Read the book: «Аркадия»

Erin Doom

Arcadia

Copyright © 2024 Adriano Salani Editore s.u.r.l.

Gruppo editoriale Mauri Spagnol

Published by arrangement with ELKOST International literary agency

© Ю. Абрамзон, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Примечание автора: это история о сложности человеческих отношений. В книге поднимаются такие острые темы, как зависимость и самоубийство.

Тем, кто чувствует себя второстепенным персонажем,

а не главным героем.

Тем, кто стоял за кулисами,

но так и не вышел на сцену.

Тем, кто спрашивал себя,

почему его час так и не настал.

Эта история для вас —

всегда и везде.

Пролог

Шел снег.

На улице было сыро и холодно. Странное ощущение – из теплой машины смотреть на мерзнущий город.

– Папа сказал, что собирается купить какое‐то заведение. Место, куда люди приходят повеселиться. – Зора разгладила школьную юбку. – Он обещал, что название выберу я.

– Ты? Название?

– А почему бы и нет? – спросила она с недоумением.

– Ты же назвала своего плюшевого цыпленка Омлетом.

Зора кинула из‐под челки обиженный взгляд и скривила губы.

– И что?

Я промолчал. Знал: стоит мне сказать хоть слово – она разозлится еще больше. Зора посмотрела на меня с привычной надменностью, хотя другие девчонки в школе краснели, увидев меня, или подбрасывали записки с сердечками.

– Ну посмотрим, придумаешь ли ты что‐нибудь хорошее…

Зора чувствовала себя взрослой только потому, что она выше меня и ей уже двенадцать, а я на два года младше. Терпеть ее не могу, но нам приходится проводить вместе почти все время: наши отцы – лучшие друзья.

Тут машина резко затормозила. Раздался визг шин, и Зора заверещала, как курица. Если бы не ремень, я точно ударился бы головой о переднее сиденье.

– Черт возьми! – Зора со злостью поправила волосы. – Кто так водит?!

Над водительским сиденьем сверкнула лысина Сергея. Он выругался на родном языке, но что именно сказал, мы не поняли. Быстро отстегнул ремень безопасности и вышел из машины.

– Дура! – рявкнул он, стоя у открытой двери.

Я высунулся в окно, чтобы разглядеть, в чем дело.

На земле рядом с нашей машиной что‐то зашевелилось. Женщина – очень грустная, испуганная. Она посмотрела на Сергея опухшими покрасневшими глазами, снежинки мягко опускались на ее ресницы.

– Простите… Я вас не увидела… Моя дочь… Она… – женщина разрыдалась и закрыла лицо руками.

– Лорен! – к ней подбежал мужчина и помог встать, а она еще сильнее заплакала. Похоже, он вышел из подземного перехода.

– Я ее потеряла, – всхлипывала женщина, – я ее потеряла. Это я виновата!

Сергей что‐то недовольно спросил. Мужчина, обнимая женщину, объяснил, что они ехали на метро. Из‐за толпы в вагоне их дочка не успела выйти на нужной станции. Они искали ее на следующих, но нигде не нашли.

Наверное, ее съели крысы. Папа говорит, что метро – для бедных и для прислуги. Там грязно и воняет, потому что в переходах и на станциях живут бомжи. Глупая, угораздило же ее потеряться в таком месте!

– Жаль, – пожала плечами Зора, – но нас это не касается.

Она ждала, что Сергей сядет обратно, включит печку и отвезет нас домой, но он не двинулся с места. Стоял у машины и разговаривал с незнакомцами, а в салон через открытую дверь врывался ледяной воздух.

– Мы поедем или нет? – проворчала Зора. – Чего он копается?

– Ее и здесь, на конечной, нет, – продолжал мужчина. – Нам сказали, что в поезде нет никакой девочки. А мы думали, она осталась там, внутри.

– Ей всего шесть лет, – с трудом выговорила женщина сквозь слезы. – Она только знает, что, если потеряется, то ей нужно обратиться к полицейскому.

Какая глупость! Лучше бы родители научили ее просто стоять на месте в таком случае.

Сергей слушал молча с тем же сосредоточенным выражением лица, что и вчера, когда он наблюдал, как его дочка носилась по нашему саду. А через пару секунд пробормотал:

– Полицейский участок. «Спринг-Гарден».

Разобрать, что он говорит, почти невозможно, казалось, Сергей говорит с набитым ртом. Но женщина тут же оживилась:

– «Спринг-Гарден»? Вы имеете в виду станцию?

Сергей кивнул. Объяснил, что там часто дежурят полицейские. Если девочка их увидела и попросила о помощи, возможно, ее отвели в участок.

– Я вызову такси, – сказал мужчина, достал телефон, быстро набрал номер и стал ждать.

Женщина замерла, не отводя от него взгляда и прикрыв рот руками. Губы у нее дрожали, в волосах застряли снежинки. В ее глазах читался страх – в них метались мрачные тени, беспокойные, как речная вода зимой. Видимо, она думала о плохом. Она ждала, что мужчина с кем‐то заговорит, но прошло много времени, а он продолжал молчать. В итоге он просто дал отбой.

– Линии перегружены. В такую погоду, может, быстрее будет на метро.

– «Спринг-Гарден» довольно далеко! – Женщина позволила взять себя за руку, но это прикосновение ее не успокоило. – Нам придется сделать крюк, мы потратим больше времени…

– Я поеду туда, – сказал Сергей.

– Он шутит? – Зора посмотрела на него так, будто он сошел с ума.

И, честно говоря, она права. Что он делает? Он предлагает им сесть в машину с нами?!

– Я знаю короткую дорогу.

– Вы… вы серьезно? – Женщина с надеждой посмотрела на него, потом – на нас. Сергей мотнул головой вниз‐вверх, как неуклюжий робот. Мужчина с женщиной переспросили, уверен ли он и не затруднит ли его это.

Сергей только пробурчал:

– Садитесь.

Зора всем своим видом показывала недовольство, когда эти двое забрались в отцовский «Бентли». Не то чтобы она часто улыбалась до этого, но теперь, сидя с абсолютно прямой спиной, уставилась на них так, как будто они были заразными.

Мужчина сел вперед, женщина – сзади, рядом со мной.

«Привет», – только и сказала она, встретив мой взгляд, и отвернулась к окну. Зора скрестила руки на груди: ее явно разозлило, что женщина не удостоила нас внимания.

Мы добрались до «Спринг-Гарден» быстро, объехав пробки. Как только машина остановилась, женщина распахнула дверцу и побежала в участок.

Девочка была там. Полицейский заметил ее одну на станции метро и отвел в отделение. С ней все было в порядке.

Мы с Зорой стояли под зонтом, который Сергей держал над нами в своей огромной руке, и смотрели на женщину у машины. Теперь она не казалась испуганной или печальной. Она смотрела на нас с благодарностью. Сейчас, разглядев ее как следует, я понял, что она очень красивая.

– Спасибо, – сказала женщина. В ее глазах блестели слезы. Неподалеку мужчина, присев на корточки, что‐то говорил девочке. Она смотрела на него как на незнакомца. – Спасибо за все, что вы для нас сделали. Мой отец сказал бы, что вы настоящее milagro.

– Milagro? – переспросила Зора.

– Чудо.

У меня екнуло сердце, и грудь сжало. На одно крошечное мгновение я представил маму – ее улыбку, то, как она обнимала руками округлившийся живот.

Я посмотрел на женщину с укором и злостью. Что она знает о чудесах?

– И ты в это веришь? – прошептал я зло, чем привлек ее внимание.

Женщина посмотрела мне в глаза, потом улыбнулась:

– Конечно. Эти представления передаются в нашей семье из поколения в поколение. Даже имя моей дочери связано с нашими преданиями. Ее назвали в честь героини одной древней легенды – королевы чудес.

Королева чудес? Я обернулся к девочке, пока ее мама снова благодарила нас. Она еще раз попрощалась и побежала к дочери сквозь вихрь снежинок. У той не было красивого пальтишка, аккуратных косичек или надменного выражения лица. Если честно, она совсем не похожа на девочек, которых я знал: хмурое личико, густые ресницы и распущенные черные волосы, ярко‐красные губы, на фоне которых ее кожа казалась еще бледнее. Она вовсе не похожа на королеву из сказок. Но когда мама подняла ее на руки и закружила… она засмеялась.

Ее губы раскрылись, взгляд вдруг изменился: в глазах вспыхнул свет – настолько яркий, что казался волшебным. Лицо озарила широкая ослепительная улыбка, и на ее щеках появились ямочки. Девочка сияла, словно звезда. А смех был таким искренним и звонким, что поразил меня прямо в сердце – как выстрел.

Я стоял, не двигаясь, а она уже обнимала свою маму, не замечая меня. Даже не посмотрела в мою сторону. Она ушла, унося с собой сказку.

– Milagro, – сказала Зора. – Посмотрим теперь, сможешь ли ты придумать что‐нибудь круче.

Я ее не слушал. Ничего ей не ответил. Сердце мое билось так сильно, как будто собиралось выпрыгнуть из груди. Из‐за его громкого стука мне казалось, что внутри меня что‐то сломалось.

Услышав о королеве чудес, я подумал, что, может быть, моя мама тоже знала эту легенду. Вот почему она меня родила.

Я мог бы ей сказать: «Я видел ее – королеву чудес, я слышал, как она смеется». И не смог ее забыть.

Без конца

Вот в чем обман сказок, девочка моя:

тебя заставляют поверить в то,

что ты принцесса, даже если ты родилась королевой.

Орсон Уэллс¹ говорил, что случится ли счастливый конец, зависит от того, где ты остановишь историю. История всегда заканчивается вовремя. Миг, когда принцесса и ее рыцарь клянутся в любви, кажется вечным. Говорят, дело в судьбе. В роке. Все предопределено. Существуют тысячи счастливых концовок. Но стоит перелистнуть еще одну страницу, и ты понимаешь: никакого «и жили они долго и счастливо» не будет.

Я знаю одну такую историю. Она проскользнула у меня перед глазами, обманула, околдовала ложным финалом, а потом прошептала: «Ты всего лишь другая. Сказка предназначена для нее. Для той, что так похожа на тебя. Для той, кем ты никогда не станешь».

«Ты когда‐нибудь испытывала любовь? Настоящую, которая разрывает тебе кости? Я – да».

У меня как будто земля ушла из‐под ног. Дыхание перехватило. Ноги налились свинцом. Сердце бешено заколотилось.

Я отшатнулась. Андрас стоял на пороге квартиры, а на его губах повисло это слово – любовь.

Я почувствовала, как оно прошло сквозь кожу, как запало мне в душу. А затем разорвало ее на кусочки.

Я отторгала это чувство всеми силами, каждой клеточкой тела, каждой крупицей разума.

Так яростно, что в висках застучало, а на глазах выступили слезы.

Я ненавидела Андраса за то, что он сделал со мной. За тот яд, что проник в меня через его слова, улыбку, глубокий взгляд. Он разбил мое сердце, растоптал его, подчинил себе. Затушил об него сигареты и вытер ноги о мои надежды. Я хотела избавиться от всего, что его душа оставила во мне, выбросить подальше. Но его никогда и не было рядом по‐настоящему. Нет! Его сердце всегда принадлежало другой.

– Я – да. Эта любовь выжгла меня дотла. От меня больше ничего не осталось.

Я не смогла больше ничего сказать – просто развернулась и побежала. Я никогда не убегала – ни от кого и ни от чего. Но в тот момент была не в себе. Слезы застилали глаза, зубы сжались до боли.

Я добежала до квартиры, захлопнула дверь и прижалась к ней с такой силой, что тело задрожало, а голова закружилась. Постараюсь забыть обо всем: о времени, проведенном вместе, о его глазах, о запахе его кожи; о поцелуях, вздохах, кривых улыбках, о том, как он на меня смотрел, когда мы только встретились. Попытаюсь выкинуть из головы сны, желания, наши разговоры; то, как мы отталкивали и притягивали друг друга.

Но Андрас не чувствовал так, как я. Для него происходящее ничего не значило, вообще ничего. Для него все уже было не так, как прежде, когда от песни по коже мурашки, и уже от этого ты счастлив.

Пустота медленно расползалась внутри меня, заполняя каждый уголок души. Он видел во мне ее? Он видел во мне Коралин? «Нет», – выдавила я сквозь слезы. Но мысль о том, что все именно так и есть, разрывала мне сердце. Даже Олли любила не меня, а ту, на кого я похожа.

Мне следовало это понять, догадаться, ведь жизнь всегда ломала меня, подрезала крылья, ставила на колени. Для таких, как я, не бывает сказок. Я никогда не была милой и нежной, той, чья судьба написана на небесах.

Я та, что подбирает крохи с обочины, та, что в конце умирает от холода в зарослях осенней ежевики. Та, что влюбляется в Чудовище, но у него уже есть и роза под стеклянным куполом, и любовь, способная разрушить проклятие.

Разум тонул в боли, а руки, словно существовавшие отдельно от меня, сами взяли телефон. Я быстро нашла нужный контакт и нажала кнопку вызова. Плевать, что сейчас Рождество и все сейчас дома с родными.

– Алло!

Голос эхом раздался в пустой квартире. Я стиснула зубы. В горле стоял ком, а сердце ныло.

– Мирея? Алло!

– Нам нужно… встретиться, – выдохнула я. Мой голос дрогнул. Не было сил поздороваться. Рука сжимала телефон с такой силой, что пальцы заныли. – Пожалуйста!

– Что‐то случилось? Все в порядке?

Мне хотелось закричать: «Нет». Но во мне что‐то умирало, и тишина звучала громче любых слов. Я с трудом сглотнула горькую вязкую слюну. Не верилось, что слезы бегут по щекам. Я никогда ни из‐за чего не плакала, только из‐за мамы. До чего он меня довел!

– Мирея, ответь! Ты в порядке? Хочешь, я приеду?

– Нет, – едва слышно прошептала я.

Мне нужно уйти, исчезнуть, убежать как можно дальше от Андраса. Невыносимо осознавать, что он рядом, за стеной. Нельзя тут оставаться – я задыхаюсь, не знаю, куда себя деть. Чувства разрывали меня на части, не было сил даже говорить.

– Я… я дома, – неуверенно сказал он, и я ухватилась за эти слова изо всех сил. – Хочешь приехать?

Я нажала на кнопку звонка. Дверь открылась, и я взглянула в знакомые карие глаза.

– Привет, – сказал Джеймс. На нем были тапочки, джинсы и синий свитер. Он посмотрел на меня и мягко добавил: – Заходи.

Я прошла мимо него с опущенной головой и оказалась в небольшой квартире, обставленной в коричневой гамме. Комнату наполнял слабый оранжевый свет лампы. Потолок кое‐где был ниже по уровню, а открытые балки придавали комнате уют. В центре лежал круглый белый ковер, на его фоне ярко выделялись ржаво‐красный диван и стеклянный столик, на котором стоял телевизор. Почему‐то эта домашняя обстановка лишь усилила ощущение пустоты, сдавливающей мою грудь.

Я молча сбросила одежду прямо на пол. Свернулась калачиком на диване, прижала колени к груди и уткнулась в них лбом.

Он ничего не спросил. Только посмотрел на раскиданные куртку, шарф, обувь, потом на меня и закрыл дверь. Она не скрипнула, не издала ни звука.

Наверное, это и есть ничтожность – разбитое сердце, пронзенное колючками ежевики. Здесь не будет занавеса и судьбы, предначертанной для меня.

Судьбоносные сны

Кошмары – это все то, что мы не осмеливаемся увидеть во сне.

Андрас

Она стояла передо мной. Мир вокруг расплывался, теряя очертания. Я четко видел только ее. На ней было белое платье. Она бежала, и при каждом движении ее черные волосы развевались.

Я ждал, что она обернется. Когда это произошло, лицо ее озарил мягкий свет, а взгляд зеленых глаз остановился на мне. Я почувствовал это почти физически. Коралин подбежала и обняла меня.

Она сияла, как комета. Яркая, живая, она излучала тепло. Смотрела мне прямо в душу – и я почувствовал, как тело откликается на этот взгляд.

Я прижал ее к себе, вдыхая сладковатый аромат, который мне никогда не нравился. Целовал ее шею, грудь. Резким движением притянул к себе, сжав запястья.

Но в этот момент… ее лицо начало меняться. Скулы стали резче, губы – полнее и чувственнее. У уголка рта проступила едва заметная родинка, а глаза превратились в два бездонных черных колодца, в которых можно увидеть звезды.

Я еще не успел понять, что произошло, как она пронзительно посмотрела на меня, не размыкая объятий, и улыбнулась. Ее глаза распахнулись от удивления, щеки вспыхнули. Темные глаза засверкали, как галактики. Волосы обрамляли смуглое ангельское лицо. Она прижалась подбородком к моей груди и рассмеялась. И на одно безумное мгновение мне показалось, будто я снова стал ребенком…

Я резко открыл глаза. Сон закончился, я снова оказался в полумраке своей комнаты, ошеломленный, сел в кровати. Одеяло соскользнуло, из груди вырвался глубокий вдох. Что, черт возьми, это было? Судорожно сжал волосы и стиснул зубы – не верится, что она снова мне приснилась. Снова!

