Read the book: «Торговец Хорн. Жизнь и труды Альфреда Алоизиуса Хорна»
ТОРГОВЕЦ ХОРН
Берег Слоновой Кости в семидесятые
Альфред Алоизиус Хорн, Этельреда Льюис
Перевод с английского — Владимир Давыдов
Обложка первого издания, 1927 г.
ОТ ПЕРЕВОДЧИКА
Книга, что вы держите в руках, устроена необычно. Формально её автор — Альфред Алоизиус Хорн, старик, зарабатывавший на жизнь продажей проволочных изделий по домам Йоханнесбурга в 1920-х годах. Но записывал эту книгу не он сам, а южноафриканская писательница Этельреда Льюис, что превратила еженедельные визиты бродячего торговца в литературный труд, — отсюда и двойной голос книги: собственные, чуть неуклюжие письменные главы Хорна о его молодости на Западном берегу Африки в 1870-е годы, и живые устные монологи, которыми он их предварял, — Льюис записывала их за ним слово в слово.
Раздельность этих двух голосов легко узнать: главы — это связный рассказ о путешествиях, торговле слоновой костью и каучуком, о храме тайного культа и о загадочной белой богине по имени Нина; а курсивные монологи в конце каждой главы — это уже сам старик Хорн, вспоминающий, отступающий, споря сам с собой и с невидимым собеседником.
Ещё одна особенность, о которой стоит предупредить заранее: сама книга — при всей своей документальной интонации — сочетает подлинные географические названия и племена с историей, которую невозможно проверить. Читайте её так, как читали в 1927 году, — с долей доверия и с долей понимающей улыбки.
Наконец, о самих названиях. Хорн вспоминал события полувековой давности, диктуя по памяти, — отсюда неизбежные разночтения в написании иных туземных имён и слов даже в оригинале (например, вождь Изоги в одних местах назван так, в других — Изогу). Переводчик, где это было возможно, привёл написание к единому виду, чтобы не запутать читателя там, где путаницы не было в самом смысле, — но сохранил все ключевые для сюжета имена и понятия неизменными. Список персонажей и краткий словарь туземных терминов, вынесенные, соответственно, в начало и в конец книги, помогут не потерять нить среди обилия непривычных слов, — но специально запоминать их не нужно: главное в этой книге — это история Нины, а не географический или этнографический справочник.
— Владимир Давыдов
КТО ЕСТЬ КТО
Главные герои
Альфред Алоизиус Хорн — рассказчик, торговец слоновой костью и каучуком на Западном берегу Африки в 1870-е годы, в старости — герой этой книги.
Этельреда Льюис — южноафриканская писательница, что записала рассказы Хорна и придала им форму книги.
Нина Т— — дочь английского торговца Джорджа Т—, в детстве отданная на воспитание жрецам как «Изага» («Изога»), богиня, что никогда не умирает; в конце книги — освобождённая и обвенчанная героиня.
Джордж Т— — покойный отец Нины, английский торговец, чья могила и чья тайна становятся одной из сюжетных линий книги.
Маленький Перу (в тексте также — мистер Грэм) — школьный друг Хорна из Перу, наследник серебряного состояния, что приезжает инкогнито помочь освободить Нину и в итоге женится на ней.
Спутники и союзники Хорна
Ренчаро — верный слуга и оруженосец Хорна, сын вождя камма с побережья.
Иволо (в одном месте у самой Льюис — Ивало) — старый поэт, лекарь и полководец, что сопровождает Хорна в его речных экспедициях, позже — торговец у вождя Апаке.
Матам — кровный брат Хорна из племени мпангве, сын вождя.
Апаке (Мбалвами, «дядюшка Апаке») — вождь окелли, «Наполеон Экватора», ближайший союзник Хорна во второй половине книги.
Торговые агенты
Герр Шифф(е) — местный агент немецкой фирмы «Карл Вёрман», друг и деловой партнёр Хорна.
Герр Буме (Бом) — молодой помощник Шиффа.
Синклер — начальник Хорна на станции «Хатсона и Куксона», осторожный шотландец-пресвитерианин.
Карлайл — главный агент фирмы в Габоне.
Жители Дома Джош и окрестностей
Пипи — знахарь-хирург, брат вождя Ритиго.
Ритиго (Ритига) — вождь, у которого Хорн служил помощником в начале карьеры.
Рембе Инджогу — король камма, «слон камма».
Изоги — его младший, меланхоличный брат (не путать с богиней Изогой/Изагой — это разные персонажи с похожими именами).
Изогу (Изога) — иной вождь, речной пират, разбитый Хорном в решающей битве за свободу судоходства.
Другие фигуры на реке
Эфангинанго — старый дружественный вождь, вместе с которым Хорн охотился на слона-негодяя Оджугу.
Нгогудема — верховный вождь мпангве и бимвул, что захватил караван Хорна и в итоге признал его правоту.
Джон Эрми — американо-туземный торговец на Огове.
Питер Нолан — механик буксира «Хайавата».
Мисс Хаскен — американская миссионерка, первая белая женщина у водопадов Самба.
Граф де Бразза — французский исследователь, основатель Браззавиля, друг и соперник Хорна.
Литературный наставник Хорна
Джордж Басси — реальный лондонский литератор, друг молодости Чарльза Диккенса; заочно упоминаемый Хорном как источник его собственных представлений о писательском мастерстве.
ГДЕ ВСЕ ПРОИСХОДИТ
Англия и путь туда
Ланкашир — родина Хорна на севере Англии, «страна сабо и шали»; Гилмосс и Фри — места его детства.
Ливерпуль — портовый город, откуда Хорн отплывает в Африку и куда торговцы возвращаются со своими капиталами (или не возвращаются).
Йоханнесбург — южноафриканский «Золотой Город», где полвека спустя постаревший Хорн диктует свои воспоминания Этельреде Льюис.
Мадейра (Фуншал) — португальский остров на пути из Европы в Африку; здесь же в финале книги обвенчаются Нина и Перу.
Западный берег Африки (побережье)
Мыс Пальмас, Гранд-Сесс — берег племени кру, откуда «Ангола» набирает гребцов-кру-боев.
Бонни — устье Нигера, владения вождя Ока Джумбо.
Старый Калабар — торговый порт неподалёку от Бонни.
Камерун — горы и побережье к югу от Калабара.
Габон (город и залив) — центр торговли фирмы «Хатсон и Куксон» на этом участке берега; современный Либревиль.
Элоби — остров, главный склад фирмы неподалёку от экватора.
Мыс Лопес — мыс у входа в реку Огове, опасное место, населённое орунгу — пиратами и работорговцами.
Ангола (городок) — селение в устье Огове, первая станция вверх по реке (не путать со страной Ангола южнее).
Фернандес-Ваз, Сетта-Камма — южные торговые пункты вдоль берега.
Габенда — порт в устье Конго, южная граница торговых плаваний Хорна.
Река Огове и её притоки
Огове — главная река книги, по которой Хорн поднимается вглубь Африки, торгуя и охотясь.
Адонимаонго (в других главах — Адимаонго) — главная внутренняя торговая станция «Хатсона и Куксона» на Огове.
Озеро Азинго — «прекраснейшее озеро на свете» с протокой от главной реки; неподалёку — священный городок Нины.
Остров Исанге — штаб-квартира, которую Хорн основывает для торговли с мпангве и ошеба.
Ангани (Анджуни) — крупный приток Огове, ведущий к водопадам Самба.
Водопады Самба — крупный невольничий рынок и горный город ивилиев в верховьях Ангани.
Страна ашира (Ашира) — земли выше водопадов Самба, куда Хорн проникает первым из белых.
Ремба-Кой — небольшая река, приток Ангани.
Озеро Энинга, озеро Элива-Мполо — внутренние озёра, соединённые с Огове протоками.
Кангве — холм с американской пресвитерианской миссией неподалёку от озера Азинго.
Дальше вглубь материка
Энгелла (в тексте также — Нгелла) — внутренние земли, куда Апаке имеет влияние через верховного вождя.
Браззавиль, Стэнли-Пул — новый город, основанный графом де Бразза в конце книги, положивший начало Французскому Конго.
Джорджтаун — таинственные древние развалины «за Островом Попугаев», куда Хорн возводит легенду о малагасийских старателях.
Родезия — южноафриканские земли, куда позже переберётся Хорн (упоминается в его позднейших монологах-воспоминаниях, вне основного действия книги).
МАГИЧЕСКИЕ РИТУАЛЫ И ПРАКТИКИ КОЛДУНОВ АФРИКИ
Посвящение в культ Изоги (глава VII)
Обряд, которому Хорн подвергается в Доме Джош: руки кладут на два священных предмета — хрусталь и тяжёлый камень, «огонь» и «воду», — а затем, под гул голосов «духов», из-за завесы выходит сама богиня, что никогда не умирает. Посвящаемый приносит священную клятву именем духа — «ранга яси», после чего считается полноправным членом братства.
Эгбо, кровное братство
Древний обычай, распространённый по всему Западному берегу: двое мужчин становятся кровными братьями, обменявшись каплями крови на куске сахарного тростника (в других случаях — просто хлеба). Хорн проходит этот обряд не раз — в том числе с Матамом, — и указывает, что именно братство Эгбо не раз спасало ему жизнь среди каннибалов.
Разоблачённое «бессмертие» знахаря (глава XI)
Странствующий знахарь из Азинго хвастается амулетом, будто бы делающим его неуязвимым для пуль, — и предлагает мпангве застрелить его в доказательство. Секрет фокуса (заряд из свинцово-графитовой пыли, рассыпающейся в воздухе) Хорн узнаёт заранее, обыскав спящего шарлатана. На публичном представлении Матам заряжает ружьё настоящей пулей — и «бессмертный» знахарь падает замертво уже навсегда.
Слепой король Энинга и перенос болезни
Вождь озера Энинга по собственной воле дал ослепить себя раскалённым железом, уверовав, что слепота позволит ему видеть духов и говорить с ними днём и ночью. За плату он «переносит» болезнь просителя на тело того, кто его якобы околдовал, — и туземцы верят в его чудеса безоговорочно, хотя сам Хорн прямо называет это место «рассадником некромантии».
Гадание на копьях войны и мира (глава XIV)
Улаживая межплеменной раздор после гибели мальчика-миссионера, Хорн застаёт древний обычай голосования: в землю ставят два копья — одно выкрашенное красным (война), другое обычное (почётный мир), — и все мужчины племени молча кладут счётную палочку у одного из них. Дважды подряд побеждает копьё мира — и кровопролития удаётся избежать.
КАРТА МАРШРУТА
Маршрут «Торговца Хорна»: Ливерпуль — Западный берег Африки — река Огове.
Карта из издания 1927 г. — «нарисована по памяти самим Торговцем Хорном» (оригинальная подпись).
ПРЕДИСЛОВИЕ
Это великолепная книга, куда более хмельная, чем всё, что вам, пожалуй, доведётся встретить за день блуждания по книжным лавкам — где бы вы ни находились. Эти безыскусные воспоминания юности, странствовавшей когда-то давно по дикому краю, записанные неумелым пером в ночлежке Йоханнесбурга, подобны золотоносной руде того самого «так называемого золотого Города», как назвал бы его сам Альфред Алоизиус «Хорн», — с той лишь разницей, что доля золота в них куда выше. Ничего более сочного и полного самобытной мудрости, чем беседы в конце каждой главы, мне давно не встречалось. Правописание этого «Старого Гостя» — а он, несомненно, в своё время был весьма примечательным авантюристом в необработанном мире, — лучше всего описать как барственное, а смесь пресноватых оборотов с фразами несравненной меткости составляет блюдо, способное раздразнить аппетит самого пресыщенного едока.
Позвольте подать вам несколько закусок к столу:
«Эта охота на слона представляет собой недурной всплеск деятельности».
«Что есть поэзия, как не объедки суеверия».
«Квакеров, Мэм, я всегда считал выше всяких похвал».
«Несколько особ женского пола, разодетых, что твои шхуны, под всеми парусами…»
«Американцы — народ нравственный, если не считать убийств и всего такого».
«Охотники на крупную дичь — экваториальная банда головорезов, изводящих дикую природу ради того, что они называют трофеем».
«Как мальчишка в игрушечной лавке — Родс».
«Но правильнее всего в любой уважающей себя литературной книге помнить, что даже правду порой приходится утаивать, если она идёт вразрез с представлением обычного человека о действительности».
Уж мы-то, романисты, знаем, насколько это верно! Вложи в роман хоть кусочек жизни в точности такой, какая она есть, — и тотчас найдётся кто-нибудь, кто напишет тебе, что именно этот эпизод-то и невозможен.
«В Природе нет мягкости. Когда тебя изгоняют из стада — это навсегда. Я видел, как старый побитый вождь плакал, точно дитя. Никаких ран, заметьте. Просто сердце сломлено. Да, он знает: в естественном состоянии нет управы. Никаких газетных разговоров, чтобы его подпереть. Никакой хвалёной дипломатии. Он видит, что по всему солнечному свету написано „Конец“ — совсем как старый слон».
Однако закусками легко насытиться сверх меры. Довольно будет сказать, что и сам пудинг густо приправлен пряностями.
Миссис Этельреда Льюис, южноафриканская писательница, которой принадлежит заслуга открытия этого золотого прииска, объяснила в своём замечательном введении, как всё это случилось, и как устроен, судя по всему, лишь первый том воспоминаний Альфреда Алоизиуса «Хорна». С подлинным вдохновением она нашла единственный способ, способный в полной мере раскрыть ценность и колорит личности, философии и предрассудков этого «Старого Гостя».
Я никогда не пророчествую, но готов биться об заклад, что эту книгу будут читать несчётные читатели с не меньшим наслаждением, чем испытал я сам.
А тем, кто в наши дни подделок усомнится, не слишком ли всё это хорошо, чтобы быть правдой, скажу: в феврале 1927 года мне выпала честь встретить этого «Старого Гостя» и его издательницу в Йоханнесбурге, и он поистине таков, каким предстаёт здесь, — настоящий «типаж», без прикрас.
— Джон Голсуорси
ВВЕДЕНИЕ
Портрет Альфреда Алоизиуса Хорна (издание 1927 г.)
Это правдивая история настоящего человека. Настолько настоящего, что мне пришлось кое-где изменить имена, включая его собственную фамилию. Христианские имена я сохранила, не пожелав с ними расстаться: первое — насквозь пропитанное духом донормандской эпохи, из которой его душа, кажется, ещё не выбралась целиком, а второе — стоящее на страже, так сказать, старых, полупохороненных католических инстинктов и готовое благополучно провести его в врата Небес, когда более варварский Альфред не сумеет впечатлить святого Петра.
Его собственными словами: «Алоизиус? Это же имя святого. У нас в обычае давать парню два имени. Одно — чтобы пробиваться по жизни, а другое — чтобы протрубить его, когда он постучится в Небесные врата. Вот там-то и кончатся мои странствия. Разве что и там найдётся место для бродяг. Всегда можно надеяться, что для человеческой природы предусмотрено что-то заранее — будь то Рай или Ад. Старателю, что всю жизнь косился куда-то в сторону от того места, где стоял, едва ли будет так уж уютно на этих золотых полах, о которых толкуют».
Когда Алоизиус Хорн впервые вплыл в поле моего зрения, я как раз собиралась приступить к утренней работе на веранде. С блокнотом и карандашом, было это в десять часов ясного вторника, и в воздухе царил покой, — я подошла к порогу, вся полная возможностей Главы Четырнадцатой, что ещё до завтрака вырисовывалась предо мной весьма отчётливо.
На коврике стоял старик, чьих шагов, поднимавшихся по восьми ступеням от сада, я не расслышала. Он просто оказался там.
В руке он держал связку проволочных кухонных изделий, аккуратно сделанных и поблёскивавших медью на солнце: решётки для гриля, вилки для тостов и тому подобное.
Глядя на меня мягким, но, как я теперь знаю, всевидящим взглядом, задержавшимся на моих возможностях, он приступил к делу — продавать тому, кто покупать не собирался.
Битва была короткой. Я сослалась на то, что моя кухня и без того полна вилок для тостов и решёток. Сказала, что очень занята. Настаивала, что у меня принцип — никогда не покупать на веранде, которая служит мне единственным кабинетом.
С рассеянным взглядом, устремлённым на мои блокноты, он мягко заметил, что это хорошая привычка и что он вполне её понимает. И, дабы доказать, что слова его не пустая похвальба, вскинул на плечо свой узел с товаром и повернулся к ступеням с бодрым «доброе утро».
Но, разумеется, победа осталась за ним. Отбросив победу прочь, как Англия почти всегда поступает, когда та ей достаётся, я повысила голос, чтобы остановить его.
«Пожалуй, мне бы пригодилась новая решётка».
Было что-то невыносимое в этом его готовом смирении перед неудачей. Какая награда, подумала я, для человека, слишком учтивого, чтобы спорить. Слишком английского, чтобы торговаться, наседать и запугивать; чтобы льстить, ныть или плакать.
Полагаю, он знал, что это грядёт. Точно это была его реплика в пьесе и он на миг отступил за кулисы, — он повернулся назад и сложил проволочный товар у моих ног.
«Ну конечно, Мэм. Это естественно для всех — передумать. И в мелочах, и в большом. И вы, и я — всего лишь дети природы, не более того».
Этот мягкий голос, поднимавшийся, как я теперь знаю, из прошлого, бесконечно полного покоя, беспокойства, действия, потаённых кладов — призраков костей и обломков крушений, — из Прошлого, огромного, как само море: полного, если можно так выразиться, того качества безвременности, что хранит всякого скитальца, от Улисса до Колумба, а от Колумба — до Алоизиуса Хорна, — на плаву меж годом и годом, будто берега Времени навеки принадлежат им одним. Убаюканные, точно чайки, целые на самом бурном море. Всецело доверясь течению и хлещущим ветрам, что для таких, как они, — самое дыхание жизни.
Даже взяв решётку, я чуть было снова не отпустила его. Голова моя была полна Главой Четырнадцатой. Мои блокноты и карандаш, казалось, были полны жизни, рвущейся наружу, как говорится, точно дитя ещё до рождения.
Но рвались они вовсе не к Главе Четырнадцатой. Теперь-то я вижу: они пытались привлечь моё внимание к возможностям куда большим.
Мы обменялись взаимными благодарностями и прощаниями. Шаги старика уже вновь были обращены к дороге, когда он остановился и сказал: «Я мог бы рассказать вам, как печь овсяные лепёшки, Мэм, коли пожелаете. Пригодилось бы для той штуковины, что вы купили».
Именно в тот миг я сказала себе: «Этот человек — художник. Успешно продав вещь, он не довольствуется низменно одними лишь деньгами. Ему необходимо придать сделке некий глянец и завершённость, что поднимает её из ремесла в искусство. Из торга — в дружелюбие».
Я выслушала единственно правильный способ приготовления овсяных лепёшек, поведанный с таким жаром и любовью, что я сказала: «Вы, должно быть, шотландец».
«Рождён в тринадцати милях от Глазго, Мэм. Полагаю, вы и сами, быть может, шотландка? Вы светлая».
«Англичанка», — коротко ответила я.
«О». Старый гость окинул меня внимательным взглядом. «В таком случае…»
Возникла пауза.
«Когда я говорю, что родился в Шотландии, Мэм, это ещё не значит, что я сам шотландец. Народец так себе, если разобраться. Ланкашир всегда был хорош для одного из старого рода Кулак-и-Копьё. Моя фамилия Хорн. Алоизиус Хорн из рода Кулак-и-Копьё».
Я поклонилась и назвала своё имя.
Он вздохнул, будто этот обмен благопристойными любезностями что-то сдвинул в его сознании. Его глаза, эти дальнозоркие, выжидающие глаза старости, мягко глядели сквозь меня. Отмытые от определённого цвета, как это бывает у стариков, они всё ещё оставались большими и ясными. Созерцательные глаза, посаженные в широкие глазницы. Спокойно внимательные, они, казалось, устремлены были на нечто невидимое.
«Да. Старый Кулак-и-Копьё. Мэм, я мог бы рассказать вам — я видел…»
Он приблизился, протянутая рука почти коснулась моего плеча, лицо его подпало под власть какого-то чувства, тайны которого я ещё не знала. Теперь я знаю: то было нарастающее давление души, делающей последнее усилие выразить себя прежде, чем сомкнутся стены старости и слабоумия, чтобы оставить свой облик и фактуру в исчезающем мире.
Он подходил ближе по мере того, как говорил, похожий, должно быть, на Колумба, каким тот выглядел, выпрашивая подаяние от двери к двери с головой, полной просторов земли и моря. Восковая кожа и высокий, широкий череп, обтянутый пергаментом и редкими седыми волосами; белая борода, длинноватая, узкая и заострённая; провидческие глаза, видевшие мир — и видевшие его целиком, — нетленная картина.
Я застыла, точно Гость на Свадьбе; или как замирают, когда птица подходит ближе обычного — скажем, цапля, — а ты стоишь на берегу ручья.
«Африка, Мэм. Африка — какой Природа задумала её быть, домом чёрного человека и тихого слона. Ни звука, Мэм, в огромном ландшафте в полдень — лишь шелест слонов в траве. Лежат себе тихо и в воде тоже, — а я первый белый человек (нет, был-то я мальчишкой) подглядывал за их счастьем.
Связан узами Эгбо, Мэм, быть кровным братом каннибалов. Взгляните на мой большой палец, порезанный, когда мне было восемнадцать, в драке с дикарём, и больше не выросший. Я? Я видел черепа в Доме Джош. Кровный брат жрецам, куда до меня ни один белый не ступал… Но был-то я всего лишь мальчишкой.
И я знал Нину Т—, самую жестокую женщину в Западной Африке… Так говорят. Так говорят. Но волосы у неё были тёмно-каштановые…
Богиней она была, там, в Доме Джош…
Да что там, был я мальчишкой, когда нёс тело той другой бедной леди вниз по реке, пытаясь добиться для неё достойного погребения в Кангве. Ну, они, конечно, никогда прежде не видели белой женщины — там, у водопадов Самба. Вполне естественно, что им понадобилось такое редкостное тело для мути. Чего только не сделаешь ради магии? Мы теперь зовём это удачей, вот и вся разница. Сто миль я нёс её, и ни одна стрела не задела.
У парня в восемнадцать есть природный запас рыцарства. Да, растёт в нём, точно цветок, в ту пору…»
Голос его смолк, будто он остановился, вглядываясь во что-то в своих мыслях пристальнее. Во что-то невероятно далёкое.
«Да что там, Мэм, вы, может, не поверите, но я умею говорить по-французски: — Oui, Monsieur, je baragouine ce jargon-là toujours assez bien pour me tirer d'affaires dans le commerce» («Да, господин, я всегда достаточно неплохо болтаю на этом жаргоне, чтобы как-то выкрутиться в делах»).
Он произнёс это, точно попугай, будто повторял одну и ту же фразу у многих порогов.
«Французский, Мэм. Язык для мелкодушных. Если Бог и создал колонизатора хуже француза, мне об этом знать не довелось. Тут мало одной соломенной шляпки, папироски да напёрстка абсента, красиво разложенных в аккуратной конторке, чтобы открыть Африку…
Да, когда парень впервые слышит предрассветный крик гориллы и зажимает уши… И когда видит рабов — женщин…
Семнадцать мне, должно быть, было. Или шестнадцать — не помню точно.
Но не смею больше отвлекать вас от работы, Мэм. Пойду-ка я. Доброго вам дня».
Я очнулась от своего забытья и поспешно позвонила в парадную дверь, звонок которой оказался где-то у самого моего правого уха.
Когда появилась Рут, моя цветная экономка и подруга, я прошептала: «Чаю, пожалуйста, Рут. Очень крепкого, и не разливай — этот джентльмен предпочтёт налить себе сам. И хлеба с маслом — того, домашнего».
Старый гость нерешительно мешкал на краю ступеней, всё видение уже смыто из его глаз. Когда я сказала ему: «Не останетесь ли на чашку чая?» — он ответил: «Что ж, это было бы весьма отрадно», — и опустился на ступени с глубоким вздохом удовольствия.
Нет, вздохом облегчения.
Или, быть может, то был вздох художника в миг свершения.
Я села рядом с ним и сказала: «Мистер Хорн, ваш адрес, пожалуйста. И не могли бы вы удобным для себя образом приходить сюда побеседовать на следующей неделе?»
Так был заключён уговор: раз в неделю, вместо того чтобы таскаться с проволочным товаром от порога к порогу уязвимых домохозяек, чьи мужья в отлучке в городе, Алоизиус Хорн будет приходить и беседовать час-другой, зарабатывая чуть больше, чем можно выручить за день торговли.
Всё это было полгода назад. Итог наших бесед — в этой книге и в тех, что последуют.
Когда он поднялся, чтобы уйти, взгляд мой упал на блестящую решётку, и внезапная мысль поразила меня. Больше, чем мысль, — подозрение.
«Мистер Хорн, — сказала я, — вы рассказали мне, как печь овсяные лепёшки, но на такой открытой решётке их испечь невозможно».
«Что ж, нет, Мэм, признаю правоту ваших слов. Было бы вопреки закону тяготения, если понимать буквально». Он произнёс это успокаивающе. «Но подумал я, что вы, возможно, из Страны Лепёшек, вот и решил, что это придётся вам по душе. Немало любопытных сведений я подобрал в своих странствиях, и коли одолжите мне карандаш, нарисую вам портрет Боты».
Он на миг склонился над моим блокнотом.
«Вот, извольте, Мэм. Этой мудростью я не раз спасался от голодного брюха, когда Бота был в моде. Смэтс никогда не был так популярен в Южной Африке, как Бота. Никто так за душу не брал, как Бота. Простите, задержу карандаш ещё на миг. Нарисую вам трубку, сделанную из клюва альбатроса. В своё время у нас, моряков, они были в большом ходу. Ни один мальчишка с фантазией не сходил на берег без такой».
«Но я думала, альбатроса нельзя убивать, если хочешь удачи?»
«Только на обратном пути, стало быть. Когда я был мальчишкой, любой матрос убил бы его по пути туда. Но не я. Я всегда был за сохранение Природы, коли есть такая возможность по-человечески. И поверьте, Мэм, парень, что не видал ничего крупнее ланкаширских чаек да цапель, впервые узрев то великое белое видение красоты, что люди зовут Альбатросом, скользящее над южными стихиями, — не станет тем, кто лишит его дыхания. Шесть футов реющего снега…»
Он начал спускаться по ступеням.
«Доброго вам дня, Мэм. Не смею злоупотреблять гостеприимством. Порой подозреваю, что впадаю в детство. Что одно, что другое».
Он остановился на середине пути.
«Часто думаю: то была удачная причуда Природы — бросить яркий свет на дни отрочества, когда стареешь. Да, она малость путает перспективу, когда тебе за семьдесят и повидал то, что повидал я. Но всё это на благо человека. Когда живёшь в ночлежке за шиллинг в день в Золотом Городе и сам добываешь себе пропитание, хорошо, когда окружение малость притуплено, — не то ещё поддашься искушению пожаловаться, чего мне бы очень не хотелось. Не по-джентльменски поддаваться чему-либо, кроме философии».
Мы дошли до калитки. Он тщательно затворил её за собой, приподнял шляпу — старую, изношенную, но всё же не лишённую некой собачьей преданности во всём облике, — и упрямо, прямой спиной побрёл прочь, глядя в землю, тем плавным осторожным шагом, каким ходят иные старики.
Я вернулась к своему столу и записала заметки, что используются здесь и поныне.
Первые две-три недели этот старый гость порхал по кругу тем, точно человек, по его же словам, немного впавший в детство. Он повторялся снова и снова, как это свойственно старикам, забывая, что уже рассказывал мне.
«Эгбо, Мэм? Я был кровным братом каннибалам. Нет нужды говорить „был“. Я и сейчас им остаюсь. Ничто не разрушает узы, кроме смерти. Каннибалы… самый нравственный народ на земле. Женщины целомудренны, мужчины верны. Да, я жил среди них, точно брат, юный парень, чистый и в безопасности. В большей безопасности, чем был бы в Лондоне и прочих центрах, преданных цивилизации. Виктория-стрит, Вестминстер и тому подобное. Коли сомневаетесь в моих словах, взгляните на этот палец. На дюйм короче другого. Так и не вырос после драки на реке Огове…
Да что там, я умею говорить по-французски, коли поверите, Мэм: — Oui, Monsieur, je baragouine ce jargon-là toujours assez bien pour me tirer d'affaires dans le commerce» («Да, господин, я всегда достаточно неплохо болтаю на этом жаргоне, чтобы как-то выкрутиться в делах»).
«Народец так себе, эти французы. Собаки на сене. Ухватят добрый кусок земли размером в пол-Европы да так и стоят, тявкая над ним из-за налогов да пошлин. Так заняты тявканьем, что забывают его развивать.
Говорил ли я вам, что впервые услышал гориллу, когда мне было семнадцать? Или восемнадцать… Он безумен, говорят. Туземцы всегда скажут вам, что он безумен. Что-то в его мозгу устроено сходно с изъянами в мозгу безумца. У Природы всегда есть тяга к опытам.
Мэм, упоминал ли я, что видел белую женщину, богиню Исорги? Нина Т— её звали. Но лучше не называть этого имени. Не желаю выдавать трагедии благородного английского семейства. Красивая девушка. Каштановая… волосы её были. Тёмно-каштановые. Семнадцать мне было. Или восемнадцать…»
Лишь на третий или четвёртый визит пришла мне в голову мысль о том, насколько менее расточительно было бы для старика самому записывать свои приключения так, как ему удобно, а мне посвятить часа два его еженедельного визита заметкам — не столько о его приключениях, сколько о его взгляде на жизнь и всевозможных переживаниях, которые никогда не войдут ни в какой письменный отчёт о его делах на Западном побережье, — и использовать такие заметки как своего рода хор между его главами, отчасти на манер «Истории» миссис Маркхэм.
План удался. Сама того не сознавая, я нашла ключ, отпирающий необыкновенную память, которую борьба за существование, по мере наступления старости, почти замкнула навеки. Насколько близка она была к утрате, можно судить по тому, что даже на четвёртой и пятой встрече он начинал нашу беседу, напоминая мне — точно я никогда прежде о них не слышала, — о четырёх-пяти вещах, выжженных в его мозгу ещё в юности: Эгбо, Нина Т—, злокозненные французы, гориллы, его укороченный палец, — он вплетал их снова и снова в живой монолог, меняя порядок, в котором они приходили ему на ум, и различая всё больше подробностей прошлого по мере того, как задерживался на них мыслью.
Порой в его глазах появлялся взгляд, точно он вдруг встретил в своей памяти какое-то старое лицо или сцену, которых уже не чаял увидеть вновь. Так, например, лишь на третий визит он вспомнил музыкальную шкатулку и компас Дю Шайю. Начал он с Нины Т—: «Да, она предупредила меня, что на меня готовится нападение. Стояла на берегу, а я был на старом „Пионере“ — судне, что прежде принадлежало Ливингстону. Я стоял у машины, а мои люди все выстроились вдоль берега в своих каноэ, по всей форме. Она стояла там и звала меня сойти на берег. „Вам небезопасно“, — сказала она. Да, она помнила немного английского. Странный взгляд она мне бросила. Восемнадцать мне было. Может, семнадцать… Знаете ли вы, что я говорю по-французски, Мэм? Oui, Monsieur… 'cré nom de Dieu, puis que je vous dis qu'il n'y a rien à déclarer!
