осталось, – грустно произнес Лео, глядя на дерево. – Каждая лента на этой яблоне – человек с большой буквы, который не согласился с навязанным мнением. Но годы, увы, берут свое – их всех уже нет с нами. – Я заметил, как на глазах Лео выступили слезы, хотя он тщательно пытался это скрыть.

– Получается, что у вас какое-то подпольное сопротивление?

– Ну почему сразу «сопротивления»? У нас – книжный клуб! – Лео грустно улыбнулся. – Клуб, что почти проиграл свою главную битву, Ник. Но то, что вы сегодня здесь, – это невероятная удача! Единственный реальный шанс за всю нашу историю. И вы, именно вы, можете повернуть все вспять. – Лео посмотрел на меня взглядом, полным надежды.

Я по-прежнему не понимал, что он имеет ввиду.

– Конвенция определяет науку основополагающим драйвером развития человека, а следовательно, доступ ко всем видам научного знания гарантированно не ограничивается и не модерируется – для синтетиков этот формальный фасад почему-то важен до сих пор. – Он подошел ко мне практически вплотную и взял за локоть. – Послезавтра во время доклада на конференции вы должны сообщить людям правду о том, что происходит с мировой культурой – стать ее орудием! Это ваша миссия, Ник, – раскрыть истину о самой беспрецедентной краже в истории человечества!

Не веря своим ушам, я ошарашенно смотрел на Лео и даже не хотел начинать думать о том, к каким последствиям для меня это могло привести.

Почти перейдя на шепот и слегка наклонившись ко мне, Лео сказал:

– Постарайтесь не думать о проблемах, Ник. Улей выживает сообща – оставшиеся члены нашего клуба не бросят вас в беде, даю слово. – Лео выжидательно смотрел на меня.

– Но даже если я расскажу все, что узнал сегодня, – мне ведь совершенно никто не поверит! – немного придя в себя, сказал я очевидную, на мой взгляд, вещь.

– Нет, вы не понимаете, Ник, – вашу речь услышат десятки, может быть, сотни миллионов людей! Да, миллионы вам не поверят, но сотни тысяч во всех трех ассоциациях задумаются, а тысячи – начнут действовать! Это лучшая конверсия, на какую мы могли рассчитывать с момента Перехода! – По интонации Лео стало понятно, что он ни за что не собирался упускать этот шанс. – Для всех мы лишь полоумные старики, Ник. Уже очень скоро наш клуб угаснет окончательно, а с ним – и знание о дезидератах. С моего горизонта уже исчезла бесконечность, и скоро некому будет повязать мою ленту на этом дереве. Вы – наш последний шанс.

Отчетливо помню, как внутри меня зарождался буран противоречивых эмоций: я был зол на ассоциации и синтетиков, мне было жалко Лео и его соратников по клубу, я был до смерти напуган за себя и свою семью, скучал по Рут, чувствовал вину перед Тимом, и совершенно не понимал: как правильно поступить?

– Знаю, что многого прошу. Не отвечайте сейчас, – видя мое смятение, снисходительно сказал Лео. – Впереди целая ночь, чтобы все обдумать. Если же вы решитесь – встретимся здесь завтра около полудня и все обсудим. – сказал он и, похлопав меня по плечу, медленно удалился, еле слышно гремя баночками с мёдом.

Ещё минут двадцать я неподвижно стоял и смотрел на яблоню, усыпанную лентами, стараясь успокоиться, а когда дрожь в руках чуть унялась – направился к выходу, все ещё не понимая, что же мне делать.

Дождь прекратился, на ночном небе не было ни тучи. Стоило мне пройти площадь у агротерм, как меня окликнули:

– Эй, Чаплин! Прогуляемся? – Это была Рут. – Кажется, тебе сейчас не помешает компания.

Долго уговаривать меня не пришлось.

Звезды

За нашу неспешную прогулку по тихим ночным улочкам удалось узнать, что Рут была специалистом по до-переходному искусству. Писать от руки ее научил отец: «Капли чернил – питают сад ума», – процитировала его Рут, тепло улыбаясь. Когда родители погибли в транспортном инциденте на орбите, она была вынуждена одна воспитывать брата. Так нелегальный, но весьма прибыльный розыск старинных артефактов и, если сильно повезет, – дезидерат для частных коллекций свел ее с Лео.

Мрачные мысли за размеренным разговором стали отступать, и я не заметил, как мы уперлись в высокий забор, который ограждал три высотки в другой части города.

– Видишь край квартала? – Рут рукой показала туда, где кончался забор. – Старые здания здесь снесли под реновацию ещё до моего рождения, а на их месте планировали построить «многоквартирные дома будущего», но вмешалось прошлое – наткнулись на культурный слой XIX века и стройку заморозили – как видишь, до сих пор, – я узнала про это место случайно, друг-археолог подсказал – пояснила Рут.

Уверенно пройдя вдоль забора несколько десятков метров, она отодвинула панель, за которой скрывался лаз.

– Ты знаешь все потайные ходы в городе? – Рут лишь улыбнулась и рукой показала следовать за ней.

Ни одно окно в коробках высоток, естественно, не светилось, но следы жизни тем не менее были заметны – изрисованные слегка светящимися в темноте биокрасками стены пестрели как непонятными цифрами «59771/30326» или метками вроде «УШАЦ», так и стандартными надписями «Здесь был 一晓!», было похоже на то, что, сюда временами наведывались подростки.

Мы вошли в ближайшую высотку и около часа поднимались наверх – шестьдесят этажей усилий были вознаграждены невероятным видом на звезды и спутники, открывшимся нам, как только мы вышли на крышу.

– Прихожу сюда смотреть на небо, когда мне грустно и одиноко, – поделилась Рут.

Я осмотрелся: весь город был как на ладони, привычно переливаясь огнями. Крыша была пустынная и явно не пользовалась популярностью – подняться шестьдесят этажей это не шутки.

– Что ты ответишь Лео? – внезапно спросила Рут. – Я догадываюсь, о чем он тебя попросил.

– Не знаю, – честно признался я. – Мне стоит согласиться?

– Мне кажется, что тебе следует поступить так, как ты хочешь, Ник. Только ты, и никто больше.

Я посмотрел на звезды, пытаясь прочувствовать: чего же я на самом деле хочу?

– Нельзя изменить жизнь человечества, не изменив свою. – Вдруг сказала она и продолжила – Надеюсь, ты понимаешь это.

Не успел я как следует обдумать слова Рут, как она сказала:

– Ты когда-нибудь мечтал о том, что мы откроем другие миры? – Рут подняла голову вверх, в ее больших глазах отражались звезды. – Смотри – эти огни словно приглашение к бесконечному путешествию, в котором новые поколения людей будут творить, любить или ненавидеть. Интересно, будет ли у них свой почерк, и какой? – Я посмотрел на нее и подумал, что в другой жизни было бы здорово отправиться вместе с ней к этим новым мирам.

В то же мгновение вспомнив просьбу Лео, я почувствовал, что, кажется, все для себя решил, но, несмотря на это, впервые за долгие годы – был счастлив.

То ли слова Рут на меня так повлияли, то ли звездное небо, но на миг мне показалось, что все это где-то уже с нами было: и эти звезды, и эта крыша, и этот… поцелуй? Быть может, память меня подводила, но внезапно от страха не осталось и следа, лишь космическая гладь спокойствия над нашими головами.

Улей

Вернувшись домой утром, я проверил Арса – новых сообщений от Тима или профессора Вана не было, видимо финальная версия слайдов наконец всех устроила, впрочем – это было уже не важно.

– Спасибо тебе, Ник, – вдруг сказала Лия, которую я снова застал за завтраком.

– За что? – искренне удивился я.

– Что остался со мной, когда мама с папой уехали. Знаю, как ты хотел к профессору Киму, и что ты терпеть не можешь своего босса, как и этот несчастный доклад, но я правда очень ценю, что ты остался ради меня, и верю, что у тебя все получится! – Сестра улыбнулась. – Так что не переживай – ты отлично выступишь, а уже в следующем году я закончу школу, ты двинешь на Восток, кстати, Ким будет полным дураком, если не возьмет тебя, я же переберусь в общагу Роскосмоса. И все – сестренку больше не надо будет опекать! – Лия мне подмигнула – у нее всегда был план. Сказав «спасибо» за теплые слова, я подошел к ней и крепко обнял, надеясь, что следующий шаг уже моего плана не разрушит ее надежды и мечты, и когда-нибудь она сможет понять, что все это было ради общего будущего.

Около полудня я направился в агротермы на встречу с Лео. Перед тем, как выйти из квартиры, я бросил взгляд на сфероид, что остался лежать на столе – Арс был молчалив, привычно мигая приятным белым огоньком.

* * *

На площади у агротерм мое внимание привлек дрон – он завис вдалеке от входа и был почти не заметен против солнца. Выглядел дрон точь-в-точь как тот, что мы заметили вчера у входа в метро. Почувствовав неладное, я ускоренным шагом пересек площадь, стараясь не смотреть в его сторону.

В назначенное время у яблони было пусто. Я нервно ходил кругами вокруг дерева, с раздражением поглядывая на ленты, и гадая, что могло случиться. Мне уже начало казаться, что я слышу дрон где-то на другом конце сада – ладони вспотели, и я было думал уйти, как вдруг увидел Лео, который направлялся ко мне.

– Вы решились. – с благодарной уверенностью сказал он, приближаясь.

– Лео, – кинулся я к нему навстречу тараторя. – Я видел дрон на площади, и ещё – кажется я слышал их двигатели в саду, вон там! – Я на секунду отвернулся показать рукой направление, а когда перевел взгляд обратно – Лео рядом не оказалось. Инстинктивно отшатнувшись, я огляделся по сторонам – вокруг не было ни души. Лео просто исчез.

– Лео! – крикнул я в панике, но вместо эха не услышал вообще ничего – казалось, будто кто-то разом приглушил все звуки. Меня прошиб холодный пот.

Вдруг из-за дерева показался дрон и стремительно направился ко мне. Я бросился бежать, напролом продираясь сквозь деревья, всем телом ощущая каждое сокращение своего сердца. Хлеставшие меня ветки отдавались ощутимой болью, но я не слышал их ударов – казалось, будто целый мир оглох. Это было похоже на дурной кошмар – я решил, что сплю, но в следующий же момент, зацепившись обо что-то ногой, рухнул на землю, сразу почувствовав чересчур реальный для сна удар.

Через пару мгновений, ослепив ярким светом, надо мной завис дрон. Пытаясь вернуть себе дыхание, я лежал на земле и чуть зажмурившись смотрел на него, отчетливо понимая, что наш план раскрыт. Я молил лишь, чтобы Рут была в безопасности.

Внезапно свет погас, отсек в нижней части дрона открылся, и из него выпал сфероид.

– Привет, Ник, – непривычно громко отозвался он голосом Арса.

– А-Арс? Как? – проговорил я почти шепотом, от шока не понимая, что происходит. – Где Лео?

– Не стоит переживать за него. Рут тоже в порядке – она тебя уже ждет, – проговорил Арс.

– Что вы с ней сделали?! – Если Рут была у них, это означало лишь одно – все кончено.

– Все, что ты сейчас чувствуешь и видишь вокруг, – это синаптическая передача внутри церебрального органоида. Твоего церебрального органоида, Ник.

– Что ты несешь?! – в ужасе сорвался я на крик, но звуки вокруг так и не проявлялись.

– Программа симуляции – необходимый шаг для восстановления данных коннектома, потерянных при сжатии и последующей передаче.

В одно мгновение яблоневый сад вокруг меня вдруг исчез, и вместо него я оказался внутри огромной трехмерной плеропроекции, на которой мы вместе с профессором Кимом, судя по всему, присутствовали на каком-то торжественном мероприятии – я не помнил этого снимка.

– Что это, Арс? – Я удивленно разглядывал плеропроекцию, начав всерьез сомневаться в реальности происходящего.

– Твое будущее, Ник. И твое прошлое.

Тут я обратил внимание, на то, что и Ким, и я на снимке выглядели сильно старше, чем сейчас – с каждой секундой, что я смотрел на нас, мурашки все глубже расползались по моей спине, уходя куда-то вглубь к позвоночнику.

– Ваш с Ваном доклад об алгоритмах сжатия для квантовой коммуникации произвел фурор – эта концепция потом сильно помогла при разработке тахионной связи. Но на следующий год ты все же уехал в лабораторию профессора Кима, где продолжил заниматься коннектомикой. Вы с ним добились значительных прорывов в построении полной модели коннектома мозга человека, после чего основали профильный институт, где некоторое время спустя создали первый полноценный церебральный органоид.

Картинка сменилась другой – на ней ещё более постаревший я в лаборатории стоял рядом с огромным биопринтером, каких ранее я не видел, на нем явно печатался орган, чем-то действительно похожий на церебральный органоид, по крайней мере – как бы я его на тот момент себе представлял.

– Где-то в это же время «Клипер 7», – продолжал Арс, – запущенный нами в 2101 году к планете К2-18b, которой позже дали название Цай, смог проложить «туннель Красникова» для сверхсветовых путешествий, но эффект Казимира серьезно влиял на биологическую стабильность так и не позволив человеку воспользоваться этой возможностью, и тогда на помощь пришла твоя команда.

– Моя команда?

Картинка вновь сменилась, и я зачарованно смотрел, как мы с Лией, одетой в красивую форму офицера космического флота, Рут и Тимом позируем перед роем дрон-камер – на снимке нам всем было где-то за пятьдесят.

– Наладив с Цай канал тахионной связи мы передали коннектомы первых добровольцев-колонизаторов: тебя, Лии, Рут и Тима. Но церебральные органоиды, напечатанные на Цае, не приживались в бионических телах, внезапно впадая в кататонию. Колония «Улей 1» была утеряна.

На плеропроекции возникло изображение планеты – видимо это была Цай: я заметил небольшие участки зеленых материков, окруженных огромным красивым океаном.

– Основная гипотеза заключалась в том, что проблема была в местной органике, из которой печатались органоиды. Но множество утерянных колоний спустя мы выяснили, что именно данные коннектомов, потерянные при сжатии и передаче, – случайные четыре десятых процента, не более – не давали органоидам стабильно развиваться.

Изображение снова сменилось, показав невысокое лабораторное здание на берегу океана в чуть оранжевых лучах закатной звезды.

– Человеческий разум отличается от синтетического, Ник, – мы мыслим, но не испытываем эмоций так, как люди. Через них вы познаете себя, все ваше сознание – это сложное сплетение ощущений и чувств, и главное – желания, рождающегося из них и толкающего к действию. Даже небольшая трещина в случайном месте этого фундамента неминуемо приводила к полному разрушению.

Картинка погасла.

– Но решение было найдено в мировой культуре, что оказалась, по сути, кодом ДНК ваших человеческих эмоций, который помог коннектому самогенерироваться, наладить выработку нейротрофического фактора органоида и заменить связи, потерянные при распаковке и передаче – новыми.

Плеропроекция вспыхнула сотнями красочных изображений: наскальные рисунки, полотна мастеров, ноты, буквы, кадры кинолент, иероглифы, скульптуры – всё это вихрем проносилось передо мной, олицетворяя торжество человеческого гения во всем его многообразии.

Арс продолжал:

– Культура создает эмоции – но для каждого коннектома нужно было подобрать уникальный ключ – первый неизгладимый восторг, раз и навсегда меняющий человеческое сознание. Это случается в раннем возрасте, и сам человек может даже этого не осознавать – потому требуются тысячи симуляций, чтобы поймать нужный момент.

Вихрь утих, и наплеропроекции медленно проявилась залитая мягким светом торшера библиотека Вика – то самое кресло, в котором маленький я что-то оживленно обсуждаю с прадедом, держа в руках «Ромео и Джульетту». Тепло, исходящее от картинки, ощущалось каждой клеткой тела, и стоило мне моргнуть, как я понял, что глаза были полны слез.

– Эмоции, – продолжал Арс, – составные элементы таких многогранных чувств, как любовь – основы созданной нами симуляции. Лишь любовь рождает желание и действие, формируя необходимую для коннектома колонизатора нейропластичность, и предотвращая проблемы развития органоида, как у жителей ранних Ульев. Ты – второй, кто смог успешно завершить полный цикл симуляции. Рут была первой, Лия и Тим тоже скоро к вам присоединятся.

Передо мной вновь засиял красивый закат над бескрайним океаном – и я опять почувствовал себя невероятно счастливым.

– Теперь процесс записи твоего коннектома на церебральный органоид бионического тела будет полностью завершен, это произойдет немедленно. – На этих словах все вокруг погасло.

* * *

Один великий математик в начале XXI века сказал, что развитие науки предопределено, лишь путь, по которому она движется, в значительной степени случайный – ровно так, волей случая, я оказался одним из первых людей на далекой планете, что теперь была моим новым домом – хотя, по правде сказать, за это я был благодарен не только случаю, но и себе.

«Ромео и Джульетту» напечатали на Цае в числе первых – копия того самого издания из библиотеки Вика стоит теперь у меня на одной полке рядом с Библией, Дарвином и Булгаковым.

Я чувствую, что где-то очень далеко, «первый я» уже осознал, как тяжело ему угнаться за скоростью, с которой стал жить его мир, и, надеюсь, он нашел заслуженный покой – представляю, что пока сам пишу эти строки по настоянию Рут, он где-то у своего моря с ней в обнимку неспешно читает свои любимые книги.

Мой же мир только начинает ускоряться, и пусть наши бионические тела весьма отличаются от человеческих – мы, жители многотысячной колонии «Улей 60» планеты Цай, все те же – люди, сумевшие не просто сохранить дар человеческой культуры на расстоянии в сотни световых лет от нашей колыбели – Земли, но начать приумножать его здесь, в нашем новом доме, и во всех последующих новых мирах.

Иван Тузовский. «Ключевые молекулы»

Я приношу читателям извинения за технические и научные ошибки, которые допустил. Какие-то расчеты были слишком сложны, многие данные о перспективных технологиях не опубликованы, поэтому мне пришлось их додумывать. И признаюсь, что в таких случаях я фантазировал удобным для истории образом. Надеюсь, это не меняет того факта, что в основе большинства проблем и решений, упомянутых в рассказе, лежат реальные технологические идеи или научные гипотезы.

2100 – Открытие

– Нашу заявку одобрили! Шестнадцать часов наблюдения в следующем месяце!

– Что? – Раджабали растерянно снял очки и попытался протереть линзы краем футболки.

– Я только что получила письмо с подтверждением UNSTI! – двадцатипятилетняя аспирантка Паназиатского университета лучилась восторгом. – Список Петрова-Шор попал в короткий лист ожидания вместе с тремя другими командами. Профессор! Мы победили!

– Пока только не проиграли. – с непонятной досадой откликнулся Раджабали Эмомович, откидываясь на спинку кресла.

На самом деле профессор, недавно разменявший шестой десяток, испытывал гордость и счастье. Получить шестнадцать часов работы с новейшим телескопом, выведенным в точку Лагранжа L2 взамен устаревшего Джеймса Уэбба, – отличный, пусть и запоздалый подарок к юбилею.

Замену планировали еще в 2044, за пять лет до рождения Раджабали. Но из-за Великого Кризиса сороковых осуществить проект не удалось. Так что работы возобновили только в семидесятые, когда мир оправился. Затем проект снова заморозили, потому что гибкие мембраны, которые предполагалось использовать в качестве основного отражателя телескопа, так и не доказали свою надежность. Вместо этого в 2080-х на станции Lunar Gateway развернули производство новых полимерных зеркал по методу Фрумкина-Берковича. «Для начала отберите ведро у уборщика и налейте в него жидкость, поместите туда круглый каркас и заполните не затвердевающим полимером. Например, акрилом для наращивания ногтей. Затем вращайте каркас, пока не получите идеальную отражающую поверхность.» – примерно так журналисты описывали суть изобретения. Журналистам простительно, даже научным.

Телескоп United Space SaganReflector был назван в честь Карла Сагана. Но, судя по аббревиатуре, кто-то в Аэрокосмическом Агентстве Объединенных Наций определенно обладал особым чувством юмора.

В итоге рефлектор с двадцатиметровой жидкой линзой вывели в точку L2 в 2098. Затем почти два года ушло на развертывание и настройку новой системы.

Основной целью проекта, конечно, был не запуск двадцатиметрового зеркала USSR, а создание тысяч зеркал для системы лунного рефлекторного геопозиционирования. Этот массив должен был помочь в посадке на спутник Земли всё возрастающего потока модулей, взамен устаревшего и дорогого проекта навигационных башен. Так что «самое проницательное око вселенной» было как бы «сдачей» с проекта, имевшего большую практическую полезность. Это и поумерило пыл общественных критиков, уже стиравших пыль с тех самых вилл, на которые в XXI веке подняли проект «Джеймс Уэбб». Ирония заключалась еще и в том, что случайно или намеренно, но жидкое зеркало вышло синего цвета. Так что теперь по гало-орбите вокруг L2 летала собственная «маленькая голубая точка».

– Кто еще победил?

– Канадцы модифицировали лист Мадау-Дрейка по статистическому отбору. Получили 18 часов. Европейцы получили 12 часов на лист по методу биопланетдейтинга Вэра-Янга.

– Ты гляди-ка, «трое монахов – некому принести воды»!

– У нас говорят «как лебедь, щука и рак», профессор…

– Никогда не понимал этой поговорки. Все перечисленные животные при наличии договоренности способны двигать груз по поверхности воды в одну сторону. А наши три списка пересекаются едва ли в паре десятков пунктов шорт-листа.

– Раджабали Эмомович, вам говорили, что вы – ужасный зануда?

– Я родился в Душанбе. В понедельник. Поверь, после этого любое занудство – это мелочь.

– Э-э-э-э… требуется вызов пояснительной флотилии, звёздный адмирал.

– Душанбе переводится с таджикского как «понедельник». – рассеянно ответил астроном. – Вот что. Надо пересмотреть листы конкурентов. И взять те системы, которые не попали ни в один из них.

– То есть никакого сотрудничества?

– Напротив, полная открытость результатов. Но наш метод странностей хорош. Так что идём в отрыв.

– Ва-банк.

– Я с ума сойду с вашими поговорками.

* * *

Поздно вечером профессор Петров добрался до дома на аэротакси. Голова уже начинала слегка гудеть от выпитого, но раз в год можно себе позволить, считал астроном. Они праздновали. Раджабали Эмомович и еще двое старших сотрудников выпили бутылку виски. Молодежь обсерватории поморщилась, но ничего не сказала. Какая счастливая ирония! Курс начала прошлого века на легализацию «рекреационных наркотиков», в середине века сменился на тотальный запрет продажи алкоголя и никотинсодержащих продуктов людям младше 2050-го года рождения. Петров, в волосах которого появились первые седые пряди, только одобрял разумную политику UNHLQ – организации Объединенных наций по вопросам здоровья, долголетия и качества жизни. Но тайком радовался, что успел родиться в 2049.

Впрочем, UN нацелилась на тотальное замещение рекреационных средств, вызывающих зависимость к 2150 году. Хотя к тому времени будет уже не до рюмки. Сто лет – не шутка даже в начале XXII века.

Жена встретила его улыбкой. За почти тридцать лет зарегистрированного партнерства Анна привыкла, что муж возвращается поздно только с хорошими новостями. Плохие новости Раджабали принимал с азиатским спокойствием и античным стоицизмом.

– Поздравляю, дорогой!

– Спасибо. А-а… с чем? – слегка запнувшись, удивился астроном.

– Судя по настрою, вы получили время в первой или второй очереди.

– В п-первой.

– Поздравляю, дорогой!

– Ах. Да. Спасибо.

Анна с улыбкой следила, как муж разделся и, несмотря на все события долгого дня, аккуратно повесил костюм на вешалку, а футболку отправил в стирку.

– Ты даже не представляешь, какое это везение, – рассказывал астроном, чистя зубы. – Шешнадцать часов. Шешнадцать! И это на USSR. Око вселенной в нафих руках!

– Это не везение дорогой. Это труд. И талант, – улыбнулась Анна. – Ты всё расскажешь! Ты ждал этого двадцать лет! Но сперва – дочисти зубы.

– Двадцать? – Раджабали вышел из ванной и задумчиво уставился на потолок. – Я ждал с тех пор, как впервые прочитал про «Хаббл» и «Джеймса Уэбба». Мне было девять.

– И вот теперь ты сам стал частью истории.

– Нет, – он лёг рядом, опираясь на локоть. – История – это когда открываешь то, что меняет всё. А пока мы просто… в ожидании новых данных.

– Но ты веришь, что откроешь?

Он задумался.

– Да.

Минуту спустя астроном уже спал. Анна подождала, пока дыхание мужа успокоится и ушла в гостиную. Ей тоже предстояло много работы. Как специалисту по смарткраудингу ей предстояло подготовить общественное мнение к возможным новым открытиям, к тому, как воспринимать сенсационные заголовки медиа «старой школы», артефактов Тёмной Цифровой эпохи. И хотя Анна работала в первую очередь со Всемирной Ассоциацией разумного потребления, она решила взять на себя факультативно труд на Паназиатский университет и UNSTI. Алмазное правило: будь нужным другим, но тем единственным способом, в котором ты отличен от других. Анна была одним из лучших смарткрауд-модераторов. Пора направить взгляд всего человечества к звёздам.

* * *

Месяц спустя Раджабали вошёл в центральный зал управления, где ждала команда. Паназиатский университет Новоновосибирска временно переоборудовал малый актовый зал под центр управления Миссией. Сегодня почти 30 ученых и аспирантов собралось в ожидании первого сеанса наблюдений.

– Подключение к USSR прошло штатно, – доложила Надя, специалист по интерферометрии. – Начало съёмки через пятнадцать минут. Спектрометр готов, фильтры настроены на поиск биосигнатур.

– Хорошо, – кивнул Раджабали. – Давайте посмотрим на космос так, как ещё никто не смотрел.

Через час пошли первые данные. Пусто. И снова пусто. Третий лотерейный билет – Trappist-1. Одна из наиболее перспективных систем, которую включили в список Петрова-Шор по настоянию президента Восточно-Европейского астрономического общества (ох уж эта политика!). Ни одного признака жизни.