Прошло всего три дня с Рождества, три чертовы ночи, а мысли об этой девчонке не выходили из головы, застряв в ней, как ядовитая заноза.

Ее детское лицо, алые губы. Ее взгляд, от которого мурашки по коже, и волосы – такие черные, как мои кошмары. Ее улыбка…

Что‐то кольнуло внизу живота. Не могу ее вспомнить… Я попытался снова увидеть ее улыбку, яркую, как во сне, – безуспешно, потому что эта девчонка только кричала на меня, оскорбляла, царапалась, но ни разу не улыбнулась. Ни разу!

Я даже не знаю, как она улыбается. Поднимаются ли уголки ее губ к глазам? Умеют ли губы этой странной девушки что‐то еще, кроме как кусаться и шипеть?

Я с раздражением провел рукой по паху. Утренняя эрекция пульсировала в пижамных штанах, и вряд ли дело только в физиологии. Я сильно сжал член в кулаке, пытаясь заглушить безумие, бушевавшее у меня в голове. Тело от пупка до паха напряглось. Я сжимал сильнее, до скрежета зубов, до боли, и что‐то темное внутри меня находило в этой му́ке мрачное, извращенное удовольствие.

С глухим рычанием я отбросил одеяло и встал. Кармен и Олли уже ушли, я был один. Принял ледяной душ, вытер волосы полотенцем и пошел в гостиную.

Она все еще там – рождественская елка при дневном свете сразу бросалась в глаза. Темная, без иллюминации, она не сияла, как и мечты, от которых пора избавиться.

Никогда не отмечаю праздники. Мне это чуждо. Но то, что елка все еще тут стояла, говорило о многом. В первую очередь о глубоких внутренних противоречиях, с которыми я пытался примириться.

Если бы я был ребенком, то смотрел бы на елку с широко распахнутыми глазами, а сердце бешено колотилось бы от восторга. Но я уже взрослый…

Сглотнув, я протянул руку и снял с верхушки елки маленькую «розу ветров». Ее центр, где сходились лучи, тускло блеснул. Я посмотрел на эту крошечную черную звезду и в отражении снова увидел эту девчонку: ее босые ноги, густые волосы, касающиеся изгибов бедер, сползшую с плеча лямку комбинезона. И взгляд – дикий и уязвимый, как будто она и жертва и палач одновременно.

Мне нужно избавиться от всего этого.

Я сжал «розу ветров» и распахнул окно. Ледяной воздух ударил в голую грудь, прошелся по влажным волосам. Не раздумывая, я вытянул руку, чтобы выкинуть эту бесполезную вещицу на улицу, в канаву или под колеса машины – куда угодно, лишь бы подальше от себя.

«Ты сказал, что у тебя дома нет места для подобных вещей. Я подумала, что это можно исправить».

Я стиснул «розу ветров» сильнее. Ее концы впивались в ладонь, костяшки побелели. Слова Миреи эхом отдавались в голове, а я смотрел на сжатый кулак. Наверное, у меня, как у человека, который научился вырывать из себя слабости с корнем, должен быть холодный и отрешенный взгляд. Я разжал пальцы и отпустил звезду.

Держись подальше от моих кошмаров, девочка. И от моих снов тоже.

Вечером клуб напоминал муравейник. Новый год на носу. Степень важности мероприятия можно было определить по Зоре: чем оно масштабнее, тем больше она металась по клубу как бешеная.

Я прислонился к стене в раздевалке. Все парни из охраны уже собрались. Как глава службы безопасности, я отвечал за координацию мероприятия и распределение ролей – все должно пройти безупречно, чтобы не пострадала репутация заведения. Каждый обязан знать план праздника, свою зону ответственности и порядок действий на случай непредвиденных ситуаций.

– Те, кто дежурит на входе, отвечают за фейсконтроль. Повнимательнее. – Все инструкции я уже дал и ограничился последними наставлениями. – Те, кто дежурят в зале, будут работать в парах. Никаких разговоров, только наблюдайте. Вмешивайтесь до того, как начнется заварушка. Если дело дойдет до драки внутри клуба – это провал. Те, кто в коридорах: следите, чтобы в служебные помещения никто не заходил. Ни под каким предлогом! Все ясно? Каждый на своем месте, действуем строго по плану. Кто справится, получит награду: сохранит работу.

Некоторые злобно посмотрели на меня, но промолчали. Milagro’s – один из элитных клубов города. У него астрономическая прибыль, а по престижу с ним могут сравниться лишь топовые заведения Лас-Вегаса. Если кому‐то что‐то не нравится, могут устроиться охранниками в супермаркет или проверять браслеты у школьников на захудалых дискотеках.

– А как же вечеринка? – спросил один из присутствующих. Его звали Лоуэн. Он вроде парень нормальный, но вопрос меня взбесил.

– Какая? – переспросил другой.

– Ежегодная вечеринка для персонала. Она будет сегодня после смены?

Сосед Лоуэна толкнул его локтем в бок:

– Кого‐то присмотрел?

Лоуэн многозначительно ухмыльнулся в ответ. Потирая ребра, куда пришелся удар, он перекинулся взглядом с остальными. Прямо как возбужденные подростки перед просмотром эротического фильма.

Им не терпелось провести ночь с танцовщицами – подойти ближе, завязать разговор. Трахнуть одну из них в туалете клуба – предел мечтаний сотрудников охраны после бесчисленных вечеров, когда они видели девушек на сцене. В ярком свете софитов те казались лакомством, выставленным на витрине. А еще на этой вечеринке Зора обычно несла чепуху про «большую семью» и прочую дребедень. В эту ночь все могли на время забыть о работе.

Парни заговорили все разом, перебивая друг друга. Я посмотрел на часы на стене. Время вышло – собрание окончено.

– Вечеринка для сотрудников. Придете, как закончите смену. Свободны.

Мой тон не допускал возражений. Я поднялся – все разом замолчали и посмотрели на меня. Я открыл дверь и вышел, не оборачиваясь.

Я знал, что они обо мне думают. С кем‐то из них я общался больше, с кем‐то меньше, но никому не позволял переступать границы. Их нельзя нарушать. Забавно, сам я делал это постоянно.

В этой комнате я чужой среди своих, но, поверьте, ненависть – чувство куда более сильное, чем восхищение или уважение.

Я держался подальше от зала весь вечер. Когда все же подошел к нему, увидел, что он почти пустой. Свет приглушен, звучит пленительная мелодия саксофона. Из клиентов остались только завсегдатаи, устроившиеся за столиками у стены.

Стоило мне остановиться в дверях, как показалось, будто чья‐то рука взяла меня за подбородок и повернула голову вбок – в глубину зала.

Она была там. Собранные в высокий хвост волосы, тот самый взгляд, от которого сердце замирает. Я смотрел, как она двигалась в мягком свете ламп.

Меня захлестнуло странное чувство, что‐то между раздражением и сладкой болью. Я почувствовал, что мне нужно заглушить его чем‐нибудь едким и обжигающим, искоренить, растворить в алкоголе.

Щелкнул языком, стараясь прогнать это ощущение, но все, о чем мог думать, – это крепкий шот, от которого в горле будет жечь так, что даже мыслей не останется. Работать еще час. Я пил редко, но мысль провести столько времени трезвым показалась мне невыносимой. Я засунул руки в карманы и нехотя направился к бару.

Увидев меня у стойки, бармен Джеймс сразу же подошел.

– Сделай‐ка «B-52»!

Он кивнул и принялся готовить заказ. Я молча оперся о стойку, постукивая по ней пальцами, и окинул взглядом фигуру рядом с Джеймсом.

Девчонка в обтягивающей черной футболке стояла ко мне спиной, вытирала бокалы и ни разу не обернулась.

Я наклонился вперед, оперся локтями о стойку, чтобы она точно меня заметила, – никакой реакции.

– Вот.

Джеймс поставил коктейль прямо передо мной. Странное чувство, мучившее меня, усилилось. Я отвел взгляд от Миреи и с яростью схватил хрустальную стопку с горящим пламенем. Откуда, черт возьми, взялось это внезапное раздражение?

Я нахмурился. Джеймс снова с ней заговорил, а она слушала, как будто меня тут вообще нет. Я стиснул зубы, а потом опрокинул шот.

– И вообще, когда приходишь ко мне домой, старайся не превращать его в поле боя…

Ликер встал поперек горла. Я чуть не поперхнулся. Пришлось напрячься, чтобы не закашляться. С трудом сглотнул, от немого хрипа свело грудь. Я посмотрел на Мирею и увидел, как она бросила сердитый взгляд на Джеймса.

Все как всегда: губы надуты, как у обиженного ребенка, а взгляд дикий, как у настоящего хищника.

– Я еще здесь вообще‐то, – прошипел я со злобой.

Джеймс замер, и только тогда эта девчонка посмотрела на меня. Ее темные глаза встретились с моими. Мое тело напряглось, как струна, во мне расползалось что‐то более ядовитое, чем ненависть, отчего сердце защемило, а грудь будто сжало железным обручем. Но она тут же отвела глаза, делая вид, что меня не существует.

Я не знаю, как называется чувство, которое я испытывал. Барная стойка между нами отчего‐то вызвала у меня странное напряжение – мои кожаные перчатки натянулись на сжатых руках. Что, черт возьми, со мной творится?

Я ушел, чтобы не наделать глупостей. Зашагал прочь из зала: зубы скрипели, внутри все кипело от злости. У меня на пути стоял один из звукооператоров, в парике и с седыми усами, и мирно курил. Его звали Вин, он начал работать тут еще до меня. Я вырвал у него сигарету изо рта и раздавил ногой.

– Здесь курить запрещено.

– Да ты сам тут всегда куришь!

– Я делаю что хочу, – прорычал я, и он обиженно посмотрел на меня.

Мы оба знали, что это чушь, я почти никогда не курил внутри клуба, а ему всегда позволял. Но ярость затмила разум, и я вел себя еще грубее, чем обычно. Вин покачал головой и поправил кепку. Я пошел дальше, краем глаза заметив, как он достал новую сигарету и закурил.

Вообще‐то, перепады настроения мне не свойственны. По крайней мере, обычно. Но эта зверушка умела одним взглядом лишить меня той крохотной толики самообладания, что у меня была.

Я снова вспомнил, как Мирея проникла в мою комнату, влезла в компьютер. Вторглась в мою личную жизнь и замерла с потускневшими, как старое зеркало, глазами. Ее увлек услышанный голос, тот самый, что был для меня и проклятием, и благословением одновременно.

Мне показалось, что вместо крови у меня в венах жестокость. В сердце проник яд, и я почувствовал всю злость и ненависть, которые у меня были, – к себе и к этой девчонке. Она такая маленькая, надломленная и сияющая, она опаснее боли. Я обрушил гнев на нее, а она смотрела на меня глазами, полными слез.

«Это все из‐за тебя», – прошипел голос в моей голове.

В каждом слове слышалось презрение, я вспомнил холодные глаза – голос принадлежал моему отцу. А я не мог вести себя по‐другому, не так, как меня учили с детства, как вбили в голову.

– Андрас!

Я обернулся. Рядом стояла девушка с ресепшен. Она заламывала руки, но смотрела мне прямо в глаза со смесью застенчивости и настойчивости. Кристин немного странная: ведет себя, будто она не такая, как все, но на деле отчаянно ищет одобрения окружающих, особенно тех, кто выше по статусу.

– Зора просила узнать, сможешь ли ты прийти завтра пораньше. И еще я распечатала план мероприятия для службы безопасности. Подумала, может, пригодится, – она протянула мне листы.

Я посмотрел на них, но не взял. На долю секунды она задержала взгляд на моих губах.

– Оставь на стойке у входа. Пусть каждый охранник возьмет, когда они будут уходить.

Кристин опустила руки и кивнула. Она кусала губы, а я вдруг понял, что мысленно назвал ее по имени, даже не задумавшись. Почему других я называю по имени без труда? Почему эту зверушку – нет? Почему с ней, все всегда… так сложно?

Я стиснул зубы. Захотелось во что‐нибудь вцепиться зубами, грызть, пока десны не начнут кровоточить. Ответ я знал и так, но слишком хорошо изучил и себя: я всегда вляпываюсь в неприятности с распростертыми объятиями и улыбкой на лице.

Все простое и правильное – это не про меня. Я питался падалью, тем, что мир уже успел испортить. И ничто, черт возьми, не сводило меня с ума так, как возможность гореть в новом аду.

Я развернулся и ушел, Кристин не успела сказать ни слова. Порывшись в карманах, достал сигареты, вытащил одну, закурил. Пинком распахнул дверь служебного выхода и глубоко затянулся, сжав сигарету зубами. В горле защипало, и, только когда стало невмоготу, я выпустил теплый клубок дыма через ноздри и закрыл глаза.

«Имена – это важно. Называя что‐то по имени, ты даешь этому возможность войти в твою жизнь. Или разрушить ее к чертовой матери…»

Я вспомнил, как сказал ей это. Выдохнул эти слова вместе с дымом, прислонившись затылком к стене. Курил медленно, с длинными затяжками. Не то чтобы у меня зависимость от курения, по крайней мере, не больше, чем от других вредных привычек, но иногда сигареты помогали снять напряжение. Не самый здоровый способ, зато действенный.

Хотя огонь уже добрался до фильтра, я все равно затянулся – хотел почувствовать, как это меня разрушает. Ядовитый дым обжег грудную клетку. Я сжал окурок пальцами и раздраженно выбросил в сторону щелчком.

Я ненавидел слабости. Ненавидел быть уязвимым.

Все, что у меня есть, – веснушчатая кроха, которая еще даже не научилась выговаривать мое имя. Вот почему я прятал ее подальше ото всех. Не хотел, чтобы о ней знали…

А то, что ты носишь на шее, это тогда что?

Во мне вспыхнуло раздражение, словно кто‐то подлил масла в огонь. Ощупал внутренний карман куртки – квадратная выпуклость все еще на месте, напоминает, что я не просто лицемер, а еще и долбанный лжец.

Худшие оскорбления я всегда приберегал для себя самого.

Когда вернулся внутрь, свет уже выключили, а гости разошлись. Я искал ее так, как ищут занозу под кожей.

Она стояла спиной ко мне в раздевалке для персонала: уже переоделась и запихивала униформу в сумку. Не знаю, почему я замер и стал ее разглядывать. Из‐под собранных в хвост волос виднелась бледная шея. Я заметил мягкий изгиб щеки, черные ресницы. Она так и не поняла, что ни хвост, ни мужская футболка не способны скрыть ее дикую красоту.

Я сунул руку в карман куртки и остановился в паре шагов от нее.

– Ты забыла это в тот день.

Я бросил предмет на стол – ежедневник. Она оставила его, когда убегала. И, как бы ни злился на нее, не вернуть его я не мог. И теперь ждал, пока она возьмет ежедневник, скажет хоть что‐нибудь, но она молчала – никакой реакции, даже не обернулась.

Снова это невыносимое покалывание внизу живота. Меня трясло от желания схватить ее за хвост, прижать к себе и заставить посмотреть на меня. Хотелось увидеть, как в ее черных глазах вспыхнут ярость и всепоглощающая ненависть. И в этот момент я вспомнил, что она мне приснилась. Стиснул зубы и шагнул вперед:

– Я с тобой разговариваю.

– Не подходи, – сказала она чужим голосом.

Я остановился. Она наконец обернулась: под ее взглядом воздух буквально звенел от гнева. Я почувствовал всю злость этой девятнадцатилетней колючей девчонки. И мне нестерпимо захотелось притянуть ее к себе, вдохнуть ее дикий запах.

Мне нужно потрахаться.

Каждый раз, когда я на нее смотрел, желание сжигало меня изнутри.

– Никогда больше не подходи ко мне.

– Я? Ты мне велишь к тебе не подходить?

Это, должно быть, шутка. Не может быть, чтобы она сказала это всерьез. Сама мысль, что она произнесла такие слова, показалась мне абсурдной.

Я? Я?

Это она отравляла мою кровь, ее запах витал повсюду. Это ее улыбку я видел по ночам во сне, черт знает почему. Она поселилась в моих снах и осмеливается выгонять меня наяву?

– Ты все правильно понял, – сказала она. – Да, мне придется тебя видеть. Мы будем вместе работать. Я стану наливать тебе выпивку. Но для меня тебя не существует. – Она взглянула на меня с болью, отвращением, ненавистью – со всем тем, что я заставил ее чувствовать. – Мне плевать, как часто ты будешь находиться рядом. Для меня ты никто. И я не хочу больше иметь с тобой ничего общего.

Я молча смотрел ей в глаза, не шелохнувшись. Из всего, что хотелось сказать, произнес только:

– Наконец‐то ты поумнела.

Ее глаза сузились от злости. Схватила ежедневник так, будто я его осквернил. Прежде чем уйти, она вскочила на ноги и резко сказала, будто плюнула мне в лицо:

– Мне пора. Тимми ждет.

– Тимми? Это еще кто?

– Не твое дело. Он колючий, всегда сам по себе, характер хуже некуда, – прошипела она. – Знаешь, он мне очень тебя напоминает.

Она бросила на меня полный злобы взгляд и прошла мимо с высоко поднятой головой, хлестнув меня волосами. Шагала быстро – я даже не успел осознать сказанное. Казалось, она убегала не от меня, а от себя. Вдруг остановилась у выхода из раздевалки.

Сжав пальцы на ручке сумки, собралась с силами и тихо заговорила. Время остановилось, в наступившей тишине я услышал, как она медленно и уверенно произнесла:

– Ты сказал, что хочешь, чтобы меня не было в твоей жизни. Можешь считать, что тебя больше нет в моей.

И ушла. Даже не оглянувшись. Я остался один. Смотрел в пустой дверной проем. На шее от злости пульсировала вена, ноздри щекотал ее дикий аромат, а в голове крутилась лишь одна навязчивая мысль: «Тимми, черт побери, это еще кто?»

Глоток

Ненависть – это всего лишь любовь,

потерявшая надежду.

Я всегда ненавидела Новый год. Если Рождество напоминало о материнской любви, то Новый год – о том, что, кроме нее, в моей жизни больше ничего не осталось. Раньше хотя бы Нова была рядом. Теперь нет даже ее.

Что делает мама? Они будут отмечать праздник в центре? Устроят какую‐нибудь вечеринку? А она… как она сейчас? Я смогу снова ее увидеть?

– Не хочу мешать твоим глубоким думам, – услышала я, нарезая фрукты, – но ты такая мрачная, работаешь со скоростью ленивца и только портишь мои прелестные клубнички. К тому же Зора на тебя смотрит.

Я подняла голову и увидела ее силуэт в темном платье на верхнем этаже. Этим вечером Зора выглядела как королева ночи. На наряд из роскошных тканей цвета полночного неба каскадом спускались нити жемчуга. Она раскинулась на диване, одна рука в доходящей до локтя перчатке цвета слоновой кости лениво покоилась на спинке. Музыка в клубе будто исходила от нее самой, от таинственного взгляда ее красивых глаз.

– Если продолжишь в таком духе, она спустится поговорить с тобой.

– И что она скажет? Я же ничего такого не делаю.

– Ничего? Да твоя разделочная доска похожа на фильмы Квентина Тарантино! – Джеймс поднял кожуру апельсина, которую я пыталась нарезать спиралью. – Это что, поделка из детского сада?!

– Это просто украшение, – пробормотала я.

– Это не просто украшение, – возмутился коллега и закатал рукава. Мы оба были в белых рубашках и черных жилетах, от верхней пуговицы к карману дугой спускалась золотая цепочка. – Если хочешь овладеть искусством миксологии, ты должна обращать внимание на каждую деталь коктейля. Это не просто эстетические безделушки.

Я молча слушала, пока он показывал, как правильно нарезать кожуру. Когда‐то Джеймс пообещал мне, что перестанет пить на работе, возьмет себя в руки и станет настоящим профессионалом, каким и хочет быть. Не знаю почему, но мне приятно, что он сдержал слово. Наверное, потому что первый раз кто‐то выполнил то, что обещал мне…

– До Нового года еще три дня, а такое ощущение, что он уже сегодня! – Руби провела тыльной стороной ладони по лбу.

При виде официантки у меня неожиданно защемило внутри. После того как я на нее накричала и плеснула коктейлем в лицо ее парню, между нами чувствовалась неловкость, что‐то вроде смущения и растерянности одновременно.

Джеймс ухмыльнулся, обнажив острые зубы:

– Праздники, да? Красота…

– Ага! Сплошной восторг. Хотя бы чаевые поднимают настроение. Кстати, вы сегодня придете? – выпалила Руби и застенчиво посмотрела на меня.

– Придете? – переспросила я.

– На вечеринку для персонала, – сказал Джеймс. – Ее после смены каждый год устраивают в заведении неподалеку. Мы ведь не сможем нормально отметить в полночь 31‐го, да и завтра тоже рабочий день.

– Там будут все наши: техники, декораторы, даже эта сумасшедшая Кристин, – добавила Руби.

– Какая радость, – ответила я, и Руби рассмеялась.

Я наблюдала, как она прикрывает рот рукой, возможно, чтобы скрыть щель между передними зубами. По‐моему, Руби ее стесняется, хотя этот изъян делает ее еще более милой.

– Будет весело. И наконец‐то не нужно надевать форму, – подмигнул мне Джеймс. – Никаких правил, никаких запретов, никаких забот.

Его мягкий голос звучал ободряюще, я поняла, на что он намекает.

Джеймс пустил меня к себе домой и ни о чем не спросил, пока я молча страдала. Он не знал, что произошло, но верил, что вечер отдыха пойдет мне на пользу. Но у меня не было настроения.

– Пошли, Мирея, – настаивал он, – иногда важно переключиться, отвлечься, пожить для себя. Нельзя только работать – это вредно. Ты молода, тебе еще и двадцати нет. Разве ты не можешь хотя бы разок просто повеселиться?

– Если хотите немного освежиться перед вечеринкой, можете зайти ко мне, – смущенно сказала Руби. – Джеймс знает, я живу рядом. Можем заглянуть ко мне, а потом пойдем вместе отмечать.

Они оба уставились на меня – ждали, что я отвечу. В тот момент мне хотелось спрятать лицо в густых волосах и провалиться сквозь землю. Я лихорадочно искала предлог, чтобы отказаться. Такие вещи не для меня, да и сам Новый год меня мало волнует. А главное – почти наверняка там будет Андрас. А я не хотела его видеть. От одной только мысли, что мне придется дышать с ним одним воздухом, живот скрутило.

– Сейчас скажет «нет», – хмыкнул Джеймс. – Вот увидишь, я ее хорошо знаю.

Я метнула раздраженный взгляд в его сторону:

– Неправда.

– Значит, да?

– Есть кое‐кто, кого я не хочу видеть.

– Надеюсь, это не кто‐то из нас?

Руби вздрогнула и посмотрела на меня с отчаянием в глазах. Я поняла, что она решила, будто проблема в ней. Я толкнула Джеймса локтем:

– Что ты несешь?

– Так ты отказываешься хорошо провести вечер с друзьями из‐за кого‐то другого? Это на тебя не похоже.

– Дело не в этом, – я замялась. Друзья?.. – Просто я не в настроении, вот и все.

– Тем более не стоит торчать дома и грустить. Согласна? Мы же будем рядом, – настаивал он, надеясь убедить меня. Когда я ничего не ответила, он вздохнул: – Ну давай сходим сегодня. Выпьем в баре, отметим все вместе, устроим маленький праздник. Побудешь пять минут и уйдешь.

Руби подбодрила меня взглядом. Стало ясно, что просто так они от меня не отстанут. С другой стороны, что такое жалкие пять минут?

– Ладно, – сдалась я.

Оба засияли от радости.

– Ты не пожалеешь! Увидишь, там будут все!

«Вот именно поэтому я и пожалею».

– Куда делся коврик в форме ежа? – спросил Джеймс.

Руби хихикнула. Мы стояли у дома в индустриальном стиле: кирпичные стены, куча пожарных лестниц. Возможно, не самая уютная улица, чтобы гулять вечером, но дом казался надежным и безопасным для девушки, которая живет одна.

– Я его выбросила. Знаешь, мы с Оуэном его вместе покупали.

– А.

– Ты уже бывал здесь? – спросила я у Джеймса, когда мы вошли внутрь.

– Один раз. Мы тогда заболтались допоздна, и я проводил ее домой. Помню, ее парню это не понравилось, – он пожал плечами.

Руби уже разулась у двери. На ней были очаровательные кремовые носки с маленькими морковками. Я понадеялась, что мои не дырявые.

– Чувствуйте себя как дома.

Мы с Джеймсом последовали ее примеру. Я огляделась.

Лофт был совсем крошечным: повсюду свисали зеленые растения, в воздухе витал легкий аромат кедра. Вместо кухонного стола – барная стойка с двумя высокими табуретами. Справа – небольшой зал, дальше – ванная. На антресоли виднелись полки с баночками и фотографиями и кровать, над которой Руби подвесила лампочки и ловцов снов.

– Можно я позвоню? – спросил Джеймс, доставая телефон.

– Конечно. Мирея, если хочешь сначала зайти в ванную…

Я кивнула. Пока шла по длинному коридору, мне показалось, что я попала в галерею лиц и улыбок. Стены были увешаны фото в рамках разных форм: круглыми, овальными и прямоугольными. Каждая – с выгравированной надписью на маленькой латунной табличке. Я замедлила шаг, чтобы рассмотреть их повнимательнее.

– Это моя семья, – сказала Руби.

Руби медленно подошла ко мне, будто боялась спугнуть. Я уловила ее нежный аромат, когда она остановилась рядом и указала на маленькую прямоугольную рамку с надписью: «Первый день Линди».

– Мои сестры: Трина, Беттани и Линди. И мои братья: Грегори и Джуниор.

На фото Линди стояла в форме стюардессы, лицо так и светилось от радости, видимо, ее мечта сбылась. Черный костюм и алый шелковый платок выгодно подчеркивали цвет ее кожи, чуть темнее, чем у Руби.

– Мы с Джуниором – младшие. Он самый маленький, настоящий бесенок. Вот он! – На фото с подписью «Победа в плей‐офф, школа Игл-Ай» он хитро улыбался, зажав баскетбольный мяч под мышкой. – Ему еще год в школе учиться, он вечно попадает во всякие передряги и уже заявил, что ему плевать на оценки, ведь его будущее – баскетбол. Сколько же оплеух мама ему надавала… – в ее голосе прозвучали нежность и легкое беспокойство.

На фотографиях были дяди, кузены, племянники, Дни благодарения за длинными праздничными столами. Вся семья в сборе. Все улыбались, такие счастливые, от них веяло теплом и уютом. Напоминало чувство, когда приходишь домой и чувствуешь аромат свежеиспеченного пирога.

– Похоже, вы очень… – я замялась, подбирая слово, – …дружны.

Руби сглотнула и посмотрела на меня. В ее взгляде читался немой вопрос, я догадалась какой: «А твоя семья?»

Два легких удара эхом отозвались в тишине моего сердца, как будто Руби тихо постучала и попросила войти. Она словно обещала не причинять мне вреда. Просто хотела узнать меня поближе, увидеть, какие фотографии у меня в рамках. Но я не смогла впустить ее – мои внутренние двери остались закрыты.

Я не готова. Не готова открыться ей. Говорить о себе. Пустить ее в мой мир, где нет места улыбкам, зато есть пережитые травмы, болезненные воспоминания и страхи. Там слишком много всего, что может причинить боль, а она… она слишком похожа на Нову. Я помню, чем все закончилось.

Я пошла в ванную, а Руби осталась в коридоре. Закрыв дверь, я со вздохом оперлась на раковину. Стряхнув оцепенение, умылась, сняла одежду и, не раздумывая, быстро приняла горячий душ – он мне просто необходим.

Вытерла ноги о коврик и заметила, что Руби положила на табурет у двери два чистых полотенца.

– Однажды я вас познакомлю, но он еще тот чертенок, – донесся ее голос.

Разгоряченная, я вышла из ванны. Коллеги смеялись, стоя у стены с фотографиями: Руби широко улыбалась, Джеймс, чуть ссутулившись, склонился к снимкам. Увидев меня, он направился в освободившуюся ванную.

– Давай дам тебе что‐нибудь, – предложила Руби, все еще улыбаясь. Она стала более раскованной, спокойной.

– В смысле?

Руби посмотрела на меня и расхохоталась. Протянула руку, но, увидев, как я нахмурилась, плотно сжала губы и поманила меня.

– Пойдем!

Я пошла за ней по винтовой лестнице на антресоль. У кровати стоял шкаф, а в противоположном углу – множество коробок и напольная металлическая вешалка с кучей одежды.

Руби подвела меня к ней и провела рукой по вещам, словно перебирая клавиши пианино.

– Я же не влезу в твое!

– Это не мое! Моя двоюродная сестра работает в индустрии моды. Ее офис неподалеку, она пользуется моей квартирой как своей. Эти вещи ей подарили, они подошли ей по размеру, но она их не носит. – Руби улыбнулась и раздвинула вешалки с одеждой, показывая мне легкое платье. – Как тебе вот это?

Я рассматривала тонкую синюю ткань. Полупрозрачные слои задрапируют грудь и подчеркнут изгибы тела. Но я покачала головой при мысли о том, что мой шрам может просвечивать сквозь ткань.

– Ладно… А это? – Она вытащила серебристое платье, но одного взгляда хватило, чтобы понять: лиф явно маловат для моей груди.

Я не понимала, зачем столько усилий при выборе наряда, но промолчала, а Руби перебирала варианты. Мое внимание привлекла мягкая ткань, скрытая среди другой одежды. Неожиданно для себя я протянула руку и взялась за нее, чтобы лучше рассмотреть. Платье прекрасно! Представила себя в нем: тонкие бретели небрежно спадали бы на плечи, образуя глубокое декольте в форме сердца; черная ткань мягко облегала бы грудь и бедра, а лиф обрамляла бы изящная отделка.

– Ах, это просто мечта, – вздохнула Руби, достав платье. Она с любовью посмотрела на него. – Я за него сражалась. Просто шикарное! Нравится? Хочешь?

– Нет, – пробормотала я, мгновенно передумав, – нет, это слишком.

– Да, пожалуй. Но я могу одолжить его тебе когда угодно. Черный тебе очень идет. – Она убрала платье и принялась копаться в коробках. – У меня есть то, что тебе понравится.

Она достала пару черных брюк и серебристый топ с тонкими бретелями и небольшим вырезом. Нашла и ботильоны на шпильке: на полразмера больше, но, по словам Руби, они довольно узкие и будут мне впору.

– Надень. Я посмотрю.

– Это обязательно? Я думала, мы просто пойдем выпить.

– Да, но это особенный случай… – Она покосилась на унылую одежду, в которой я ходила на работу. Надеюсь, Джеймс ей ничего не сказал, потому что казалось, что она всерьез решила заставить меня почувствовать себя красивой.

Я вздохнула, когда Руби подтолкнула меня к гардеробу, но решила послушать ее и не спорить. Разделась и надела новые вещи. Немного покрутилась, чтобы влезть в брюки, а потом рассматривала, как плотно они облегают бедра, глядя в зеркало за спиной. Думаю, первое, что увидела Руби, когда заглянула, – мое нахмуренное лицо.

– Великолепно! – она хлопнула в ладоши, любуясь результатом. – Я так и думала, что они тебе идеально подойдут.

– Не знаю… Кажется, брюки немного тесноваты…

– Ты выглядишь потрясающе, – возразила она. – И, если хочешь знать, прятать такую попу – просто преступление.

Руби распустила мою косу, которая и так почти расплелась, и поправила мои волосы, чтобы они мягкими волнами упали на спину. Улыбнулась, разглядывая черты моего лица, и от этого я одновременно и нахмурилась, и покраснела.

– Какая ты красивая, Мирея!

Щеки горели, я отшатнулась, словно она меня ударила. Руби, довольная, пошла переодеваться: она надела плиссированную мини‐юбку, водолазку и туфли с ремешком на высоком каблуке. Причесала кудри, взяла сумочку, подмигнула мне и спустилась по лестнице.

Вскоре мы стояли у входа в паб. Было людно. На стенах светились десятки неоновых надписей – ироничные фразы, цитаты, мантры. Разными цветами сияли стрелки и логотипы. Музыка гремела; заведение не слишком большое – повсюду натыкаешься на смеющихся и танцующих людей. Казалось, бар – это отдельный мир, где на вечер можно забыть об ограничениях.

– Мирея!

Я увидела знакомое лицо. Ко мне подошла Сабин. На танцовщице сверкало платьице в изумрудно‐зеленых блестках, отчего она походила на русалку. Сабин приятно удивилась, что я пришла.

– Не знала, что ты тоже здесь. Здорово, что соблюдаешь нашу традицию! – Она с удивлением оглядела мой наряд – привыкла видеть меня в рабочей одежде – и улыбнулась. – Привет, ребята. Вы не против, если я ее ненадолго украду?

– Да пожалуйста, – озорно ответил Джеймс и подмигнул ей. Его карие глаза загорелись. Сабин хихикнула.

У нее же парень есть, идиот!

– Спасибо! – Сабин взяла меня за запястье и, прежде чем я успела что‐либо сказать, потащила за собой. Волосы растрепались, пока я изо всех сил старалась не отставать и удержаться на каблуках.

– Девчонки у барной стойки. Пошли!

– Девчонки? – неуверенно переспросила я, лавируя в толпе танцующих и обнимающихся людей. Только благодаря хватке Сабин я не потеряла равновесие и ни в кого не врезалась.

Когда мы добрались до бара, я увидела, что все танцовщицы уже там. И почему они всегда держались вместе? Среди них оказалась и Джанин, очень высокая и бойкая девушка. Она подбодрила меня на вечере Velvet. Ее дерзкое обаяние обеспечивало ей место в первых рядах на наших шоу, нередко именно Джанин выходила на сцену вместо остальных.

– Да ладно тебе, Фабиан, ты прекрасно знаешь, что мы совершеннолетние, – услышала я ее голос. Джанин стояла, облокотившись на стойку, и спорила с барменом. Она не хотела показывать ему документы.

– Ты это каждый раз говоришь, – ответил он.

– Вот именно. Не будь занудой.

Фабиан скорчил гримасу. Многозначительно посмотрел на девушек, ответивших ему взглядами, как старому знакомому, и без лишних слов принялся готовить коктейли. Сабин воспользовалась моментом, чтобы привлечь внимание подруг:

– Смотрите, кто пришел.

Я невольно подумала, так ли это обязательно. Держалась как обычно: чуть враждебно и неуверенно. Интересно, они меня запомнили?

– Привет, – пробормотала я.

Никогда не умела заводить друзей. Честно говоря, я вообще не понимала, зачем Сабин меня сюда притащила – вряд ли я им нравлюсь.

– Что будешь? – бармен посмотрел на меня. Он медленно оглядел меня с ног до головы.

Я замялась, пытаясь понять, действительно ли он обращается ко мне.

– Поосторожнее с ней, – сказала Джанин.

– Почему? Она кусается?

– Она тоже бармен, – Джанин подалась вперед, криво улыбнувшись, – ее не проведешь водянистыми коктейлями со льдом, милый.

Фабиан вскинул бровь и с любопытством уставился на меня.

– Коллега?

Я кивнула.

– Ну тогда тебе нужно что‐то для настоящих ценителей…

С улыбкой он достал из ниши под барной стойкой запечатанную бутылку. Мне сразу бросились в глаза дорогое стекло, изысканная этикетка и глубокий мерцающий цвет палисандра внутри.

– Не… – начала я.

«…льзя. Я еще не достигла…»

Но слова застряли у меня на языке, когда я увидела, что он достал: жемчужину в мире коллекционного виски. Шедевр, один из лучших. Я замолчала и уставилась на бутылку не моргая.

– Специальный выпуск, один из самых известных в мире. Выдержка – двадцать шесть лет в бочках первого наполнения. Мечта знатока, – с легкой усмешкой сказал он, наливая этот нектар в бокал.

Я смотрела на жидкость почти с благоговением. Любой профессионал мечтает рассмотреть это золотое сияние с рубиновыми отблесками, пригубить и ощутить его вкус. Неужели мне и правда выпал такой шанс?

– Скажи, что думаешь.

Я взяла бокал и почтительно поднесла его к лицу.

В нос ударил насыщенный манящий аромат кедрового дерева, кожи и сухофруктов с теплой ноткой табака, от которого кружится голова. Мне уже чудился крепкий бархатистый вкус, специи, усиливающие вкус, от которого восторг накрывает с головой.

«К черту!»

Когда еще у меня будет такая возможность? Когда еще я смогу попробовать такую редкость? Цена за бутылку – пять тысяч долларов. Второго шанса может и не быть. Попробовать его – мой профессиональный долг. И потом, я сделаю всего лишь один глоток, один‐единственный. Ничего не случится. Совершенно ничего…

Ангел‐хранитель

Его губы растянулись в ухмылке,

а большие веселые глаза, казалось, говорили:

«Хочешь меня? Да что у тебя в голове творится?»

Андрас

Солнечный свет пробивался сквозь кроны деревьев. Я сидел на каменной ограде нашего сада, опустив голову, и смотрел на маленькое сокровище у меня в руках – небольшой прямоугольник глянцевой бумаги, немного потрепанный по краям.

Фотография. Несколько лет назад мне удалось стащить ее из альбома одной из наших служащих. С тех пор я прятал ее под подушкой, ревностно оберегая от посторонних. Не хотел, чтобы кто‐то знал, что она у меня. Я знал, что мне нельзя хранить этот снимок. Мне никогда не разрешали иметь что‐то, связанное с ней.

– Андрей! – Я увидел круглое лицо Динки, стоящей на веранде. – Иди сюда.

Она протянула руку, я встал. Школьная форма не спасала от холода: ноги и руки окоченели, пальцы словно примерзли к бумаге. Я подошел к ней, но не стал прятать снимок: Динка знала, что он у меня, ведь я украл фото у нее.

– Тебе подарок от Линчей. – Она положила руку мне на плечо и завела внутрь дома. Я почувствовал тепло ее прикосновения. Но мне этот подарок от семьи Зоры не нужен. Наверняка часы, которые я пока не могу носить, шахматная доска, на которой выгравировано мое имя, или какой‐нибудь дурацкий телескоп, как в прошлый раз. Не хотелось получать что‐то, с чем опять придется играть одному.

Динка увидела, что я держу в руках. Ее губы дрогнули, на лице отразилась грусть.

– Ты все еще не переоделся, – сказала она. – Идем. Потом я приготовлю тебе полдник.

Пока мы поднимались наверх, в мою комнату, я заметил, что первая дверь на площадке приоткрыта. Сквозь щель виднелся темный пол, я молча смотрел на него, когда мы проходили мимо. И вдруг не выдержал, вырвал руку из Динкиной и бросился туда.

– Андрей!

С усилием толкнул тяжелую деревянную дверь и проскользнул в кабинет. Комнату с огромными окнами наполнял болезненно‐бледный свет, здесь всегда царил холод. Обстановка была строгой, в старинном стиле. Я осторожно шел между стеллажами и мраморными бюстами, пока не миновал массивный угловой книжный шкаф.

За ним простиралось пространство, в котором свет и тьма сплетались, в центре было пусто, а по краям комнаты стояли высокие книжные полки. В середине комнаты, на полу из досок светлого дерева была выложена огромная буква Y со строго очерченными контурами. Она же украшала наши ворота, приборы и даже носовые платки.

– А это от комиссии по реформе. Пилотный проект для зоны смешанной застройки…

Он сидел за письменным столом. В комнате было тихо. Мужчина рядом с ним что‐то говорил ему на ухо и подавал бумаги для подписи. С ним всегда кто‐то был – ассистенты, друзья и прислуга. Редко удавалось застать его в одиночестве.

Мне вдруг стало страшно, ведь нельзя его беспокоить. Это одна из тех немногих вещей, которым меня научили. Проблема в том, что я всегда мешал: когда он читал, когда слушал свои пластинки, когда гулял в саду или когда приходили гости.

Пока в гостиной звучали голоса и раздавалось звяканье посуды, я оставался наверху, вцепившись в деревянные перила и болтая ногами в воздухе. Я внимательно слушал, что они говорили, потому что только так, возможно, меня когда‐нибудь пригласят вниз.

Я улыбался, когда они смеялись. Показывал язык, когда они говорили плохо о ком‐то. Замирал от гнева, когда они сердились, и пытался понять, на кого мне тоже стоит злиться. Делал все, чтобы быть похожим на них, и, может быть, однажды я тоже смогу присоединиться к ним.

Может, однажды я не буду мешать…

– Андрей! Иди сюда!

Я обернулся, сердце забилось сильнее, дыхание участилось, ладони вспотели – и это подтолкнуло меня ослушаться снова: неуверенно я вышел из тени и оказался в центре комнаты, залитой светом из окон. Звук моих шагов глухо раздавался в тишине, пока я не остановился точно на семейной монограмме Y за миг до того, как Динка схватила меня за руку.

– Вот ты где! Сколько раз я тебе говорила…

Динка вздохнула и вскинула голову. Ее щеки порозовели, когда она поняла, что нарушила священную тишину, крепко сжала губы, взгляд ее глаз, полных тревоги, метнулся к письменному столу, где двое мужчин даже не шелохнулись.

Наверное, он недоумевал, почему мы все еще здесь.

– В чем дело? – спросил он строго.

Он спросил не меня. Со мной он никогда не говорил. Мы жили в одном доме, но он никогда не смотрел на меня, не улыбался, не брал на руки.

Но в тот день он казался злее обычного. В его грустных глазах стояла какая‐то мертвая пустота. Может, если бы я напомнил ему, какой сегодня день…

– Разреши мне побыть здесь, с тобой? – попросил я с надеждой.

Он даже не взглянул на меня. Мужчина продолжал что‐то тихо говорить, указывая на бумаги, а я решился сделать шаг вперед.

– Папа…

Его приказ рассек воздух, как удар хлыста:

– Радинка, забери его!

Домработница тут же взяла меня за руку, чтобы увести. Я сначала не сопротивлялся – она шепотом успокаивала меня, уговаривала пойти с ней. Но в последний момент упрямство взяло вверх: я вырвался, обогнул Радинку и, сжимая фотографию, снова подошел к нему.

Видел его не очень ясно: я был чуть выше стола, а из окна за спиной отца лился ослепительно‐белый свет и бил мне в лицо. От пыли в воздухе щипало в глазах.

– Я буду хорошо себя вести, – пообещал я тихо. – Честно. Папа, пожалуйста. Можно мне получить тебя в подарок?

Он перестал писать. Меня накрыла волна радости, когда он едва слышно и медленно произнес:

– Подарок?

– Да, – мое лицо озарила надежда, – сегодня мой день рождения. Мы могли бы поиграть или перекусить вместе. Динка делает яблочный сок, он мне так нравится…

– Ты пришел сказать мне… какой сегодня день?

Я осекся, заметив, как он смотрит на меня. По коже пробежал мороз, я растерялся, его тон выбил меня из колеи. В этот момент он увидел фотографию у меня в руках.

В его глазах вспыхнули молнии. Я задрожал, внутри все сжалось, когда его лицо исказилось от чудовищной ярости.

– Как… как ты смеешь! – рявкнул он и отшвырнул бумаги. Он резко поднялся, его тень нависла надо мной. Я попятился, но он одним шагом настиг меня. – Как ты смеешь даже прикасаться к ней!

Он вырвал фотографию у меня из рук. Уголок оторвался. Я пошатнулся, но прежде чем смог отойти, он схватил меня за волосы. От резкой пощечины голова повернулась на девяносто градусов. Комната завращалась, меня замутило, я упал. Ударился головой о пол, лицо горело, а в глазах от боли замелькали мушки.

– Вон! – заорал он, указав Динке рукой на меня. – Убери его! Убери с глаз моих это чудовище!

Меня подхватили и быстро вывели из комнаты. В висках стучало, голова кружилась.

Динка привела меня на кухню, там было жарко из‐за включенной духовки. Она усадила меня на стул, я не сопротивлялся. Сидел неподвижно, уставившись в одну точку. На душе скребли кошки, плечи мелко дрожали, а мозг, казалось, вот‐вот взорвется. Когда она повернула мою голову, я почувствовал жжение возле глаза – отцовский перстень с семейной монограммой рассек кожу.

– Сиди здесь. Я принесу антисептик.

Динка отошла, а я отрешенно посмотрел на то, что держал в руках.

Фотография была надорвана, но мама на ней все еще смотрела на меня. Улыбалась, как ангел. Карие глаза радостно светились, озаряя лицо мягким сиянием. Она бережно обнимала округлившийся живот, в каждой ее черте читалось счастье. Такая улыбка пробуждает радость в других, западает в душу и трогает сердце. Она никого не оставляет равнодушным. Такая же, как и у той девочки в полицейском участке. Я не знаю больше никого с такой улыбкой. С тем «чем‐то», что кажется любовью, с глазами‐полумесяцами и ямочками на обеих щеках. С тем маленьким необычным лицом, от которого мир становился ярче.

Может быть, однажды я снова ее увижу – маленькую королеву чудес. Возьму за руку, и она улыбнется мне так, как не умел никто. Она останется со мной. Выберет меня, как и моя мама.

– Пришел.

Пламя зажигалки осветило мое лицо. Я затянулся, стиснул зубы – холод пробирал до костей.

– Мне было нечем заняться.

– Нам нужно поговорить.

Я вскинул брови. Рядом со мной стояла Зора. Она скрестила руки на груди, прислонившись плечом к той же стене, на которую я опирался, докуривая последнюю сигарету из пачки. Поразительно, Зора как была в детстве занозой в заднице, так ею и осталась.

– В любое время.

– Не… отмахивайся, – предупредила она, поняв, что я не придаю ее словам нужного веса. – Я серьезно.

– Как и всегда. – Я согнул ногу в колене и уперся подошвой в стену.

Ее раздраженный взгляд скользнул к группе девушек на входе у паба. Те разглядывали меня с головы до ног и внимательно наблюдали, как я подносил сигарету к губам рукой в кожаной перчатке. Выражение лица Зоры стало еще колючее.

– Это важно. Мне нужно, чтобы ты был со мной предельно честен. Никакого сарказма, никакой чепухи. Надеюсь, это не слишком большая просьба, – язвительно начала она.

– Я уже делаю все, что ты от меня требуешь. Не пытайся надеть на меня ошейник и сегодня.

– Ты не делаешь ничего из того, что я требую.

– Но ведь именно это тебе и нужно.

Она скривила губы, но в ее проницательном взгляде промелькнуло то, что мы оба знали. Между нами столько всего несказанного, негласные договоры – почти клятвы. Может, где‐то глубоко было и уважение, но за столько лет знакомства оно стало почти незаметным.

– Я не твоя собственность. Ты не вправе меня контролировать – и именно поэтому ты захотела, чтобы это был я. Не делай вид, что это не так! – Я затянулся глубоко, а она молча смотрела на меня, кутаясь в белую шубу. – Это единственная причина, по которой ты пришла ко мне.

– Не единственная.

– Готов поспорить, вторая – это наши чудесные отношения.

– Ладно, – с обидой в голосе прошипела она, – понятно, что сегодня говорить с тобой – это мазохизм. Ты что, не в духе? Чтобы быть еще более невыносимым, чем обычно, тебе надо сильно постараться.

Она одарила меня взглядом, полным яда, отчего во мне закипел гнев.

– Хотя бы не веди себя как обычно. Я не хочу снова извиняться за тебя.

Я с досадой смотрел, как она, развернувшись на каблуках, уходит. Сжал сигарету в зубах, вымещая на фильтре злость, сдавившую грудь будто тисками.

В последнее время я постоянно пребывал в дурном настроении. Просыпался уже злой, а ночью тонул среди белых платьев, прядей темных волос, ресниц, распахнутых над безднами чернее преисподней.

В моих снах бродил вирус. Он прятался в дымке лица Коралин. В черных волосах, в полноте губ, в той улыбке, что ей не принадлежали. Вирус поражал мое подсознание, наполняя его яростью и смятением, как будто не можешь вспомнить что‐то важное или в пальце застряла колючка.

– К черту! – Я бросил окурок на землю и раздавил его ногой. Почувствовал, как свело челюсти, стряхнул с себя раздражение и вошел в клуб. Скинул куртку и оставил ее на диванчике.

На входе в нос ударил резкий запах алкоголя. Неоновые вывески излучали мягкий свет, обрисовывая силуэты людей, двигающихся в полумраке. Я осторожно пошел вперед, музыка становилась громче, и пол под ногами едва заметно подрагивал.

– Привет! Ты тут с кем‐то? – Передо мной остановилась блондинка с откровенно заинтересованным взглядом. Мои глаза скользнули по ее шортам, едва прикрывающим ягодицы, и она, приняв это за ответ, прикусила губу, улыбнувшись. – Подруги сказали, что я должна тебя захватить, – хихикнула она, привстав на цыпочки, чтобы дотянуться до моего уха, но смогла достать лишь до плеча. Вцепилась пальцами в мою толстовку, пытаясь удержать равновесие, но я не стал нагибаться, чтобы ей помочь. – Пойдем выпьем с нами? Нас пять девушек, и мы все одни…

– Видимо, не без причины…

Она открыла рот от удивления:

– Ты еще и грубиян! И слишком высокий, – флиртовала она. Кажется, ей нравилось, что я возвышался над всеми, включая ее. – Если хочешь знать, мы одни, потому что ждали, когда ты к нам присоединишься. С тех пор как мы увидели тебя на улице, мы…

Я перестал слушать блондинку, когда увидел ее: на стойке бара в лучах прожекторов танцевала девушка, прекрасная, как мираж. Полированная поверхность под ее ногами отражала соблазнительный силуэт. Облегающие брюки подчеркивали каждую линию – от точеных ног до плавного изгиба талии. Топ сверкал на свету и слегка касался ложбинки между грудями. С закрытыми глазами, подняв руки, она покачивала бедрами в такт музыке, кончиками пальцев скользя по предплечьям. Медленные плавные движения ее тела гипнотизировали, казалось, это сон наяву.

Я уставился на Мирею, не мигая: ее запястья замерли в воздухе, густые ресницы касались высоких скул. Кровь в моих жилах застыла. В одно мгновение мир утратил звуки и краски. Все расплывалось перед глазами.

Она двигалась немного неуклюже, чуть сбивалась с ритма, но выглядела такой… свободной. Длинные волосы распущены и падают на спину. Она обнимала себя руками, приоткрыв губы и позволяя музыке проникать в нее так глубоко, что казалось, у нее вибрировала каждая клеточка кожи, все тело до кончиков пальцев.

И она заворожила всех внизу – идиотов с выступившей от возбуждения слюной. Они смотрели на нее так, будто им явилась сама Дева Мария.

Спокойно.

Я попытался дышать ровно, унять бешено колотящееся сердце, но оказалось, это невозможно. Во мне разрасталось какое‐то чувство – от него затуманило взгляд, а растерянность смешалась с чем‐то более сильным, непостижимым, животным.

Я старался мыслить ясно, гнал от себя эмоции, разрывающие душу, но чем дольше я смотрел, тем отчетливее видел лес рук, тянувшихся к ней. Мужчины хватали и трогали ее, гладили, обнимали. Она так ненавидела любые прикосновения, а теперь будто не замечала, что стала игрушкой в руках толпы. Почему она не открывает глаза?

Какой‐то придурок поднял руку и провел пальцами по ее бедрам, коленям, а потом ниже – до самых лодыжек. Когда я заметил, как она едва заметно пошатнулась, понял, что она не в себе.

– Налейте ей еще выпить! – заорал кто‐то снизу, а потом наклонился и укусил за икру. Она распахнула глаза – черные блестящие бездны, в которых плескался алкоголь, – и подула ему в лицо.

Это невозможно, но выглядела еще красивее, чем обычно.

– Спускайся, детка! Пойдем! – Он ущипнул ее сзади под коленом, заставив зажмуриться, и снова потянулся, как зверь, чтобы достать до нее ртом.

Его язык метнулся вперед, тянулся – и…

– Какого черта! – взвыл он, схватившись за голову. Кто‐то только что вцепился ему в волосы и резко дернул назад. Он обернулся, полный ярости, но тут же побледнел, уткнувшись сначала мне в грудь, а потом увидев пылающий в моих глазах гнев.

– Сделаешь это еще раз, – процедил я сквозь зубы, – и узнаешь, в чем разница между тобой и трупом.

– И в чем?

– Ни в чем, – прошипел я, оказавшись на расстоянии ладони от его лица. Я возвышался над ним, думаю, мой голос скрежетал от злости, и он отступил.

Я знал, что пугаю. Все видели во мне то самое бешеное чудовище, которым я казался. Страх – куда более действенная вещь, чем уважение, и мне всегда нравилось видеть его в чужих глазах. Но в тот момент я действительно хотел, чтобы он дал мне причину расквасить ему морду. Перчатки на руках натянулись, а взгляд скользнул по остальным зрителям, провоцируя их предоставить мне этот повод.

Я схватил ее за бедра, покачивавшиеся над моей головой, и рывком притянул к себе. Закинул на плечо, крепко удерживая рукой, и пошел сквозь толпу с таким выражением лица, что все немедленно расступались, освобождая путь. Она извивалась и пиналась, вися на высоте моего роста.

– Какого черта тебе надо? Отпусти меня!

– Да ты же в стельку пьяна, – прорычал я.

Судя по тому, как заплетался ее язык, она явно не владела собой. Еще споткнется и сломает ногу. Но мне‐то какое дело?

– И что с того? Это тебя не касается!

– Помолчи, – осадил я ее раздраженно, – окажи мне такую милость.

– Да пошел ты!

Она – случайно? – двинула мне локтем по затылку, и я сжал зубы, сдерживаясь. Ну что ж, заслужил. Может, в следующий раз не буду совать нос в чужие дела.

Я подкинул ее на плече, чтобы она устроилась поудобнее, игнорируя ошарашенных людей, смотревших на нас как на двух сумасшедших, и двинулся к выходу.

– Безрассудная. Безответственная. Ты подумала, что сказала бы Зора, увидев тебя в таком состоянии?

– А ты за себя переживай! И вообще, я не на работе. Могу делать что хочу!

Она принялась колотить меня кулаками по спине. Даже не пыталась вырваться или заставить поставить ее – просто лупила.

Я шел по коридору, освещенному неоновыми надписями, а она продолжала орать как одержимая.

– Ты сумасшедший, у тебя серьезные проблемы! Андрас!

– Ну хоть в одном мы согласны, – прошипел я, наклоняясь за курткой и вынуждая ее вцепиться в мою толстовку, чтобы не рухнуть на пол. Ее ногти вонзились в ткань, она чуть выгнулась, пытаясь удержаться, словно разыгравшийся котенок на краю кровати. Я посмеялся бы над ней, если в следующую минуту она не прижалась бы ко мне и я не почувствовал ее мягкую грудь, налитую и удивительно теплую. Я вздрогнул от прикосновения. Боже ты мой, какое у нее тело!

– Паршивый мерзавец, невоспитанный дегенерат!

Она дернула бедрами и задела мое ухо, мне пришлось сделать глубокий вдох, чтобы заставить себя идти дальше. Чувствуя ее ягодицы у щеки, я задумался, уж не поставить ли ее правда на ноги, на… колени.

– Я подам на тебя в суд! Слышишь? Клянусь, клянусь, что на этот раз…

Она меня достала – я чуть куснул округлое бедро. Ее тело сразу же напряглось: ягодицы резко сжались, живот втянулся от тихого вырвавшегося у нее стона. Пальцы судорожно вцепились в мою толстовку, я почувствовал дрожь с внутренней стороны ее бедер. Она на мгновение свела ноги вместе, но тут же подавила желание, упрямая и гордая, как всегда.

– Ты грязный ублюдок, – выдохнула она тихо, с ноткой мучения в голосе.

Похоже, она смирилась с тем, что не вырвется из крепкой хватки, и перестала брыкаться, наказывая меня молчанием. Мы уже дошли до выхода, я прихватил ее пальто, и мы вышли на мороз.

Она вполголоса захныкала, скрестив щиколотки в бесполезной попытке согреться. Не желая доставить мне удовольствие слушать жалобы, она замолчала. Я почувствовал, как ее теплое тело дрожит от холода, тут же достал телефон и позвонил Сергею, чтобы он забрал нас. Мы поехали домой.

Мне пришлось силой вытащить ее, когда она отказалась выходить из машины. Сергей смотрел на нее, нервно постукивая пальцами по рулю, потухшим взглядом человека, который после изматывающего дня мечтает только о постели, так что я взял ее на руки, чтобы не тратить время на уговоры.

Я знал, что она никогда не даст мне ключи от квартиры, поэтому пинком распахнул дверь своей.

Лунный свет проникал сквозь окна. В этом почти сияющем полумраке я проверил, что дверь в другую комнату прикрыта, все тихо и спокойно. Кинув ключи на столик, я швырнул ее пальто на кресло и резко бросил девчонку на диван. Раздался глухой стук – ее упругое тело подскочило на подушках, как на батуте.

Черные пряди тенью рассыпались по плечам, поглотив свет луны. На ее лице отразилась гримаса ярости и презрения. Она уставилась на меня. Если бы взглядом можно было убить, я уже валялся бы мертвым. В ней буквально кипела ненависть. Я чувствовал, как это проникает в меня, до боли сжимая горло, обдавая жаром ниже пояса под тканью боксеров, с силой сдавливая яйца.

– Ненавижу тебя, – резко сказала она.

Член дернулся в брюках. По низу живота побежали мурашки, но я заставил себя подавить этот извращенный позыв, как у монстра, находящего сладость в боли.

Никто не умел ненавидеть меня так, как она. Никто.

– Куртка, – хрипло произнес я, – верни ее.

Я накинул ее на Мирею, потому что она была куда теплее ее пальто, но теперь хотел забрать. Она не двигалась, я решил подойти и наклониться, чтобы взять куртку. Но что‐то меня остановило. Я опустил взгляд, почувствовав, как что‐то давит мне в грудь. Лаковый каблук упирался мне в торс! Поднятая нога, преграждавшая мне путь, казалась в полумраке образцом дерзкой женственности.

Я скользил глазами по этой линии: ступня – изогнутая, вызывающе изящная, четкий изгиб икры, затем – колено. Облегающие брюки подчеркивали округлые ягодицы, между поясницей и краем топа виднелся кусочек гладкой, молочно‐белой кожи.

– Я же тебе сказала: не подходи ко мне больше.

– Ага, – рассеянно ответил я и вздохнул.

– Велела держаться от меня подальше.

– Точно.

– Ясно дала понять, что не хочу тебя больше видеть.

Она наговорила еще кучу всего, и казалось, что самое время поднять ее, накинуть пальто и отправить к себе. И все же…

Моя рука обхватила ее щиколотку. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой лодыжки, медленно сжимая ее. Потом я снова посмотрел на эту девчонку. Увидел ее огромные глаза – глаза прирученной пантеры, слишком очаровательной, слишком хрупкой для клетки, в которую ее загнала жизнь. Она красивая, моя зверушка.

В этой девушке потрясающе соединились сияние звезд, неуверенность и яркие сны. И чем сильнее я пытался это отрицать, тем увереннее она вскрывала мое сердце, как часовщик механизм: гнула шестеренки, поворачивала стрелки и заставляла их идти в своем ритме. В ней было что‐то непостижимое – несокрушимая сила того, кто позволил разломать свой мир, чтобы сквозь руины открылся вид на звезды.

– Так нельзя. Ты не можешь появиться из ниоткуда, забрать меня и везти к себе! – Она попыталась оттолкнуть меня каблуком, дрожа при этом, будто боялась, что прием сработает, и я отступлю. Я лишь крепче сжал ее ногу и не двинулся с места. – Ты не можешь так поступать. Вот так по‐дурацки, по‐своему, защищать меня, словно это не ты разбил мне сердце. Словно тебе вообще есть до меня дело, – прошептала она. – Ты не можешь…

И все же по ночам я продолжаю видеть тебя во сне. Да, именно тебя. Ты идешь, такая маленькая, в моих кошмарах, и даже они не знают, как с тобой справиться. Они рвут на тебе одежду, ставят подножки, преграждают путь и царапают. Пытаются тебя напугать, но ты упрямее любого из них и идешь вперед, а глаза твои полны грез. На лице – улыбка, хотя я никогда не видел, чтобы ты улыбалась. Без чувства вины задаюсь вопросом, какой вкус у твоих губ…

– Я никогда не умел делать то, чего от меня хотят! – Мягко провожу большим пальцем вверх по ее коже чуть выше сапога. – Даже если сам хотел того же.

– И чего же ты хочешь?

Не поднимая взгляда, я расстегнул крошечную молнию. Медленно стянул с нее ботинок, и он с глухим стуком упал на пол.

Пальцы на ноге слегка вздрогнули, словно не желая покидать привычную оболочку. На розовых, как леденцы, ноготках отразился бледный свет луны. Я снова притянул ее ступню, уперев в свой торс. Подушечки пальцев мягко скользнули в выемку на моей груди, а стопа чуть выгнулась, как если бы ей пришлось встать на носочки, чтобы коснуться меня.

– Спасти то, что я не могу защитить от самого себя.

Она была пьяна, иначе никогда не посмотрела бы на меня так – с болезненной мольбой во взгляде. С жаждой быть любимой, нужной для единственного на свете мужчины, у которого не сердце, а сплошная беда.

– Не надо, не смотри на меня так. Просто продолжай ненавидеть меня! – Я поднялся, сжал ее колено и отвел взгляд в сторону. Хотелось поцеловать Мирею. То, что я до сих пор в моей квартире, становилось проблемой. – Это все, что я могу тебе дать.

– Потому что все остальное ты уже отдал ей?

По коже пробежал мороз. Вцепившись в подушку дивана, она уставилась на меня глазами, затуманенными слезами, злостью и болью. Ее взгляд прожег меня насквозь, оставив пустоту в душе. Я тут же отпустил ее и отпрянул, чувствуя, как во мне вспыхивает ярость. Она поднялась, готовая идти до конца.

– Вот почему, да? Для тебя никогда не будет никого, кроме нее?

«Нет, – рьяно отрицал я про себя. Ком в горле душил, дыхание сбивалось, и я отвернулся. – Нет. Не с ней. Из миллиардов людей на этой планете только не с ней говорить об этом…» Я отошел в сторону, но Мирея шагнула за мной, высказывая все, что я не хотел слышать.

– Все это время ты видел во мне Коралин. Ты видел ее в моих глазах, в моем лице, во всем! Ты использовал меня как замену, потому что я ее напоминаю, чтобы снова почувствовать хоть толику того, что было с ней! Думаешь, я этого не знаю? Думаешь, я не понимаю правду? Все это время ты видел только ее! – кричала она сквозь слезы. – Я была тебе нужна только ради этого. Думаешь, я не заметила, что в моих чертах ты ищешь ее доброту, мягкость, взгляд, улыбку? Повернись, Андрас! – заорала она. – Повернись и скажи, что никогда не думал про ту девушку, когда смотрел на меня!

– У тебя нет ничего общего с ней! – рявкнул я.

Гнев вырвался с такой силой, что голос прозвучал как раскат грома, и она распахнула глаза. Эти слова ударили больнее, чем я ожидал, – она поморщилась, а вся ее бравада будто рассыпалась, спрятавшись за ту нерешительность, с которой она отвела взгляд и стиснула зубы, стараясь не расплакаться.

Я шагнул вперед. Мной двигала ярость. Я возвышался над ее хрупким телом с беспощадной решимостью, желая стереть ее в порошок.

– Это то, что ты хочешь услышать? Хочешь правду? Ты не такая. Никогда не была такой. Ты упрямая, непокорная, своенравная. Никогда не делаешь то, что я говорю, вечно вляпываешься в неприятности, потому что игнорируешь меня. Ты маленькая, злая, не позволяешь собой помыкать, а еще в твоих глазах появляется гордый блеск каждый раз, когда кто‐то пытается тебя задирать. Ты ненавидишь плакать, злишься, если тебе делают комплимент, и, когда нервничаешь, прикусываешь крошечную родинку у уголка губ, будто это изъян и ты хочешь ее спрятать. Ты упертая сверх всякой меры – вот она, правда. Бунтарка, язва и драчунья, самая бесящая и проблемная девчонка из всех, кого я знаю!

– И что это значит для тебя?

– Ты – моя слабость… – выпалил я, не подумав.

Ее лицо смягчилось, и я осознал, что только что сказал. Мгновенно оцепенев, я ощутил, как эта фраза застывает внутри меня, встает посреди горла. Что, черт возьми, я только что ляпнул?

– Что… – пробормотала она. В ее темных глазах‐безднах что‐то дрогнуло, как будто по воде пошла рябь. Она не смела даже дышать. – Что… что ты…

Смятение в ее взгляде росло, обрывая слова, и я попятился. Внутри бушевали чувства, а я ничего не мог с собой поделать.

Раздался плач Олли. Я пошел к ней, тяжело дыша. Взглянул на Мирею, ее невинное лицо напомнило мне о том, что я уже когда‐то пережил. Голос моего отца. Его взгляд, жестокая улыбка и слова, что капля за каплей отравляли сердце, пока оно почти не перестало биться.

«Это все из‐за тебя. Все! Посмотри, что ты сделал, Андрас».

Татуировка на моем теле. Кажется, от этих четырех слов жжение такое же сильное, как в первый день: Et in Arcadia ego².

Нет, только не снова. Не еще один раз. Пока не стало слишком поздно, что бы ни пришлось сделать, я должен оттолкнуть ее от себя. Любой ценой.

Держись подальше

Разве ты не видишь, с какой грацией

ты танцуешь на осколках моих снов?

Первые лучи солнца мягко коснулись моего лица. Свернувшись клубочком, я уткнулась носом в подушку и тихо застонала. Веки как будто налились свинцом. Голова гудела, а во рту было так сухо, что я не чувствовала языка.

В следующее мгновение что‐то коснулось моей щеки. Я крепче зажмурилась, потом, набравшись смелости, попыталась приоткрыть глаза, но свет едва не ослепил меня. Я провела рукой по волосам – несколько прядей упало на лоб. Попыталась восстановить в памяти вчерашний вечер. Сабин. Аплодирующие девушки вокруг меня. Рюмки в моей руке, которая снова и снова поднимается вверх…

О боже…

Раздалось тихое бурчание. Я машинально положила руки на живот, но спустя мгновение поняла, что это не я.

– Ола!

Я резко вдохнула и села в кровати, растерянная и напуганная крошечной фигуркой рядом. Олли восторженно смотрела на меня, она явно счастлива, что я наконец проснулась. Я даже не успела подумать, что она здесь делает, как мой взгляд скользнул вниз.

Я утопала в огромной кровати, покрытой плотным стеганым одеялом. Черное постельное белье пахло насыщенным мужским ароматом, настолько незабываемым, что у меня перехватило дыхание. Как я оказалась в постели Андраса?! И не только в постели: мои руки выглядывали из длинных рукавов его черной толстовки.

Сердце забилось быстрее. Я обвела взглядом комнату, будто это могло помочь мне восстановить в памяти события вчерашнего вечера и сложить их в единую картину, словно кусочки пазла. Когда я снова встретилась глазами с Олли, воспоминания начали возвращаться.

Это он привез меня домой. Я вспомнила диван в гостиной, его ладонь на моем колене, то, как он говорил, – так, словно я причиняла ему боль, но при этом он хотел защитить меня.

Андрас беспощаден во всем, слова не являлись исключением. Он никогда не скрывал, что я для него ничего не значу, что даже называть меня по имени – лишняя трата сил. Он держал меня на расстоянии, даже большем, чем других. И все же… Прошлым вечером все было иначе: я увидела его уязвимым, увидела, что он почти примирился с собой. Увидела, какой он на самом деле.

Он сказал мне то, что невозможно забыть. Эти слова сияли внутри, согревали душу, как лучи солнца. От этого нового теплого чувства сердце выпрыгивало из груди, дыхание перехватывало.

Как я могла быть его слабостью? Неужели у него в голове я и воспоминания о Коралин настолько смешались, что он уже не различает нас?

Олли улыбнулась. «Я не она, не твоя сестра». И все же смотрю на малышку и чувствую странную боль. Надо уйти, прекратить эту путаницу… Но, наклонившись к Олли, пристально смотрю ей в глаза. Она моргает, когда я с серьезным выражением показываю на себя и четко произношу:

– Мирея.

– Ола! – отозвалась она.

– Нет, Мирея. Ми‐ре‐я.

Она радостно обняла меня. Я вздохнула и мягко отстранила ее, затем села, скрестив ноги. Торжественно ударила себя ладонями в грудь и повторила:

– Мирея.

«Я Тарзан, ты Джейн».

Олли взвизгнула от восторга и захлопала в ладоши. Понятно – продолжать бесполезно.

Немного расстроившись, пошла в ванную и скривилась, увидев себя в зеркале: макияж размазан, лицо усталое, губы потрескавшиеся, а под глазами – темные круги после бессонных ночей. Я умылась, привела себя в порядок как смогла. На щеках проступил едва заметный румянец. Черная толстовка окутывала меня густым, теплым, до боли знакомым ароматом – настолько его, что в горле пересохло, а лицо запылало. Не в силах удержаться, я прикрыла глаза и, как ребенок, уткнулась носом в ткань, стыдясь того, как сильно мне нравится запах. Когда через пару минут я вышла, Олли уже мирно спала на краю кровати.

Я на цыпочках вышла из комнаты. Андрас, видимо, уже успел куда‐то сходить и вернуться – его куртка лежала на кресле в гостиной, а рядом – белая коробочка. На лежавшей сверху желтой карточке было всего одно слово: «Зверушка».

Я сглотнула и осторожно коснулась кончиками пальцев надписи, выведенной уверенным резким почерком, в котором так много от Андраса. Потом открыла коробочку и увидела два восхитительных шоколадных капкейка.

– Это… мне? – Я не верила своим глазам. Капкейки, судя по логотипу на коробочке, были из моей любимой кондитерской. Я обожала сладости и шоколад, но он не мог этого знать, правда? – Ммм… – пробормотала я и после секундного замешательства откусила первый кусочек.

У меня посыпались искры из глаз. Как же вкусно! Я быстро съела все до крошки и, наплевав на приличия, облизала пальцы. Тут в прихожей появился Андрас.

Увидев его, я напряглась и застыла, как насторожившийся зверек, внезапно оказавшийся в незнакомой местности. Судя по пакету в руках Андраса, он успел заскочить еще и в супермаркет. Оцепенев под напором эмоций, я смотрела на загадочного и резкого парня, на того, кто отталкивал от себя всех, на того, из‐за кого мой пульс становился чаще, на того, кто был влюблен в другую и отдал ей единственное, чего у него как будто бы и не было, – свое сердце.

– Проснулась? – спросил он.

Я вздрогнула. Андрас направился в кухню, а я изо всех сил пыталась скрыть боль от собственных мыслей. Прикусила уголок губы, волосы чуть колыхнулись, когда он прошел мимо.

– Недавно.

Как глупо… Надо сказать что‐то еще, но дыхание перехватило, а слова застряли в горле от неуверенности. Непривычная ситуация, вот почему я не сразу решилась задать вопрос, который не давал мне покоя:

– Зачем ты вчера пришел?

– У тебя, видимо, проблемы с памятью. В это заведение может зайти любой желающий.

Я заморгала. Его ровный и уверенный голос показался мне пощечиной.

– Ты понимаешь, о чем я, – пробормотала я.

Андрас по‐прежнему стоял ко мне спиной, разбирая покупки. Его руки в кожаных перчатках двигались с холодной точностью человека, которого никто и ничто не может задеть.

– Ты и правда хочешь притвориться, что ничего не было?

– А что случилось? Помню только, что боялся, что тебя вырвет прямо на меня.

– Что‐то я не заметила, чтобы тебя это заботило, раз ты оставил меня на своем диване.

– Вспомни тогда, как сильно я хотел, чтобы ты убралась с этого дивана, до того как я пошел успокаивать сестру, а ты там и заснула.

У меня задрожали руки, и я сжала кулаки.

– Да что с тобой?

Он даже не повернулся, не удостоил меня взглядом, будто я обуза, что‐то неприятное, от чего он мечтает избавиться. Я почувствовала себя игрушкой, с которой поиграли и выбросили, тряпкой, о которую он уже столько раз вытирал ноги. В глазах защипало.

– Иногда мне кажется, что твоя мать не объяснила тебе, что такое эмпатия.

Он застыл.

– Дай угадаю: сейчас ты скажешь, что я просто маленькая девочка, которая несет чушь, что ничего не произошло, потому что я была пьяна и все придумала. Так вот, извини, если это портит твой образ пофигиста, но я прекрасно все помню, – выпалила я упрямо, – я твоя ‎слабость – ты так сказал. Это то, что ты так тщательно скрываешь за этим твоим «ничего»‎. Так что можешь перестать притворяться, я буду стоять здесь, пока ты не признаешь, что сказал это!

Я хотела, чтобы он прижал меня к себе. Чтобы накричал, ударил кулаком в стену, грубо схватил за волосы. Чтобы сказал, что это правда. Что хочет меня, видит меня во снах, любит меня.

Хотела, чтобы он разозлился, взорвался, снова назвал меня ураганом – кажется, это в его понимании сродни любви.

Я заметила, что его плечи дрожат, и мое сердце затрепетало, ведь не сразу стала понятно, что происходит. Он смеялся!

Андрас повернулся и посмотрел на меня с такой жалостью, что у меня оборвалось сердце. В пронзительном и холодном, как лезвие ножа, взгляде мелькнул крошечный, почти незаметный отблеск, и на миг мне показалось, что он умоляет: «Убегай, не слушай, спасайся!» Он собирался причинить мне боль и сделать это с предельной жестокостью, потому что только тогда я уйду.

– Не говори, что ты в это и правда поверила. – Андрас уставился на меня и зло усмехнулся. – Ты подумала, что я говорил серьезно? Я? – он рассмеялся. – Надо было догадаться… С такими глазками ты у любого выпросила бы хоть немного ласки.

Я вздрогнула от обиды, а он медленно приблизился.

– Хочешь знать, почему я тебе помог? Мне стало тебя жалко, вот и все. Все эти грязные лапы, так и норовившие залезть тебе в трусы, – это слишком мерзко даже для меня. Это то, что ты хотела услышать? Ты надеялась, что я скажу, будто ты мне дорога? Что я к тебе привязался? Что я… что‐то чувствую к тебе?

Он ухмыльнулся, мне стало так плохо, как будто я умираю.

«Перестань, – мысленно умоляла его я. – Перестань, пожалуйста, не делай этого…»

– Что такое? – В его взгляде вспыхнули озорные искорки. – Неужели влюбилась в меня? Ты же меня люто ненавидела. Должно быть, тебе очень не хватает любви, ведь я к тебе почти не прикоснулся. Что это было, а? Мой чудесный характер? Мои заботливые манеры? Или то, что для меня ты всегда была лишь напоминанием о другой?

Он рассмеялся, ранив меня снова. Я покачала головой.

– Да брось, Мирея, ты ведь знаешь, что так и есть, знаешь, как все обстоит. Не могла же ты всерьез надеяться на другой конец этой истории. Я вот подумал: тебе стоит вычеркнуть меня из своей жизни, сделать вид, что меня не существует. Я тебе даже помогу – снова стану тем, кем всегда был, а ты – той девчонкой, что ненавидит меня. Разве не этого ты хотела? И все довольны. Ах да, и то, что я сказал вчера, правда, – прошептал он мне на ухо. – Я не лгал. Ты никогда не будешь такой, как она.

Я оттолкнула Андраса. Он отошел, а я пыталась сдержать эмоции, но меня била дрожь, а душу разрывало на части. Затаив дыхание, со слезами на глазах я смотрела на него.

Его лицо оставалось непроницаемым. Пустые потухшие глаза – молчаливые свидетели того, что он со мной делал. Боль заполнила каждую клеточку тела, вытягивая из меня все силы. Я так надеялась увидеть хоть что‐нибудь на его лице, хоть проблеск боли, доказавший бы, что он врет и сказал это, чтобы меня обидеть, чтобы не признаваться, что я что‐то для него значу. Но его равнодушие открыло мне горькую правду: я ничего для него не значу. Он ничего не чувствует ко мне.

К горлу подступил ком. Мой воспаленный разум почти хотел, чтобы он причинил мне еще больше боли, тогда у меня появилась бы причина ненавидеть его вечно. Но Андрас быстро вышел из кухни. Сбежал, словно не мог больше меня видеть, словно мое присутствие невыносимо для него.

Оглушенная его словами, с прикушенным до крови языком и израненным сердцем, я билась в агонии.

«Для меня ты всегда была лишь напоминанием о другой».

И даже если однажды я снова научусь говорить, не ощущая этой боли, даже если научусь двигаться, дышать, осознаю, что могу моргнуть или с трудом поднять уголки губ, даже если все как будто вернется на круги своя, кровь продолжит течь по жилам, а шрам под ребрами побелеет, эта травма останется неизлечимой раной…

Я никогда в любовь по‐настоящему не верила. Никогда не считала ее той силой, что может спасти мир или править им. Я выросла на тех же сказках, что и остальные, и все же многое в них казалось мне странным.

Почему принц всегда влюбляется только в необыкновенную девушку? Почему она непременно добрая, наивная и несчастная, и даже звери не могут устоять перед ее обаянием?

Может, он встречал множество таких девушек. Танцевал с ними всю ночь, но ни у одной не было ее улыбки, ее характера, ее шелковых волос. Она казалась ожившей грезой и оставляла в сердце неизгладимый след, любовь, доступную только им двоим.

И вот я тоже героиня такой сказки. Да‐да, одна из многих, кто танцевал с принцем, но не мог соперничать с его судьбой, настоящей и единственной любовью.

– Мирея. Ты дома? – Голос пробился сквозь кокон одеяла, в которое я завернулась. У меня не было сил подняться. Я не ела, не принимала душ. Хотела лишь остаться одна. – Смотри‐ка, похоже, эти двое теперь вместе, – сказал раздраженно тот же голос.

Сквозь оцепенение, в котором я пребывала, пробилась еще пара ругательств, и только тогда я решилась подняться и открыть дверь.

Незваный гость резко обернулся, удивившись, что я дома.

– Зора, – прошептала я безжизненным голосом. – Что ты здесь делаешь?

– Вообще‐то я искала Андраса. Похоже, безуспешно.

Она заметила мои покрасневшие глаза, неряшливый вид. Я отвела взгляд и шагнула в сторону, пропуская ее внутрь.

Зора медленно зашла, покачивая бедрами, и осмотрелась, пока я закрывала дверь. Должно быть, она увидела в моих глазах смертельную боль при одном упоминании имени Андраса, потому что неожиданно спросила:

– Он рассказал тебе про Коралин?

Я не ответила. Зора взглянула на меня с такой печалью и пониманием, как будто видела меня насквозь.

– Знаешь… – Она медленно облизнула губы, погрузившись в свои мысли. – Я знаю Андраса с детства. Некоторые вещи так и не изменились. Мне всегда казалось, что невозможно привязаться к нему, не возненавидев хоть чуть‐чуть, – Зора говорила неторопливо и тихо. – Думаю, я знаю его лучше, чем кто бы то ни было, даже лучше, чем он сам. – Она спокойно посмотрела мне в глаза. – Это он попросил меня найти тебе жилье. И он же несколько раз уговаривал меня не выгонять тебя.

Мое разбитое сердце заколотилось.

– Ты напомнила ему кое‐кого, – продолжила она. – Не внешностью, Мирея. Да, у вас есть какие‐то общие черты, но вы с ней… совершенно разные. Дело в чем‐то другом, что он сам не в силах объяснить. – Зора шагнула ко мне. – Ты напомнила ему нечто – то, что он нашел в Коралин, но оно жило в нем задолго до того, как он встретил вас обеих.

– Хватит, – прошептала я.

Зора замолчала, и я обернулась. Руки сжала в кулаки, чтобы показать ей, как я стараюсь сдержать терзающие меня эмоции.

– Я не хочу больше ничего знать. Ничего! Если ты пришла рассказать мне, как все было на самом деле, можешь не утруждаться. Он уже все объяснил. Более чем ясно, – выдавила я, обессилев от боли.

Зора, услышав эти слова, нахмурилась:

– Значит, он рассказал тебе о своей матери?

– О его матери?

При чем тут его мать?

– А про Коралин? Ты знаешь, что случилось?

Она ушла, вот что случилось. Зора не знала, что я посмотрела видео, а в них было гораздо больше, чем Андрас когда‐либо согласился бы мне рассказать.

– Да, – ответила я твердо.

– Так ты все знаешь?

– Я знаю все, что мне нужно знать.

Впервые Зора показалась мне растерянной. Она ждала еще чего‐то, но, поняв, что я не скажу больше ни слова, посмотрела на меня, как будто узнавая с новой стороны. Не понимаю, почему я должна реагировать иначе, но она явно удивилась моей непреклонности.

– И этого тебе достаточно?

– Достаточно знать, что я больше никогда не должна его ни о чем спрашивать, – прошипела я.

На миг она будто застыла, вглядываясь в меня, затем с грустью опустила голову.

– Значит, в итоге все вышло так, как он и думал. Я полагала, что это лишь его фантазии, но… правда… привела к этому.

– Ни к чему другому она и не могла привести.

А чего она ожидала? Что я останусь стоять навытяжку, выпрашивая каждую крошку любви, как зверек, умирающий от голода? Я стиснула зубы, в глазах защипало, но я не заплачу снова. За эти дни это происходило слишком часто, нельзя позволить этому войти в привычку.

У меня зазвонил телефон. Это был сотрудник центра, сообщавший мне новости о самочувствии мамы. Я крепко сжала мобильный в руках и ответила. В последнее время ее состояние стабилизировалось, но по моему взгляду Зора сразу же поняла, что для меня нет ничего важнее этой беседы.

Оттого, как она посмотрела на меня перед уходом, ко мне пришло осознание, полностью сформировавшееся спустя слишком много времени.

Неправда, что я не умела любить. Я всегда любила. Но этого никогда, никогда не было достаточно.

После смены я стояла у входа в клуб, наблюдая, как в воздухе клубятся облачка пара от моего дыхания. На работе Джеймс и Руби спрашивали, куда я исчезла из паба, и мне пришлось поднапрячься, чтобы соврать что‐нибудь убедительное.

У меня закоченели ноги, нос стал холодным, но я не торопилась идти домой, хотела, чтобы холод притупил мои переживания. Я что угодно отдала бы, лишь бы хоть на миг перестать чувствовать боль.

– Привет!

Я обернулась и увидела в нескольких метрах от меня парня, только что вышедшего из клуба. Высокий, мощного телосложения, с короткой стрижкой и ярко‐синими глазами, он разглядывал меня с любопытством. Лицо его казалось смутно знакомым – должно быть, он работал в службе безопасности.

– Не слишком ли холодно, чтобы стоять на улице?

– Холод – это не всегда плохо. Он помогает отвлечься.

– А, значит, ты хочешь отвлечься? На тротуаре, в ночь перед Новым годом? Интересно.

Я посмотрела на него исподлобья, а он ухмыльнулся:

– Себастьян. Себастьян Крест.

– Мирея.

– Знаю! – Он шел к массивному мотоциклу, припаркованному рядом, неспешной, почти ленивой походкой. Снял с руля шлем и посмотрел на меня через плечо. – Я уже давно хотел с тобой поговорить.

Я сразу поняла, что он очень прямолинеен. Из тех людей, кто всегда знает, чего хочет от жизни, и не боится этого добиваться. Но почему он заговорил со мной именно сейчас?

– То, как ты появилась в клубе, было… интересно. Ты приготовила коктейль для Тосикавы и в тот же вечер влепила пощечину единственному человеку, который считался неприкасаемым для всех. Тебя сложно не заметить.

– Я не старалась привлечь внимание.

– Не вышло.

Я плотнее запахнула пальто, изучая его. Его глаза медленно скользнули по моей фигуре, а потом вернулись обратно к лицу. Я смотрела на него настороженно и хмуро. Его губы сложились в подобие улыбки. Он слегка наклонил голову и приблизился.

– И это мне нравится.

– Прости, что?

– Я не стану ходить вокруг да около – это не в моем стиле. Могу сказать, что ты мне нравишься… или могу соврать. Что выбираешь?

Я ответила чем‐то средним между недоумением и презрением:

– И много девушек тебе удавалось затащить в постель таким способом?

Он рассмеялся, прижал руку к груди, как будто мои слова ему польстили.

– Сказала, будто это плохо, – усмехнулся он, но, заметив, что я не разделяю его веселья, пожал плечами. – Я люблю проводить время с женщинами – это не секрет. Но больше всего мне по душе девушки, которые не боятся признаться, что им это тоже нравится.

Он соблазнительно прищурился, словно прикидывая, соответствую ли я его ожиданиям.

– Я не обещаю тебе дарить цветы и водить на свидания, но, возможно, смогу предложить кое‐что получше.

– И что же?

Он приблизил лицо к моему и прошептал:

– Отвлечься.

Я смотрела ему в глаза. Эти слова отозвались в моем сердце, разрывающемся от боли, и он это заметил.

«Освободи меня, избавь от всего!» – вот что кричала моя душа. Она вопила изо всех сил, и, пока я пыталась возвести защитный барьер от окружающих, Себастьян воспользовался моим замешательством, протянул руку и поправил прядь моих волос.

– Так что? Пойдешь со мной на новогоднюю вечеринку? – прошептал он, заметив мою растерянность.

Наклонился ко мне, уже предвкушая победу, но в этот миг раздался угрожающий голос:

– Крест!

У меня екнуло сердце – я обернулась. Себастьян все еще держал руку около моего лица, я чувствовала его теплое дыхание на щеке.

В нескольких метрах от нас, под неоновой вывеской Milagro’s, в полутьме показалось мрачное лицо со сверкающими в глазах молниями. Андрас!

Он выглядел… иначе, чем всегда. Под глазами, в которых читалось болезненное беспокойство, залегли темные круги, будто не спал уже несколько дней.

– Уже поздно, – заявил он, – завтра никаких поблажек, если не придешь вовремя.

Он смотрел на Себастьяна словно через прицел, измеряя каждый миллиметр его близости ко мне. На меня даже не взглянул.

– Я не опоздаю.

– Тогда иди домой.

Внутри меня все взбунтовалось. Себастьян уже собирался уйти, но я остановила его. Ухватила его за запястье, и взгляд Андраса тут же метнулся к нашим рукам.

«Ты никогда не будешь такой, как она», – сказал он мне. Никогда еще я так сильно не хотела доказать ему, что он прав. Я не Коралин и не принцесса из сказки.

Я была кем угодно, но не милой и готовой на все девушкой, за которую он меня принял. И этого – с вершины своей неприступной крепости, с пьедестала недосягаемой любви, иллюзию которой он дал мне, – он у меня не отнимет. Нет, не в этот раз!

– Знаешь что, – я решительно посмотрела на Себастьяна. – Я согласна.

Я взяла у него из рук шлем, и он удивленно уставился на меня, когда я, откинув волосы, надела его. Себастьян скривил губы в усмешке, мы подошли к мотоциклу и сели на него.

Я обернулась, с вызовом посмотрела на Андраса, прижалась к Себастьяну и обняла его за талию. Последнее, что сделала, прежде чем он нажал на газ, – опустила визор. Мотор заревел, и мы умчались в ночь.

Ты победил, Андрас Райкер, между нами больше ничего нет.

Как магнит

Его взгляд был притягательным,

но именно безумие делало его незабываемым.

– Не знаю. Говорите что хотите, но, по‐моему, все это очень подозрительно.

– Что именно? – уточнила Руби.

– Этот Себастьян – скользкий тип. Один из тех, кто притворяется, что ему интересны твои туфли, чтобы попросить скинуть фотки ножек. Понимаешь, о чем я?

– Боже мой. А ты разве не спишь?

Джеймс шумно вздохнул на первом этаже. Он развалился на диване в гостиной Руби: сперва задремал, обняв подушку в виде осьминога, а потом, проснувшись, стал выдавать, как какая‐нибудь кумушка, мудрые «жизненные уроки», вычитанные в календаре с философскими цитатами и афоризмами.

– Только мне кажется, что он слишком уж много о себе думает? «Пойдешь со мной на вечеринку?» – ну надо же. Спесь бы ему сбавить, вот что. Ты уверена, Мирея, что он тебя ничем не накачал? – повысил он голос.

Я закатила глаза. Не обращая на них внимания, посмотрела на свое отражение в высоком зеркале в углу. Руби пискнула, когда я попросила одолжить мне роскошное черное платье, но я явно недооценила, какое впечатление оно способно произвести.

Корсаж вызывающе приподнял грудь почти до ключиц, а сама ткань так плотно облегала тело, что бедра и ягодицы казались заметно пышнее. С ужасом я посмотрела вниз – на атласные туфли на платформе с каблуком‐шпилькой.

– Черт!

Я уже возилась с молнией, собираясь снять платье, когда в ванную заглянула Руби.

– Мирея? У тебя… – Она ахнула и прикрыла рот ладонью. Я обернулась, побледнев и раздувая ноздри, будто меня застали за чем‐то неприличным.

– Боже… ты… ты потрясающе выглядишь, – воскликнула она.

Я посмотрела на Руби как на сумасшедшую – она явно не заметила одну маленькую деталь: я же практически голая!

– Ты видишь, какая у него длина?

– Да. И что?

– Я… я ошиблась. Не могу это надеть.

– Что за глупости!

Я моргнула, сбитая с толку. В ее взгляде появилась жесткость, будто бы я сказала что‐то обидное.

– Знаешь, что мне иногда кажется? Что ты боишься выделиться. Боишься привлечь внимание и взять на себя ответственность за чужие чувства. Комплименты тебя злят, потому что смущают, и ты отвергаешь их, как будто это оскорбления. Почему ты не можешь просто принять, что в красивом платье ты выглядишь отлично? Зачем ты себя все время сдерживаешь?

Я замолчала, пораженная тем, что услышала. Она же продолжала смотреть на меня – в ее взгляде были и вызов и жалость. Я никогда не видела раньше такого укора в ее глазах.

– Быть привлекательной не значит быть беззащитной, Мирея.

Я опустила голову. Никогда бы не подумала, что услышу от нее такие слова, но ведь в какой‐то мере она права.

Руби не могла знать, что я начала взрослеть гораздо раньше других девочек, именно это сделало меня мишенью для грубых и пошлых шуточек одноклассников. Даже некоторые учителя глазели на меня во время уроков, всем своим видом давая понять, что это я виновата, что они отвлекались.

Отвергать любые комплименты для меня стало привычкой. Я и подумать не могла, что она это поймет.

– Если кто‐то заставляет тебя чувствовать себя «неправильной» из‐за того, какая ты, – проблема только в нем самом. Никогда не извиняйся за это. Никогда!

Она взяла меня за руку и крепко сжала.

– Пойдем. – Я почувствовала, как пальцы в ответ на ее прикосновение немного напряглись, но Руби сжала сильнее, не давая вырваться. Она усадила меня на пуфик у двери и добавила: – Осталась только одна деталь.

От ее плутовской улыбки у меня пробежал мороз по коже. Руби достала то, что подозрительно походило на красный пояс для чулок, но я всем сердцем надеялась, что ошибаюсь.

– Ты с ума сошла? Даже не подходи ко мне!

Я вскочила и прижалась к стене, надеясь сбежать, но Руби оказалась быстрее и поймала меня – очаровательная, улыбчивая и коварная. Она захлопала ресницами и опустилась передо мной на колени с победным видом.

– Ну же, – пропела она, подняв палец как учительница, – это традиция – надевать красное белье в канун Нового года. Я так и сделаю, а раз у тебя нет красного белья…

Я была так поражена, что даже рта не открыла, пока она возилась с поясом: осторожно приподняла край чулок и защелкнула застежки. Я в смятении уставилась на два красных кружевных ремешка, теперь поддерживающих мои чулки.

– Ты… Ты!.. – К лицу прилила кровь, и я всерьез подумывала пустить каблуки в ход, как оружие.

Но, видимо, Руби не боялась, что я прибью ее туфлями на 15‐сантиметровых шпильках, потому что, разгладив платье, она пробормотала:

– Все равно ничего не видно…

Я едва удержалась, чтобы не отменить свидание.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – опередила Руби меня. Я сердито смотрела на нее. Она обхватила мои колени в тонких чулках, словно удерживая на месте. – Но помолчи минутку, сделай одолжение, просто посмотри на себя.

Я нехотя подняла взгляд и уставилась на отражение в зеркале. Передо мной стояло нечто, одетое в бархат. В этом создании было что‐то дикое и ослепительное. Руби накрасила меня: естественный румянец на щеках контрастировал с темными тенями. Черная подводка делала взгляд более выразительным и манящим, а нюдовая помада придавала губам особую чувственность. Волосы ниспадали на спину волной блестящих локонов, обрамляя лицо и открытые плечи.

– Ты сногсшибательна, – улыбнулась Руби. – Поверь мне, прошу!

Ее взгляд задел меня за живое. Я промолчала, но, еще раз глянув на свое отражение, поймала себя на мысли: «Мне все равно, что подумают другие, Руби. Потому что я их просто не замечаю».

Но сейчас я отдала бы что угодно, лишь бы почувствовать себя лучше, убедить себя, что Андрас для меня ничего не значит. И если это единственный способ, если именно так я смогу избавиться от преследовавшего меня призрака Коралин, то я должна попробовать.

Руби радостно сжала мое колено, потом вскочила и бросилась переодеваться. Надела коралловое платье и золотые туфли, сделала легкий сияющий макияж. Взъерошив кудри, подмигнула мне и, схватив сумочку, пошла за мной вниз по лестнице.

– Наконец‐то. Я уже почти снова заснул…

Когда Джеймс увидел меня, его брови поползли вверх. Он тоже принарядился: на нем были рубашка и темно‐серые брюки. Я посмотрела на него с вызовом, когда спускалась, придерживаясь за перила. Увидев, как его губы начинают растягиваться в ухмылке, я прищурилась:

– Если будешь смеяться, я тебя придушу.

– Твоя деликатность – всегда как бальзам на душу, – сказал он, протягивая руку, чтобы поддержать меня. Я приняла помощь и преодолела последние ступеньки. – Хотел сказать, что ты потрясающе выглядишь, но ладно, промолчу…

Он торжествующе улыбнулся, понимая, что выиграл в этой дурацкой игре, и моя мрачная мина лишь прибавила ему самодовольства. Но, когда он повернулся, усмешка исчезла с его лица.

Руби улыбнулась. Идя вниз по лестнице, она потянулась к Джеймсу, и тот взял ее за руку, с неожиданной сосредоточенностью следя, чтобы она не оступилась. Когда мы все оказались рядом, он рассеянно посмотрел на нее и тут же уставился себе под ноги.

– Ты тоже неплохо выглядишь, Руби, – бросил он.

А ведь она была великолепна – с ореолом кудрей, в платье без рукавов и с открытой спиной, на лице – ангельская улыбка.

Джеймс повернулся к ней спиной. Я нахмурилась, пытаясь понять, в чем дело, но он направился к двери и вышел первым.

Milagro’s все еще сохранял праздничное убранство, сделанное к новогодней ночи.

Блестки и золотые конфетти покрывали пол, а мириады бликов от люстры превратили потолок в бескрайнее звездное небо. Атмосфера изменилась: еще недавно зал выглядел воплощением роскоши, а теперь под грохот музыки и в отблесках хрусталя, играющих на стенах, полу и даже лицах людей, он стал похож на пещеру сокровищ.

– Эй, говорят, ты тут бармен. Это правда? – К Джеймсу подошли две девушки. Видимо, кто‐то из персонала провел их в клуб, потому что я их никогда раньше не видела.

Он оглядел их с ног до головы и хитро улыбнулся.

– Да, я Джеймс. Так что зовите… или звоните, – подмигнул он, и они обе прыснули.

– Я знаю, что сегодня каждый сам себе наливает в баре, но ты не мог бы сделать нам по коктейлю? Мы с подругой не умеем.

– Ну конечно… – Он обнял девушек за плечи, и они весело пошли пить за счет нашей общей кассы. Зора не позволила использовать свои запасы, поэтому мы все скинулись, чтобы купить алкоголь для вечеринки.

– Надо было сфотографировать его, когда он дрых, обнявшись с твоим плюшевым осьминогом, – пробормотала я.

Руби чуть замялась, потом натянуто улыбнулась.

– Да, – пробормотала она, глядя ему вслед. Казалось, она надеялась, что он останется с нами. – Пойдем найдем Камиллу.

Та как раз беседовала с кем‐то из коллег. Мы направились к ней, как вдруг чьи‐то руки схватили меня за талию, и я тут же напряглась. Прежде чем я опомнилась, рядом с ухом раздался голос, полный насмешливой нежности:

– Привет, красотка!

Я скривила губы и обернулась. Себастьян наклонился, рассматривая меня. Его глаза сверкнули, и он медленно покачал головой с недоверчивой усмешкой.

– Вау! Ты великолепна. – Он наклонился так близко, что я почувствовала его дыхание на своем лице. – Потанцуешь со мной?

Он властно прижал меня к себе. Я выгнулась, протестуя каждой клеточкой тела, не привыкшего к чужим прикосновениям.

И все же Андрасу ты позволяла трогать себя, срывать одежду, скользить по коже, пока дыхание не перехватывало… Позволяла тянуть за волосы, запрокидывать голову, делать то, что он хотел, что ты хотела. И теперь ты боишься, что никто другой не сможет прикоснуться к тебе, что ты будешь желать только его прикосновений, того, как он умеет обнимать тебя, заставить дрожать…

Я вцепилась пальцами в руки Себастьяна, чувствуя, как во мне закипает ярость. Мне хотела избавиться от этих мыслей, вышвырнуть из головы, но, как назло, мое внимание привлекли вошедшие в зал ребята из службы безопасности. В водовороте тел мой взгляд выхватил только его величественный мрачный силуэт, излучающий магнетическое притяжение.

Андрас шел вперед сквозь вспышки света прожекторов. В последние дни он носил на шее шнурок, который я раньше не видела. Подвеска исчезала за пуговицами рубашки – на этот раз черной – с закатанными до локтей рукавами. На нем не было перчаток, руки украшали стальные кольца; темные брюки и кожаный ремень завершали образ – агрессивный и дерзкий, еще больше подчеркивающий грозную красоту его лица. Я почувствовала, как сердце бешено заколотилось.

– Думала, он не придет… – пробормотала за моей спиной какая‐то девушка.

Андрас обвел зал взглядом, сканируя лица в толпе. Я успела отвернуться за секунду до того, как его ледяные глаза могли бы встретиться с моими.

– Да, потанцуем, – решительно ответила я.

И, повернувшись спиной к входу, позволила Себастьяну увлечь меня к сцене, где народ уже отрывался на всю катушку.

Он сразу обнял меня, и я едва сдержалась, чтобы не оттолкнуть его. Душа противилась, тело сопротивлялось, но я подавила эту реакцию. А потом я закрыла глаза и начала танцевать. Мои бедра плавно покачивались, и я словно растворилась в глубокой чувственной музыке. Танцевала с Себастьяном. Дыхание в унисон, тела прижимаются друг к другу все крепче, окруженные толпой. Двигаясь в такт музыке, я облизнула губы, а распущенные волосы рассыпались по плечам. Платье аппетитно обтягивало мои ягодицы, что наверняка делало движения еще чувственнее. Я откинула волосы, потом повернулась, прильнула к Себастьяну и провела рукой по его груди.

В этот миг я открыла глаза. Андрас находился недалеко и прожигал меня взглядом, буквально кипя от злости. Одна рука в кармане, другая сжата в кулак у бедра так, что ясно: он напряжен до предела. Андрас стоял неподвижно, смотрел на меня исподлобья, стиснув зубы, лицо искажено, как все последние дни, от непонятных мне переживаний. Его взгляд не задержался на моем теле, не следил за движением бедер, рук или за тем, как колыхались волосы. Нет! Он смотрел мне прямо в глаза, как будто собирался стрелять в упор, но и сам стоял на линии огня.

– Ты сводишь меня с ума, – прохрипел Себастьян мне в ухо, в его голосе звучала похоть.

Мы танцевали, как и другие, но я не отводила взгляда от Андраса, будто он был единственным во всем зале. И наконец я поняла, что победила: по его побелевшим костяшкам, по венам, вздувшимся на предплечьях, по напрягшимся бицепсам, на которых рубашка трещала по швам. Его лицо, дьявольски прекрасное, притягивало меня, как бабочку – пламя. Казалось, воздух вокруг него дрожал и искрился. На мгновение я представила, что он сейчас пойдет прямо ко мне, растолкает всех, отшвырнет Себастьяна и… Что? Что бы он сделал? Что бы тогда произошло? Да сама не знаю!

Я продолжила танцевать, одержимая желанием заставить его отбросить привычную надменность и отказаться от насмешек, которыми он всегда меня осыпал. Но уже в следующее мгновение Андрас с явным усилием отвел от меня взгляд и исчез за дверью, как будто заставил себя уйти.

– Хочешь выпить? – прошептал Себастьян мне на ухо.

Я чувствовала, как его тело, такое чужое, наваливается на меня, как его дыхание обжигает шею. Вдруг стало невмоготу терпеть, как его руки шарят по мне, крадут тепло моей кожи. Под предлогом, что хочу подышать воздухом, я выскользнула из его объятий.

Уходила быстро, чтобы он не успел последовать за мной. Только оказавшись достаточно далеко, оглянулась и увидела, что он уже танцует с какой‐то девушкой.

Я остановилась, чтобы перевести дыхание. Сердце билось слишком часто. Меня захлестнуло странное беспокойство. Я все еще чувствовала на себе пронзительный взгляд Андраса, от которого душа уходила в пятки. Казалось, он сам растворился в воздухе, а его запах витал вокруг, насыщенный и пьянящий…

Никогда прежде он не выходил из себя настолько сильно. Даже в своих худших проявлениях, когда он действовал бездумно, ведомый инстинктом, Андрас оставался хозяином ситуации и контролировал, что окружающие могли видеть, а что нет. Хитрый манипулятор. Живое воплощение хаоса.

А сейчас… Похоже, он больше не владел собой: эмоции не вписывались в привычный, тщательно организованный беспорядок, которым он так умело правил, царственно восседая на троне в собственном аду.

– Да что с тобой? – в пустом коридоре прозвучал приглушенный голос.

Я напряглась. Почти сразу поняла, что говорят за закрытой дверью склада рядом с конференц‐залом. Подойдя ближе на цыпочках, я сразу сообразила, что это Зора, ее голос невозможно не узнать. За металлической дверью не было слышно еще кого‐то, и я подумала, что она, наверное, разговаривает по телефону.

– Я в долгу перед тобой, и, хоть ты и не считаешь меня подругой, я вижу, когда тебя что‐то мучает.

Мое дыхание сбилось. Я сглотнула и отмела прежнюю догадку – стало ясно, что там находится Андрас. Подслушивать нехорошо, но ноги словно приросли к полу, и я не смогла удержаться: приложила ладонь к двери и прильнула к ней ухом.

– Сколько ты уже не спал?

Я не поняла, что он ответил. Уловила лишь вибрации его низкого голоса, но слова не смогла разобрать. Зажмурилась и напрягла слух.

– Так больше не может продолжаться. Ты себя не контролируешь и даже не замечаешь этого. Разве не видишь? Ты стал раздражительным, все время злишься и ведешь себя куда агрессивнее, чем обычно.

– Со мной все в порядке.

– Не говори ерунды! Выглядишь так, как будто вообще не спишь, удивляюсь, как ты еще держишься на ногах! Ты уходишь с работы глубокой ночью, литрами пьешь кофе, словно боишься заснуть!

У меня екнуло сердце. Теперь все ясно: покрасневшие глаза, тревога во взгляде, изнуренный вид, усталость, от которой веки клонит вниз. Я гадала, что же его так гложет, и на ум пришла мучительная мысль: «Коралин».

Я прикусила губу и прижала руку к груди. В тишине слышно было лишь гулкое биение моего сердца, потом Зора спросила его:

– Почему ты боишься уснуть?

Из зала донесся взрыв криков и смеха, заставив меня вздрогнуть. Праздник продолжался без меня, я оглянулась, но осталась на месте, не в силах уйти.

Я танцевала с Себастьяном лишь затем, чтобы задеть Андраса, чтобы заставить его почувствовать хотя бы крупицу той боли, что он причинил мне. Но теперь, когда он страдал по‐настоящему, я начала понимать, сколько отчаяния таится в нашем желании быть любимым.

Любовь во мне выросла, как цветок. Упрямый росток с отчаянием пробивался сквозь трещины в бесплодной пустыне, которой было мое сердце. Он стал частью меня. А я дура, если решила, что одна буря сможет его погубить.

– Если ты, вместо того чтобы разрушать себя, решишь довериться тем, кто рядом, ты знаешь, где меня найти, – прошипела Зора сердито, возможно, в ответ на его слова.

Я опомнилась слишком поздно: громко зазвучали шаги, и дверь резко распахнулась.

Я застыла под взглядом Зоры. Внутри все похолодело: я ожидала вспышки ярости или резкого упрека, но она лишь многозначительно посмотрела на парня позади нее и ушла.

Я сглотнула ком в горле, провожая ее глазами. А потом перевела взгляд на Андраса. Он сердито смотрел на меня, в его напускном спокойствии было что‐то пугающее.

– Повеселилась? – спросил он с издевкой, и мое сердце забилось быстрее.

– Да. Очень.

– Постой, я уточню. – Он медленно подошел ко мне, изогнув губы в злобном оскале. – Повеселилась, когда терлась о другого и смотрела на меня?

Я не поддалась. Не позволила себя спровоцировать. Подавила неуверенность и впервые повела себя как настоящая стерва. Скрестив руки на груди, надела на себя броню, не заботясь о стрелах, что будут отскакивать от нее и ранить других.

– Может, это тебя стоит спросить, почему ты смотрел на меня? Подожди, дай угадаю. Из жалости? – ответила я дерзко, отплатив ему той же монетой. – А теперь извини, но у меня есть дела поважнее.

Конечно же, это ложь. Лучше орать на него здесь, чем танцевать с кем‐то другим, но в этом я никогда ему не признаюсь. Лучше сгореть в его аду, чем отправиться в рай без него. Лучше ругаться с ним, чем смеяться с другим. Лучше пусть он зовет меня Зверушкой, чем остальные – Красоткой.

Попытка отвернуться не удалась – его руки удержали меня. Я ощутила необузданную силу, налетев на его мускулистый торс и упершись ладонями в твердую грудь, на которой виднелся шнурок с подвеской. У меня вырвался тихий стон. От его тело исходил жар, он прижимал меня к себе, пылая яростью.

– Ты все время рядом. В мыслях, во снах, повсюду.

Он говорил так, словно я причина всех его бед. Грудь как будто сдавило железным обручем, сердце заколотилось, но я подавила волнение. Лишь бы не позволить ему снова сбить меня с толку и задурить голову! Я зло выпалила:

– Я? Думаю, ты путаешь меня с девушкой, которую пытаешься встретить в своих снах.

– Снах… – от его шепота кожа покрылась мурашками.

Я не поняла, что сказала не так, но в его глазах застыла пугающая жестокость, он хищно оскалил зубы, и у меня перехватило дыхание. Я застыла. С этим выражением лица он сильнее прижал меня к себе и наклонился, заговорив прямо в ухо.

– Хочешь знать, что мне снится, Мирея? Хочешь знать, что я вижу каждую, абсолютно каждую ночь? – Я дрожала, впервые не понимая, к чему он клонит, что скрывается за его словами. – Мне снится темноволосая девушка, невероятно красивая, в платье, которое я всегда срываю с нее слишком быстро. У нее самая очаровательная улыбка на свете, но по иронии судьбы я никогда не могу ее вспомнить наяву. Так задумано. Это моя кара, – прошипел он с сарказмом, и я едва узнала его голос. – Она не оставляет меня в покое никогда. Как только закрываю глаза, знаю, что она уже ждет меня там. И знаешь, что самое мучительное? То, что сводит меня с ума по‐настоящему? Хочешь, скажу? – Я дернулась, но Андрас держал меня крепко. – У нее твое лицо.

Я вцепилась в его рубашку, а он все говорил, захлебываясь от злости.

– Не Коралин – твое! Каждый чертов раз – твои глаза, твои губы, твои черты. Я пытаюсь увидеть другую, но снова вижу тебя. Ах да, я ведь забыл сказать тебе это в прошлый раз, – он рассмеялся, потеряв над собой контроль.

Андрас выглядел изможденным. Я была потрясена до глубины души. Что с ним творится?

– Неважно, сколько раз я пытался избавиться от тебя, выкинуть из головы, ты все равно возвращаешься. Ты завладела моими снами. И если в реальности я могу отделаться от тебя, то из снов выгнать не в силах. Там я остаюсь с тобой. И знаешь, в чем я могу признаться? Что хотя бы там мне не нужно притворяться. Хотя бы там, вне всех запретов, которые я сам себе установил, я могу делать то, что хочу…

Он запустил руку мне в волосы и сжал их, продолжая говорить сквозь зубы.

– Хочешь знать, что я представляю, Зверушка? Хочешь знать, что я мечтаю сделать с тобой?

Моя рука взметнулась сама собой. Стоявшую вокруг тишину нарушил звук пощечины, ошеломившей нас обоих. О боже!

Я даже не знаю, зачем сделала это. Потрясенно уставилась на него, затаив дыхание, лицо горело, а сердце выпрыгивало из груди.

«Он… он только что признался мне…»

Андрас тяжело дышал, его щека покраснела, глаза распахнулись от изумления. В его взгляде вспыхнула буря эмоций, как будто этот удар стал искрой, от которой его глаза зажглись.

Я не успела осознать, что произошло, как он снова приблизился ко мне, и его огромная фигура нависла надо мной. Сердце екнуло, когда Андрас торопливо обхватил мое лицо руками – мы слились в поцелуе.

Меня захлестнула волна удовольствия, мир вокруг, казалось, состоял только из огня и звезд. Его язык ворвался в мой рот с безумным натиском, проникая до самого нёба, будто он ждал этого целую вечность. Мысли исчезли. Мой разум отключился под напором его объятий.

Он целовал меня так, словно хотел вырвать сердце, забрать душу, тем самым залечив свои раны. У меня задрожали ноги, спина выгнулась до боли, его мягкие губы жадно терзали мои, опьяняя своим вкусом. Я слышала его немой крик, полный тоски. Внезапно я испытала чувство такой силы, что у меня перехватило дыхание. Я закрыла глаза и вцепилась в его широкие плечи, царапая их ногтями в бешеном желании притянуть его к себе ближе и ответить с тем же отчаянием. Я потянулась к нему, склонила голову, позволяя его языку проникнуть глубже, и, зарывшись руками в его волосы, прижалась еще крепче, будто он мог исчезнуть из моей жизни в ту же секунду.

Не имело значения, что всего несколько минут назад мы ругались и провоцировали друг друга; не имело значения, что я, возможно, вручала свое сердце мучившей меня иллюзии, человеку, считавшему меня глупой девочкой или мечтательницей, потому что сейчас важно защитить то чувство, которое клокотало внутри него.

То самое чувство, которое он испытывал ко мне, то самое, которое пытался отвергнуть, а я упрямо продолжала подпитывать своими поцелуями и всей страстью, что у меня была.

Мы не обязаны быть светом. Временами мы можем быть тьмой. Ведь и сны нужно защищать от первых лучей солнца.

А я… я не хочу комплиментов. Не хочу, чтобы меня добивались или оказывали внимание.

Я хочу поцелуев, похожих на войну. Хочу чувств, о которых мы не в силах рассказать.

А ты… ты кричи, пусть я приснюсь тебе, лиши меня дыхания, пусть от моего сердца у тебя одни беды, но, умоляю, выбери меня!

Если любовь и вправду безумие, значит, я потеряла от тебя голову уже давно…

Он поднял меня, и мои ноги обвили его талию. Посадил на ящики с бутылками, я потянула его за волосы так сильно, что он застонал в мои губы: издал низкий хриплый рык, в котором слышалось возбуждение. Мое тело с трепетом откликнулось мгновенно.

Его руки с силой вцепились в мои бедра, но вдруг замерли, когда он нащупал что‐то маленькое и металлическое. Осознав, что именно на мне надето, он словно остолбенел.

В тумане сознания мелькнуло мимолетное озарение. Легкие горели, я на секунду отстранилась, чтобы сделать вдох. Я продолжала обхватывать его ногами, но Андрас резко отпрянул, будто не мог выдержать близости, но не мог не поддаться жгучему желанию коснуться меня снова. Он тяжело дышал, волосы растрепались, от рубашки отлетела пуговица, губы покраснели от моих укусов. И никогда еще он не казался мне прекраснее.

– Скажи, чтобы я ушел, – потребовал он, – скажи, что хочешь вернуться к тому идиоту.

Его слова прозвучали как мольба. Мое сердце сбилось с ритма на несколько ударов. Я медленно выдохнула и честно ответила:

– Нет.

– Скажи, что не хочешь меня больше видеть.

– Нет.

– Скажи, что не хочешь, чтобы я прикасался к тебе!

Я молча смотрела на него, а Андрас сжал кулаки, будто надеялся, что я пошлю его к черту, облегчая ему задачу. Он прищурился и взглянул на меня так, словно я приставила к его виску пистолет или угрожала кинжалом у ребер. И вновь я была уверена: из‐за Коралин он солгал мне, пытался оттолкнуть, отрезать путь назад.

– Что ты хочешь от меня? – прорычал он, его голос сорвался, превратившись в злобный, полный боли шепот.

– Все, – выдохнула я, – абсолютно все.

На какое‐то мгновение мир будто исчез в тумане, я видела только его глаза, мрачные и сверкающие. В них уже не было ярости, но в тяжелом взгляде чувствовалась разрушительная мощь.

Я сидела неподвижно: колени прижаты друг к другу, ладони упирались в ящики, дыхание прерывалось. Из‐под облегающего платья виднелась золотая застежка подвязки. Он смотрел на меня так, будто я кошмар, сопротивляться которому невозможно.

Спустя несколько мгновений он встал на одно колено, затем согнул и другое.

Я окончательно перестала дышать, увидев Андраса на коленях. Никогда прежде я не видела, чтобы он склонялся перед кем‐то, а теперь он был у моих ног, как покорный, прирученный зверь.

Он взял меня за лодыжку, обхватил ее пальцами и прижал каблук к своей груди. Моя голень оказалась прямо у его лица. Сильной рукой он удерживал меня на месте, не отводя глаз, и прижался губами чуть выше щиколотки.

Меня бросило в дрожь. Его горячее дыхание коснулось кожи. Медленно он поднялся выше по ноге: поцеловал икру, потом сгиб под коленом, отчего я покрылась мурашками.

В горле стоял ком. Он заметил мое волнение, но его магнетический взгляд удерживал меня крепче любой хватки. Мягкие губы коснулись бедра, он подул на кожу, отчего я задрожала как осиновый лист, а когда он подцепил зубами кружевной ремешок, дернулась.

Отцепляя его от чулка, Андрас продолжал смотреть на меня. Его кроткая свирепость и безумное желание, горящее в глазах, заставили мое сердце биться так быстро, что в груди закололо. Все происходящее оказалось лучше моих ожиданий: смущение и предвкушение слились в одно опьяняющее чувство. Мое тело предательски заныло. Он снял туфлю и ухватился за край чулка, чтобы стянуть его.

Все еще сжимая мою лодыжку, он поцеловал обнаженную кожу. Я с трудом могла дышать, лицо горело. Его губы поднимались выше, к самому паху. Казалось, мне не хватало воздуха. И вдруг он крепко обхватил мои колени и решительно раздвинул ноги.

– П-п‐подожди… – пролепетала я в панике.

Я задыхалась, не в силах поверить, что это происходит на самом деле. Сердце билось так быстро, что казалось, вот‐вот выскочит из груди. Голова кружилась. Я не хотела, чтобы он останавливался, но ведь мы были на складе, и нас от посторонних глаз отделяла всего лишь неплотно прикрытая дверь. – Там ребята, замок не заперт, и если кто‐нибудь увидит…

Андрас посмотрел на меня долгим взглядом, словно другой реакции от меня и не ждал, а затем стал покрывать внутреннюю сторону моего бедра чувственными поцелуями, не давая мне перевести дыхание. Он медленно разомкнул губы и провел языком по коже. У меня захватило дух. От его дыхания было немного щекотно, зубы Андраса царапнули мою нежную плоть, тут же сменившись лаской теплых губ.

Резким движением он задрал платье, а я судорожно прижала ладонь к животу, пытаясь усмирить бушующие во мне эмоции.

А если Себастьян пойдет искать меня? Увидит свет и приоткрытую дверь… Дыхание сбилось, мысли путались, и, прежде чем я успела закончить мысль, зубы Андраса сомкнулись на моем теле.

Я прижала обе ладони ко рту. Его мышцы под тонкой тканью рубашки напряглись, когда я еле сдержала стон. Он будто стремился слиться со мной, передать мне всю тоску и страсть, которые чувствовал. