Read the book: «Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого»

УДК 94(47+57)«17»

ББК 63.3(2)51

А67

Е. В. Анисимов

Собрание сочинений в десяти томах: Т. 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого / Евгений Викторович Анисимов. – М.: Новое литературное обозрение, 2026.

Выдающийся историк Евгений Анисимов, специалист по истории России XVII–XVIII веков, автор нескольких сотен научных публикаций – один из немногих ученых, нашедших тонкий баланс между академическим исследованием и просвещением. Личность и реформы Петра I, история политического сыска в России, роль женщин на российском престоле, судьбы отечественных политических деятелей – в поле зрения автора оказывается множество сюжетов, важных для постижения извилистых путей российской модернизации. Каждый том собрания сочинений – это отдельная монография, посвященная одному из аспектов этой сложной темы. Опираясь на архивные источники и предшествующую историографическую традицию, Евгений Анисимов описывает далекое прошлое как живую эпоху, тесно связанную с настоящим.

Во втором томе собрания сочинений Евгений Анисимов подробно описывает первые годы существования Петербурга – одного из главных наследий Петра I. Как и другие его преобразования, строительство города на Неве было радикальным проектом, призванным воплотить идею цивилизационной модернизации и императорской власти как ее носителя. Но какую цену Россия заплатила за «окно в Европу»? Историк подробно реконструирует хаос первых лет строительства и прослеживает постепенное упорядочивание пространства – от завоевания шведских территорий и труда каторжников до голландского барокко и жителей первых слобод. Скрупулезно воссоздавая образ города той эпохи, Анисимов не только вникает в детали зарождающейся архитектуры, но оживляет для читателя его политическую, социальную и культурную атмосферу.

ISBN 978-5-4448-2944-8

© Е. В. Анисимов, 2026

© Д. Черногаев, дизайн, рисунки, 2026

© ООО «Новое литературное обозрение», 2026

От автора

За три сотни лет, что прошли с того майского дня, когда Петр I основал Санкт-Петербург, о нем были написаны сотни, если не тысячи, книг и статей. Ученые-краеведы скрупулезно исследовали историю создания едва ли не каждого из петербургских дворцов, храмов, архитектурных ансамблей и отдельных зданий, памятников, улиц, парков и мостов. Во многих специальных и популярных работах, в многотомных трудах и учебниках подробно рассказано о зодчих, возводивших наш город, о выдающихся людях, живших в нем на протяжении трех столетий. Словом, трудно найти в Петербурге и его истории нечто такое, чего не коснулись бы неутомимые краеведы и дотошные исследователи.

И все же нынче, в юбилейный год, я, историк русского XVIII века, рискнул представить на суд читателей книгу о Петербурге времен Петра Великого. Что же заставило меня взяться за эту тему?

Во-первых, то, что об основании Петербурга, о его первых годах сказано явно недостаточно. Еще многие стороны жизни юного града кажутся ясными только на первый взгляд, а копнешь глубже – тьма неизвестности! Да и, как ни странно, работ о первых 25 годах жизни нашего города немного. Из всей историографии петровского Петербурга как наиболее серьезную, основанную на оригинальных источниках отмечу работу П. Н. Петрова «История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления по Учреждениям о губерниях. 1703–1782» (СПб., 1884). Эта книга заложила фундамент подлинно научной биографии города. Особо нужно сказать о книге С. П. Луппова «История строительства Петербурга в первой половине XVIII века» (Л., 1957). Вышедшая почти полстолетия назад, она никогда не устареет, ибо полностью основана на архивных источниках и сделана необыкновенно добросовестно. Нужно сказать и об очень важной для историографии города публикации иностранных источников о первоначальном Петербурге, осуществленной Ю. Н. Беспятых, – «Петербург Петра I в иностранных описаниях» (Л., 1991). Ныне без переведенных и прокомментированных им записок иностранцев невозможны никакие исследования по истории города.

Но главное, мне хотелось помочь читателю увидеть Петербург таким, каким он был при Петре Великом. Ведь от того юного града, в котором жил и умер его основатель, мало что осталось. Мы, ныне живущие, воспринимаем наш удивительный город как некую данность, сочетание архитектуры, воды и неба. Но облик Петербурга постоянно менялся, и особенно стремительно – в петровские времена, когда его будущие контуры только проступали сквозь первоначальный хаос. Эту «таинственную зыбкость» подметил Александр Кушнер. «На петербургских старинных гравюрах» он увидел то, чего еще не было (или позже исчезло):

 
Видно снесенную церковь Земцова,
Блещет зарытый канал.
Главного штаба еще никакого
Нет: вместо Штаба – провал.
 

Вот и я попытался «вернуть прошлое», воссоздать то, что исчезло навсегда, совершить вместе с читателями некое «путешествие» по петровскому Петербургу, по его слободам, разбросанным вдоль берегов Невы. Я надеюсь, что эта книга поможет читателю представить себе, как выглядел тогда город: где стояли дома и какими они были, где находились мосты и каналы, церкви и остроги, рынки и кабаки. А разве не интересно узнать, как можно было найти человека в городе, где еще не было адресов? Мне хотелось рассказать о первых петербуржцах – вольных и невольных сподвижниках Петра Великого, – о том, как они строили наш город и как жили в нем. Не менее интересно и то, какой была технология этого дела, как возводили дома, набережные, как крыли крыши, какие сажали деревья и т. п. Мы слабо представляем себе, как выглядели тогдашние улицы, мельницы, мосты, какой была толпа на улицах города.

Сохранившиеся исторические источники дают возможность многое узнать об этой ушедшей безвозвратно жизни. Часто эти источники (донесения, ведомости, указы) посвящены другому, о нужном нам сказано в них неясно, скороговоркой. Историк должен расслышать эту скороговорку, чтобы понять прошлое и рассказать о нем.

И наконец, последнее. Все мы, конечно, понимаем, что три века так малы для всемирной истории, так ничтожны для Космоса, но они так огромны для наших коротких жизней. При этом мы, петербуржцы – необыкновенные счастливцы, ведь мы оказались в этом прекрасном городе, встретились здесь все вместе в канун его трехсотлетия. Поэтому когда я писал книгу, мною руководило чувство необыкновенной благодарности судьбе, этому городу.

Санкт-Петербург,

август 2001 г.

Глава 1
Основание Петербурга

Земли Господина Великого Новгорода, или Незабвенная «государева потерька»

Земли, на которых расположился современный Санкт-Петербург и его пригороды, люди заселяли с древнейших времен. Стоянка каменного века была обнаружена археологами в Разливе. Но о самом Петербурге можно сказать, что он – молодой город на молодой реке. Еще четыре тысячи лет тому назад, во времена расцвета великих цивилизаций Древнего Востока, никакой Невы не существовало, а огромное пространство от Ладоги до современной Балтики занимало ледниковое Древнебалтийское море. Затем произошли стремительные по меркам геологической истории перемены. Более четырех тысяч лет тому назад начался подъем суши, Ладога из залива Древнебалтийского моря превратилась в замкнутое озеро, которое переполнилось и хлынуло через водораздел, отделявший его от моря¹. Так около 2–2,5 тысяч лет тому назад образовалась река Нева, но ее дельта продолжает формироваться и до сих пор: количество островов в дельте менялось (в начале XIX в. их было больше сотни, теперь – около 40), река Смоленка была глухая (в середине XVIII в. ее так и называли – Глухая речка) и текла по Васильевскому острову в другую сторону, впадая не в залив, как сейчас, а в Малую Неву².

На землях в устье Невы с древнейших времен обитали угро-финские племена водь и ижора, давшие впоследствии имя Ижорской земле, которая вместе с землями води до XI в. входила в Водскую пятину Великого Новгорода. Постепенно сюда начали проникать русские поселенцы. Со временем устье Невы стало объектом упорной борьбы Великого Новгорода (позже России) и Швеции за обладание приневскими землями. Порой эта борьба становилась особенно острой и непримиримой. Так, в 1240 г. в устье реки Ижоры произошло знаменитое сражение новгородского князя Александра Ярославича со шведским отрядом, высадившимся на берегу Невы. Приневские земли вошли в состав Русского государства после присоединения к нему в 1478 г. Великого Новгорода, и к началу XVII в. здесь было четыре уезда: Ореховский (центр – крепость Орешек), Копорский (Копорье), Ямской (Ям) и Ивангородский (Иван-город). На современной территории Санкт-Петербурга находились Ижорский и Спасский погосты Ореховского уезда. В начале XVI в. общая численность населения Ижорского погоста составляла всего около 6 тысяч человек при плотности населения 2,5–3 человека на квадратный километр³. Малонаселенным был и Спасский погост.

После Смуты конца XVI – начала XVII в. обессиленная борьбой с внешними врагами и внутренними распрями Россия лишилась Водской и Ижорской земель. По условиям Столбовского мира 1617 г. со шведами, захватившими к тому времени Великий Новгород, эти земли отошли к Швеции и стали называться Ингерманландией, или Ингрией. В России же за ними закрепилось название «Ижорская земля». Название «Водская земля» исчезло из употребления⁴. Мысль о возвращении Ижорской земли – «отчин и дедин» – никогда не покидала правящие верхи Московского государства. Из-за этих земель Россия вела войну со Швецией в середине XVII в., на всех переговорах со шведами русские дипломаты упорно добивались возвращения «государевой потерьки» – Ижорской земли. Несправедливые и вероломные с точки зрения России действия шведов при захвате этих земель не забывались – ведь в начале XVII в. отношения России со Швецией были дружественными и даже союзническими. Как известно, в 1609 г. правительство царя Василия Шуйского, изнемогавшее в борьбе с полчищами самозванца Лжедмитрия II и его польских союзников, заключило со шведским королем Карлом IX договор о военной помощи Швеции России. Король обязался послать в Россию корпус Якова Делагарди, а Шуйский обещал обеспечить войско Делагарди деньгами и отдать Швеции крепость Корелу (Кексгольм) с уездом. Поначалу все шло согласно заключенному договору. Корпус Делагарди соединился с войском молодого русского полководца Михаила Скопина-Шуйского. Вместе они выгнали войска самозванца Лжедмитрия II и поляков из нескольких городов, «сбили» польскую блокаду Троице-Сергиева монастыря и с триумфом вступили в Москву. Но вскоре дела пошли хуже. Неожиданно умер Скопин-Шуйский, русские власти медлили с передачей Корелы шведам, не выплачивали войску Делагарди обещанных денег. В результате шведы перешли на сторону самозванца. А затем, воспользовавшись вспыхнувшей с новой силой гражданской войной в России, шведы в 1611 г. неожиданно захватили Великий Новгород и его земли и стали подумывать о присвоении принцу Карлу Филиппу титула великого князя Новгородского, об отделении Великого Новгорода от России и о создании марионеточного русского государства⁵. Лишь после продолжительных и трудных переговоров правительству нового царя Михаила Федоровича ценой уступки Ижорской земли удалось вернуть Великий Новгород в лоно России. Но о возвращении России всей Ижорской земли шведы и слышать не хотели. Ингерманландия со столицей в Нарве стала важнейшей заморской провинцией Шведского королевства.

Отступление. Не просто болото, а таежные, болотистые дебри

Местность, на которой впоследствии вырос Петербург, не была сплошь топким болотом с чахлой, убогой растительностью. Ботаники относят территорию, на которой построен Петербург, к южной подзоне таежной зоны, протянувшейся от Балтики до берегов Тихого океана, с характерными для нее многолетними могучими елями и соснами, с таежным буреломом, болотами и присущей им фауной. Биолог Т. К. Горышина пишет, что «леса вокруг новорожденной столицы, конечно, были очень мало похожи на те пригородные „парковые“ леса, которые мы привыкли видеть вокруг больших городов; это были настоящие таежные дебри, дремучие и густые» ⁶ . Поэтому можно предположить, что самые первые здания и укрепления Петербурга возводились из леса, который в изобилии рос по берегам Невы. В «Журнале, или Поденной записке» Петра I есть запись о том, как 7 мая 1703 г. были взяты на абордаж два шведских судна «Астриль» и «Гедан», стоявшие на Невском взморье. Лодки с преображенцами прошли светлой ночью незаметно для шведов вдоль правого берега Невы, в тени густого леса, подступавшего к самой кромке воды там, где теперь находятся совершенно «лысая», с небольшим «чубчиком» Румянцевского сквера, Университетская набережная и набережная Лейтенанта Шмидта («…поплыли тихою греблею возле Васильевского острова под стеною онаго леса») ⁷ . Впрочем, таежный лес этот, стоявший стеной, довольно быстро вырубили, и уже через десять лет после основания Петербурга власти наказывали людей за каждую ветку, срезанную в городе. Не случайно одним из первых «антиквитетов» – памятных мест города – стали три высокие сосны, которые Петр предписывал охранять от порубки ⁸.

Однако вокруг города еще долго стояли густые леса. Датский путешественник П. фон Хавен, приплывший на корабле в Петербург в 1736 г., вспоминал: «Хотя местность вокруг него (Петербурга. – Е. А.) ровная и город открыт, но край такой лесистый, что леса подобны плотной стене», которая заслоняла город ⁹ . Впрочем, итальянский путешественник Франческо Альгаротти видел с корабля, подплывшего к городу в 1739 г., что лес на подходе к Петербургу был «тихий и убогий» и состоял из «некоего вида тополей» ¹⁰.

Допетербургские жители

Уже давно развеяно представление о том, что берега Невы допетербургских времен были совершенно пустынными. Спору нет, на Заячьем острове, где Петр I начал возводить крепость, люди не селились – низкий берег здесь часто затопляла Нева. Первое в истории Петербурга наводнение случилось в августе 1703 г. Оно оказалось неожиданным для солдат и строителей крепости на Заячьем острове, но никак не для местных жителей, знавших нрав своей реки. Генерал князь А. И. Репнин писал о наводнении Петру I: «А жители здешние, государь, сказывают, что в нынешнем времени всегда то место заливает»¹¹. Как пишет, опираясь на данные переписей населения устья Невы, финский ученый Сауло Кепсу, поселений на острове Яниссаари (Заячьем) не было, «и во времена шведского правления его использовали в качестве сенокосных угодий»¹². Но уже чуть выше по течению реки, поодаль от ее низких берегов, стояли деревни и мызы, простирались поля, пастбища, огороды. Освоенными и заселенными были южный и восточный берега острова Койвусаари (будущий Петербургский), береговая линия Васильевского (Васильева, Хирвисаари) острова по Малой Неве, а также некоторые места будущей Адмиралтейской стороны (так было в «углу», образованном Невой и рекой, названной при Петре Фонтанной, или Фонтанкой).

Еще гуще были заселены среднее течение и верховья Невы. Как писал изучавший систему поселений в Приневье С. В. Семенцов, «от Нотебурга до Ниена вдоль берегов Невы и дорог общегосударственного значения (т. е. вдоль дорог, ведущих к Нарве и Выборгу. – Е. А.) сплошной чередой шли поселения, особенно густо размещавшиеся от устья реки Ижоры до истока будущей реки Фонтанки. Приневские поселения имели разные размеры: от 1–3 дворов до крупных, в несколько десятков дворов. Среди крупнейших: Гудилова Хоф (Gudilowa hoff, ныне Усть-Славянка), Костина (Kostina by, ныне Рыбацкое), Коллекюля, или Каллис (Kollekyla, Kallisi, в районе начала будущей ул. Крупской), Вихтула, или Виктори (Wichtula by, на ее месте построена Александро-Невская лавра)»¹³.

Отступление. Ничто не забыто, никто не забыт

Из недавно переведенной с финского языка книги Сауло Кепсу «Петербург до Петербурга: История устья Невы до основания города Петра» мы можем узнать о расположении буквально каждой деревни, стоявшей здесь, на месте будущего Петербурга, в течение всего XVII в., прочитать все варианты и разночтения в их названиях, узнать имена людей, когда-то в них живших. На основе картографических данных, переписных книг и шведских описаний, финский историк «ведет» поразительно детальную «экскурсию» в допетровское время Петербурга. Вот лишь один, типичный для этой книги, пример: «На южном берегу Фонтанки почти напротив нынешней площади Ломоносова была деревня под названием Медина… Хотя о названии деревни в XVI веке сведений нет, можно предположить, что поселение возникло не позднее Средних веков и первоначально, возможно, называлось Миеттиля (Miettila), которое русские писари записали в форме Меттина и Медина, а позднее – Медино. Самые поздние формы написания – Метала, Меттала – могут быть финскими образованиями русских искаженных форм. Если первоначальное название было Миеттиля, то население может происходить из Кивеннапа (Первомайское), где находилась деревня Миеттиля (Mettalaby, 1602)… В 1634 году в Миеттиля было два православных хозяина: Офонька Яковлев, родившийся в деревне, и Фомка Андреев, родившийся в соседней деревне Калганицы. В 1639 году сюда переселился ижор Мортен Корвойн из Ревонненя в Корписелькя, где в деревне Пальён проживал род Корвойненых. Корвойнены переехали в Корписелькя из Эюряпяя в 1590‑е годы. Православные роды в Миеттиля оставались на местах до русско-шведской войны 1656–58 гг. и частично даже после войны. Еще в 1690‑е годы половину населения составляли ижоры. В 1680‑е годы переселенцами были: Давид Пупутайа, Даниэль Пупутайа и Мате Нуйя (1688), все, вероятно, православные из губернии Кякисалми, так как в начале 1600‑х годов имя Пупутти встречается еще в Хийтола, Ряйсяля и Каукола, а имя Нуйя – в деревне Раасули в Рауту» ¹⁴ . И так детально сказано о населении десятков деревень в устье Невы.

Местное население было пестрым: здесь жили водь, ижора, финны, русские, шведы, немцы. Включив Ингрию в состав королевства, шведы проводили политику вытеснения русского населения с завоеванных территорий. По подсчетам С. В. Семенцова, доля русских в общем составе населения Ингрии сократилась с 89,5% в 1623 г. до 26,2% в 1695 г., что позволило исследователям справедливо усмотреть в этом фактическую смену населения¹⁵. Уже по условиям Столбовского мира 1617 г. русским дворянам, не желавшим стать подданными шведского короля, предоставлялось всего две недели, чтобы покинуть пределы Ингрии. Вскоре после завоевания ее население, исповедовавшее православие, оказалось в тяжелом положении. Шведские власти усиленно насаждали лютеранство, которое, как известно, было весьма суровой религией, не терпевшей конкуренции. Принявшие лютеранство православные христиане получали налоговые и прочие льготы. Но многие предпочли перейти через границу на русскую сторону и обосноваться на Новгородской земле.

Шведские короли активно привлекали в Ингрию иностранцев, обещая им земли и иные блага. Сюда зазывали переселенцев из Германии и Голландии, предоставляя им столько земли, сколько те могли освоить. Однако эти неприветливые, холодные места не особенно манили западных европейцев¹⁶. Одновременно стокгольмские власти охотно раздавали приневские земли дворянам – выходцам из самой Швеции. Новые помещики строили здесь усадьбы, перевозили сюда крепостных, и это предопределило перевес переселенцев в общей массе населения Ингерманландии.

К моменту появления русских войск в устье Невы в 1703 г. земли, на которых вскоре начал строиться Петербург, были уже разделены между крупными шведскими землевладельцами. Самые большие владения принадлежали губернаторам, управлявшим этим краем, – Бернхарду С. фон Стеенхузену, Карлу-Карлсону Юлленъельму и Юхану Шютте. Первому принадлежали обширные земли вокруг Ниеншанца, а центр его владений находился в усадьбе Бьенкергольм Хоф на острове Койвусаари (будущий Городовой, Петербургский остров). Вдоль правого берега безымянной реки (Фонтанки) и у «малой речки», получившей в петербургский период название Мойка, располагались земли братьев Аккерфельт. Их усадьба Аккерфельт стояла примерно в том месте, где теперь располагаются Михайловский замок и цирк. Часть этого имения в середине XVII в. отошла к выходцу из Германии, моряку шведского флота Эриху Берндту фон Коноу, который построил усадьбу Коносхоф (Konos hoff). Усадьба находилась как раз в том месте, где река Фонтанка вытекает из Невы¹⁷. Фон Коноу был, по-видимому, хозяином усердным, он разбил в имении хороший сад, который в 1704 г. и стал основой для Летнего сада Петра I.

Местное население занималось в основном рыболовством, охотой, сеяло яровую рожь, овес, ячмень, в городах было много ремесленников. Годы, предшествовавшие русскому вторжению в Ингрию, оказались очень трудными для местных жителей. В 1695–1697 гг. Восточную Прибалтику поразил неурожай, который привел к памятному в истории Швеции «Великому голоду», массовой смертности людей, падежу скота, исходу жителей в более хлебные места. С. Кепсу пишет: «Условия жизни в Ингерманландии на рубеже двух столетий были ужасными. Генерал-губернатор Отто Веллинг в своем письме в Стокгольм от 13 января 1700 года писал, что земля находится в запустении, что только Бог и Его королевское величество могут вывести ее из этого состояния». На основе судебных дел Кепсу показывает, как среди жителей распространилось мало встречавшееся ранее преступление – воровство из амбаров разных продуктов, и прежде всего зерна, которое похищали «через щели в полу. В полах также просверливали дырки, из которых зерно бежало из ларя прямо в мешок. Ворами часто оказывались маленькие девочки и мальчики, которые могли пролезть в тесные пространства под полами. От голода люди были готовы на все, как, например, Ахвонен Пентти из Шанцев (Ниеншанца. – Е. А.), который для того, чтобы добыть мясо, залез через крышу в коровник и задушил единственную корову Килкки Антти»¹⁸. Если в 1696 г. численность населения интересующих нас мест составляла 66 тысяч человек, то в 1699 г. она сократилась более чем на треть. Не будем забывать, что населению Ингрии вскоре предстояло еще испытать все тяготы Северной войны 1700–1721 гг.¹⁹