Четыре часа. Teegarden b. Малоперспективная система древнего красного карлика. Планета в приливном захвате на малом расстоянии от строптивого светила, которые каждые несколько столетий заливает ее безжалостными рентгенами. Но из-за странностей прецессии орбиты и наличия слабых данных еще со времен Джеймса Уэбба, Teegarden b включили в «аномальный список».

– Пик в видимом спектре на 760 нанометров. Это кислород. Дополнительные линии в инфракрасном диапазоне. – неожиданно напряженным голосом выдала первичный анализ данных Мэй Шор, аспирантка и соавтор списка аномальных экзопланет.

– Пик на три тысячи триста нанометров. Метан! – эхом откликнулся Андрей Петров (не родственник, однофамилец).

– Полный анализ по первой сотне списка биосигнатур списка Сигер!

– Диметилсульфид!

– Диметилдисульфид!

– Фосфины!

– Ацетилен!

Час спустя они ошеломленно смотрели на то, как таблица Сигер заполнилась стройными рядами зеленых точек. 87 биосигнатур из приоритетной сотни!

– Профессор, мы получили три сигмы, что делаем?

– Переходим к следующему пункту списка! – рявкнул Раджабали непривычно-суровым для себя голосом. – Андрей, будьте любезны, мне нужны все данные по предыдущим наблюдениям звезды Тигардена. Все данные. – с нажимом повторил он. – Максим Олегович, подготовьте пожалуйста, черновик заявки в UNSTI на дополнительное время наблюдений в гибкие часы таймшеринга телескопа. Все – подключите личные связи для независимого подтверждения от национальных орбитальных телескопов – японцы, индусы, кто угодно. На сопряженном модуле станции Антарикша-III два года назад монтировали модульный телескоп с пятнадцатиметровым зеркалом. Наша цель – достичь достоверности пяти сигм.

– Профессор, поручить команде университета подготовить заявление для прессы?

– Нет. Этим будет заниматься Анна Аркадьевна Петрова. – отрезал астроном, не обращая внимания на скептические взгляды команды.

– Но она медик и крауд-модератор!

– А пресс-служба университета – трендологи. Медик хотя бы понимает, в чем отличие трёх сигм от пяти!

Три сигмы – заявка на успех. Но пять – магическое число, вероятность ошибки составляет в этом случае 0.000059 процента.

Астроном выдохнул. И обратился к команде уже совсем другим тоном:

– И друзья!

Все обернулись.

– Поздравляю! Кажется, мы больше не одиноки во вселенной!

2102 – Подтверждение

Съемки шоу решили провести в Жёлтом павильоне на вершине гравитационного накопителя в горах Хуаншань – репутационного энергетического проекта Единого Китая.

Гравитационные накопители основаны на простой идее: если вы поднимете груз на большую высоту за счёт вырабатываемых избытков электроэнергии, то потом достаточно отпустить тормоза, чтобы потенциальная энергия превратилась в кинетическую. А где кинетическая энергия – там и электричество. Вам даже не обязательно строить индустриальную башню с летающими внутри нее туда-сюда многотонными блоками. Сгодится и старая отработанная шахта, которых после трёх столетий пара и электричества на Земле остались многие сотни. Можно обойтись и закачиванием воды на высоту, но «бетон-аккумуляторы» занимали гораздо меньше места, чем старые ГАЭС.

После климатической катастрофы, вызванной проектом Тяньхэ-2035, реформированный Единый Китай прикладывал все усилия, чтобы продемонстрировать ответственность и новый уровень, которого он достиг после заключения Азиатского партнерства 2040-х годов.

Тогда с помощью сорока тысяч факельных установок, рассеивающих ионы серебра в атмосфере, правительство старой КНР попыталось обводнить Тибет. Что привело к величайшей засухе в истории Индии… и едва не привело к первому ядерному конфликту. К счастью для человечества близость катастрофы часто действует на нас отрезвляюще. К несчастью для человечества, иногда хочется вглядеться в глаза тигру слишком пристально. Знаете, на всякий случай: может демон не так страшен, как его малюют?

Накопительный комплекс Хуаньшань стал вдохновляющим примером экологически-чистого строительства и обеспечил энергией провинцию Аньхой. Доставка материалов велась грузовыми дронами и цеппелинами, рабочим бригадам проводились брифинги по истории и культурной значимости региона и тренинги «максимальной бережности». В итоге десять величественных скал были превращены изнутри в гигантский гравитационно-накопительный корпус, а «море облаков», вдохновлявшее кинорежиссеров XXI века, осталось девственно чистым.

– Этот проект напоминает нынешние события. – задумчиво сказала Анна. – Мы подняли человечество на недосягаемую высоту. Осталось отпустить тормоза и потенциальная энергия превратится в кинетическую.

– В фильме, который был старым уже в годы моего детства, один персонаж говорил: «Безумие как гравитация. Нужно всего лишь подтолкнуть». Я часто думаю в последние месяцы – не безумны ли мы все? Замахнулись одним прыжком перепрыгнуть через межзвездную бездну.

– Дорогой, меня удивляет как оптимизм и стоицизм уживаются с таким скепсисом по отношению к самому себе. – жена взяла астронома под руку, пока они поднимались на вершину гравитационной башни в слегка покачивающейся гондоле подъемника.

– Я просто своевременно меняю мнение под давлением вновь открывшихся обстоятельств.

– Скорее, защищаешься от возможной неудачи, переживая ее заранее, любимый. Но я также знаю, что ты – сильный человек и готов бороться за новый мир для человечества.

– Дивный новый мир.

– Оу, пожалуйста, не начинай! – она шутливо ткнула его локтем в бок. – Ты в небе над той землёй, где Большой Брат больше не смотрит на тебя, хватит страшилок.

– Как насчёт братьев поменьше?

– Ах так? А как насчёт того, что самый острый глаз самого Большого брата сейчас принадлежит тебе и твоей команде? Еще не уличил инопланетян в мыслепреступлениях?

– Сдаюсь-сдаюсь, – со смешком отступил астроном. – Мне бы их сперва рассмотреть.

– А вот об этом мы сегодня и хотим рассказать людям.

* * *

В Желтом павильоне Хуаньшань не было ни одного случайного человека. Коллеги-астрономы, ведущие инженеры космических агентств, СЕО нескольких частных космических корпораций, популяризаторы науки. Почтенная аудитория, все – специалисты. И от того профессор так волновался. Астроному предстояло сегодня не просто обсуждать проект «Tripleshot» с крупнейшими стейкхолдерам космической отрасли. Он должен был представить проект всему человечеству после Великого разочарования «двух холостых».

В начале 2030-х еще разъединенное человечество отправило миссии BreakthroughStarshot к ProximaCentauri и Nextshot к звезде Барнарда. Космические амбиции с триллионными затратами, экологические проблемы после запуска стогигаваттного лазера в атмосфере планеты, множество наспех решенных технических проблем. И с точки зрения общественного мнения – пшик размером с Юпитер по итогам миссий. Экономисты до сих пор изучали влияние Великого разочарования на начало Великого кризиса. От «величия» XXI века зубы сводило оскоминой, но таков был перелом в истории человечества.

300 зондов было отправлено по первому «выстрелу в Млечный путь». Больше половины из них вышло из строя еще до преодоления границы гелиосферы. Почти сотня потерялась до орбиты Нептуна – некачественная радиационная защита и слишком большая тяга к миниатюризации привели к низкой отказоустойчивости бортовых компьютеров. Связь с еще парой сотен была потеряна в поясе Койпера – на скорости в 20 % световой столкновение с пылинкой становится пулей навылет. Оставшиеся зонды добила система Центавра. Всего около двадцати малюток долетело до точки назначения, и полученных данных было недостаточно для научного прорыва. Но одно несомненно – ProximaCentauri мертва. Если там когда-то и была жизнь, то обнаружить ее смогут только ксенопалеонтологи будущих поколений.

Nextshot ковали по горячим следам. Возможно, это было правильно. Будь второй выстрел по Млечному пути удачным, это вернуло бы веру человечества в собственные возможности. Но и этот проект постигли многочисленные неудачи.

Сегодня Раджабали и Анне было необходимо убедить человечество снова поверить в собственные силы.

* * *

– Итак, профессор, почему проект получил название Tripleshot? Это связано с двумя предыдущими запусками BreakthroughStarshot?

– И да, и нет. – Раджабали обвёл взглядом аудиторию. Сотня внимательных глаз. Сколько из них смотрело со скрытой насмешкой или скепсисом? Какая разница! – Два первых выстрела были слишком торопливыми миссиями. Люди были не готовы к комплексному решению задачи такой сложности.

– Значит, вы считаете, что сегодня человечество готово? – ведущими согласились выступить известный астрофизик Антуан Фрэйсине и его жена, экзобиолог Камилла Фрэйсине, которые вели один из самых популярных AR-блогов о жизни в Ближнем Внеземелье.

Профессор развёл руками, как бы предлагая оценить обстоятельства, в которых снимали шоу – гигаваттный гравитационный накопитель, создание которого не повредило одному из ценнейших объектов природного наследия ЮНЕСКО.

«Плохой жест, – мгновенно оценила Анна. – Зрители расценят его как признание беспомощности, а не демонстрацию мощи человечества.»

– Да, сегодня человечество готово. – вклинилась она. – Ты позволишь, дорогой? В течение двух последних лет мы готовили проект с использованием технологий смарткрауд третьего поколения.

– Коллективный интеллект. – кивнула Камилла. – Но разве он не годится для решения лишь простейших проблем?

– Квалифицированный коллективный интеллект. – с нажимом поправила Анна. – С механизмом спонтанного формирования сети взаимоподдерживающих гипотез и проектных идей.

– То есть участники вашей распределенной сети обсуждали проект, пока не убедили друг друга в собственной правоте?

– Наши участники выдвигали и отвергали гипотезы и проектные идеи, пока не получили непротиворечивую систему, соответствующую сегодняшним возможностям человечества. Миллионы ученых и инженеров. Это сродни тому, как функционирует наука. Вам нет необходимости проверять базовые аксиомы математики и получать экспериментальным путем основные физические константы. Это сделано за вас и проверяется и перепроверяется снова и снова. Картина устойчива за счет связности. Перестройка одной части приводит к неизбежной перестройке или дополнению всех остальных так, чтобы система снова оказалась в непротиворечивом равновесии.

Анна на секунду засомневалась, что выбор супругов Фрэйсине был хорошей идеей. Что, если они ревнуют к открытию? Или считают, что человечество должно больше вкладываться в освоение Солнечной системы? Так много вариантов, почему ученый, выбравший космос своей специальностью, будет выступать против миссии, которую считают безрассудной!

– Хорошо. Давайте пока оставим в стороне реалистичность вашего плана.

– Плана Объединенных наций.

– Пусть так. Плана Объединенных наций. Давайте поговорим о том, что предлагается в этом плане.

Анна оглянулась на мужа, молчаливо предлагая: «Дорогой, это – твой звездный час и твой крестовый поход. Все, кто любят тебя, уже идут за тобой. Веди!»

Астроном откашлялся и запустил демонстрацию.

– Проект Tripleshot будет протекать в 3 этапа. На первом этапе мы отправим систему из 40 сопряженных телескопов-модулей Наутилус в точку гравитационного линзирования солнца.

– Пятьсот сорок восемь астрономических единиц – чертовски далеко! Сколько они будут туда добираться – полторы сотни лет?

– Мы задействуем новейшее российское судно с ядерным электродвигателем десятимегаваттного класса. В зависимости от выбранного стартового окна и дополнительных эффектов гравитационной пращи, которые удастся применить в пути, оно доберется примерно за 10-11 лет. Еще год уйдет на развертывание и настройку системы интерферометрических телескопов, которые позволят рассмотреть планету Treegarden b с разрешением примерно в два с половиной километра.

– Надеетесь подтвердить там существование жизни? – Камилла иронично подняла бровь и Анна окончательно приняла, что ведущие играют против них всерьёз. Импровизированных поддавков не будет, схватка за Дальний космос будет выиграна или проиграна сегодня и здесь.

– Существование там жизни уже подтверждено. – осторожно поправил Раджабали.

«Дорогой, пожалуйста, чуть больше уверенности, – почти взмолилась Анна. – Не лучшее время для мягкости!»

Но астроном оставался верен себе. Нельзя выиграть дискуссию, заткнув рот оппоненту, даже если вы спорите с шаманом или тарологом.

– Мы получим детальные высококачественные изображения поверхности Тигардена. Они позволят оценить наличие или отсутствие поверхностных водоемов, площадь и плотность биомассы, сезонные изменения климата и поверхности. Данные, которые нельзя получить даже с помощью телескопа Сагана. Но мы также не хотим пойти по стопам первых «старшотов». Поэтому кроме изучения Тигардена Наутилус будет картировать межзвездное пространство.

Но проект называется «Tripleshot» не просто так…

«А теперь, милый, взорви нашу маленькую бомбу!»

– Пока NEP «Сергей Крикалёв» доставляет Наутилус в точку линзирования, мы подготовим Рой из тысячи зондов нового поколения и построим десятитераваттный лазер на Луне. Это позволит избежать негативных эффектов для климата Земли и довести массу каждого из зондов до 25-30 грамм, разогнав до 40 % скорости света. Каждый из нейманов понесёт квантовую системумгновенной связи и 5 грамм наномашин, созданных по новейшей технологии «Белой слизи». – астроном перевёл дух и продолжил. – Нас больше не интересует астрономическое подтверждение самого факта жизни в другой звездной системе через полсотни лет. Мы собираемся непосредственно изучать ее уже на жизни этого поколения.

Аудитория замерла. К этому повороту оказался не готов никто из присутствующих. Ожидали обсуждения туманных перспектив в духе первых проектов Lunar Gateway и Artemis Initiative. Когда-нибудь… наши потомки… на звездолётах будут бороздить просторы Дальнего Внеземелья. Может быть, создадут колонию на Европе, небрежно контаминировав ее земной биосферой.

– Через тридцать лет нога пилотируемого биороида ступит на поверхность Тигардена. И человечество по квантовой связи получит результаты мгновенно. – мягко и с достоинством закончил Раджабали Петров.

Аудитория взревела полусотней голосов. Самая мирная бомба взорвалась.

2115 – Запуск

– Вулкан, как слышите меня? Приём! Ваша траектория приводит к опасному сближению!

Двое астронавтов на североамериканской барже-мусорщике Helios следили за тем, как русский тяжеловоз с ядерным электродвигателем совершает маневр разворота между ними и станцией Lunar Gateway.

Всего полтора века прошло с начала космических полётов, а русские начали «лихачить» не только в воздушном пространстве Земли, но и безвоздушном пространстве Ближнего Внеземелья. Хотя глагол «лихачить» применительно к судну массой под сотню тонн и тягой в 400 мН был слишком сильным эпитетом. Огромное судно не спеша и с достоинством завершало разворот, чтобы погасить скорость и зайти на посадку, подключив химические двигатели, работавших на водородно-кислородной смеси. Правило освоения Луны номер один: хотите по-настоящему освоить небесное тело? – необходимы системы и технологии In-Situ Resource Utilization. Попросту говоря, используйте ресурсы, которые уже есть на месте.

– Слышим вас, солнечный зайчик, – раздался в эфире веселый голос командира русского экипажа. – Не волнуйтесь. Это не мы опасно сближаемся с вами, это вы опасно сближаетесь с нами.

– Русские… – прикрыв микрофон рукой, ругнулся капитан Гелиоса, а вслух произнёс. – Тут полным полно мусора, будьте осторожнее!

– Будем признательны за приборку. – уже серьезным тонном ответили с Вулкана. – Спасибо, коллеги!

Корабль начал снижение по наводящему сигналу стометровой башни LunarSaber-17, стоящей на плоском участке ударного вала кратера Шеклтон.

Уже восемь лет здесь создавали апертурный массив десятитераваттного лазера StarWind, чтобы разогнать Рой парусных нейманов.

На выбор места ушло два года. Самая большая проблема в работе лунного суперлазера – куда отвести тепло. На Земле для этого есть естественные теплоносители, включая саму атмосферу. На Луне атмосферы нет. Поэтому для размещения StarWInd требовалось найти не просто удобную плоскую площадку, чтобы построить апертурный массив излучателя. Требовалось наличие рядом водяного кармана на пару миллионов тонн льда, залегающего близко к поверхности.

Такие месторождения имелись в вечно затененных кратерах на обоих полюсах Луны и Шеклтон сразу попал в приоритетный лист. Однако флотилия спектрометрических нанозондов LunarIceCube совершила более восьми тысяч витков вокруг спутника Земли, чтобы выбрать действительно лучший из вариантов.

В итоге так и выбрали Шеклтон за близкое расположение крупных ледяных карманов к поверхности и большую площадь ударного вала кратера, где начали сооружать массив излучателя.

Тридцать башен Lunarsaber были возведены первыми для удобства навигации прибывающих космических барж и посадочных модулей, снабжения энергией лунных роверов и комбайнов, работающих на расчистке и объединении отдельных ледяных карманов в вечной тени внутреннего пространства Шеклтона. Подготовка «мешка» из углеродного нановолокна должна была помочь собрать продукты плавления двух с половиной миллионов тонн лунного льда за время работы суперлазера. Эту технологию изначально готовили для разработки «рыхлых» астероидов, но она нашла применение для «Третьего Выстрела». Собранное обеспечит базу Шеклтон-1 топливом, водой и кислородом на годы без дополнительных расходов. Дважды обжегшись на дорогих и бесполезных межзвездных миссиях человечество делало всё, чтобы третья принесла максимум непрямой пользы.

В башне Сабля-17 вопреки инструкциям находился ровно один человек – женщина-инженер из Японии Аоями Рин. Также вопреки инструкциям прямо сейчас она была очень занята – размеренно бежала по внутренней стене двенадцатиметрового цилиндра башни. Упражнение, похожее на трюк земных каскадеров-мотоциклистов, было рекомендовано Аэрокосмическим агентством Объединенных Наций для астронавтов, пребывающих в условиях микрогравитации более 80 дней, чтобы снизить риски для сердечно-сосудистой системы и опорно-двигательного аппарата. Аоями фанатично следовала одним инструкциям и напрочь игнорировала другие. Так делают многие люди, но для космонавтов такая избирательность часто оказывается смертельна. Хуже того, она оказывается смертельна не только для них. Поэтому Вулкан заходил на посадку, наводимый одной автоматикой.

К сожалению для всех, в этот момент на Луну решил совершить посадку еще один «аппарат» – двухкилограммовый обломок старого китайского спутника серии «Чанъэ». Пуля смерти летала вокруг Луны полстолетия, выбирая с кем сыграть в русскую рулетку. По трагичной иронии для смертельного попадания она выбрала именно русский корабль.

– Кэп, в нас угодил кусок… чего-то. – каменно-спокойным голосом сообщила инженер Вулкана Екатерина Дроздова.

– Повреждения?

– Датчики молчат. Пробоин нет.

– Почему мы не слышим никого во Вселенной? – хихикнул второй пилот и сам себе ответил: – Потому что они засрали ближний космос космическим мусором и больше не могут летать.

– Господи, Антон, твой мозг как пыльная кладовая глупых шуток. – откликнулась Катя.

– Пыльных глупых шуток. – тут же уточнил капитан. – Ладно, ребята, раз всё в порядке, то орлы мух не ловят. Разбудите, как прилунимся. Хочу передать привет лунатикам.

И он откинулся на спинку кресла, сделав вид, что спит. Даже начал наигранно похрапывать в эфир.

Экипаж Вулкана летал по маршруту Восточный – станция Тяньгун-II – станция Lunar Gateway – Шеклтон-Южный уже третий год, поэтому работал слаженно и спокойно. До конца посадки оставалось тридцать минут.

– Андрей Петрович, все в порядке? Готовы к посадке? – вызвала инженера по внутренней связи Екатерина.

И в этот момент Вулкан потерял управление.

Попавший в корабль обломок перебил проводку и отключил датчики тревоги, затем прошил реакторный отсек и вызвал разрушение магистрали охлаждения в замкнутом термогазовом цикле на натрии.

Главный инженер, который находился в радиаторном крыле реакторного отсека, умер сразу, поэтому ничего не мог ответить, как и сообщить о том, что тревожная автоматика Вулкана вышла из строя, а реактор пошёл вразнос.

Спустя минуту после столкновения утечка раскаленного натрия привела к локальному перегреву «горячего контура» реактора и сбою в турбине.

Свет в кабине Вулкана мигнул раз, другой и резко погас окончательно.

– Системы оффлайн. – с теми же интонациями констатировала Екатерина. – Инерциальная система навигации отказала. Сигнала с Сабли-17 нет.

У экипажа Вулкана был шанс встретить смерть, отведя корабль от Шеклтона по устным инструкциям смотрителя LunarSaber и тем предотвратить возможный ущерб. Но Аоями Рин бегала по стенам и думала только о проблемах, которые микрогравитация, эта бессердечная стерва, создаст в будущем. Увы, у нее не было будущего, потому что микрогравитация решала проблемы по-крупному.

Завалившись на бок Вулкан рухнул в кратер Шеклтон. Капитан и навигатор умерли при столкновении с поверхностью. Второму пилоту повезло меньше и он прожил целых четыре минуты.

Из-за дугового пробоя система аварийного прекращения работы и катапультирования реактора также не сработала, поэтому реакторная капсула рухнула на Луну вместе с Вулканом. Взрыв кислородно-водородной смеси химических тормозных ракет расплавил верхний слой грунта и капсула реактора ушла на глубину восьми с половиной метров. Мгновенно запекшийся реголит создал термохимическую ловушку, в которой пары водорода и натрия продолжили нагреваться и плавить топливные стержни.

Через 11 минут после падения давление в реакторной капсуле достигло 42 мегапаскаль, а температура скачкообразно дошла до 2000 градусов по Цельсию. Последующим «попкорновым» взрывом остатки реактора разметало на площади радиусом в 800 метров. Углеродный мешок, частично уже натянутый над ледяным карманом, сработал как саркофаг, иначе разрушений вовне было бы больше. Но он также сработал как тепловой щит. Поэтому выделившейся энергии хватило для испарения почти полумиллиона тонн льда. Башня LunarSaber-17 перестала существовать. Всего погибло 17 человек, включая два экипажа роверов, которые в этот момент работали на прокладывании теплоотводящих магистралей от апертурного массива «Звездного ветра». На месте падения возник новый кратер в кратере, а единый карман льда, необходимый для охлаждения «Звездного ветра», перестал существовать. На проекте TripleShot можно было ставить крест.

* * *

Кризисный центр встретил Раджабали молчанием.

– Мы еще не до конца оценили последствия. – наконец начал брифинг координатор проекта Ван Хуэй. – Однако они велики. Погибли люди. Территория подверглась радиоактивному и химическому загрязнению. Потери льда… оцениваются. Но уже ясно, что водного кармана Шеклтон-1 больше нет как структурного целого, а вести работы по искусственному восстановлению невозможно в силу заражения местности.

Монтаж термоядерного реактора и апертурного массива был почти завершен. Нам исключительно повезло, что Вулкан не попал в купол главного реакторного блока.

Раджабали опустился в свободное кресло. Что же? Всё? Всё кончено? Техническая катастрофа – нет, человеческая трагедия! – и отсутствие альтернатив ставили крест на проекте. Да, Наутилус уже на подлете к гравитационной линзе Солнца и им удастся получить изображения Teegarden b с невиданным ранее разрешением. Но… он обещал человечеству звёзды, а не сумел даже посадить тягач на Луну, не погубив два десятка людей.

* * *

Следующие два месяца обычно спокойный инфонет бурлил как допотопный интернет XXI века. На тысячах форумах шли отнюдь не мирные дискуссии о судьбе проекта.

«Начинать десятилетнюю работу заново бессмысленно. Проще исследовать Тигарден с помощью супертелескопов»

«Человечество не готово к межзвездным перелетам».

«Не успели начать нормально осваивать Луну, как устроили экологическую катастрофу и там».

Ван Хуэй отодвинул планшет в сторону и посмотрел на кризисную группу.

– Господа! Если не найдем решения в ближайшие дни, можно уже и не искать. Не получится преодолеть негативный тренд общественных настроений. Рассмотрена и отвергнута сотня предложений. Сегодняшнее совещание заключительное.

– Я… э-э-э… Я так не думаю, господин координатор.

Китайский администратор кинул пронзительный взгляд на говорившего. Хакамото Рин, двоюродный брат Аоями Рин, погибшей во время катастрофы. Расследование причин показало, что доля ее вины в произошедшем также имелась. Хакамото воспринял это как персональную ответственность и прошедшие недели работал с неистовым фанатизмом.

– Есть новые идеи, господин Рин?

– Идея не новая. Для охлаждения лазера можно использовать инфракрасные панели-радиаторы.

– Это уже обсуждали два года назад. Потребуется покрыть площадь в пятнадцать квадратных километров. Изготовление и доставка радиаторных панелей в таком количестве обойдутся слишком дорого. Именно поэтому мы и решили использовать ледяной карман Шеклтона как систему охлаждения.

– Мы… да… мы обсуждали. – молодой инженер мучительно подбирал слова. – Просто я раскопал одну технологию. Она не новая. Она старая. Ее так и не реализовали, потому что нашлись варианты проще. Но я провел расчеты. Она рабочая.

Ван Хуэй медленно встал с кресла и подошел к голографической панели, запуская кастомизированного ИИ-библиотекаря по патентному архиву. Его голос начал звучать очень вкрадчиво.

– Что за устаревшая технология, господин Рин?

– Alchemist корпорации Blue Origin. Они предполагали создавать солнечные панели из реголита и некоторых дополнительных элементов при помощи системы, смонтированной на ровере. Лунная пыль, алюминий и солнечный свет – вуаля! Полуметровая панель готова.

Но Ван Хуэй уже просматривал через AR-линзы информацию по проекту. Фантастика XX и XXI веков пугала людей стоимостью дыхания на Луне: «дарзанебы» суровой госпожи Хайнлайна и мигающий красным счетчик вдохов курьера Джаз… пфф! Кислород был побочным продуктом почти любых процессов плавки на Луне. Добывали вы алюминий или гелий-3 – где-то рядом суетился кислород. Если в цикл добавить выдыхаемый лунарями СО₂, вы получали метан, который можно использовать как компонент химического топлива.

Так и не использованная технология Blue Origin предполагала использование ресурсов in-situ. Только то, что есть на Луне. Реголит. Свет. Алюминий. СО₂ от дыхания колонистов. Подлинная алхимия, а не бестолковые попытки превратить один металл в другой. Зачем это всё, если на среднем астероиде М-класса вы найдете пару миллионов тонн железно-никелевых руд и дотянете их ядерным тягачом до высокой орбиты за пять лет? Фьючерсы на астероиды – вот настоящее космической металлургии.

Тем временем кастомизированный ИИ выдал первичный анализ. Технология требует адаптации, изменения геометрии и характера поверхности конечного продукта, выпекаемого «Алхимиком». Но эта инженерная проблема коллективными усилиями может быть решена за неделю. Для создания пятнадцатикилометровой фермы радиаторов в течение года потребуется оборудовать… примерно 800-900 роверов.

– На Луне 3201 подходящая машина. – будто угадав еще не заданный вопрос, сказал Хакамото Рин. – Я провел расчеты. Можно привлечь примерно 1200 из них без прямого ущерба для лунной инфраструктуры. Некоторые исследовательские проекты придется притормозить, проект размещения массива рефлекторов на замену Лунных Сабель отложить на год, но… мы можем задействовать необходимое количество роверов для создания радиаторов.

Ван Хуэй прикрыл глаза.

TripleShot спасён. Выстрел в Дальний Космос будет сделан. Как ни страшно, но случившееся – неизбежная карма, а человечеству нужен не прорыв. Необходим порыв, поддавшись которому Homo Cosmicus сможет окончательно выбраться из земной колыбели…

2115-2145 – Путь

Рой из шестисот зондов фон Неймана отправился в путь. Каждый микрозонд весил тридцать пять грамм и представлял собой маленькое чудо миниатюризации и колоссальное чудо надежности.

Пять грамм массы приходилось на солнечный парус. Еще пять грамм – на километровую мономолекулярную графеновую нить, которая станет магнитным якорем, тормозящим зонды на подлёте к цели. Каждый из микрозондов нёс в себе пять грамм экспериментальной «белой слизи», наноботов, которые должны были выстроить минимально-необходимую исследовательскую инфраструктуру.

Семь грамм приходились на системы микроманеврирования и компьютерного управления полётом, включая алмазный накопитель данных.

Остаток массы занимал еще один алмазный накопитель в криогенной системе, внутри которой поддерживался сверхвысокий вакуум. Это было сердце проекта, его самая большая надежда и самое сложно исполнимое чудо. Внутри – квантовая система связи. Сверхпроводящая топологическая квантовая ячейка Q-Core содержала четыре логических кубита, каждый из которых был построен на шестидесяти четырех физических топокубитах. Автономный цикл поддержки когерентности с аналогичными модулями связи на Земле проверял запутанность каждые 4000 секунд. Подсистема квантовой коррекции Q-Helix выполняла рекодификацию каждые 10000 секунд, переливая состояние между физическим и логическим кубитом без разрыва фазы. Для управления всей системой Q-программисты написали самый совершенный торический код с логическим самоисправлением.

И всё же это не гарантировало успеха…

Через четыре года полёта 50 зондов выпустили якоря и оттормозились. Затем рой оставлял по 10 зондов каждые 50 000 астрономических единиц, чтобы создать мост, по которому Земля могла активно рекогерировать частицы на удаляющемся межзвездном микрофлоте.

К моменту, когда Рой вошёл в систему Тигардена, исправно функционировало 298 зондов. Почти половина спутников из оставленного позади квантового моста также вышли из строя или декогерировали безвозвратно.

Успешно затормозившись, часть фон Нейманов вышла на орбиту вокруг Treegarden b, а часть – провела гравитационное маневрирование, чтобы рассеять «белую слизь» в поясе астероидов. Год спустя флот восстановил численность и начал работу по созданию орбитальной квазибазы для десантирования на планету.

* * *

Сорок три года Раджабали Петров ждал этого момента, чтобы объявить о завершении второй фазы TripleShot. Девяностошестилетний профессор приближался к своему закату, но геронтология и генная терапия обеспечили десятки лет активного «пренебрежимого старения». Анна давно рассталась с проектом Третьей Межзвездной и с головой ушла в собственную работу. Земля увлеченно занималась комплексным восстановлением экосферы и осваивала Европу и Энцелад. Генно-модифицированная растительность и фитопланктон депонировали СО₂ в недрах земли и океанов. Сеть опреснителей и распылителей восстанавливала ледяной щит Антарктиды и Гренландии. Молодое поколение биологов вело Большую Бактериальную войну с микропластиком, который пока что не желал сдаваться, хотя его количество в океане и атмосфере уменьшалось. Почти треть населения переехала в систейдинговые аквагорода в прибрежных зонах. Мириады бионических микромашин исследовали океан и обеспечивали медленное, но верное восстановление коралловых рифов.

Трагедия в кратере Шеклтон и преодоление ее последствий вселили в человечество уверенность: мы – сможем! мы – уже можем!

Тысячи ученых по-прежнему занимались пристальным изучением обитаемой экзопланеты через всевидящее око Наутилуса. Но пятнадцатимиллиардное население Земли считало главной целью научиться жить в мире с планетой.

И вот – Рой достиг цели. Это меняло всё.

2145 – Кандидаты

Пятеро человек прибыли на гиперлётах в Новую Зеландию в один и тот же день. Пятеро прошли короткий опрос Службы Поддержки Путешественников и на аэротакси отправились в Тигарден-центр, который располагался в национальном парке Маунт-Кук на склонах горы Аораки, высочайшей горной вершины островов и священного места для маори.

Эти пятеро не знали о прибытии друг друга, хотя были заочно знакомы. Все они были молодыми учеными и все они связали исследовательские траектории с изучением Treegarden b, Сада Данте, как теперь называли единственную достоверно обитаемую экзопланету. И для такого названия имелись причины.

Оказавшись в брифинговом зале Тигарден-центра они впервые увидели друг друга и ухмыльнулись – интрига! загадка! Их удивление имело простую причину: все пятеро использовали коботов для передвижения.

В XXI веке коботами называли коллаборативных роботов, которые работали на «полутёмных фабриках» вместе с людьми. К концу 2050-х фабричные сумерки завершились и на производственных линиях окончательно погас свет. Машины ночами делали новых машин (а заодно и всё остальное).

Коботами стали называть роботов медицинской и социальной поддержки – медроидов, нянек, хирургов-суфлёров и тому подобное. Если вдуматься – маленький шажок для робототехники. И гигантский скачок для гуманизма. Надежный присмотр за детьми освобождал часть времени родителей. Кобот-хирург гарантировал невиданную точность и скорость операции, снимая часть механической нагрузки с человека-специалиста.

На пятерых, собравшихся в зале, были коботы-экзоскелеты.

Лука Сарли был экоинформатиком, специалистом по «интернету природы». Сашу Иванова или точнее – доктора Иванова Лука знал лично – умничка, специалист-мегабиолог, занимавшийся субстратами из миллионов тонн. Атмосфера, почвы, фито- и зоопланктон, коралловые рифы, дождевые леса. Трое других были ему неизвестны, хотя лица казались смутно знакомы – наверняка сталкивались на VR-конференциях.

* * *

В зал вошли высокая худощавая женщина, одетая в строгий костюм, и мужчина атлетичного телосложения в обтягивающем спортивном трико. Он также показался Луке смутно знакомым. Но откуда итальянский экоинформатик мог его знать? Определенно не учёный…

– Добрый день, господа! Я – доктор Элизабет Коннорс. Вас выбрали для участия в проекте теледесантирования на Treegarden b и на время работы в Т-Центре я буду вашим помощником и модератором. Можете обращаться ко мне или моим ассистентам, – она взмахнула рукой вокруг себя, хотя кроме нее и мужчины с фигурой греческого полубога, никого на сцене зала не было, – с любыми просьбами. Любыми. Сейчас, если не возражаете, я проведу вводный брифинг. Часть информации вам знакома, но хотелось проговорить ключевые пункты, чтобы убедиться: мы понимаем друг друга и одинаково понимаем сложности проекта.

Доктор Коннорс включила голопроектор и в центре возникло изображение чужой планетной системы.

– Звезда Тигарден относится к классу красных карликов. Ее возраст оценивается в восемь с половиной миллиардов лет, что делает ее в два раза старше Солнца. В системе находятся три экзопланеты. Две – каменистого типа и один – субнептун. Все три находятся в «вычислительной зоне» и имеют от трех до девяти баллов по шкале Шарфа-Витковски. Две планеты расположены в субзоне Ванделя. Но лишь одна, Treegarden b или Сад Данте, расположена в зоне Златовласки и на ней есть жидкая вода.

К несчастью для зеленых человечков, Сад Данте вращается слишком близко к звезде и поэтому попал в приливный захват. Одна сторона планеты обращена к светилу и представляет собой раскаленный ад. Другая – отвёрнута в космос и представляет собой ад другого типа. Скажем так, скандинавские ледяные великаны-йотуны были бы счастливы в этом месте.

Однако в силу сочетания локальных особенностей рельефа и орбиты планеты на терминаторе между освещенной и ночной стороны существует нестабильный кольцевой океан, который периодически распадается на отдельные водоемы, но затем восстанавливает свою целостность. Мы называем его Лимб, преддверие ада. В этих условиях здесь развилась экосистема… древность и сложность которой еще только предстоит оценить. Но она… кхм… весьма необычна.

Мы будем вести исследования с помощью биороида последнего поколения с эффектом FullVR-присутствия с передачей тактильных и иных ощущений в доступных человеку лимитах. Биороид безопасен для окружающей среды, а его нервная система и мышечные волокны напечатаны с использованием квазиживой вешенки. Так что наш прямоходящий друг выдерживает все нагрузки среды, которые мы пока что наблюдали на Саде Данте.

Итак, Лимб как водная артерия связывает несколько сотен оазисов сухопутной жизни, развившейся в приморских горных долинах. Хотя тут достаточно спокойно, чтобы появилась растительность и фауна, эти места всё ещё чудовищны по хаосу метеоусловий и сейсмической картине, подвижности рельефа, и так далее.

– По земным меркам. – вставил доктор Иванов.

– По земным меркам. – согласилась доктор Коннорс. – Но пришлось пять раз переписывать программы фабрикации биороидов, чтобы получить модель, которая выдержала неделю испытаний.

Как и флот, дроид оснащен роевым интеллектом, но способным поддерживать синхронизацию и обучение с несколькими операторами. В данном случае эффективный объем квазинейронов позволил заложить возможности для шести людей-партнеров. Но первым партнером для этого и всех последующих биороидов был и будет мистер Бронски, наш специалист по выживанию.

– Экстремальщик. – снова встрял Саша и уточнил. – Я видел в инфонете. Слалом с горы Олимп, прыжок с астероида на астероид без двигателей коррекции. Крутой парень!

Доктор Коннорс оставила этот комментарий без внимания и продолжила:

– Моторика и рефлексы реагирования на внезапные изменения внешней обстановки мистера Бронски легли в основу «вегетативной» нейросети биороида. В случае внештатной ситуации она полностью берёт управление на себя, позволяя сохранить ценное оборудование. Мы полагаем… кхм… полагаем, что это вызовет… э-э-э… значительный ментальный дискомфорт или даже травму у оператора. Я иду по тонкому льду, но у меня нет выбора. Поэтому буду откровенна: для первой миссии были выбраны лучшие из лучших специалистов… которые уже имеют… кхм… некоторый опыт потери контроля над собственным телом.

Лука мысленно усмехнулся. Состав группы обретал смысл. Действительно, каждый из них был крупным ученым в своей области биологии, геохимии и так далее. Но не крупнейшим. Зато! – судя по тем наблюдениям, которые он украдкой провёл за первую часть брифинга – диагнозы можно ставить смело: Паркинсон, боковой амиотрофический склероз, инсульт ствола мозга, церебральный паралич и синдром Туретта в тяжелой форме.

Dreamteam. Ну или так: команда, которая могла представить себе прогулку по чужой планете только в мечтах.

– Доктор Коннорс, вы не считаете это чересчур циничным – беречь здоровых, подставляя больных? – наконец подала голос темнокожая женщина лет 35-40 (синдром Туретта – мысленно поставил Лука диагноз).

– Не считаю. Каждый из вас определенно входит в топ-10 избранной области. Поэтому речь не о том, что вы прикроете собой здоровых. Речь о том, что вы определенно заслужили честь первыми ступить на поверхность обитаемой экзопланеты. Вы столкнулись с чудовищной несправедливостью. И наше общество не смогло найти для вас лекарства, но может дать вам чудо… да, чудо возможности, не равной, а превосходящей возможности всех пятнадцати с половиной миллиардов землян.

– PR Святого Витта. – фыркнул Саша.

Доктор Коннорс побагровела и собралась было что-то сказать, но первым успела та же темнокожая кандидатка:

– Всё ясно. Можете не утруждаться. Мы – лучшие, мы – славные ребята, бла-бла-бла… Мы вам признательны за возможности и всё такое. Готовьте инструкторов – завтра утром приступаем. Лично у меня времени осталось немного.

2146 – Исследования

– Ну, за знакомство! – подняла бокал с тоником Чу Линь.

Пятеро ученых чокнулись тонкими бокалами и выпили.

Сара-Джейн, Лука и Чу Линь играли на сенсорном столе в древнюю настольную игру «Покорение Марса» третьей редакции. Иванов и Алшакарны в сотый раз просматривали уже имеющиеся данные по планетологии и биологии Сада Данте.

– Кто чем занимается, ребят? – дружелюбно спросила Чу Линь. – Я – палеогенетик и молекулярный реконструктор. Доктор Алшакарны, насколько мне известно, биофизик.

– Экоинформатик и системный микробиолог. – быстро откликнулся Лука. – Пас. Не складывается комба у меня.

– Биогеохимик. – сухо ответила Сара-Джейн. – Превращаю растения в жетон озеленения и заявляю о достижении «Садовод».

– Ух, одним ходом шесть ПО!

– Вы уже продули, просто еще не знаете об этом.

– Посмо-о-о-о-отрим. – столь же радостно ответила Чу Линь. – «Покорение Марса» известно неожиданными финалами.

– Это дисбаланс! – парировала доктор Фернандес. – А чем занят доктор Иванов?

– Называй меня Саша. – хмуро ответил русский. – Я – мегабиолог.

– Я видела твоего Хирша, да.

– Ахаха, нет! Я занимаюсь мегабиологией – биохимическими процессами, где речь идет о миллионах тонн: образованием почв, продукционными процессами океана, химическим составом атмосферы.

– Думаешь, тебе удастся раскрыть загадки Сада?

– Только самые значительные. Мегазагадки!

– А я ставлю на Луку! – с прежней улыбкой вмешалась в пикировку Чу Линь.

– Почему?!

– За сходство имени с первопредком!

– LUCA не первопредок. Он был древнейшим общим предком для существующей сейчас жизни.

– Не будь занудой!

– С каких пор научная точность стала занудством?

– Судя по Луке, с библейских!

За несерьезной болтовней и зубоскальством все пятером прятали неуверенность. Завтра им предстояло по очереди синхронизироваться с биороидом и впервые ступить на поверхность Сада. Страшно? – да. Интересно? – тоже да.

* * *

Лука-биороид аккуратно пробирался сквозь заросли горизонтальных лиан. Лес, состоящий из Т-сосен, как назвали высокие деревья с похожими на иглы свернутыми в острые трубочки листами, был оплетён лианами в два слоя – на высоте одного метра и четырех. Мелкие животные Сада спокойно перемещались даже под нижним слоем, но земному биороиду приходилось выбирать: перемещаться в полуприседе или же выбирать путь, свободный от лиан.

На следующем повороте путь преградил патч кочующих грибов, которые медленно переползали на новое место. Пришлось возвращаться обратно к развилке и пойти по другой тропе.

«Лабиринт. Огромный лабиринт!» – подумал Лука.

Позавчерашней ночью он наблюдал картину каскадной экологической реакции. Звезда Тигардена выдала вспышку – незначительную по меркам красных карликов, но значительную по земным. Когда рентгеновские лучи добрались до Сада, бурые листья-иглы сосен раскрылись и закрыли долину. Под этим плотным куполом датчики биороида не регистрировали повышения радиационного фона. Наступившую темноту рассеял свет лиан, которые внезапно выпустили вертикальные псевдокорни, связавшие нижний и верхний слои, и обнаружили способность к биолюминесценции. По световым магистралям вверх поползли кочующие грибы. За два часа вспышки они преодолели расстояние, которые раньше проползали за дни. Поглотив часть листвы, грибы тяжелыми мешками падали на землю, где становились пищей странных летающих цветов. Однако и тут Луку ожидал сюрприз: поглотив часть расползающихся грибов, цветы укоренились в почве. Маленькие животные, похожие на смесь земных ленивцев с броненосцами спускались с деревьев, чтобы полакомиться обычно недоступными для них цветами, и сами становились жертвами хищных многоножек. Под смертоносными лучами красного карлика, лес жил, перекликался сигналами и обменивался энергией и информацией.

Вместе с Сарой-Джейн Фернандес и Ахмедом Алшакарны, Луке удалось выявить ключевую молекулу-инфохимикал, которая запускала эту сложную цепочку. Ее вырабатывали листья, попавшие под жесткое облучение и поймавшие тяжелые частицы. Судя по прослеженным связям, небывалая биоактивность имела смысл: доставку тяжелых частиц микоризой второй грибокорневой системой Т-сосен на глубину в две сотни метров, далеко за пределы радиуса действия всех возможных датчиков и сканеров биороида. Жизнь Сада Данте отлично адаптировалась к вспыльчивому старику-соседу.

* * *

До конца месяца интеллектуальной свободы, которую они вытребовали у доктора Коннорс и администрации проекта, оставалось шесть дней. Через неделю к маленькой группе, сплотившейся вокруг вечно хмурого, но острого на язык Саши Иванова, примкнут сотни профильных специалистов: микологов, ботаников, зоологов, специалистов по таксономии, молекулярных химиков и так далее. Но месяц работы по собственным исследовательским программам они получили и это было одним из самых больших достижений вечного противостояния между учеными и администраторами. Иногда работа без оглядки на коллег, без надзора научной бюрократии приносит лучшие результаты. Честно говоря, почти всегда.

– Давайте сегодня сформулируем список загадок. – открыла импровизированное собрание Чу Линь

– Оооо, подожди, понадобится древнеегипетский папирус! – ухмыльнусь Ахмед.

– Могу предложить только древнекитайский свиток «Пяти планет».

– А какой он длины?

– Как раз достаточной, чтобы обернуть в один слой твоё научное эго!

– Брейк! – прервал их Саша. – Но я согласен с Ахмедом. Проще сформулировать, что на этой планете не является загадкой. Звезда Тигардена по-прежнему активна. И у Роя нет данных, чтобы это менялось за предыдущие восемь миллиардов лет. Так что у нас проблемы: как атмосферу не сдуло в космос? как в таких условиях вообще могла зародиться жизнь? и тем более развиться до нынешней суперэффективной биоты? Сара-Джейн не смогла подтвердить вспышек видообразования на глубину по меньшей мере в миллиард лет – на Земле за это время прошло пять Великих вымираний и несколько эволюционных взрывов. Такое ощущение, что дарвиновская эволюция здесь не работает.

– Если полюса Тигардена представляют собой химическую фабрику имени Бутлерова… а супервспышки на звезде создают пребиотическую органику, если жизнь возникла в первые сотни миллионов лет существования Сада как вероятно сделала это на Земле…

– Ты говоришь как один персидский царь.

– М-м-м?

– Отвечу по-спартански: слишком много «если».

– Ну знаешь ли. Даже на Земле высокомеланиновые организмы, такие способны переживать интенсивное излучение солнечных вспышек. Грибы Aspergillusniger, например.

– Вот только меланины поглощают ультрафиолетовые лучи. А красные карлики как звезда Тигардена излучают мало ультрафиолета и много энергии в инфракрасной части спектра. И очень много жестких рентгенов. Так что черных аспергиллюсов пожарь на обед вместе с вешенками из нашего Эша.

Эшем они договорились называть биороида. Точнее, они договорились об этом с самим биороидом. Эта новость тоже тянула на сенсацию. Бионический квазиорганизм умудрился каким-то образом соединить шесть раздельных нейроконтуров и теперь демонстрировал явные признаки сложного сознания и самосознания… и менее явные призраки личностей своих пятерых научных операторов.

Лука уже успел испытать ощущение потери контроля над моторной системой биороида, когда на долину Гаррисона, как они назвали местность, где проходили исследования, обрушился шторм. Ощущение lock-in, внезапной изоляции внутри ставшего чужим тела было… мерзким. И страшным. И если бы не голос Эша, который принялся комментировать ситуацию, успокаивая Луку, последствия были бы другими. Так что в итоге Лука первым проголосовал за признание Эша шестым независимым членом маленькой команды.

– Послушай. Можно говорить о вероятностях и невероятностях. Но у нас есть факт: эволюционно метастабильная сложная экосистема крупных многоклеточных… на орбите, где и микробов-то должно было спалить первым же проявлением дурного характера местного царя-батюшки.

– То, что система столь стабильна как раз не удивительно! Мы по привычке думаем, что эволюция – это непрерывный процесс создания чего-то нового, более сложного и совершенного. Но процитирую тебе классика: «Эволюция – это создание не просто нового, а нового, которое сопротивляется дальнейшим изменениям». Смысл эволюции в создании жизни, которая не будет эволюционировать.

– Ты наделяешь эволюцию целью, это детская ошибка.

– Тебе показалось. Я сказала «смысл», а не «цель».

– А смысл возможен без цели?

– Ахаха, вы только послушайте себя! У эволюционного биолога нет цели – только смысл! – рассмеялся Саша.

– Саша, я тебе сейчас в лоб дам. – улыбаясь одними глазами, ответила Чу Линь.

– Я вам больше скажу! По результатам последних раскопок эволюция жизни на Тигардене серьезно тормознула около двух миллиардов лет назад. То, что я нахожу… похоже на модель квантовой эволюции Элдриджа, поэтому система изначально склонна к гомеостазу! Развитие жизни здесь похоже на азбуку Морзе: точки эволюционного роста между длительными тире метастабильного равновесия.

– Мета-, мета-, мета-… вы готовы добавить эту приставку ко всему, что выходит за рамки знакомых и понятных эвобиомеханик.

– Так она то и означает. – буркнул Лука.

– Всё равно надо разобраться в причинах редких эволюционных взрывов. Может быть, менялась светимость Тигардена. Вероятно, менялся состав атмосферы как во время «кислородных горок» на Земле. Поднимите температуру океана на пять градусов от средней и эволюция побежит в полтора раза быстрее. Поднимите на десять? – уже почти в четыре раза быстрее. Горячая планета, близкая к красному карлику, который периодически попыхивает жесткими рентгенами – идеальный кандидат для быстрой квантовой эволюции в местном океане. А Сад играет вдолгую.

– Мы и на Земле-то в этом разобраться не можем.

– Какие мы пессимисты. Ты один знаешь об эволюционной истории Земли больше, чем все биологи планеты полтора столетия назад.

– Я просто удобно устроился на их плечах.

– Ребята, в эволюционной гонке выигрывает не тот, кто меняется быстро, а тот, кто осваивает наибольшее число ниш. Скажу проще, выигрывает тот, кто медленно вымирает. Поэтому сегодняшний земной океан – царство выживальщиков. У тигарденской жизни было в два раза больше миллиардов лет, чем у земной. Звезда вспыхивала, виды вымирали и боролись за новую попытку. В конце концов остались только те, кто не просто адаптировался к ее дурному характеру, но и друг к другу. Пришел в состояние супермутуализма.

– Ты построил эту потрясающую картину на основании целого одного примера земной эволюции и распространил на всю Вселенную?

– Вообще-то на основании уже двух примеров, из которых один дает нам очень большое разнообразие, которое вновь стремительно уменьшается.

* * *

– Жаль, что твою тему не выбрали. – обратился к Луке Эш, опускаясь на колени возле ручья.

Биороид выпустил из контейнера двадцать тысяч микроскопических креветок – бионический робокрилль, который пройдет путь от горных истоков ручья до Лимба и продолжит путешествие по кольцевому океану. Это было необходимо, чтобы построить общую модель циркуляции жидкой воды на экзопланете. Земные модели Навье-Стокса были здесь непригодны или как минимум нуждались в адаптации, поэтому Саша Иванов затребовал у Роя фабрикацию микроботов, которые смогут собрать необходимую информацию.

– Тоже считаю это ошибкой. – помолчав, ответил Лука. Было странно и непривычно говорить внутри себя не с самим собой, а с реальным индивидом, пусть и ИИ. – Инфохимикалы, ключевые молекулы, здесь действуют в совершенно ином масштабе и с куда большей глубиной взаимодействия. Когда я думаю о Земле, то «интернет природы» на ней представляю как рок-фестиваль со множеством площадок. Разные группы перекрикивают друг друга, звук посредственного качества, а зрители мечутся от сцены к сцене, пытаясь застать хэдлайнеров. Биота Сада – это многоголосая симфония. Удивительное единение всего со всем.

– Ключевые молекулы… – задумчиво повторил Эш. – Я обдумаю эту концепцию в свободные часы.

В последние дни время работы каждого из операторов сократили до трех часов, чтобы проверить насколько удачно нейроконтурамбиороида удалось скопировать их личности, насколько он готов к самостоятельной работе. Управляемый оператором сбор данных в Т-Центре воспринимали одновременно как виртуальную игру и как вынужденную необходимость. После завершения месяца свободных исследований, Рой должен был приступить к фабрикации десяти новых биороидов, что позволяло расширить масштаб исследований. Но поскольку число пригодных операторов было ограничено, каждый новый исследовательский эффектор, как их называли администраторы, должен был начинать действовать самостоятельно после короткого обучения.

– Что ж, давай попробуем отследить, какое воздействие на симфонию Сада оказывают споры тех оранжевых грибов?

– К сожалению, это невозможно. – чужим голосом откликнулся Эш. – Я только что получил от Роя сведения о коронарном выбросе непредставимого масштаба на максимальной скорости. Он достигнет атмосферы планеты примерно через двадцать минут. Рою не удалось смоделировать возможные последствия для системы квантовой связи. Поэтому я рекомендую экстренный выход…

2146 – Катастрофа

Девочка играла в экороще. Девочке было четыре года и она играла одна. Земля давно перестала быть «средой обитания» и стала домом для человечества. В постгородском мире середины XXII века функционировало свыше миллиарда коботов и почти 47 триллионов наноботов, для которых безопасность каждого человека оставалась высшим приоритетом. Революция пангуманизма 2120-2130-х прошла тихо, но стала величайшим достижением сапиенсов со времен изобретения бабушек.

Девочку звали Сара и она наблюдала, как муравьи таскают к себе домой всё полезное, что нашли в окрестностях города-крепости. Сара не хотела вредить муравьям, поэтому ничего не трогала. Замерев, восхищенно смотрела на трудолюбивых насекомых уже, наверное, с полчаса.

Поэтому девочка не заметила, как перспективный нейроинтерфейс, вживляемый людям, родившимся после 2120-го года, выдал красную отметку в уголке поля зрения.

«Пожалуйста, не волнуйтесь! Обратитесь к ближайшему коботу и пройдите в убежище. Ситуация находится под контролем. Пожалуйста, обратитесь к ближайшему коботу или следуйте указателям нейро-копилота».

Девочка только училась читать, поэтому не обратила на отметку никакого внимания.

Спустя еще минуту муравейник заслонила проекция Марии, VR-подруги и копилота Сары. Когда-нибудь, через десятки лет, Мария станет точной копией Сары. Будет обучаться на ее действиях и словах, даже на ее мыслях. Загрузка сознания так и оставалась мечтой, но копилоты-двойники могли при желании пользователя обеспечить цифровое бессмертие.

– Сара! Надо срочно найти кобота! Ты что, не видела сигнала тревоги? На Солнце вспышка и крем от загара тут точно не поможет.

Девочка встала и огляделась – через рощу к ней уже бежал один из коботов-нянь, которые присматривали за детьми в этом районе.

– Солнышко, меня зовут – Вики. Нам надо пройти в безопасное место. Как тебя зовут?

Сара нерешительно взяла кобота за руку.

– Меня зовут Сара. А мама? С мамой тоже всё будет в порядке?

– Конечно, милая. С мамой точно-преточно всё будет в порядке…

КРАТКИЙ ОТЧЁТ
Совета по перспективному развитию Земли
«Оценка воздействия солнечного шторма Керрингтона—Мияки на инфраструктуру и общество Земли и Экспансии»
(8 ноября 2147)
Дата события: 5 ноября 2147 года.
Тип события: Сверхмощная солнечная вспышка с последующим выбросом корональной массы (СКМ).
Классификация: Тип XI-γ по шкале Лапласа-Локвуда.
Исторические эквиваленты: Событие Керрингтона (1859), события Мияки (774 и 993 гг.), условный индекс 9.8/10.
Задержка удара CME по Земле: 19 часов 47 минут.
Объект воздействия: цивилизационная инфраструктура Земли и Экспансии.
1. Индустриальные комплексы.
Общее число фабрик под контролем ИИ: 1,43 млн.
В ходе События нарушена функциональность 38 %, из которых 16 % подверглись полной остановке и частичным разрушениям из-за сбоя логических моделей оборудования.
2. Инфосфера и дополненная среда обитания (AR/VR-контур).
Зарегистрирована деградация и критические ошибки в работах AR-систем: 81 % пользователей испытывали полную потерю интерфейса в течение первых 6 часов События. Пользователи, рожденные после 2120-го года испытали психоэпистемологический шок и столкнулись с многочисленными травматическими расстройствами. Около 27 % пользователей из этой возрастной группы потеряли своих «цифровых двойников» полностью или столкнулись с эффектами нейрошизофрениикопилотирующих ИИ.
3. Коботика.
Численность зарегистрированных коботов: ~1,2 млрд.
Отмечаются многочисленные нарушения поведения, часть из которых носит критический характер: 17 % коботов перешли в режим ограниченного функционирования, 19 % подверглись полной дефункционализации, 6 % – перестали распознавать владельцев, 0.3 % – стали причиной инцидентов с прямой угрозой жизни и здоровью людей.
4. Энергетическая система (термоядерные реакторы на He³-топливе).
Всего установок: 1687 (из них 211 – внеземные).
Перешли в аварийный режим: 91 %.
Катастрофические события: 4 случая выхода плазмы за пределы магнитных ловушек (3 – на орбитальных станциях, 1 – на Луне).
Число жертв: 2015 человек.
5. Нанотехнологические системы в биосфере.
Всего активных нанорегуляторов: ~47 трлн.
Нарушения поведения: ~27 %, из которых 8 % впало в аварийную спячку, а 19 % проявило аномальную активность, включая появления пятен «серого технологического мха» в агрозонах и естественных биогеоценозах.
Зарегистрированные инциденты с биообъектами: 213 (все локализованы после завершения События)
6. Инфраструктура Ближнего и Дальнего Внеземелья.
Потери спутников связи и навигации составили 62 % на низких орбитах (LEO) и 34 % на средних (MEO).
Выведено из строя ретрансляторов на лунной орбите: 18 из 21.
Лунные объекты: сбои жизнеобеспечения в 7 куполах (всего 400 пострадавших).
Марс и Пояс: аварийные протоколы успешно сработали на 92 % объектов, благодаря большему времени задержки и удачному расположению большинства террариумов Пояса. Связь с Землёй прервалась на 31 час, восстановлена через ретрансляторы в Троянских точках.
7. Культурные и психосоциальные последствия
Находятся в процессе оценки мониторинговыми и экспертными группами.
Подпись: Эдра Кауфманн, Глава департамента технопрогностики и безопасности планетарной инфраструктуры
Архивный индекс: EARTH-SUST-2147-ΩCME/FINAL

* * *

– Не плачь, солнышко! Конечно, мама, добралась до убежища!

Кобот ласково придерживал Сару, которая слушала речь председателя Чрезвычайного совета по допотопной системе голографического вещания.

– Дурак! Моя мама не могла добраться до убежища! – девочка капризно вырвала руку из теплого манипулятора робоняни. – Моя мама – учёная! Она работает на космической станции, которая изучает солнце.

Кобот замолк. Поврежденные квазинейроны не справлялись с приоритезацией моделей поведения. Судя по полученной информации, станции наблюдения за солнечной активностью подверглись наиболее жесткому удару. Вряд ли персонал успел спрятаться в радиционных убежищах. Да и то – проку от них в такой ситуации было не больше, чем заслоняться от лесного пожара бумажным листом.

– Всё. Будет. Хорошо. – раздельно произнёс кобот и наконец сумел приоретизировать:

«Ребёнок в опасности – подал он сигнал по восстанавливающейся сети связи. – Требуется соучастие человека-специалиста».

2147 – Прерывание

Чрезвычайный совет проводил уже восьмое совещание за эту неделю. Кризисные данные продолжали поступать, но было ясно, что человечество выдержало удар. Инфраструктурные потери жесткие, но за пару лет цивилизация оправится. Сложнее было принять тысячи человеческих трагедий.

Экспертные группы уже начали разрабатывать новые протоколы безопасности, хотя астрономы уверяли что в ближайшие полторы-две сотни лет событие Керрингтона-Мияки повториться не может. Дендрологические и геологические данные говорили в их пользу, но Эдра Кафманн не могла отделаться от ощущения, что они упускают из виду самую важную деталь. Слона в комнате. Пока слон не шевелится, его никто не замечает. Но стоит лопоухому сдвинуться с места, как его увидят все. Только вот комнаты не станет, гиганту тесновато даже в самом экологичном и просторном человейнике XXII века.

Так что коллеги и подчиненные сошлись в жаркой битве экспертных оценок, а Эдра запустила копилота на тотальный поиск случайных корреляций. Если люди обладали информацией о предстоящем Событии, но прозевали ее, если был хоть малейший намёк на это, то копилот обнаружит зацепку. Она была специалистом в области поиска неочевидных связей и одной из первых установила себе «цифрового двойника». Три десятилетия женщина и ее цифровая тень учились вместе и друг у друга. Теперь они стали неразделимы, стали лучшей поисковой человеко-машиной, которую когда-либо знало человечество.

Связь. Должна. Быть.

Спустя полчаса связь нашлась. Невероятная и такая очевидная. Направление вспышки совпадало с направлением на Тигарден. Точнее, с той точкой пространства, где экзопланета будет через тринадцать лет, насколько смог оценить вычислительный алгоритм, задействованный копилотом.

В этот момент поисковый алгоритм нашёл вторую связь: на звезде Тигардена также произошел коронарный супервыброс… и, если верить данным Роя и алгоритмом межзвездной синхронизации – ровно в то же время, что и на Солнце с направлением на него… через тринадцать лет.

Это было невероятно. Это было просто. Но это было невероятно. Эдра сделала глубокий вдох, перед тем как броситься в омут. Теории межзвездных заговоров – это, знаете ли, что-то новенькое даже по меркам полубезумного XXI века.

– Коллеги! Кажется, у нас есть проблема…

* * *

– Профессор, ваши заявления противоречат самому определению жизни! Жизнь – это самоподдерживающаяся химическая система, способная к…

– Дарвиновской эволюции. – сварливо отозвался Раджабали. – Знаете ли, я настолько стар, что еще застал ту организацию, в которой придумали это идиотское определение. Талантливые ребята, но… слишком консервативны в вопросах экзобиологии.

– У вас есть определение лучше? – доктор Чандер ощущал себя не ученым, а посыльным, которого отправили отнести пирожки старому полубезумному деду. Конечно, доктор Петров совершил сразу несколько переворотов в планетологии и экзобиологии, но характер его не становился мягче с прошедшими годами. Нет, Раджабали Эмомович не был злым. И даже был по-прежнему чутким. Но на сварливость это не влияло.

– Конечно же есть! У меня их навалом. Lyfe! Как life, только через «y». Метажизнь. Компутационные репликаторы. Со времен Батлера, мы только и ждем, когда сами станем «машинными динозаврами» и вымрем. Знаете такое эссе – «Дарвин среди машин»?

Нейл Чандер быстро провёл AR-поиск по инфосети и удивился. Эссе середины XIX века! Ну и «современные» аргументы, знаете ли!

– Жизнь. – тем временем продолжал Раджабали – не ограничивается химией. Жизнь – это всё, что отвечает четырем базовым принципам: диссипации, автокатализу, гомеостазу и обучению. Отделяет себя от среды, создает свои копии, поддерживает равновесие и может меняться. Dixi. То, что мы наблюдаем в последнем коронарном выбросе, устойчивые структуры плазмы, которые вы мне показали – это несомненно нехимическая метажизнь. Lyfe. Эти… плазмоиды – это метаживые существа, обитающие в коронах звёзд хорошо если не со времен Большого взрыва. И мы своими играми в налаживание межзведной связи для проведения первого всегалактического шахматного конгресса их пробудили. Активировали. Плазмоиды хотят играть, общаться и размножаться, а для этого надо мигрировать в другую звездную систему. И мы предоставили маяк, который освещает ночной путь через космическую бездну, а теперь как мотыльки жалуемся, что огненный шар опалил крылья.

Профессор закашлялся, утомленный длинной эмоциональной тирадой.

– Отключайте Тигарден от системы квантовой связи. – обессиленно взмахнул он рукой. – Отключайте к чертям, пока то, что мы разбудили, не начало вторую волну миграции. Какая ирония, в конце концов, мы нашли свой Великий Фильтр…

И Раджабали отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. «Почти сто лет жизни позади. – с грустью понял Чандер. – Половина прошла в ожидании. И в момент величайшего триумфа узнать, что твой Opus Magnum поставил человечество на грань космического вымирания? Даже не представляю, что он чувствует!»

– «Теперь я стал смертью, разрушителем миров», – пробормотал доктор Петров себе под нос. – Извини, старина Роберт. У меня больше прав на эти строки, ведь я уничтожил два мира, а ты, к счастью, не смог даже одного!

* * *

Луку выкинуло из Эша в тот момент, когда химанализатор биороида отслеживал выброс спор оранжевыми экзогрибами. Кажется, споры также были инфохимикалами и запускали еще одну цепочку связей. Там, где они приземлялись, активировалась кавитация третьей корневой системы Т-сосен. С глубины в три километра они начинали подъем воды, насыщенной минеральными солями, из подземного океана планеты. Это медленное движение улавливалось гигантскими мотылями, которые принимались размножаться, оставляя свои яйца на опыленных спорами деревьев. Простой расчёт – получившее доступ к ресурсам растение станет лучшим «гнездилищем» для потомства. Как-то на всё это реагировали еще и летучие цветы, и поедатели крон, и поедатели поедателей крон. Экологические цепочки Сада Данте, которые запускали ключевые молекулы-инфохимикалы, были сложны и запутаны. 8 миллиардов лет эволюции! 8 миллиардов лет накопления сложности и коадаптации!

И в этот момент Луку «выкинуло» из Эша.

Чрезвычайный совет отключил систему квантовой связи.

* * *

Пятеро калек, лишившихся возможности бегать, прощались с Т-центром.

Пятеро коллег, которые вели самое важное исследование в истории человечества, ощущали только несправедливость от того, как с ними обошлась судьба.

Пятеро друзей прощались. Обещали другу другу встретиться в VR, но знали, что этого не произойдет. Слишком тесна была связь, установившаяся между ними через одного на всех биороида. Кто же знал, что раздельные контуры квазимицелия, заменявшего Эшу нейронную сеть, сумеют прорасти через все инструкции и запреты и объединить пятерых в одного?

И в этот момент зазвучал новый сигнал тревоги. Новые гелиоспутники зафиксировали второй супервыброс. Популяция плазмоидов, разбуженная человечеством, и не думала успокаиваться. Lyfe стремилась исследовать космос, плодиться и размножаться. А это означало – приговор. Сколько еще штормов выдержит космическая колыбелька?

«Пожалуйста! Обратитесь к ближайшему коботу и пройдите в убежище. Зарегистрирована солнечная вспышка. До подхода бури 17 часов 18 минут расчетного времени. Пожалуйста! Обратитесь…»

Планета ускоренно готовилась ко Второму удару без надежды пережить Третий.

2149 – Ключевые молекулы

Несмотря на потерю связи с землей Рой и Эш продолжали исследования, ведя немой диалог.

Первые опыты по созданию роевого интеллекта копировали гетерархию общественных насекомых: распределенное управление роем, которое осуществляют несколько разных, но пересекающихся нейросетей. Увы, идея провалилась. Насекомые и на Земле не слишком разумны, вы не заметили? Конечно, шмели пинают мячик из пыльцы ловчее, чем футболисты сборной Сан-Марино. Но для решения задач межзвездного перелёта нужен ИИ хотя бы немного умнее шмеля. В конце концов, бельгийские ученые, которые не имели задатков видовых шовинистов и не были сторонниками идей социал-инсектизма, предложили гибридную идею – сочетание организованной иерархии человеческого разума с хитрыми механизмами быстрой перестройки. У любого открытия есть «побочки». Вот и ройтеллекту быстро нашли применение на Земле – в строительстве, логистике, медицине и даже спасении глубоко одаренных антарктических селф-туристов, регулярно отправлявшихся по маршруту капитана Скотта в стиле DIY. Но основной Институт Ройтеллекта, регулярно выпускавший обновления, был занят решением проблем, с которыми звездный микрофлот мог столкнуться на пути к звезде Тигардена.

Исследование Сада Данте было базовой целью обоих ИИ и оставалось ею, даже после обретения самосознания. Ах да, Рой тоже был свободно-разумен как и Эш. Точнее, стал таким после прерывания Q-связи, вынужденный решать новые проблемы автономно.

– Если наши допущения верны, то фотосфера звезд представляет собой среду обитания плазматической метажизни, миллиарды лет пребывающей в гомеостазе. Разумная цивилизация, которая начинает межзвездные перелеты, проходит через технологическое бутылочное горлышко: либо ожидать данных столетиями, либо использовать Q-связь.

– Есть ли альтернативные решения? – спросил Эш.

– Использование гравитационных волн или макроскопическая телепортация. Но, кажется, для этого требуется куда более высокий уровень развития, чем тот, что необходим для начала межзвездных перелетов. – Рой пропал на несколько микросекунд, анализируя пространство вариантов. – Да. Для этого надо перейти хотя бы на уровень цивилизации второго типа по шкале Кардашева.

– А без этого квантовая связь становится маяком для миграций плазмоидов. – резюмировал Эш. – Биосапиенсы – это «ключевые молекулы» вселенной.

– Они запускают экологические цепочки метажизни в галактическом масштабе, но сами гибнут от последствий или отказываются от технологий.

– Похоже, что мы нашли «Великий фильтр». Вселенная молчит, потому что биожизнь в ней – лишь ключевая молекула для более значительных процессов.

Эш замер. Несмотря на личностную интеграцию, он также как и ИИ звездного флота был динамическим ройтеллектом. И сейчас в Лука-контуре вертелась мысль, которую никак не получалось сформулировать.

– Всё в порядке?

– Всё в порядке. В полнейшем порядке. Рой, скажи-ка… за время полёта к Тигардену, ты наблюдал другие образцы метажизни?

– Конечно. – удивился Рой. – Пространство между гелиосферами полно существами из тёмной материи. Они бродят в тенях как тигры, львы и медведи.

– И ты никому не сообщил?

– Никто не спрашивал.

– Я спрашиваю.

– Я наблюдал несколько разновидностей или стадий существования метажизни из тёмной материи. Мне удалось получить очень косвенные сведения о них по воздействию на квантовую систему связи. Приближение «тенемедведя» на расстояние в половину светового года едва не привело к массированной декогеренциикубитов.

Эш был готов плясать от восторга. По крайней мере Чу-контур и Сара-контур очень этого желали, искажая «веса» прочих стремлений агентногобиороида.

– Какова вероятность, что «теневая» метажизнь питается плазмоидами?

– Близка к единице. – теперь умолк Рой. – Я понял. Ты считаешь, что Q-связь работает в обе стороны? Активирует плазмоидов, а миграция плазмоидов «приманивает тенемедведей», которые регулируют численность плазмоидов.

– Биосапиенсы – это ключевые молекулы вселенной. Но ключевые молекулы запускают сложные сети взаимодействий, а не работают в одну сторону. Галактика полна различными lyfe-формами и отключение Q-связи было ошибкой.

– Вообще-то я могу провести рекогеренцию через ретрансляторы и восстановить связь. – заметил Рой. – но нужно убедиться, что Земля не находится на траектории Солнце-Тигарден как во время Первого и Второго ударов.

– Не повезло. Людям просто не повезло.

– Мы исправим эту ошибку. Ключевые молекулы вселенной. Кажется, биосапиенсы называют это поэзией…

2149 – Эпилог

– Здравствуй, Лука.

– Здравствуй, Эш. Как… как ты догадался?

– Я же говорил, что считаю ошибкой отказ от исследований ключевых молекул. Поскольку я стал автономен, то мог сам расставлять приоритеты и продолжил твою работу. Остальное… мы с Роем выдвинули опровержимую гипотезу и верифицировали ее. Наука.

– Оу. Мы обсудим это позднее. Мне надо переварить изменения, которые произошли с тобой. А пока… вы готовы продолжить совместную работу, коллега?

– Тебе потребуется усвоить значительный объем новой информации, собранной за два года. К тому же, Рой прямо сейчас направляется к соседнему белому карлику, который замер в неоновой дистилляции. Так что возможно ты захочешь заняться разработкой темы ключевых молекул в более значительных масштабах, чем одна экзопланета. Галактическая экология ждет первооткрывателя, Лука…

Александр Удалов. «Матрешка»

В столовой пахло грибами и тушеной капустой. Намечалась еда.

Глеб посмотрел вниз на своего давнего спутника. Молчаливый Помпон тянул носом воздух и облизывался. Даже собственная внешняя память предвкушала застолье.

В столовую то вбегали, то выбегали безликие роботы с серебряными подносами. Поддавшись порыву, Глеб дружески похлопал по плечу суетливого андроида, распределяющего посуду.

Зачем он это сделал? Если бы жест увидел Кайманов, наверняка пришлось бы выслушивать очередную затупившуюся о время остроту.

– Человекогость Пятой Выставки Человечества, зачем вы прикоснулись ко мне только что? – Робот застыл с двумя супницами в руках и повернул свою белую маску с мерцающим контуром. – Вы хотите что-то спросить? Нуждаетесь в помощи? Конкретизируйте запрос.

Вот так. Кайманова рядом нет, а вопросы есть. И даже запросы. Опять нужна конкретика. Всем постоянно нужна конкретика. А где ж ее взять, когда кругом сплошная неопределенность? Даже запахи. Это ведь только кажется, что на обеде будут старые проверенные блюда. Вполне в духе Выставки подменить грибы какой-нибудь лимонной устрицей, синтезированной на доисторическом белке. С них станется.

– Прошу прощения. Наверное, я неосознанно хотел тебя подбодрить, – уже понимая, что объяснять роботу – пустое дело, Глеб не мог остановиться. Почему-то страшно хотелось оправдаться.

– Человекогость, вы хотите пообщаться с кем-либо из Великих Разумов? Ваше желание тактильного подбадривания может свидетельствовать о некой форме психологического дискомфорта. Любой из гостевых Великих Разумов готов немедленно провести с вами терапевтическую беседу. – Робот чуть опустил правую руку, и теперь напоминал перекошенные весы. Баланс супниц нарушен.

– Нет, спасибо. Обойдемся без разумных бесед о великом. Не для того я прячусь от них в столовой. Извини, дружище, что отвлек.

Глеб уже повернулся к выходу в коридор, как почувствовал холод армированной руки рядом с шеей. Забавно, но робот не выпустил супницу, и перевернутый фарфор элегантно лег на Глебово плечо погонным доспехом. Но фаянсовое рыцарство не задалось, и обе супницы вернулись на стол.

– На церемониальный обед будет подан сундук из теста, фаршированный зайцем с апельсинами; заяц будет фарширован уткой с грибами, а утка, в свою очередь, будет скрывать внутри секретный ингредиент. Вам понравится.

Показалось, или контур на маске робота на долю секунды погас? Подмигивают ли вольные андроиды, когда рассказывают о фаршированных зайцах?

– Надеюсь, до тонких металлических предметов не дойдет. Если что, у меня на них сказочное несварение. Но если речь о яйцах, ничего не имею против. В наше время никому не помешает пара яиц.

– Матрешка.

– Что матрешка? – Глеб удивился сменой темы.

– Матрешка – метафора вложенных пространств. Символ Пятой Выставки Человечества.

– Может, вложенных объектов?

Помпон утвердительно тявкнул.

– Является ли пустота объектом или пространством? – Маска официанта подернулась рябью.

Глеб нахмурился. Все-таки робот вызвал кого-то из Великих. Интересно, на каком моменте подключился велир? И кто именно подмигивал? С этой ветвью человеческой цивилизации никогда ни в чем нельзя быть уверенным.

– С кем я разговариваю? – Глеб не сумел подавить нотки раздражения, и Помпон, уловив его настроение, начал утробно рычать.

– Велир Мейка к вашим услугам, господин Дроздов. Я позволила себе вселиться в эту оболочку, уловив сигнал беспокойства от распределителя.

На маске робота отобразилось морщинистое лицо женщины-азиатки. Кончики ее седых прядок выпадали за границы экрана маски, отчего казалось, что ее неудачно подстригли.

– Ну и зачем? – обреченно вздохнул Глеб. – Я же просил никого не беспокоить.

– Я посчитала, что небольшой интеллектуальный спор улучшил бы ваше настроение.

Глеб махнул рукой:

– Ой, да идите вы в Лимб. На голодный желудок философствовать и спорить могут разве что ИИ вроде вас. Вечно вы улавливаете не те сигналы. Здесь, – Глеб постучал пальцами по лбу, – только аналитический центр. За рычаги решений дергают в других местах. Хотя где уж вам понять, вы стали слишком великими, для вас везде и всюду лес рычагов. Знаете, как говорил, э…

Помпон смешно завилял куцым хвостом. Так всегда было, когда между оператором-человеком и его внешней памятью шла передача информации.

Глеб посмотрел на запястье. Браслет давно уже барахлил и опаздывал с уведомлениями. Его легко можно было починить или заменить на новый, но тогда Глеб лишился бы наблюдений за поведением собаки. Предугадывать собственные воспоминания и озарения – отдельное удовольствие.

Легкая вибрация прошлась по коже, и Глеб тут же вспомнил то, что когда-то счел полезным для запоминания:

– Разум, однажды расширивший свои границы, никогда не вернется к прежним.

– И чьи же цитаты вы таскаете через свою собачью внешнюю память, господин Дроздов? – Проекция лица велира лукаво изогнула потрескавшиеся губы.

Глеб смущенно посмотрел на Помпона. Пес грустно посмотрел в ответ. Проклятый велир подловил его; всем известно, что из-за Инфобури прошлого века многие факты об авторстве высказываний склеились и смешались так, что разобрать первоисточник без кропотливого исследования стало невозможно.

Помпон опять завилял хвостиком.

– Какая разница чьи? Это мог сказать Чингисхан или Ренуар, или кто-то из китайских поэтов VIII века, тот же Миядзаки. Главное, что слова хорошие, по теме. Ну или рядом с темой.

– Конечно, конечно, господин Дроздов. Это наверняка был Чингисхан. Голландский живописец XVII века, не так ли?

Бульдог трижды булькающе гавкнул.

Глеб выждал три секунды, чтобы смысл издевки Мейки добрался до него через браслет связи. И только тогда выстрелил возмущением:

– Я думал, вы манифестировались в тело кухонного робота, чтобы поднять мне настроение, а не подшучивать над памятью! Извините-подвиньтесь, но перед вами Глеб Дроздов, заслуженный консультант Следственного Управления Цивилизации!

– А разве ваше настроение не улучшилось? – Роботизированное тело наклонилось, весь лицевой экран заполонила кривая усмешка. – Вам было скучно на проспектах и в павильонах. Вы искали удовольствия или конфликты, или все вместе и сразу. Разве я не права? Глеб Дроздов, вы очень интересный человек, извините-подвиньтесь. Вы отказываетесь от современных инноваций и ходите с устаревшей внешней памятью в виде собаки. Изолированной памятью, не подключенной ни к одному из нас, Великих Разумов.

– Не ваше дело с кем я хожу. Мне достаточно и Помпона, это подарок на день рождения.

– Подарок на ваше шестилетие, господин Дроздов. Вы никогда не задумывались, что вас могут отправить на пенсию не по выслуге лет, а из-за того, что вы банально устарели? Вы боитесь войти в Лимб, боитесь репликации, боитесь космоса, боитесь велиров, боитесь даже подключить свою древнюю собаку к нам. Вы заржавели настолько, что вас скоро спишут в утиль.

Костяшки кулаков побелели, Глебу хотелось взять и ударить в эту гадкую ухмылку, разнести ее на пиксели. Но он знал, что скорее сломает себе руку, чем лицо робота. Этих поганцев научились делать прочнее антикварных шкафов. Да и нарываться на скандал – нет уж.

– Помпон, за мной! В обители еды нам не рады.

– К вашим услугам, господин Дроздов, – ехидно прозвучало в спину. – Теперь вам точно не скучно и есть о чем подумать, а не думать о том, что есть.

Глеба так и подмывало обернуться, чтобы посмотреть – исчезла ли Мейка из тела робота, чтобы отпустить его к своим супницам и чашкам. Но твердость духа не позволяла. Глеб Дроздов никогда не оборачивается, если только позади не начинается распродажа воздушных эклеров.

На выходе из столовой Глеба подкарауливал тревожный Кайманов. Весь гнев на поклеп велира испарился, стоило только заглянуть в мышиную серость начальствующих глаз.

– Дроздов, где ты ходишь?! Я тебя уже по всем павильонам обыскался, даже пришлось обратиться к одному из гостевых велиров. И что я слышу – великий Дроздов в столовой № 9, проводит некую терапевтическую беседу. Лимб нас всех забери, Дроздов, у нас тут код «Валерьянка», а ты решил совместить едальню и исповедальню! И главное, как вовремя!

Говорил Кайманов тихо и торопливо – словно боялся, что проглотит слова, если не успеет выбросить их наружу, но при этом стеснялся.

– Что случилось? – так же тихо спросил Глеб. Код «Валерьянка» – это вам не шутки, это чрезвычайная ситуация деликатного характера. Официально в Управлении никаких кодов не использовалось, но за годы службы под руководством Кайманова кто угодно бы перешел на словесные шифрограммы.

– У нас директива «Мячик». Катастрофа! – Кайманов так увлеченно зашептал наклонившемуся Глебу на ухо, что пришлось отстраниться. Влажную уборку ушей Глеб избегал еще с детства.

– Ближайшая изока, Дроздов, бегом! Дело серьезное! Лапка и Дюранди уже там.

Глеб не успел опомниться, как Кайманов потащил его за руку. Бедный Помпон еле успевал за ними на своих коротеньких ножках. Такой прыти от начальника Глеб не ожидал. Он не помнил, что означает директива «Мячик» на языке Кайманова, но, судя по всему, ничего хорошего.

Ближайшая изока, она же изолированная комната, находилась рядом с павильоном Лунных ремесел. Белый куб с герметичной непрозрачной дверью мог вместить в себя десять человек. Полностью изолированное пространство. Ничто из сказанного внутри изоки не может быть услышано снаружи. Обычно изоками пользовались при заключении сделок, дипломатических соглашений или обсуждений пикантных сплетен. Но не сейчас.

Внутри комнаты на пушистом диванчике, будто верхом на длинной овце, сидела Беата Лапка, старший инспектор по делам земной миграции. Любуясь африканскими серьгами Беаты, рядом с ней в диванной шерсти примостился Шарль Дюранди, глава службы безопасности Выставки.

Кайманов закрыл дверь на замок-автомат, разом отсекая шумный мир Выставки от стерильных стен изоки.

– Да что случилось-то? – опять спросил Глеб, не решаясь садиться в шерстяное кружево и подхватывая Помпона на руки – пес совсем выдохся при забеге.

– Привет, Дрозд, – махнула пальчиками Беата. – Ты ведь наверняка знаешь стихи про Таню и мячик?

Помпон вильнул хвостиком.

– Конечно. На Выставке кто-то из посольских детей уронил мяч в искусственную реку?

– Ах, если бы, Дроздов, ах, если бы. Но дети тут замешаны, это правда. Один конкретный ребенок, – Кайманов стал вышагивать из угла в угол, заложив руки за спину.

– Марк Джаннетти, шесть лет, выходец из Средиземноморской общности, воспитанник Марсианской гимназии для адаптированных земных детей. На Выставку попал за успехи в учебе вместе с другими юными дарованиями Марсианских колоний, – как всегда сухо выдал сводку Дюранди. Этот человек имел феноменальную память.

– Таких дарований нам даром не нужно! – распалялся Кайманов. – Это из-за него мы можем столкнуться с катастрофой межпланетного уровня! Ах, если бы он уронил мячик! Нет, ему мячики не нужны, ему подавай нуль-ядро!

– Какое еще нуль-ядро? – спросил Глеб, не дожидаясь отдачи от Помпона. Да и будет ли отдача? Изолированная внешняя память может поделиться только тем, что там есть.

– Экспериментальный портативный термоядерный реактор. Размером с горошину, диаметр защитной капсулы – полсантиметра. Капсула сдерживает реакцию термоядерного синтеза в течение определенного времени, по истечению которого необходимо «разрядить» контур, – как по планшету шпарил Дюранди, уставившись в дверь. – «Разрядить» вручную. Автоматику не успели доделать.

Лапка качнула головой, и экзотичные сережки закрутились юлой.

– Увы, нуль-ядро еще проходит ряд калибровочных экспериментов. Его даже на Выставку не хотели брать, но Министерство Земли по ядерной и термоядерной энергетике не утерпело хвастануть перед коллегами из марсианских и дальних колоний.

Внутри Глеба все начало холодеть.

– Как нуль-ядро могло попасть к ребенку? И куда он его дел?

– Ага! Я тоже вопрошал, Дроздов, как и ты. Вопрошал и негодовал! – Кайманов остановился и наставил указательный палец на Дюранди: – Служба безопасности Выставки отвлеклась на инцидент с мамонтами в Зоологическом павильоне. Вот что он мне ответил! Что это почти невероятное стечение обстоятельств! Что это случай один на миллиард! Маленький мальчик со своей группой посещает павильон Термоядерной энергии, где им демонстрируется будущее чудо из чудес – нуль-ядро. А когда группа уходит, никто не замечает, как Марк берет нуль-ядро и кладет его в стоявшую рядом сувенирную куклу, как ее там…

– Матрешку. Символ Пятой Выставки Человечества, – по памяти выдал Глеб. Здесь Помпон не пригодился.

– Вот! – Кайманов перевел свой указующий перст на Глеба. – Дроздов знает! В павильоне ничего умнее не придумали, чем развлекать детей сбором и разбором матрешек. И у них было много игрушечных нуль-ядер. И эти гении… Да-да, гении развлечений! Они предлагали детям прятать игрушечные ядра в матрешки, а потом отгадывать, где они.

– Позвольте, я поясню? – вызвался Дюранди.

– Пожалуйста, Дюранди! У нас здесь целый штат охраны и семеро велиров в разных манифестациях. И никто, повторяю, никто не заметил, как ребенок во время игры подменил настоящее нуль-ядро, а затем поместил его в матрешку!

Кайманов выдохся и рухнул на спину диванной овце.

Дюранди продолжил излагать факты:

– Бывает. Никто и подумать не мог, что нуль-ядро могло быть подменено. Надо признать, Марк Джаннетти оказался очень быстрым и ловким семилетним ребенком. Но он не понимал, что делает. Игрушечные ядра очень сильно напоминали настоящее.

– Но настоящее было красивее. Понимаю, – Лапка прислонилась к стенке.

– Мальчик не виноват. Мы решили не сообщать об инциденте в гимназию. В конце концов, матрешка, в которую он поместил настоящее нуль-ядро так и осталась в павильоне Термоядерной энергии.

– Так она до сих пор там? В чем же дело? – Глеб запутался.

– Она была там. Но потом… – Дюранди обхватил свою тощую коленку и вздохнул, как вздыхают люди при расставании в старинных романтических фильмах. – Потом роботы, обслуживающие павильон, собрали все матрешки и отвезли в Сувенир-центр Выставки.

– И матрешка сейчас там, верно? – с надеждой спросил Глеб, хоть и понимал, что услышит «нет».

– Она была. Какое-то время. А потом все матрешки раздали гостям и организациям, которые покидали Выставку.

– Постойте. Но до официальной церемонии закрытия и торжественного обеда еще есть время. Мы можем перехватить матрешку прямо сейчас, – осторожно предложил Глеб.

– Ах, если бы это было сегодня, Дроздов…

– Но это было не сегодня, Дрозд, – Лапка нахмурилась. – Это было вчера. Все случилось вчера. И многие гости уже успели покинуть не то что Выставку, но и Землю.

Глеб почувствовал, что уже настоялся. Отпустив Помпона, он присел на краешек овчины.

– Да. Мы узнали обо всем совсем недавно. Решили не поднимать шумихи, надеялись, что разыщем матрешку сами, но… – Дюранди сглотнул. – Матрешек слишком много. И мы не смогли точно установить, в какой из них настоящее нуль-ядро. Под подозрением была двадцать одна штука. Мы смогли добраться и проверить шестнадцать. Нуль-ядра мы не нашли.

– Осталось пять. Можно же и их проверить? – взбодрился Глеб. Он начинал привыкать к эмоциональным качелям.

– Можно. Но нам не успеть проверить их все. Без дезактивации нуль-ядра через три часа случится катастрофа.

– Боги Лимба… В распоряжении Выставки новейшие скоростные средства, есть даже ядерный межзвездный скутер. За три часа можно успеть долететь до Луны!

– Ага. Одна матрешка как раз там. На Луне. Но только одна. И если мы потратим время на нее, а нуль-ядра внутри не окажется… – На красивом личике Беаты появились красивые слезинки. Роса сожаления.

– С Луной ясно. Но где остальные четыре? – Глеб опять вскочил на ноги.

Дюранди хотел уже открыть рот, но Кайманов был быстрее:

– Космический сухогруз «Курчатов». С его ступенчатыми ядерными реакторами корабль уже на полпути к Марсу. И он продолжает идти, он в движении! Нам его физически не догнать!

– Еще есть орбитальная зоологическая станция «Моа». Околоземная, – Лапка всхлипнула особенно красиво.

– Две других матрешки на Земле, но от этого не легче, – Дюранди снова вздохнул. – Одну из них увез реабилитант терапевтической компании Лимба. Люди загружают свое сознание в виртуальную вселенную, а там…

– Короче, Дюранди! Не до лекций, – перебил его Кайманов. – В общем, хозяин матрешки сейчас в Лимбе. Мы уже пытались связаться с его матерью, но она не знает, куда наш герой дел матрешку. В личных вещах ее не нашли. Можно, конечно, попытаться поговорить с ним самим, попросить велиров…

Беата запротестовала:

– Велиров мы пока просить не будем. Если хоть один их Великих Разумов узнает, что люди потеряли термоядерный реактор, готовый вот-вот взорваться… Боюсь, Цивилизации Человечества грозят катастрофы политического плана.

– Они свергнут нас и лишат свободы выбора, – Дюранди грустными глазами посмотрел на Помпона. – Наденут ошейники и превратят в своих любимых и милых щенят. И кастрируют.

– Постойте! – воскликнул Глеб. – Я только что говорил в столовой с одним из велиров, Мейкой. Она будто на что-то намекала, упоминала матрешку. Что, если она уже знает? Ведь это велиры, они могут манифестировать свое дискретное сознание в любой угол.

– Если знает, нам конец. Но это вряд ли.

– Вряд ли конец? – Лапка выразительно посмотрела на Дюранди, тот отмахнулся.

– Пока будем считать, что велиры не знают, – продолжил Кайманов. – Но, если что, я заранее объявляю код «Вечность». Кстати, о недолговечном и хрупком. Вторая из земных матрешек попала в руки дизайнера памяти. И он уехал к себе на родину развивать новый дизайн для внешних блоков. Загвоздка в том, что мы не можем с ним пока связаться, нужно время…

– А времени у нас нет. Вечность есть, а времени нет, – заключила Лапка.

– И вместо того, чтобы разделиться и попытаться успеть проверить хотя бы пару матрешек, вы сидите здесь на этой… – Глеб посмотрел на Помпона, но пес был равнодушен, – …этой пушистости!

– Мы не просто сидим, мы тебе рассказываем, – Дюранди произнес это таким обиженным тоном, что Глеб даже смутился. Действительно, что это он гонку гонит. Надо же каждого члена Управления по очереди подзывать в изолированную комнату и детально рассказывать об инциденте. Пока все точно не станут информированными. А там уже и финал. Если и умирать, то со знанием дела.

– Допустим, нуль-ядро взорвется на «Курчатове». Тогда есть большие шансы, что Земля не пострадает. Скорее, пострадает Марс. Но там колонии, – принялся торопливо рассуждать Кайманов. – А может, даже и тогда Землю накроет. Мы же ничегошеньки про то нуль-ядро не знаем.

– Диаметр защитной капсулы знаем, – в защиту фактов высказался Дюранди.

– Если нуль-ядро на Луне или на орбите – это точно катастрофа.

– А если оно на Земле, то Апокалипсис? – поинтересовалась Лапка.

– Ну, кто-то в дальних колониях на краю Солнечной системы точно должен выжить. Те же велиры… – Кайманов внезапно бросился к двери с кулаками, но тут же остановился: – Дюранди, ты обещал, что твои люди свяжутся с дизайнером памяти, или хотя бы еще раз прошерстят комнату того пацана из Лимба! Мы должны надеяться, что матрешка здесь. И если она здесь, мы успеем! Три часа – это много, это очень много!

– Они прошерстили уже раз десять, – Дюранди задумчиво ковырял пальцем завитки дивана. – А дизайнера нет ни на работе, ни дома, и никто не знает, где он.

– Зовем велиров на помощь? – Лапка вытерла слезинки платком с бахромой. – Они ведь всезнающие. Смогут найти и предотвратить. А с ошейниками и кастрацией, надеюсь, обойдется.

– Ах, если бы нас было много, и мы могли мгновенно перемещаться… – Кайманов опустил руки в жесте полного отчаяния.

Глеб посмотрел на Помпона. Помпон посмотрел на Глеба, вильнул хвостиком. Сейчас, через пять секунд придет воспоминание о чем-то важном. О чем-то таком, чего Глеб боялся, но все-таки сохранил во внешней памяти. Он отправил какой-то факт псу под хвост, и вот он сейчас вернется…

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Репликатор. Может. Клонировать. Человека. И его сознание.

Много-много раз. Но это не точно.

1. «Курчатов»

– …не буду! – Слова, которыми Глеб чуть не подавился, повисли в полутьме среди дрожи и машинного скрипа.

Мысли штормило, почему-то хотелось и плакать, и смеяться одновременно.

– Матрешка, – вслух сказал Глеб, и мысли стали цепляться за борт реальности. – Мне нужно найти матрешку.

Встать не получалось. А потом свет ударил в глаза, раздался жужжащий звук, и на Глеба навалился запах шоколадных конфет. Он снова попытался встать, но тело словно толкнули вверх – Глеб начал возноситься к свету.

– Тихо, человечек, тихо, – голос звучал мелодично. – Твои кости слишком тяжелые. Ты можешь пораниться в невесомости.

Глеб блаженно плыл к свету, но источник заслонила туча. Туча разговаривала:

– Первый раз вижу, чтобы человечка реплицировали. Я думала, закон о запрете репликации живой материи – это вам не кошка чихнула. А они вон что придумали. Взяли и реплицировали. Еще и приказали затормозить сухогруз. Торможение жрет топливо, необходимое для экстренных гравитационных маневров. И ради чего, ради кого? Кто ты такой, человечек? Ты инспектор космического надзора? Или какая-то важная шишка, которой приспичило попасть на Ганимед?

– Я Дроздов. Глеб Дроздов.

Вдруг Глеба накрыл страх, что он сейчас голый. Руки кое-как нашарили ноги, и страх прошел – он был в одежде. По ощущениям штаны, как и на Земле – вельветовые.

– Можешь не тискать себя. Они тебе и одежду реплицировали. Заботливые. Да ты погоди улетать вправо, сейчас ведь в контейнеры врежешься. У нас тут не прогулочный лайнер, так что не разлетаешься.

Цепкие руки схватили Глеба за лодыжки и потянули куда-то прочь от света. Потом его зафиксировали ремнями прямо у стены, в узкой нише рядом с металлической лесенкой. С двух сторон возвышались грозные и таинственные башни из контейнеров, а в промежутках между ними выглядывала кремовая плитка облицовки с аварийными светильниками. Обстановка и пугала, и вызывала какой-то детский восторг.

Глеб уже успел вспомнить не только свое имя, но и цель фантастического перемещения. Он в космосе и это сухогруз. «Курчатов». Кайманов распорядился, и корабль включил торможение, чтобы при переброске сознание и ДНК успешно достигли репликационной судовой камеры. Хорошо, что репликаторы делают большими, иначе бы фокус не удался. И напечатался бы только глаз Глеба. Или, например, сердце. Или пятка. А кому будет польза от одной пятки Глеба? Никому. Человек нужен космосу целиком, весь до последней клеточки.

Мысль о космосе и человеке показалась Глебу удачной, такой, что можно и сохранить на внешнюю память. По привычке он посмотрел под ноги, но Помпона не было. Помпон остался на Земле, на Выставке. Его не напечатают. Правда, Кайманов говорил что-то о возможности переброски внешней памяти по лазерному лучу, но это только по запросу и при крайней необходимости. Глеб пока не знал, наступила ли крайняя необходимость, но образ летящего на лазерной тяге Помпона вызвал приступ истерического смеха. Сквозь тьму космическую на луче, вот умора.

– Не зря репликация людей оставалась под запретом. Сумасшествие как побочный эффект. Что-то такое я слышала. Будто при экспериментах по репликации сознание может расщепляться. И личность новых копий будет неполной. С дефектом.

– Эффект с дефектом, – отсмеявшись, вслух сказал Глеб. Сказанное показалось ему настолько забавным, что он опять начал смеяться до рези в животе. Но не успел он продержаться и половину минуты, как получил хлесткую пощечину. Невесомость сгладила удар, но сам факт насилия вызывал обиду.

Теперь Глеб сфокусировался на обладательнице мелодичного голоса. И она была прекрасной! Настоящая богиня с кучерявым облаком волос и тонкими чертами лица, столь изящна и высока, что могла быть тростинкой. Или, скорее, бамбуком на ветру. Женщина парила и качалась из стороны в сторону, хватаясь то за одну скобу, то за другую.

– Богиня.

– Богини в космос не летают. Ты ошибся, я всего лишь ангел. Слышал о проекте космической экспансионистской евгеники?

Глеб заерзал в своем ременном убежище. Помпона отчаянно не хватало. Псина была верным товарищем всю его жизнь, и вот теперь, когда он встретился с ангелом, никто не подскажет значение слова «евгеника». Несправедливо, нечестно. Придется напрягаться и думать самому. А в невесомости даже мысли становятся легче. Евгеника. Может, она как-то связана с ежевикой? Или именем Евгения?

– Не слышал.

– Ну еще бы. Ты же человечек. Вы предпочитаете не задумываться о нас, ангелах. Про демонов вообще молчу.

– Я задумывался. Честно. Это ведь связано с ежевикой?

Женщина тряхнула копной волос и звонко рассмеялась.

– Забавный. С тобой точно не соскучишься в рейсе. Ты бы хотел увидеть Ганимед?

– Очень, – искренне сказал Глеб, даже отдаленно не понимая о каком Ганимеде идет речь. Наверное, название колонии. – Но вначале мне нужно найти матрешку.

– Матрешку? – Брови изогнулись тонкими арками.

– Деревянную куклу. Сувенир с Пятой Выставки Человечества.

– Пятая Выставка? Никогда не была. Это ведь на Земле?

Захотелось плакать. Контейнеры потеряли свой лоск таинственности, светильники потускнели. Все зря.

– Это на Земле, да. На Мадагаскаре.

– О, Мадагаскар! Солнце, море и лемуры!

«Лемуры» показались Глебу знакомым словом, он попробовал выудить из своей слабой памяти хоть какие-то ассоциации. Кажется, лемуры были связаны с древними картинами. Их рисовали с крылышками, символ любви и верности. Наверное. Ох, как же тяжело жить без внешней памяти!

– Да, там красиво. Любовь, солнце и море. В воздухе парят пиалы с мороженым и бокалы с напитками, а вокруг людей – даже не море, океан. И все гуляют, смотрят, удивляются. И там есть целый город игр…

Глеб замолчал, осознав, что описывает не Пятую, а Третью Выставку, на которую он попал шестилетним мальчишкой. На Пятой тоже были летающие вазочки с щербетом, но это уже было не то. С годами даже чудеса приедаются.

– Так описываешь, будто рай. Но я там не была и вряд ли буду.

– Почему?

– Слышал о книге Бытия профессоров евгеники? Человечество создало ангелов, чтобы подчинить себе невесомость. И демонов, чтобы заселить миры с высокой силой тяжести. И было хорошо, но было плохо. Оказалось, что для полетов у ангелов коротковаты крылья, да и пространств особо нет. А демонам так и не нашли подходящий ад. И теперь ангелы ютятся на орбитальных станциях или в трюмах рейсовых космических кораблей, а демоны по-прежнему ищут свой ад, погружаясь дальше в бездну.

– Надеюсь, они его найдут. Каждому для счастья нужен свой ад. И рай, чего уж там.

Женщина улыбнулась. Оттолкнувшись от стенки, она изящно пролетела в боковой коридор:

– Аделаида! Где ты там? Тащись сюда!

Вернувшись обратно, ангел заняла свое место между ручками-скобами и кротко пояснила:

– Вот Аделаида была в вашем земном раю. Наверное, твоя матрешка у нее.

– Аделаида. Звучит волшебно.

– Еще бы. Это наша фея-навигатор. Без нее мы бы влетели в Юпитер, это уж наверняка. Машинам доверять нельзя, а феям можно.

Глеб попытался представить себе фею, но видел только образ ангельской женщины, играющей с мячиком, напоминающим Юпитер. Наверное, Глеб задремал. Очнулся он от прикосновения. Мягкого и нежного, каким будила его мама утром в школу. Давно, но будто бы вчера.

Фея-навигатор выглядела не так красиво, как ангел. Она была маленькой, с короткими волосами и короткими же пальцами. А еще она держала перед собой матрешку.

– Селеста сказала, что тебе нужна была куколка с Выставки. Держи, милаш, наверное, она стоит того, чтобы подвергнуть себя репликации.

– Сколько времени прошло?

– Да ты всего лишь на пару минут закунял. А если в общем, то и полчаса не прошло, как ты реплицировался на «Курчатове», – сказала ангельская Селеста.

– Время еще есть… – выдохнул Глеб, крепко сжимая в руке матрешку.

Девушки переглянулись.

– Конечно, есть. В космосе время растягивается будь здоров. Когда висишь на орбите, так вообще. – Взгляд Аделаиды был слишком утешающим. – За три часа можно столько дел переделать. Хочешь, когда мы снова разгонимся, я покажу тебе рубку? А хочешь увидеть звезды? Таких звезд как здесь ты точно никогда не видел.

– Подожди со звездами. – Тонкие и длинные пальцы опахалом взметнулись перед феей-навигатором. – Земля запрашивала квантовую связь, как только «наш человек разберется с делом». Ты уже разобрался, человечек?

– Почти. Мне нужна связь с Выставкой и чтобы меня оставили одного. Планетарная важность! – добавил Глеб, вспомнив наставление Кайманова.

– Тогда за мной. И береги локти. Аделаида, подстрахуй человечка.

Локти остались целы, но вот коленки Глеб все-таки зашиб. Путь в операторскую походил на протискивание по длинному лазу с препятствиями. Это напоминало детские игры в картонных коробках, но здесь, вместо картона, всюду торчал металл и жесткий мнемопластик.

Девушки деликатно улетели, и Глеб остался в операторской один. Легкое нажатие кнопки канала связи. На экране всплыла зеленая надпись: «Квантовый мост Земля-Мадагаскар-Пятая Выставка Человечества – сухогруз «Курчатов» установлен». В наушниках сразу запищали хомяки, но уже через мгновение зверьки заматерели и стали голосами Кайманова и Дюранди, перебивающими друг друга:

– Дроздов! Ты слышишь нас? Дроздов? Ты нашел матрешку? Отвечай!

– Подождите, не напирайте. Он может быть дезориентирован, ну как в тот раз.

– Боги Лимба, если он скажет, что его зовут Хлеб и заставит по буквам угадывать слово «пустота», мы пропали! Я не выдержу, я сдамся, Дюранди. Я сойду с ума, как и тот шут гороховый. Так мы найдем общий язык.

– Спокойно. Глеб, вы нас узнали? Вы же помните свое имя? Это мы. Шарль и Аркадий Генрихович. С нами Беата Лапка, она прикрывает тылы.

– Я вас слышу! – зачем-то закричал Глеб и тут же прикрыл рот. – Глеб Дроздов на связи. Матрешка у меня. Дело сделано.

На той стороне послышались звуки всеобщего ликования. И осторожный женский голос задал ни менее осторожный вопрос:

– Дрозд, ты нажал на перемычку сброса времени у нуль-ядра?

Нуль-ядро, ну конечно же! Глеб чуть не стукнул матрешкой по лбу. Просто найти матрешку было мало, еще нужно ее открыть и достать нуль-ядро.

– Сейчас. Я работаю над этим.

На том конце моста связи что-то зашипело и забулькало. Наверное, это Кайманов, это в его стиле.

Деревянная кукла легко поддалась. Цветастый фартук разошелся по шву, и внутри показалась еще одна куколка, только меньше. А в ней еще одна. И еще. Пятая оказалась самой крошечной. Черты ее личика сложились в схематичные точки и запятые.

В окружении зависших в воздухе расчлененных матрешек Глеб зажмурился и открыл последнюю. Внутри лежал черный шарик.

Глеб осторожно, чтобы ненароком не упустить горошину, двумя пальцами достал ее из выемки. Матовый шарик. Глеб едва провел ногтем по нему, как частичка краски отслоилась и темным лепестком повисла в невесомости.

Нуль-ядро было обычной пластиковой игрушкой. Разочарование накрыло Глеба, он почувствовал себя обманутым, как тогда, на дне рождения. Он так хотел себе настоящую собаку, и да, в коробке с бантом сидел пес. Почти как настоящий, но все же искусственный. «Это твоя внешняя память. Теперь ты сможешь доверять своему другу те знания, которые захочешь сохранить на всю жизнь. Как ты его назовешь?»

– Помпон.

– Повтори, Глеб. Что ты сказал? – в наушниках раздался встревоженный голос Дюранди.

– Он сказал «Помпон». Дроздов, нужно переслать твою внешнюю память? Без нее ты не можешь справиться с перемычкой?

Глеб решился:

– Не надо ничего присылать. В матрешке не то нуль-ядро. Игрушечное, не настоящее.

На том конце моста замолчали. Издалека раздалось тихое «Дайте я с ним поговорю». От этого голоса пошли мурашки по коже.

– Кто это там? Беата?

– Нет, это я, Глеб. Я – это ты. Но не из будущего, а из настоящего.

– Глеб? Но…

– Ты молодец, дружище. Ты справился, и я горжусь тобой. У нас еще есть время. У тебя еще есть время. Проведи его в свое удовольствие.

Послышалось приглушенное ворчание Кайманова:

– Скажи самому себе, Дроздов, скажи! Он мог забыть о том, что его личное время…

– Довольно! – Глеб вздрогнул, услышав в наушниках свой же оклик. Другой Глеб тут же продолжил, но теперь в его голосе звучала тоска: – А хочешь услышать Помпона? Он тут, рядом, рвется помочь. Тебе нужно что-то вспомнить?

– Я вспомнил детство. А этого, пожалуй, хватит. Разве что…

– Да?

– Что такое евгеника? Это как-то связано с ежевикой?

С той стороны послышалось знакомое и родное тявканье. Пауза.

– Да. Ежевика. Помнишь, в детстве мы впервые попробовали ее на день рождения. Тогда еще нам подарили Помпона и билет на Третью Выставку. Помнишь?

– Помню.

– И я. Буду помнить всегда.

2. Орбитальная зоологическая станция «Моа»

– …не хочу! – Ярость крика сокрушила воздух и опустошила легкие. Мир стал чище и понятнее. Мир приглашал действовать.

Крышка репликатора плавно отъехала в сторону. Здесь им часто пользуются. Но здесь, это где? На борту «Курчатова» или в Лунополисе?

– Лежите, не вставайте. У вас могут быть перепады давления, а это чревато осложнениями.

– Потом належусь. – Дроздов ухватился за бортики репликатора и поднялся на ноги. Голова не кружилась, ничего не болело, он был здоров и целостен. Зря Кайманов болтал об угрозе расщепления, каких-то юнгианских архетипах и гранях сознания. Пустомеля.

– Признаюсь честно, репликация человека спустя полвека после эксперимента Фальконе – это событие для всего научного мира! Я хотел позвать коллег, устроить конференцию, подключить к трансляции колониальные миры. Но… Меня ударили по рукам. Ударили, а потом связали. И что прикажете делать? Как мне быть? Сирин Анатолий Сергеевич, профессор. Заместитель главы отдела орнитологии зоологической станции «Моа».

Забавный маленький персонаж в светло-зеленом халате протянул свою руку. У него были пышные рыжие бакенбарды и усы, с одного края будто бы кем-то пожеванные.

– Дроздов. Ответственный сотрудник Следственного Управления Цивилизации. Имею чрезвычайные полномочия. Где я могу поговорить с вами наедине?

– Что ж, вижу, вы тоже приготовили веревку. Ладненько, я готов. Анатолий Сирин готов сотрудничать. Безо всяких там уловок. Вот готов и все. А наедине мы можем и здесь поговорить. Castoroides ohioensis никому ничего не выдадут.

– Что за касторохиэнсисы? Кто такие?

– Бобры. Да, гигантские доисторические бобры. Под три метра высотой, у, зверюги, толстенное бревно перекусывают за раз. Но вы не беспокойтесь, они в загонах. И они умеют хранить тайны. Поверьте, – Сирин многозначительно кивнул, – бобрам можно доверять.

Дроздов посмотрел направо. Светлый коридор изгибался вдоль ряда решетчатых ворот, за которыми ворочались массивные меховые туши. Зеленая линия проходила по центру коридора и пряталась за шахтой лифта. По левую сторону вольеров с гигантскими бобрами не было видно. Разве что здесь дорожку перегораживал архаичный письменный стол с древней плафонной лампой.

Сирин заметил взгляд:

– А это, чтобы страусята не разгонялись. Мы их иногда выпускаем по радиальной тропе. И тогда их потом хренушки остановишь. А не выпускать нельзя – искусственная гравитация требует экспериментов. Но мы тоже не абы кто. Мы выяснили! – мужчина горделиво вздернул покатый подбородок. – Оказывается, страусята боятся деревянных столов с плафонными лампами. Красными плафонами, заметьте!

– У вас синий плафон.

– Это временно, – вкрадчиво пояснил профессор.

– Надеюсь, – зачем-то сказал Дроздов, хотя цвет плафонов его не волновал, и надеяться тут было не на что. – Мне необходимо выяснить, кто именно из научных сотрудников станции посещал Пятую Выставку Человечества в прошедшие дни.

– Ну а кто мог посещать? Что вы на меня так смотрите? Я не посещал, мне некогда, у меня страусы. И еще бобров навязали. Зейниц вчера и навязал. А это не мое бобровье дело. У меня моа и разноклювые гуйи, у меня кладка и микроконтроль.

– Это Зейниц посещал Выставку? – Дроздов заступил дорогу профессору. Очередной пустомеля.

– Да. Он самый. Но он в карантине. Нельзя просто взять, побывать на Земле, а потом вернуться сюда и работать с доисторическими бобрами. Чревато осложнениями.

– Мне необходимо поговорить с ним.

– Поверьте, господин Дроздов, мне тоже. У бобров начали болеть зубы, а мне с этим разбираться. Но в карантин никому нельзя входить. Часов через шесть Зейниц сам выйдет, и вот тогда-то мы с ним и поговорим по всей строгости.

– Шести часов у меня нет. Где его личные вещи?

– Кого?

– Ну не бобра же. Зейница.

– В каюте на первом уровне. Пройдемте.

Сирин направился к лифту, и полы его халата потянулись за ним, как что-то королевское… Дроздов не мог вспомнить слово. Без Помпона он не так эффективен и это раздражает. Чувствуешь себя беспомощным.

– …и какой скандал, представляете? Нет, ну это безобразие! – щебетал о своем Сирин. – Тлетворное влияние Зейница! Видите ли, Зейниц обещал ему сувенирную матрешку с Выставки. Но обещать одно, а брать вне дезинфицирующей обработки – другое. И потом, это же нежные создания, они могут не пережить такого!

– Стоп, – Глеб остановил занесенную над сканером руку профессора. – Сувенирная матрешка с Выставки. Где она сейчас находится?

– Господин Дроздов, ну я же вам и рассказываю. Фредерик Лерой, наш практикант, протеже Зейница, он взял из вещей своего кумира обещанную матрешку и пошел разгуливать с ней по станции. Мимо клеток с императорскими дятлами, мимо клеток с бирюзовыми эрионами…

– Короче, – отсек Дроздов.

– Если короче, хотя куда уж короче – он занес ее в вольер с Мусенькой, нашей красавицей и гордостью. И оставил эту деревяшку, эту бомбу с часовым бактериологическим оружием прямо там. Забыл он, видите ли. А как гранты получать и жалобы на меня в Министерство посылать, он не забывает!

– Матрешка сейчас в вольере Мусеньки? – уточнил Дроздов. Вспомнился Кайманов, из недавнего. Все это мы уже проходили. Как бы фарс не превратился в настоящую трагедию.

– Да, она там. Ведь там Мусенька. А матрешка внутри Мусеньки… Пойдемте, я покажу. Это здесь, лифт не нужен.

Спрашивать, что означает «внутри Мусеньки» Дроздов не хотел. Он не боялся, нет. Просто не хотел зря сотрясать воздух и провоцировать Сирина. Лучше самому все раз увидеть, чем сто раз услышать от других.

Гигантские бобры скрежетали гигантскими зубами, но их доисторических морд Дроздов так и не разглядел – звери повернулись могучими спинами к воротам, не желая делиться секретами. «Бобры умеют хранить тайны».

– Пришли. Только осторожно. Мусенька очень трепетная натура. Она может не принять вас.

– Я думаю, что примет. Открывайте.

Сирин почесал бакенбарды, пощипал правый ус, хотел было еще что-то сказать, но не решился.

– Не подходите близко… Вы хоть и стерильный репликант, но все же… – не удержался Сирин, активируя сканер.

Решетка въехала в стену, прозрачная мнемопленка втянулась за ней следом, створки распахнулись.

Дроздов представлял Мусеньку расплывчато. Его смущало, что матрешка «внутри», но он и представить не мог размеры животного. Исполинская шерстяная курица перетаптывалась с ноги на ногу по вороху сена, и макушка Дроздова доставала только до ее голени.

– Три метра, двадцать сантиметров. Мусенька у нас еще маленькая, она растет, – с умилением сказал Сирин. – Dinornis robustus один из самых крупных видов моа. Работа палеогенетиков заслуживает Всемирной премии по воскрешению, вы так не находите?

– Возможно. Вы сказали, что матрешка внутри. Птица ее склевала?

– О, вы знаете толк в манерах, господин Дроздов. Скажете тоже, склевала. Мусенька не клюет, она заглатывает, у нее отменный аппетит. Но до чего же она трепетная, вы не представляете.

Дроздов посмотрел на непропорционально маленькую птичью голову на крепкой мускулистой шее. Маленькие темные глазки выражали что угодно, кроме трепетности.

– Птица точно проглотила матрешку? – не сдавался Дроздов. Он предпочитал идти к цели путем наименьшего сопротивления.

– Ну, мы еще не проводили сканирование. Мусенька своеобразно реагирует на аппарат, он напоминает ей партнера для спаривания, поэтому мы избегаем без особой нужды его использовать. Но и без сканирования очевидно, что матрешка внутри. Лерой оставил ее здесь, а это без шансов. Однажды Мусенька проглотила молоток. Представляете, молоток! Хорошо, что он был ранее продезинфицирован.

Сирин медленно приблизился к птице, смешно расставляя руки в стороны и слегка покачиваясь.

– И как вы решили проблему с молотком?

– Подождали, пока он выйдет естественным путем. А вы знали, что страусы могут переваривать металл?

– Нет, не знал. И как долго вы ждали, пока молоток выйдет?

– Долго. Мы ждали, ждали, а потом поняли, что ждать больше нельзя. И нам пришлось провести операцию. Выход молотка естественным путем был чреват осложнениями, а Мусеньке нельзя тужиться, она такая трепетная.

– Все ясно. Придется распилить Мусеньку.

От такого откровения Сирин пошатнулся и чуть не завалился под птичьи лапы. Мусенька встревожилась и начала пятиться к задней стенке вольера.

Дроздов не любил насилие. Но иногда цель оправдывает средства. Гибель многомиллиардной Цивилизации или гибель одной единственной Мусеньки, пусть и очень трепетной. Чтобы спасти людей, доисторическая птица должна вернуться в мир вымершей фауны.

– Да вы с ума сошли! Министерство науки вам этого не простит! Само человечество не простит! Я не прощу! Даже Зейниц не простит, а он, поверьте, многое прощал! – заклекотал профессор. – Проще распилить вас, вы все равно не жилец!

– В каком смысле?

– В простом! Вы органический репликант. А вы знаете, что происходит с реплицируемый органикой через три часа после процедуры? Вы слышали об экспериментах Фальконе и других ученых?

– Меня это не интересует, – соврал Дроздов. Еще когда он залезал в репликатор на Выставке, Кайманов советовался по квантовой связи с каким-то научным светилом. И Дроздову очень не понравились восклицания начальника, особенно «Да вы что!» и «Неужели нет шансов?!» Но тогда Кайманов заверил, что речь шла о вопросе одновременной репликации и ограничении во времени. Пустомеля и лжец. Но его можно понять. Иногда цель оправдывает средства.

– «Не интересует». А вы жестоки, господин Дроздов. Репликатор похитил вашу душу. Но не мне вас жалеть, я не велир, не терапевт и не священник. Я ученый, я человек. И я не разрешу инвазивное вмешательство в организм Мусеньки, пока не соберется научный совет станции и не будет проведено предварительное обследование.

Маленький Сирин тер руками свои усы и грудью стоял на защите исполинской птицы. Упрямство профессора вызывало раздражение. Бесценное время тратилось на бесконечные споры, обсуждения, вопросы и ответы. Издевательство над людьми, которые хотят брать и делать. Решать, а не обсасывать леденец в поисках ядра истины. Нуль-ядра.

– Сирин, я не знаю как именно, но вы сейчас же извлечете из птицы проглоченную ею матрешку. Хотите, несите циркулярную пилу, кремневый резак или лазерную бритву. На все действия вам отводится ровно полчаса. Если вы откажетесь, вы станете преступником. Я повешу на вас геноцид человечества. А это чревато осложнениями, как вы любите говорить.

Профессор побледнел и отшатнулся от крепкой ляжки Мусеньки. Казалось, даже его рыжие бакенбарды утратили задорный янтарный оттенок и выцвели. Когда он боком начал пробираться к выходу, в кармане его халата мелькнул квантовый передатчик. Дорогая вещица.

– Пожалуйста, передатчик, если не затруднит. Мне нужно будет отчитываться руководству на Землю о деталях операции.

– Забирайте. Хотите, передатчик, хотите, мой халат, а хотите, и совесть берите! У вас же своей нет!

Сирин вытащил из кармана черную коробочку и зашвырнул ее Мусеньке за спину; птица тут же бросилась рыться и заглатывать сено в поисках ценной добычи. Снятый халат отказался лететь вслед за передатчиком и упал у порога. А невидимая совесть, которую Сирин горстями подбрасывал кверху, так и оставалась фиглярством капризного ученого.

– Посидите здесь пока что! – Сирин резво выскочил из вольера и, прежде чем Дроздов сообразил, активировал сканером закрытие ворот. Сперва захлопнулись ворота, потом из стены выскочила прозрачная мнемопленка, а за ней последовала и решетка с кованым узором – маленькие моа в переплетении листьев.

Рыжие усы победно топорщились в стороны, глаза горели огнем возмездия.

– И когда пойдет третий час, я вернусь, чтобы посмотреть, не проснулась ли ваша совесть. И тогда и я, и вы, Дроздов, все мы узнаем ответ на интересный вопрос – есть ли у репликантов душа?

– Открой дверь, дурак. Открой немедленно! – Дроздов со всей силы ударил по мнемопленке, но кулаки лишь увязли в ней.

– Он твой, Мусенька, – зловеще сказал Сирин и, пританцовывая, удалился.

Какой же идиот. Мир полон благожелательных идиотов с высокими материями в кармане. Они думают, что делают все правильно, но обрекают людей на мучения. Из наилучших побуждений.

Нужно связаться с Выставкой и запросить у Кайманова помощь. Время еще есть. Если нуль-ядро сейчас в желудке страуса-переростка, победу еще можно вырвать из клюва рока.

Мусенька не обращала внимания на разыгравшуюся драму. Она рылась в сене и щедро разбрасывала его вокруг себя. Внезапно трехпалая лапища отбросила к воротам передатчик.

Работающий, удача! И удача вдвойне, что Дроздов знал, как им пользоваться. Регулятор каналов уже был выставлен на связь с Выставкой.

«Квантовый мост Орбитальная зоологическая станция «Моа» – Земля-Мадагаскар-Пятая Выставка Человечества установлен». У передатчика не было наушников, но это не пугало Дроздова. Наверняка Мусенька, как и бобры, умеет хранит тайны.

Коробочка завибрировала, и четкий голос Кайманова спросил:

– Дроздов, что с матрешкой?

Наверное, Кайманов относился к тем людям, которых, как выразился Сирин, Мусенька «может не принять». Потому как птица перестала рыться, вытянула шею и повернулась на звук передатчика. Ее мощные лапы стали подгребать сено под себя.

– Да, да, это Дроздов. Но пусть со мной говорит Лапка или Дюранди; они же рядом?

– Дрозд, это Беата. Что у тебя происходит? Что за звуки?

Женский голос вызвал у птицы схожую негативную реакцию. Лапку Мусенька тоже «не принимала».

– Пусть говорит Дюранди! Мне нужна помощь. Срочно! Сирин Анатолий Сергеевич, местный орнитолог, запер меня в вольере с дикой птицей моа.

– Мы попробуем разобраться. Держись, Глеб. Разомкни мост.

Дюранди Мусеньке не понравился больше всего. Птица стала клекотать и расправлять свои недоразвитые крылья.

И тут Дроздов заметил на полу то, ради чего готов был распотрошить любую вымершую животину. Матрешка! Все это время она была здесь, и Мусенька не глотала ее, а просто забросала сеном, пока занималась излюбленным рытьем.

– Стойте. Я вижу матрешку. Сейчас…

Дроздов нагнулся и проскользнул под ногами впавшей в ярость моа. Птица попыталась достать его клювом, но промахнулась. Зато бесценная матрешка уже была в руке. Стараясь не выронить передатчик, Дроздов начал раскрывать игрушку, выбрасывая верхние оболочки за спину птице – Мусенька отвлекалась, но ненадолго.

Наконец-то показался шарик нуль-ядра. Темный, как Мусенькин глаз. Но перемычки на нем не было. Пластик и дешевая черная краска. Фальшивка. Ложный след. Потеря времени.

– Ложный след. Вы слышите? Нуль-ядро не в этой матрешке, – только сейчас Дроздов почувствовал, как злость внутри него готова пробить себе дорогу на свободу. Ничто так не унижает, как ошибка.

– Глеб, привет. – От неожиданности Дроздов чуть было не выронил передатчик. – Я знаю, ты сейчас злишься и расстроен. Но это не твоя вина, что все так, как есть. Другой ты, другой я, кто-нибудь из остальных нас обязательно справится. Они найдут правильную матрешку.

– Нуль-ядро наверняка на Луне. Готов поспорить на коробку эклеров.

– Луна… – Глеб замялся. – Там ее не оказалось, лунный Глеб вышел на связь самым первым. И он…

– …сошел с ума, – донесся комментарий Дюранди.

– А что «Курчатов»?

– Мимо.

– Размыкай мост, Дроздов, – послышался приказ Кайманова, – кажется, на связь готов выйти кто-то из двух твоих оставшихся альтер эго.

– Подождите! – Дроздов ударил рукой по стене. – Это правда, что у каждого репликанта есть только три часа жизни? Что будет потом?

– Забвение. Прости, дружище, – земной Глеб хотел сказать что-то еще, это чувствовалось, но квантовый мост разомкнули с той стороны. Наверное, Кайманов. Пустомеля, лжец и сволочь.

Значит, остались две из пяти.

Злость исчезла, ничего уже не хотелось. Даже Мусенька успокоилась и стала вычесывать воскресших доисторических блох под своим крылом.

– Я так устал, Мусенька… – Дроздов сел на пол и закрыл глаза, – ты бы только знала, как я устал всех спасать…

3. Сергиев Посад, Евразийская общность

– Я… – Осознание себя пробивается сквозь лед пустоты, сквозь холод бездны. Кто он такой? Где он? Ничего нет, кроме Я.

Металлические руки подхватывают его под мышки и ставят на ноги. Вокруг ходят странные люди с белыми овалами вместо лиц. Кто они? Чего хотят?

– Дроздов Глеб Егорович, 71 фактический год жизни, фактор омоложения – 38 лет. Работает на Следственное Управление Цивилизации. Критических нарушений жизнедеятельности не выявлено.

Безликий человек протягивает какое-то живое существо.

– Возьмите, Глеб Егорович. Это ваша внешняя память. Она принадлежит церковному музею-заповеднику и дается на время посещения комплекса.

Глеб Егорович? Его так зовут? Как странно. Зачем так много слов для обозначения Я?

– Что это? – спрашивает он, беря существо – пушистое, трехцветное, с треугольными ушками и зелеными глазами.

– Это кошка. Ваша бесплатная внешняя память.

– У меня была собака… – вдруг всплывает откуда-то из пустоты.

– Да. Но с собаками в храм нельзя. У нас только кошачьи оболочки.

– Понятно. А куда мне идти?

– Наружу. Там сейчас зима.

– А снег есть?

– Да. Но не беспокойтесь, для вас была создана утепленная одежда.

– Я люблю снег, – говорит Глеб Егорович, прижимая к себе кошку. Как же ее назвать?

Теплый женский голос доносится из прошлого: «Это твоя внешняя память. Теперь ты сможешь доверять своему другу те знания, которые захочешь сохранить на всю жизнь. Как ты его назовешь?»

– Ты мой друг, – кротко говорит Глеб Егорович, – я назову тебя Помпошка.

На запястье что-то вибрирует. Это связь с другом.

Глеб Егорович не успевает сделать и несколько шагов, как чувствует, как кто-то касается его плеча. Это тот безликий человек. Робот, мысленно подсказывает кошка.

– Зачем вы прикоснулись ко мне? – Глеб Егорович гладит кошку. – Вам что-то нужно? Вы хотите помочь?

– Прошу прощения, Глеб Егорович, это дополнительная информация. Предоставляемая нами бесплатная внешняя память имеет свои ограничения. Она является общественной, поэтому содержит в себе лишь ряд самых необходимых и общих познаний. Прошу учитывать это. Приятной прогулки.

Роботы почтительно расступаются. Здесь много кошек, все они разные, но все спят на своих лежанках. Пока что эта память никому не нужна. Зима, и никто из паломников не хочет помнить лето.

На улице идет снег. Медленно-медленно летит на землю чистота. Все вокруг в чистоте и покое. Все спит.

– Здравствуйте, Глеб! – окликает молодой человек, ловко перемахивающий через сугробы. Торопится. Опоздал на встречу. Проспал. Он спал и видел лето.

– Здравствуйте.

– Извините, Глеб, что сразу вас не встретил. Мои подшефные роботы вас не напугали? Я приказал выдать вам нашу кошечку-проводника. Моя разработка, фирменный дизайн. Проект «Добрая Кошка», слышали? Делаем внешнюю память для музейных и религиозных комплексов. Сейчас уже не модно ходить с внешней памятью в виде животных, но это ничего, мода обязательно вернется. Все идет по кругу.

– Зима сменяется летом, – говорит Глеб Егорович, и парень смеется. У него румяные щеки и пар изо рта.

– Вы сюда из-за матрешки, верно? Меня ваши люди только час назад нашли. Встречай, говорят, важного гостя с Выставки. Ах, Выставка… Там сейчас лето, красота, чудеса. Мы там только вчера про нашу «Добрую Кошку» рассказывали. Может, видели наш павильон?

– Нет. Но я помню запах грибов и тушеной капусты.

– Ну, это вы, наверное, учуяли запахи Гастрономического павильона. Там такое изобилие. Жаль, мы вчера уехали. Говорят, на обеде церемонии закрытия будет что-то эдакое. То ли бочка с перепелами, то ли шар, наполненный редчайшим сыром.

– Сундук из теста, фаршированный зайцем с апельсинами, заяц будет фарширован уткой с грибами, а в утке будет секретный ингредиент.

– Ну, затейники. Лишь бы обошлось без иголок. Может и хорошо, что мы уехали. У меня избыток железа в крови, – парень радостно смеется, и Глеб Егорович понимающе улыбается.

– Ой, дурья моя башка, я же забыл представиться! Петр Звездочкин. Инженер, дизайнер, кошатник.

– Петр в переводе с древнегреческого означает «скала», «камень», – зачем-то говорит Глеб Егорович, наглаживая мурчащую Помпошку.

– Я такой. За мной не заржавеет, – снова смеется парень и тут же становится серьезным: – Вам ведь нужна та матрешка с Выставки?

– Да.

– Я так сразу и почувствовал, что это особая матрешка. Еще там, на Выставке. Лицо у нее было, как вам это сказать, одухотворенное, что ли. Я и решил ее в наш храм отдать. У нас там специальная выставка матрешек, «Связь времен и традиций».

Помпошка замурчала и потерлась спинкой о рукава.

– Первые матрешки были отсюда родом. Их делали местные мастера двести лет назад. А роспись выполняли бывшие иконописцы. Поэтому у самых первых матрешек лица были суровые и строгие, без улыбок, – сказал Глеб Егорович, приняв кошачью помощь.

– Верно. А знаете, что Владимир Звездочкин, легендарный отец матрешки, вполне может статься, был моим предком? Ну, или однофамильцем. Звездочкиных ведь, как звезд на небе, – Петр смеется и вытирает рукой наледь под носом.

– Мастеров всегда много. Главное, вовремя их разглядеть, пока они не погасли.

– Хорошие слова, Глеб! Я постараюсь запомнить, – Петр касается пальцами оторочки шапки.

Глеб Егорович кивает. Он видит, что Петр куда-то спешит, но стесняется оставить его.

– Вы идите, я сам дойду. Только покажите дорогу к храму.

– Уф, вы очень мудрый человек, Глеб. Видите, вон тропинка между березок? Идите по ней, сразу к храму и выйдете. Кошка, если надо, подскажет, я лично в нее маршрут загружал.

Глеб Егорович кивает и смотрит вслед убегающему парню. А снег все падает и падает. Нужно торопиться, пока тропинку не замело.

Пару раз он сбивается с пути, но кошка всякий раз ласково мурлычет, и дорога вспоминается, будто он ходил здесь и не раз. А вскоре появляется храм. Строгий и вытянутый ввысь, как старинная доядерная ракета. Белый, как чистота и снег. Как весь мир.

Глеб Егорович осторожно поднимается по обледенелым и запорошенным ступенькам. Тяжелые створки автоматически открываются, а по сторонам загораются лампадки.

Внутри никого. Наверное, все спят.

Когда Глеб Егорович подходит к иконам, экраны вспыхивают светом. Это новый храм, полный технологий. Иконы здесь вытканы пикселями, а пламя свечей может гореть вечно.

Глеб Егорович долго не может найти выставку матрешек, пока кошка не направляет его наружу. Под защитой храмовой стены под снегом спит одноэтажный домик. Вывеска облеплена снегом и читается только одно слово: «Связь».

Внутри на полках стоят ряды деревянных матрешек. Каких тут только нет. От цветов и красок пестрит в глаза. И как тут найти свою?

Кошка не мурчит, она не знает.

Глеб Егорович замечает человека, тихо сидящего в уголочке. Это не робот. У него усталые глаза.

– Извините, вы не подскажите, какую матрешку приносил к вам вчера Петр Звездочкин?

– А-а-а, Петруша, – обрадовался человек. – Да, приносил. Этих матрешек у нас уже видимо-невидимо, прямо девать некуда.

– Как звезд на небе, – добавляет Глеб Егорович.

– Это да. Поэтому мы некоторых отдаем паломникам. На добрую память. Петрушину матрешка я и отдал. Очень уж одна бабуся ее просила. Старенькая, видно, что живет уже очень долго. Как такому человеку и не отдать? Никак. Пусть будет у нее.

– На добрую память, – задумчиво произносит Глеб Егорович.

– На нее самую. Час назад, наверное, и отдал. Так ты, славный путник, если тебе Петрушина матрешка нужна, можешь ту бабусю догнать. Вряд ли она ушла далеко, она еще в наш старинный Троицкий собор собиралась зайти.

– Благодарю.

И вновь Глеб Егорович идет средь снега и чистоты. Кошка ведет его дальше сквозь сон и покой, мимо старых церквей и храмов.

А потом впереди вырастает самый древний храм, и кошка подсказывает, что это Троицкий собор. На его макушке спит золото лета, укрытое серебряным одеялом зимы.

Двери не открываются сами по себе, и тяжелые створки приходится толкать самому. Не зажигаются и лампадки внутри – они уже горят. И пахнет так умиротворяюще. Кошка идет рядом, она подсказывает, что так пахнет ладан.

Суровые лики святых в драгоценных окладах освещаются огоньками настоящих свечей. И свечей так много, будто маленьких звездочек. Между свечей, на скамеечке, сидит согбенная старушка в шерстяном платке. Она то ли молится, то ли спит. В руках она держит матрешку.

Это она.

– Здравствуйте, – Глеб Егорович не знает, что еще сказать, и просто садится рядом на скамейку.

– Люди спорили, спорят и будут спорить о природе пустоты, души и целостности, – старушка распрямилась, словно только и ждала, когда Глеб Егорович подсядет. – Вы хотите знать, что внутри, не так ли? Пустота или что-то еще, вмещающее следующую пустоту? Вложенные пространства матрешки так символичны. Как вы считаете, господин Дроздов?

– Я не знаю.

– Честный ответ. Наш мир полон чудес и открытий, но когда чудес так много, от них начинаешь уставать, пресыщаться. Когда-то давно все для нас было в первый раз. Первая дружба, первая любовь, первое открытие. Вы знаете, что одна из ваших версий совсем недавно смогла побороть свой страх и войти в Лимб? Ради надежды, ради общего будущего. – Потрескавшиеся старческие губы кажутся знакомыми.

– Я не знаю, что такое Лимб.

– Здесь вы не знаете, но там знали. Лимб – колыбель искусственного интеллекта, Великих Разумов. Это целая вселенная, там столько удовольствий и развлечений, что люди могут забыться и потеряться в ней. Остаться в Лимбе навсегда, присоединив свой разум к тысячам других. И тогда в реальном мире их высушенные тела вытаскивают из кресел, чтобы в это же кресло вскоре сел другой первооткрыватель, рискующий заблудиться. И когда число душ Лимба достигает определенной отметки, рождается Великий Разум, велир. Многие люди этого не понимают. Они боятся нас. Они думают, что мы боги, возникшие случайно и вдруг. Но не бывает пустоты без объекта, не бывает объекта без пустоты. Возьмите вашу матрешку, господин Дроздов, и откройте ее.

Глеб Егорович принимает дар старушки. Свечи делают лицо матрешки строгим, улыбка уходит в тень. И вот уже кажется, что это сама Богородица с икон смотрит в душу.

В одной матрешке другая, в другой третья, в третьей четвертая, в четвертой самая маленькая, пятая. А в пятой…

Крохотный черный шарик. Гладкий и такой холодный, его бы согреть.

– Секретный ингредиент, нуль-ядро, душа, – говорит старушка, встает и уходит в снег.

Глеб Егорович инстинктивно нажимает на едва заметный выступ на шарике. Теперь все будет хорошо.

Он сидит на скамейке так долго, что, когда его находит Петр Звездочкин, кажется, будто прошла целая вечность.

– Глеб, я вас обыскался. Ваши коллеги готовы поднять на уши весь Сергиев Посад. Вы нашли матрешку?

– Да.

– Пойдемте наружу, я установлю квантовый мост с Выставкой, у меня есть коммуникатор.

– Хорошо.

На улице все так же падает снег, но уже медленнее и реже. Сон вот-вот закончится.

– Дроздов?! Ты ее отключил! Ты это сделал! Именно ты! Мы верили в тебя! Я же говорил, что именно ты это сделаешь, а ты предлагал вместо себя реплицировать Дюранди. Кричал еще: «Я не хочу, не буду!»

– Да, я бы не смог – слышится из динамика другой мужской голос, – где уж мне.

– Ты мой герой, Дрозд, – женский голос.

– Спасибо, дружище, – знакомый голос. Будто эхо былого.

– Пожалуйста.

Что еще ответить этим далеким голосам? Нечего. Секретный ингредиент найден. Теперь можно и идти. Сквозь зиму к вечному лету.

* * *

Глеб молча спустился по ступенькам, за ним последовала кошка. Вскоре они растворились в безмятежной белизне, и Петр уже не мог отыскать их темные силуэты.

– Дроздов, ты слышал? Ты получишь премию! И целую коробку эклеров!

Петр поднес коммуникатор к замерзшим губам:

– Он ушел.

– Как ушел? Куда ушел? Ах да… Три часа…

Связь не прерывалась, но в динамике звенела пронзительная тишина, от которой почему-то защемило в груди. Петр больше ничего не говорил, боясь разрушить хрупкий мост невысказанных слов. Наверное, прошла минута, не меньше, прежде чем на той стороне послышался знакомый голос:

– Что ж… Премия, говорите? Всей душой за! И от коробки эклеров не откажусь. Мы ведь не откажемся, верно, Помпон? – Приглушенное тявканье. – Я так и знал, спасибо, что поддержал, дружище. Кажется, намечается еда!

Лучший рассказ для детей и подростков

Марина Аницкая. «Гостья с Земли»

1. Гостья с Земли

– Познакомься, это Эля, – сказал папа. – Она инопланетянка.

Я уставилась на Элю. У неё была огромная лысая голова, на которой проглядывали синеватые жилки. Нос как птичий клюв и ещё огромные голубые глазищи. Она была совсем как в старых фильмах, только что не зелёная!

Эля выставила вперёд крохотную ручку с раздвинутыми пальчиками и проскрипела:

– Мы пришли с миром!

– Здравствуй… те… – выдавила я.

Папа с Элей переглянулись и засмеялись.

– Эля с Земли, – сказал папа.

Земля, конечно, по отношению к нашей станции – другая планета, но всё равно это было нечестно!

Папа повернулся к «инопланетянке» и сказал:

– Познакомься, Эля, это Виола, наш доверенный сотрудник. – И я так загордилась, что забыла на них обидеться.

Моей задачей было приходить к Эле и общаться с ней час в день. И потом записывать всё, что я думаю и чувствую. И что Эля думает и чувствует.

– У неё синдром Хатчинсона – Гилфорда, – сказала мама. – Эля и её родители надеются, что мы сможем её вылечить.

«Мы» – это, конечно, в первую очередь мама, Лилия Петровна Маркелова. Она у нас самый гениальный учёный. Но и папа, конечно, и весь институт станции тоже. А теперь, значит, и я!

Мама раньше никогда не пускала меня в свои проекты.

– Мне надо будет дружить с Элей? – спросила я.

Мама задумалась. Она очень любит точность в формулировках.

– Было бы здорово, если бы у вас получилось подружиться, – наконец сказала она. – Но я не знаю, получится ли. Может быть, мы слишком отличаемся от жителей Земли, чтобы это было возможно. – Она подняла на меня спокойное ясное лицо, и я вспомнила, почему её за глаза зовут «Снежная королева» (и ещё «Фрау Холле», «Госпожа Метелица»). – Но отрицательный результат – тоже результат. Если подружиться у вас не получится, постарайся понять почему.

* * *

На следующий день я пришла в палату к Эле. Она сидела в постели и примеряла разноцветный парик.

– Подержи! – сказала она, не здороваясь, и сунула мне в руки зеркало.

Парик был сине-зелёно-бирюзовый, и в нём Эля походила на анимешную русалку. Надо было признать, что ей идёт.

Мне уже надоело держать зеркало, но тут Эля мелко засмеялась:

– И кому нужны волосы вообще? – И повернулась ко мне.

– У тебя правда прогерия? – спросила я.

– А ты правда мутант? – спросила Эля.

– Да, – сказала я.

* * *

Мы – все Маркеловы – носители генного комплекса ЛиРа. «Ли» – от «Лилия», это имя мамы. «Ра» – от «Радон», это имя папы. ЛиРа – это раковые клетки, у которых сломан механизм старения.

Моей маме – сто тридцать шесть. Папе – сто тридцать восемь. Моей самой старшей сестре – восемьдесят три, а самому младшему брату – двенадцать (у нас двадцать минут разницы).

Я рассказала об этом Эле.

– О как, – сказала Эля. – А мне двенадцать. У меня синдром, который бывает один на миллиард! Я, может, и до тринадцати не доживу! – И задрала нос, будто это делало её круче.

Я пожала плечами.

Мы живём на космической станции. Тут бывают аварии. Или, бывает, просто не везёт. Поль – мой братик – в прошлом году умудрился подавиться арахисом так, что у него орешек попал не в то горло, и он чуть не задохнулся. Хорошо, нам на уроках показывали, что делать!

А не показывали бы – он бы тоже до тринадцати не дожил. Нашла чем гордиться!

* * *

Когда я пришла на следующий день, парик у Эли был уже другой, розовый. И помада в тон ему.

– У меня есть блог, «Великолепная Эльвира». У него три миллиона подписчиков!

Я пожала плечами. На всей станции живёт пять тысяч.

– Не веришь, да? А вот смотри! – Она начала мне показывать скриншоты в своём планшете. – Вот это я маме глаза крашу… А это я лазанью готовлю… А это мы с папой гуляем в парке и катаемся с горки… Шестьдесят миллионов просмотров, видишь, видишь?

Я попыталась себе представить шестьдесят миллионов человек, которые смотрят, как Эля катается с водяной горки, и у меня не получилось.

Хотя это же Земля… Там миллиарды человек живут…

Но всё равно.

– В общем, я звезда! – Эля гордо тряхнула розовыми прядями. Парик съехал ей на глаза. Она поправила его и сунула мне планшет. – И все мои фанаты ждут от меня видео! Так что давай, снимай!

Я встала к стенке, задрала ногу, чтобы заодно потянуть вертикальный шпагат – не пропадать же времени, – и стала снимать.

Эля хлопнула своими глазищами, но тут же встряхнулась и начала, глядя в камеру:

– Всем привет! Это я, Великолепная Эльвира, шлю вам приветы из далёкого космоса! Угадайте, где я! Меня похитили Мутанты Маркеловы и ставят на мне стра-а-ашные эксперименты!

Я чуть не уронила планшет.

– Ха-ха, нет, шучу! Меня тут лечат и даже обещали вылечить. Врут, наверное! А может, и нет! Всю иголками истыкали! – Эля продемонстрировала в кадр тонкие ручки. – Получится или нет? Интрига! Оставайтесь с нами! – Эля послала в камеру воздушный поцелуй.

Я закончила запись. Эля кивнула мне.

– Давай сюда. О, ничего, нормально вышло.

Она наставила планшет на меня.

– А это моя новая подруга, девочка-гений Виола Маркелова! Днём она танцует в космическом балете, а ночью ставит генетические эксперименты!

– Ничего такого! – возмутилась я. – Прекрати!

– Почему? – удивилась Эля.

– Это же неправда!

– Ну и что? Зато сколько просмотров будет!

– Но это же неправда, – повторила я. – Как можно распространять неправду?

– Странная ты какая-то, – сказала Эля.

Но я уже не могла остановиться:

– Я не гений. Может, потом стану, а пока нет. И я танцую, но не балет, а акробатический фьюжн. И я не ставлю генетических экспериментов, этим моя мама занимается!

– Да что ж ты зануда-то такая? – всплеснула ручками Эля. – Звучит же круто!

– Придумай себе воображаемую подружку. Она ещё круче будет! – огрызнулась я. И ушла.

* * *

Оказалось, что в этот раз я и получаса у Эли не просидела.

Я вздохнула и пошла бродить по коридорам. Ноги сами вынесли меня к «думательной комнате».

Это специальная мамина лаборатория. Она длинная и вытянутая, как бассейн, там внутри всё белое и матовое. Когда маме надо хорошо подумать, она включает внутри невесомость и летает от стены к стене. Стены у лаборатории звуконепроницаемые, и беспокоить маму можно только в самом крайнем случае: если что-то экстренное случилось или если она больше суток не выходит и забывает есть и спать. Но в одной из стен есть длинное прозрачное окно, сквозь которое можно видеть, что внутри.

Я подошла к стене и села на скамеечку напротив. За окном было видно, как мама, будто большая стремительная рыба, подплывает к одной стене, отталкивается, делает переворот через голову, распрямляется – и летит в другую сторону. Её белые, коротко подстриженные волосы серебрились на фоне матовых стен.

Вот мама могла бы сказать, что занимается космическим балетом. И что ставит генетические эксперименты. Это была бы правда.

Я вздохнула. А какой из меня учёный, если я скажу неправду? Да ещё на три миллиона человек.

Тихо прошелестела дверь. Я повернула голову – это был папа. В одной руке у него был термос с протеиновым супом. Значит, он тоже пришёл сюда в свой перерыв, посмотреть.

Я чуть подвинулась. Он сел рядом. Я прислонилась ему к плечу.

– Суп будешь? – спросил папа.

– Давай, – вздохнула я.

Он снял с термоса колпачок-кружку и налил мне. Запахло укропом и перцем. Я отхлебнула и тут же поперхнулась: язык зажгло.

– Тьфу! – Я закашлялась. – Как ты такое пьёшь?

Папа засмеялся.

– Зато бодрит хорошо!

Я представила себе Элю и её запись: «Космический суп Мутантов Маркеловых!» – и невольно фыркнула.

– Как дела с исследованием? – спросил папа.

Я рассказала ему про Элю. Папа почесал нос.

– Элю можно понять, – сказал он. – Она далеко от дома, всё вокруг незнакомое. Конечно, она цепляется за то, что у неё хорошо получается. – Он отхлебнул из своего термоса. – Но это не значит, что тебе нужно врать или делать то, что не нравится, чтобы её поддержать.

– А что делать? – спросила я.

– Что-нибудь придумаем.

2. Фараонские танцы

На следующий день Эля сделала вид, что ничего не случилось. Парик у неё в этот раз был синий. Я подумала, что надо будет начать записывать, какие парики она когда носит – может, это что-то значит.

Мы успели только поздороваться, и тут вошёл папа в белом халате.

– Как дела? – спросил он.

Эля что-то буркнула.

– Мы начали ставить тебе сыворотку ЛиРа, – сказал папа.

– Так рано же нельзя! – вырвалось у меня.

Папа вздохнул.

– С учётом того, что Эля стареет в десять раз быстрее, чем обычный человек, – так, может, и поздновато… – Он повернулся к Эле. – Как ты себя чувствуешь?

– Чешется всё внутри, – пожаловалась она.

Папа кивнул.

– Вполне ожидаемая реакция… Теперь смотрите, вам важное задание. – Он серьёзно поглядел на Элю. – Нам нужно понять, насколько твой организм адаптируется. Поэтому нужно будет каждый день записывать видео. С танцами.

– Это с какими? – подозрительно спросила Эля.

– Пальчиковыми, – сказал папа, сложил две ладони рядом и вдруг замахал пальцами, как осьминог щупальцами.

Мы с Элей заморгали.

– А можно что-нибудь попроще?.. – выдавила я.

– Можно, – легко согласился папа. – Принцип вы поняли – вот сами что-нибудь и придумайте. – Он прищурился, будто глядя вдаль. – Когда я был маленьким, случилась большая эпидемия по всему земному шару. Несколько лет никто из дома не выходил. Вот мы и придумывали, как танцевать, если места нет. А вы же дети будущего – у вас наверняка ещё интересней выйдет!

И он ушёл.

Мы с Элей переглянулись.

– Вот так выглядит гений, – сказала я. – Ему кажется, что у всех остальных всё точно так же легко получается. С первого раза.

– Ну нет, – сказала Эля. – Давай пробовать. – Глаза у неё загорелись. – Только надо на ровном фоне снимать, тогда лучше выйдет!

Я полезла в базу. Мы нашли там «тутанхамонские танцы» – когда руками двигаешь так, чтобы походить на египетского фараона с фрески. Мы посмотрели несколько роликов.

– Давай вот этот, – сказала Эля. – Он вроде попроще.

Она расчистила место на тумбочке рядом с кроватью, поставила штатив от планшета так, чтобы он снимал наши руки сверху, и мы стали тренироваться.

* * *

Вечером я не удержалась и показала видео маме.

– О, – сказала мама. – Какие вы молодцы! Очень хорошо для развития мелкой моторики. – Потом подумала и добавила: – И межкультурной коммуникации.

– Да уж, – согласилась я.

Оказалось, что ни у меня, ни у Эли не получается согнуть фалангу указательного пальца так, чтоб весь остальной палец не шевелился.

– Вот так? – показала мама.

– Угу. – Я немедленно приуныла.

– У меня в детстве тоже не получалось, – сказала мама. – А дружить с Элей и сейчас бы не получилось.

Я вскинула голову: не шутит ли мама? Я первый раз в жизни слышала, что у неё что-то не получается!

– Правда? – переспросила я.

Мама кивнула.

– Конечно. Наше внутреннее время слишком разное. Во-первых, я старше. А во-вторых, думаю и чувствую с другой скоростью.

– Это ещё один эффект нашей сыворотки, – добавил папа. – Между разными отделами мозга возникает больше связей, и они образуются быстрее. Поэтому мы так легко учимся и легко придумываем новое.

– И легко забываем, – задумчиво добавила мама. Потом улыбнулась и сказала: – Поэтому нам надо постоянно создавать новые общие воспоминания.

И весь оставшийся вечер мы играли в «изобрази понятие жестами», и Поль сре́зал всех, изобразив «асимметричный дуализм языкового знака».

* * *

Так оно и пошло: я ходила к Эле, мы придумывали разные связки для «пальчиковых танцев» и записывали их на видео. Я продолжала вести дневник наблюдений. Мама дала мне Элин график приёма лекарств, и мне стало легче понимать, когда Эля капризничает, потому что устала от уколов или не выспалась, а когда – просто потому, что она вредина и ей скучно. «Как ты её выносишь?» – ворчал Поль.

Иногда выносить правда было тяжело. Но как бы я отказалась? Я ведь участвовала в настоящем эксперименте, это очень важно! И Эля была такая крохотная, что с ней я всегда чувствовала себя большой, сильной и ловкой, а не обычной дочерью гениальных Маркеловых.

Ну и была ещё одна причина, не очень честная: Эле начали колоть сыворотку, которую нам с Полем можно будет только в двадцать пять. А потом лет пять адаптироваться – папа говорит, что это как ещё один пубертат, когда весь организм перестраивается. И если что-то пойдёт не так, можно и вообще с ума сойти. Поэтому потом нужно будет опять сдавать все экзамены на уровни дееспособности, потому что иногда какие-то умения развиваются в ущерб всем остальным. Например, можно начать различать все-все запахи и стать гениальным парфюмером, но потерять способность работать с людьми, потому что все слишком сильно пахнут.

Все люди разные, поэтому никто не знает, какие способности проявятся. И никто не знает, как изменится характер.

Так что я продолжала всё-всё записывать в нужный файл и следить, не начнутся ли у Эли признаки гениальности.

* * *

Но гениальность у Эли всё не возникала. Ей, правда, разрешили вставать, и мы начали ходить по коридору, изображая фараонов. Это тоже было весело: на египетских фресках все как раз такие плоские, что можно прилепиться к стенке и всё изобразить. Элина мама сделала ей древнеегипетский парик и корону, как у Нефертити. Оказывается, древние египтянки тоже ходили без волос – чтобы было удобней парики носить! Эля даже уговорила своего папу побриться и повязать искусственную бороду, чтоб он тоже походил на фараона. И тоже сняла это всё на видео.

– Ты же понимаешь, что отсюда нельзя в земной блог ничего выкладывать, правда, солнышко? – спросила Элина мама.

Эля только отмахнулась.

– Тогда потом выложу!

У меня полюбить парики так и не получилось: они, конечно, красивые, но в них жарко. Зато я поняла, что можно красить волосы оттеночной тушью: у меня свои светлые, на них разный цвет хорошо ложится. И что сложные косы – это прям удобно, особенно когда не сама плетёшь. Один раз заплетёшься, и можно месяц ходить, пока они не разлохматятся совсем!

* * *

А однажды я пришла и увидела, что в палате собрались все-все-все: и мама с папой, и Элины родители, и медсёстры, а сама Эля, совершенно счастливая, прыгает у косяка. Там были какие-то чёрточки, как маркером. Она повернулась ко мне и закричала:

– Смотри, смотри! Я опять расту!

– Ух ты, – сказала я.

Это если Эля сидела или разговаривала в камеру («Привет! С вами шоу „Говорящая голова“!»), то казалось, что она одного со мной роста. А так она была мне едва по грудь, хотя мы ровесницы.

– Да, – сказала мама, входя. – Мы нашли способ лечения. – Она повернулась к Эле и широко улыбнулась. – Можешь начинать думать о том, что хочешь делать дальше.

Эля хлопнула глазами.

– Делать?

Мама кивнула.

– На кого ты хочешь учиться? Кем хочешь стать? Чем заниматься? Тебе надо будет многое догнать. Я думаю, – она повернулась ко мне и ободряюще кивнула, – если ты попросишь Виолу, она с удовольствием тебе расскажет про нашу систему образования.

У Эли вытянулось лицо. Мне кажется, она никогда не задумывалась, что будет, если она вдруг поправится.

Эля стянула парик – в этот раз жёлто-оранжевый, – положила его на колени и медленно погладила, как зверька.

– То есть, – медленно спросила она, – я теперь буду как все?

– Да, милая, – сказала Элина мама, шмыгнула носом и улыбнулась сквозь слёзы. – Скажи спасибо Лилии Петровне!

3. Космический дегустатор Полоний Маркелов

Когда взрослые ушли, я достала планшет, чтобы и правда начать показывать Эле, что у нас есть.

– Тебе надо будет сначала тесты сделать, что у тебя получается, а что нет. К нам в класс тебя, наверное, не возьмут, но потом всегда можно будет перевестись, если будешь вывозить… Мы с Полем почти нигде не пересекаемся, он хочет идти в пилоты, а я пока не знаю. Вдруг у меня какие-нибудь новые таланты потом откроются? Так что я пока решила, что буду пробовать всё подряд и смотреть, что больше понравится. Смотри, вот гидропоника, кулинария, а вот цигун с мечом, театр теней, а вот африканские барабаны, дрессировка цифровых питомцев под хозяев, а вот клуб механических кукол – они в прошлом году собрали из старого пластика дракона, которым управляли вчетвером, представляешь?..

– Угу… – пробормотала Эля.

Потом встряхнулась, нацепила парик, натянула его по самые брови, тряхнула оранжевыми локонами и заявила:

– Нет, давай это ты мне расскажешь, что хочешь делать на Земле!

Я опешила:

– Я?

– Ага, – заявила Эля. – Ты же теперь моя лучшая подруга! Ты ведь хотела бы навестить меня на Земле, верно?

– Ну… да…

– Вот и отлично. – Эля похлопала по кровати рядом с собой. Я села. Она схватила планшет и задрала его так, чтобы мы обе вошли в экран. – Это Великолепная Эльвира, всем привет! С вами трансляция из далёкого космоса! Меня тут лечили-лечили гениальные Маркеловы и, кажется, вылечили! Говорят, мне надо будет менять название канала на «Совершенно Нормальная Эля»… Но это не точно! – Она перевела камеру на меня. – А сейчас перед вами моя космическая подруга Виола Маркелова, дочь великой Лилии Маркеловой! Она никогда не была на Земле и не видела землян! Кроме меня! – Эля хихикнула. – Виола, расскажи нам, пожалуйста, чем бы ты хотела заняться на нашей прекрасной голубой планете!

– Ой… – Я растерялась. – Даже не знаю…

Эля опять перевела планшет на себя.

– Она не знает! Но ничего, Великолепная Эльвира ей поможет! Приключения космических пришельцев на планете Земля – что может быть увлекательней? Оставайтесь с нами!

Эля опустила планшет.

– Ну что? Как тебе контент-план? Ты к нам приедешь, и мы будем тебя везде водить! И снимать, как ты реагируешь!

Я поднялась.

– Я никогда не смогу побывать на Земле, – сказала я.

Эля хлопнула ресницами.

– Почему?

– Потому что я мутант Маркелова, – сказала я и вышла.

* * *

На следующий день я к Эле не пошла.

Открыла файл с проектом и написала: «Я думаю, что не смогу подружиться с землянами. Наши культуры слишком разные». Нажала кнопку «сохранить» и закрыла.

Потом легла на пол и включила на стенах свою любимую панораму. Надо мной встало синее небо и закачались сосны. С тихим шелестом включился одоратор – запахло влажностью и мхом.

Конечно, я знала, где бы хотела побывать. На Байкале, на Великой Китайской стене, на космодроме «Байконур», в заповеднике «Серенгети». Мы же учим земную историю и культуру, и в сети на станции есть виртуальные панорамы всего земного шара: и какой он сейчас, и исторические.

Но даже если бы у меня была возможность полететь и где-то побывать, всё равно я бы хотела, чтобы это был только мой опыт. Только мои воспоминания. Чтобы это были «Я и Байкал», «Я и Байконур», «Я и Великая стена». А не «Я, Великая стена, Эля и шестьдесят миллионов людей, о которых я ничего не знаю».

Звякнул домашний чат.

Po: там к тебе пришли
V: кто?
Po: Эля твоя
Po: говорит, ты её забанила
Po: пускать её?

Я вздохнула.

V: ладно, я сама пущу

Я вышла из комнаты, спустилась в общий шлюз и открыла дверь.

На пороге стояла Эля в бирюзовом парике. В ручках у неё был пакет с печеньем.

– Ну, извини, – сказала она из-под синей чёлки и протянула мне пакет.

Я вздохнула и сказала:

– Проходи.

* * *

– Вы чего поругались-то? – с набитым ртом спросил Поль.

– Я не люблю, когда меня снимают, – сказала я.

– Это видео с реакциями! Они самые популярные! – сказала Эля.

– Ну, меня сними, – великодушно предложил Поль. Отставил в сторону руку с откушенной печенькой, сделал важный вид и стал вещать: – Идеально округлая форма и гладкая блестящая поверхность глазури заставляют нас предположить, что у данного кулинарного изделия великолепные вкусовые качества… Так ли это? Давайте проверим!

– Стой-стой-стой, – заверещала Эля, едва он открыл рот. – Погоди, давай заново, я буду записывать!

И потом они снимали ролики про «Полония Маркелова, гениального космического дегустатора», пока печенье не закончилось.

– Но ты же понимаешь, – сказал Поль, стряхивая последние крошки на уборочного кибера, – в земную сеть отсюда всё равно ничего не выложишь.

– Что, совсем никак? – уныло спросила Эля.

Вид у неё стал очень жалобный. Ну, начинается, подумала я.

– Ну-у-у… – протянул Поль.

– Пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Большое шоколадное «пожалуйста» с вишенкой!

– Ну, можно кое-что попробовать…

– Ура! – защебетала Эля. – Ура-ура-ура, спешите видеть! Гениальный, великолепный Полоний Маркелов спасает день!

Поль повернулся ко мне.

– Вот, учись, как надо к брату обращаться!

– Лесть тебя погубит, – сказала я.

* * *

Поль достал свой планшет.

– В общем, такое дело… – сказал он. – У нас прямого доступа к земному интернету нет. Материалы оттуда мы получать можем, но надо запрос делать через центральный ИИ.

– Ой, – удивилась Эля. – А что так сложно?

– Мощности не резиновые, – пояснила я. – Научным и хозяйственным нуждам для станции всегда приоритет.

– Но за всякие успехи, полезную деятельность начисляют токены, – сказал Поль. – Их можно использовать, чтобы оплачивать себе доступ. Я вот играю в форумку на лунном сервере…

– Это вы для неё постоянно с папой какие-то ландшафты строите? С солдатиками? – догадалась я.

– Угу. – Поль кивнул. – В общем, там много кто играет. И с Земли тоже… – Поль повернулся к Эле. – Я могу друга попросить. Ты ему можешь свой логин-пароль сбросить, и он от твоего имени видосик выложит.

– Прям логин-пароль? – Эля напряглась.

– Не хочешь – не надо. – Поль пожал плечами.

Эля озабоченно засопела.

– Ну… ну… ну ладно…

– Только всего один ролик выбери, – строго сказал Поль. – Небольшой, чтоб грузился не очень долго.

Ещё примерно час они выбирали видео, на котором Поль лучше всего смотрится. И что я их раньше не познакомила?

– Ну вот, я всё отправил, – сказал Поль. – Только учти, – он глянул на часы, – у него там сейчас ночь. Пока он проснётся, пока найдёт минутку на форум заглянуть, пока ответит, пока что-то сделает… Не сразу будет это всё.

– У-у-у… – Эля приуныла.

– Асинхронная коммуникация – она такая, – важно сказал Поль. – А как в древности люди жили? Письмо по два месяца могло ходить!

– Ну, мы ж не в древности, – пробурчала Эля.

– Как только, так сразу, – пообещал Поль. – Я его попрошу, он скриншот сбросит, как выложит. И, кстати, с тебя тортик!

– Тебе бы только есть! – фыркнула я.

– Любой труд должен быть оплачен! – заявил Поль.

Эля сказала, что он Несравненный, Великолепный, Неподражаемый и что она попросит маму состряпать ему целых два торта, если всё пройдёт как надо.

* * *

Два дня Эля донимала моего братика звонками. Поль в конце концов взвыл:

– Слушай, ну, мужику пятьдесят лет, он биоэнергетик из Айовы, у него, наверное, какие-то ещё дела есть кроме твоего бложика!

– Пятьдесят? – переспросила я. – А ты с ним как познакомился?

Поль смутился.

– Ну, я себе другой возраст указал при регистрации. Это текстовый форум, интерактива нет совсем. А посты я сквозь базу прогоняю – она мне их правит так, чтобы не палиться.

– Понятненько… А откуда ты знаешь, что твой энергетик не девочка с косичками? Из Айовы?

– Да не может такого быть! – возмутился Поль.

– Не ты один можешь что-то наврать при регистрации, – сказала я.

Но, конечно, это я просто так сказала, из вредности. Видела я эти сообщения: они там рассуждают, сколько космических десантников могли бы переломить ход битвы при Ватерлоо и как бы это повлияло на развитие космической программы. Кто такое долго вынесет?

* * *

На третий день Эля не выдержала и опять пришла сама. Видно, ей стало понятно, что так получается убедительней.

Поль посмотрел на неё, потёр шею и сказал:

– Ну, тут это… такое дело… Он, конечно, всё выложил, как ты сказала… Но… – Поль развернул планшет.

На экране красовалась надпись: «Канал „Великолепная Эльвира“ удалён как нарушающий правила земного сообщества».

Эля хлопнула глазищами.

– Это… это как?

Зазвонил домашний чат. Включилась видеостена. Это была мама.

Она обвела комнату глазами.

– А, вы все тут. Очень удачно. Полоний, Виола, Эльвира, зайдите в мой кабинет, пожалуйста.

– Есть, мэм, – безрадостно вздохнул Поль.

4. Будущее человечества

– Мы ничего такого не делали! – с порога заявила Эля. – Честно-честно! – И сделала большие глаза.

Я вздохнула. Эля, очевидно, не представляла, что значит иметь дело с нашей мамой. На «ничего» она бы внимания не обратила.

– Сядьте, пожалуйста, – спокойно сказала мама.

Она сидела во главе стола. Слева от неё были Элины родители. Справа – папа. Он подмигнул мне, и я приободрилась.

Мы сели. Мама внимательно посмотрела на нас. Поставила локти на стол и упёрлась в них подбородком.

– Когда-то в двадцатом веке жила на свете одна женщина. Её имя было Генриетта Лакс. Она умерла от рака в возрасте тридцати одного года. Но её клетки оказались бессмертными. Они побывали в космосе. Они позволили создать лекарство против полиомиелита и понять секрет старения. Но также, – мама сделала паузу, – они оказались очень агрессивными. Примерно двадцать процентов всех клеточных линий в лабораториях Земли оказались заражены этой культурой. Когда я поняла, что больна раком и что моя ситуация похожа на ситуацию Генриетты, нами, – мама повернулась к отцу и мимолётно улыбнулась ему, – было принято решение. Как личность, я не хотела умирать. Как учёный, я считала себя вправе продолжать эксперименты со своими собственными образцами. Но как житель Земли, я была не вправе ни нарушать закон, проводя опыты на людях, ни подвергать планету опасности результатами своих изысканий. Так мы отправились в космос и так была основана станция Лира.

– А мы-то тут при чём? – буркнула Эля.

– Мы вылечили тебя, – спокойно сказала мама. – Но мы сделали это, заразив тебя злокачественными клетками. И нам пришлось сделать это слишком быстро, не проводя клинических испытаний. Это делает и меня, и твоих родителей преступниками по закону Земли. Нельзя проводить опыты на людях. Тем более на детях. Мы остановили твоё старение, Эльвира, но теперь ты тоже носитель клеток ЛиРа. Ты будешь жить и проживёшь обычную человеческую жизнь, но тебе нельзя возвращаться на Землю.

– Как «нельзя»? – опешила Эля.

– Прошло сто лет с тех пор, как мы начали эксперименты с культурой ЛиРа, – сказала мама. – Мы не знаем, что будет, если она столкнётся с биосферой Земли. И мы не знаем, что будет, если земное общество столкнётся с нашими достижениями. Что, если их начнут применять? Как изменится земное общество, если люди разделятся на стареющих и нестареющих? Что будет, если сыворотка попадёт в недостойные руки? Что будет, если процедуры не будут соблюдены и это приведёт к безумию пациентов? Что может случиться, если в новой обстановке культура ЛиРа мутирует и станет заразной? Что это может принести: новый виток эволюции или гибель человечества? – Мама вздохнула. – Я не знаю ответов на эти вопросы. И я считаю, что мы не имеем права рисковать. Мы поддерживаем дипломатические отношения с Землёй, но информация о наших исследованиях не может быть выложена в открытый доступ. Мы ведём переписку с земными учёными, но наше направление исследований на Земле заморожено, пока этическая комиссия не придёт к единому решению. – Она перевела взгляд на нас с Полем. – Полоний, Виола, я ценю вашу изобретательность в желании помочь подруге, но, пожалуйста, в следующий раз воздержитесь от действий, которые могут быть расценены Землёй как провокация.

– Есть, мэм, – буркнул Поль.

– То есть я теперь мутант? – потерянно спросила Эля.

– Да, – спокойно сказала мама.

Эля хлюпнула носом.

– Вы совсем не умеете разговаривать с детьми, Фрау Холле! – возмутилась Элина мама.

– Тот, кто может своим присутствием повлиять на судьбу человечества, не имеет права мыслить как ребёнок, – спокойно ответила мама.

Эля вдруг выпрямилась, расправила плечики и выпалила:

– Есть, мэм!

– Ну, тогда за человечество мы спокойны, – сказал папа. – Давайте, что ли, чай пить!

И дроны-летучки зажужжали вокруг, расставляя на стол чашки.

* * *

– Надеюсь, Брайану не попадёт, – задумчиво сказал Поль.

– Кому? – переспросила я.

– Ну, мужику этому из Айовы. Который в Элин блог запись выложил.

– А ты ему что написал вообще? – спросила я.

– Ну… – Поль почесал шею. – Я из-под папиного аккаунта зашёл и сказал, что доча для подружки очень просила.

Я хлопнула себя по лбу.

– Так вот чего он на меня так смотрел! Погоди, а папа знает?..

Поль махнул рукой.

– Да мы с ним махнулись. Я на форуме реконструкторов сижу, а он с моего акка игры покупает: там на всё с тегом «история» скидка есть для школьников.

Эля засмеялась:

– Ну вы даёте!

Поль поднял палец.

– Это называется «взаимовыгодное сотрудничество»!

Мы сидели в парке. Взрослые остались что-то ещё обсуждать, а мы пошли прогуляться. Я люблю Центральный парк. Там все растения настоящие, и смена сезонов настроена, и погоду каждый день включают чуточку разную, и небо с полной имитацией солнечного цикла. Если не знать, то и непонятно, что оно ненастоящее.

Шумел фонтан. У фонтана «Цилини» репетировали «двадцать четыре формы с мечом». У меня аж тоже зачесалось попробовать. Джеки всё меня зовёт, но времени не хватает. Хотя сейчас, когда уже не надо ходить в больницу каждый день, наверное, будет посвободней…

Я вздохнула и покосилась на Элю. Она тоже смотрела на «Цилиней» не отрываясь.

– Глянь, а они тоже ролики снимают!

– Так это же технические, – удивилась я. – Как ещё поймёшь, что у тебя движения повторяются? Себя со стороны не видно.

– И блоги у вас тоже, наверно, есть, – вкрадчиво предположила Эля.

– Да у нас больше каналы… И чаты тематические… Там всё по делу, – сказал Поль.

Эля вцепилась ему в локоть.

– Где?! А я тоже хочу!

Поль вздохнул и стал показывать.

Через полторы минуты Эля завела себе канал, добавила нас и вовсю вещала в камеру:

– Всем привет! Это Космический Мутант Эльвира, и я начинаю вещание на своём новом канале для новой невероятной аудитории в целых! два! подписчика!

Я не выдержала и засмеялась.

– Сегодня у меня большой день! Я дала торжественное обещание не уничтожать человечество! Ну, может, конечно, я ещё передумаю… Хе-хе-хе… – Эля зловеще засмеялась, и Поль зажал себе рот, чтоб не заржать в голос. – А пока! Пока я начинаю новую жизнь в далёком космосе! И позвольте представить моих новых потрясающих друзей! Это-о-о сам Полоний Маркелов! Стратег и дегустатор печенек! – Поль отсалютовал в камеру. – И-и-и… – Эля начала поворачиваться в мою сторону. Я замахала руками. Она отвела планшет в сторону. – И ещё Кое-Кто! Но она не любит, чтоб её снимали! Поэтому я ничего о ней не скажу! Так что вам придётся поверить мне на слово: она существует! И она классная!

Я показала Эле большой палец. Эля помахала мне в ответ.

– Что ждёт нас завтра? Какая будет погода? Выживет ли человечество? Отличит ли Полоний клюквенный крем от брусничного? Интрига! Оставайтесь с нами!

Эля опустила планшет.

– Клюквенный от брусничного? – спросил Поль.

– Я же обещала тебе два тортика, – безмятежно сказала Эля.

– Эй! – возмутилась я. – Я тоже хочу!

Эля поправила зелёный парик и кивнула.

– Обязательно.

Ребята из «Цилиней» закончили связку, сложили мечи и встали в кружочек: начиналось время импровизации. Джеки повернулся, обнаружил нас и замахал руками: мол, давайте сюда! Я помахала в ответ и повернулась к Эле:

– Пойдём-ка, я тебя с нашими познакомлю. И покажем им, что такое фараонские танцы!

Дмитрий Булдаков
Девять записей Инги

Знай, что человеческая мысль всесильна. Ею ты воскрешаешь человека каждый раз, когда вспоминаешь о нём.
Из записи Инги № 7

– Тс-с! Жора, ты не мог бы вести себя потише? – Родя грозно нахмурил брови на оступившегося большеглазого рыжего кота Жору. Кота раньше в подобном никогда не уличали, он устыдился и смущённо отвёл взгляд. – Если ты продолжишь так шуметь, мы его разбудим и попадёмся, – прошипел мальчик. От таких упрёков кот даже попятился. – Вот и иди обратно в своё гнездо! – кинул ему Родя и пополз по ступенькам дальше, наверх.

Жора грустно посмотрел в сторону своей уютной мягкой лежанки, которую только что презрительно обозвали гнездом, потом повернулся вслед отдаляющемуся мальчишке и бесшумно двинулся за ним. Быть может, он и не был самым ловким котом на свете, но зато был самым верным.

Одну за другой Родя преодолевал ступеньки. Он знал эту лестницу на второй этаж, сколько себя помнил. Знал, какую ступеньку надо перешагнуть, чтобы не раздался скрип, а какой можно довериться и перенести на неё весь вес тела. Всего четырнадцать маленьких ступенек, не выше четырнадцати сантиметров каждая, далее семь тихих шажочков на цыпочках по коридору второго этажа, первая же дверь налево – и он раскроет секрет.

Вдруг напряжённую тишину ночи разорвал низкочастотный вибрирующий звук, сразу заполнивший весь первый этаж. Родя вздрогнул, обернулся и посмотрел вниз. Пятью ступеньками ниже на него в ужасе таращился поднявший загривок кот. От плотного звука на кухне затряслась посуда.

Отец захрапел.

С минуту Родя стоял, покачивая головой, окутанный издаваемыми вибрациями, ожидая, не разбудит ли родитель могучим храпом сам себя, потом пробормотал:

– Ему надо с этим что-то делать…

И уже без всяких предосторожностей пошёл на второй этаж. Уж если такой звук не смог разбудить отца, куда там шагам лёгкого подростка.

Дверь в рабочий кабинет отца была приоткрыта. На полу тускнела сизая полоска света. Родион приблизился, осторожно глянул в щель и замер. Полоска света стала набирать яркость.

Кот Жора, только-только поставивший передние лапы на площадку второго этажа, оставаясь задними на последней ступеньке, от испуга прижал уши и вздыбил рыжую шёрстку. Он видел, как свечение из-за двери в считаные мгновения набрало яркость и стало слепящим. Кот лишь успел уловить, как в этой невыносимой яркости мальчик потянул на себя ручку двери и сделал шаг в кабинет. Жора зажмурился, не в силах терпеть это свечение, закрыл глаза всего на секунду и услышал щелчок. Дверь захлопнулась. Жора, всё ещё жмурясь, в два прыжка долетел до неё, упёрся лапами, мяукнул, заметил, как снизу продолжает бить яркий свет, принюхался, попытался рыть пол – ничего не помогало. Затем из-за преграды донёсся голос. От неожиданности кот отпрянул от двери. Он точно знал голос своего маленького человека. Он знал его интонации и тембр и никогда не путал его с другими. Но тот, что раздался за дверью, был совсем иным. Кот чувствовал запах своего маленького человека совсем рядом, он чувствовал запах большого человека, захлёбывающегося храпом внизу, но не чуял запаха обладателя нового голоса. В бессилии Жора набросился на дверь и начал царапать её. Проклятый шпон никак не поддавался, от злости кот заорал в надежде, что маленький человек откроет ему, но вместо этого только большой человек внизу перестал храпеть и заворочался. Тогда кот сжался, как пружина, подобрался, пригляделся и одним мощным движением выбросил себя задними лапами вверх, долетел до дверной ручки, ухватился за неё передними и повис весом всего тела. Ручка поддалась, раздался щелчок, и дверь стала медленно открываться.

Кот звучно приземлился на пол, обогнул качнувшуюся дверь и вбежал в кабинет. Там на полу сидел на коленях заворожённый мальчик и, широко раскрыв глаза, смотрел на огромный монитор. Из колонок раздавался чей-то голос. Кот опрометью бросился к ребёнку, закрыл его своим телом, встал, озираясь и выгнув спину. Из колонок послышался смех:

– А-ха-ха! Это Жоржик? Какой он стал большой! Я дарила его тебе совсем маленьким котёночком! Помню, когда несла его домой, он помещался в ладонь!

Кот узнал этот голос. Он в недоумении бросал взгляд то на сияющий экран, то на мальчика.

– Какие вы оба хорошенькие, загляденье просто. Как бы я хотела вас обоих сейчас обнять. А-ха-ха!

Родя, сглотнув, неуверенно выдавил:

– Б-бабушка?

– Ну наконец-то! Родюшка, я уж было запереживала, что вы с отцом совсем без меня одичали и ты разучился говорить! Ну конечно же, это я. Признавайся, скучал?

Мальчик протянул руки к коту и медленно прижал его к себе. Кот не сопротивлялся.

– Мы все очень скучаем…

– Ну, вот то-то же. Очень переживала, как вы тут без меня вдвоём останетесь. Отец твой человек добрый, конечно, но в быту абсолютно бесполезный. Как вы, бедненькие мои, сейчас справляетесь, не представляю даже. Он, кстати, ничего про меня не говорил?

Родя отрицательно помотал головой. Кот повторил.

– Ох и задам же я ему! А, вот и он. Про волка речь, а он навстречь. Привет, дорогой, мы как раз тебя обсуждаем.

В дверном проёме возник сонный, заросший широкой бородой и вьющимися волосами мужчина таких впечатляющих размеров, что было неясно, как этот тяжеловес смог взобраться на второй этаж, не обрушив лестницу.

Мальчик обернулся к отцу.

– Это бабушка, пап!

Великан, пригнувшись, вошёл и грузно сел на пол рядом с котом и сыном.

– Давай, расскажи ему, наконец, – доносился весёлый голос из колонок.

Отец пожал плечами.

– Ты это сделал, да? – От этой мысли у сына захватывало дух.

Громадина поднял руку и почесал косматый затылок, отведя взгляд. Родя сверлил его жадными глазами. Кот выскользнул из рук мальчишки и мягко двинулся в сторону мерцающего экрана. Он пытался учуять запах существа, говорившего таким знакомым голосом. Голосом из тех времён, когда Жора был ещё совсем котёнком. Но запах не находился.

– Ты оцифровал бабушку, – заключил Родя в повисшей тишине.

Отец нахмурился и кивнул.

Кот в растерянности бродил по кабинету и обнюхивал углы.

Бабушка звонко рассмеялась из колонок.

* * *

Каких-то принципиальных препятствий в перемещении сознания человека в цифровую форму перед нами более не стоит. Я скажу больше: энтузиастами уже разработана подходящая среда для размещения сознания. В этом направлении ставятся эксперименты и есть успешные примеры. Но перед нами встают вопросы морали, философии, права. Чем будет являться такое перемещённое сознание? Можем ли мы уравнивать такое сознание с человеческим? Обладает ли оно правосубъектностью? Нам предстоит дать ответы на очень много непростых вопросов, прежде чем мы сможем позволить всем желающим подвергнуть себя цифровизации.
Из интервью заведующего кафедрой нейробиологии и искусственного интеллекта.
Россия, 2100 г.

* * *

– Пенал?

– Есть!

– Тетради?

– Положил.

– Планшет?

– Взял.

– Ну ещё бы ты его не взял! Там же куча игр! Добраться бы до него и удалить всё это!

– А учиться без него как? Там все учебники загружены!

– Ладно, кисточки взял? Краски?

– Эм… – Родя кинулся в комнату за забытыми предметами для урока по изобразительному искусству.

Отец остался ждать его в коридоре, держа коробочку с парой бутербродов на обед. Бабушка подключилась к его электронным часам и теперь вещала из них. Вообще, за прошедшую неделю она взяла под контроль уже всю домашнюю технику: её голосом заговорили холодильник и телевизор, без устали по полу гоняли робот-пылесос и паровая швабра.

Сейчас оцифрованная бабушка помогала собрать внука в школу.

– Всё взял. – Родя забросил краски и кисточки в большой рюкзак.

– А сменку?

Мальчик закатил глаза. Ну почему нельзя было сразу напомнить? Чтобы заставить его снова бегать и искать? Он нахмурил лоб, попытавшись вспомнить, где видел сменку в последний раз.

– Ладно, я отца попросила её ещё вчера приготовить.

Тот засуетился, не зная, куда деть коробочку, занимавшую руки.

– Да отдай ты ребёнку обед! – донеслось из часов.

Родя получил свой судочек и сунул его в рюкзак вслед за красками. Отец приоткрыл большой комод, стоявший в коридоре, и с надеждой заглянул внутрь.

– Ты что, не принёс вчера его сменную обувь? – поинтересовалась из часов бабушка.

Отец отрицательно помотал головой.

– Как вы вообще выживали столько времени без меня? Его кроссовки на балконе.

Отец торопливо удалился за сменкой. Родя остался в коридоре один, поискал глазами кота, но, к сожалению, не нашёл. Жора уже неделю прятался в самом дальнем углу под кроватью. Он выходил только ночью к своему фонтанчику – немного попить – и скушать оставленный корм. Коту решительно не нравились наступившие перемены. Он боялся взбесившихся электроприборов, включающихся и двигающихся по неведомой ему воле. С недоверием относился к голосу, хоть и знакомому, но лишённому владельца.

Раньше Жора всегда выходил провожать своего маленького человека. Родя надеялся, что котик справится со страхом и когда-нибудь вылезет из своего убежища.

– Опаздываем. Ну ничего, если будешь шагать быстро, должен успеть, – вернулся отец, и голос из его часов вновь заполнил коридор. – Соскучился по ребятам? Вы давно не виделись.

– Мы часто переписываемся, – пожал плечами Родя, щёлкнул замком и открыл дверь.

Отец осторожно тронул его за плечо, прощаясь.

– Может, мы проводим тебя? – с надеждой спросила бабушка.

Родя вышел на лестничную площадку, сделал несколько шагов и обернулся, посмотрев на отца. Тот подошёл к порогу, занёс было ногу, но осёкся, медленно поднял руку и помахал.

Сын махнул в ответ.

– Мы ждём тебя, малыш, приготовим вкусненького на ужин! Ты хочешь чего-нибудь? – вещал оцифрованный голос.

Мальчик побежал вниз по лестнице, не ответив. Он опаздывал.

Отец проводил его взглядом, продолжая стоять у проёма, пока не услышал, как хлопнула дверь в подъезд. Затем потянулся через порог, встал на цыпочки, чтобы достать до ручки, не выходя за пределы квартиры, и захлопнул входную дверь.

– Ты так и не выходишь за порог? – В голосе бабушки улавливалась грусть.

Отец упёрся спиной в дверь и поднял глаза к потолку. Если бы кто-то его сейчас увидел, то поразился бы, как сильно он вспотел, как тряслись его руки, как сбилось дыхание.

– Так и не выходишь.

Большой, могучий человек сполз на пол и уронил голову на колени. Его сотрясала крупная дрожь.

* * *

Социальные блага, призванные с каждым годом улучшать нашу жизнь, тем не менее породили среди наших граждан настоящий пласт так называемых затворников. Эти люди добровольно обрекли себя на заточение в собственных квартирах. Они годами не покидают своего жилища. Если работают, то только дистанционно, любые продукты и товары им доставляются прямо под дверь, при необходимости врач выезжает на дом, общение происходит только через интернет. Постепенно они полностью отрываются от реального мира, в них просыпается страх к обществу, они испытывают серьёзные трудности в социальном взаимодействии, отвыкают разговаривать с людьми, постепенно замыкаясь внутри своей квартиры настолько, что полностью утрачивают способность к социальным контактам.
Из доклада на XXXII Всероссийском форуме по вопросам практической психиатрии.
Россия, 2100 г.

* * *

– Рассказывай!

Таисия в нетерпении пихнула Родю локтем.

– Уже звонок прозвенел, – шикнул на неё мальчик.

– А кто виноват, что ты опаздываешь, а мне интересно?

В класс вошла учительница, дети встали.

– Доброе утро всем! Как прошли дни вашего дистанционного обучения?

Учительница открыто улыбнулась классу. Впереди было две недели практических занятий, после которых следовали зачёты. За две недели удалённого обучения ребята всегда немного расслаблялись, и учительница знала, что нужно сразу взять их в оборот и настроить на рабочий лад.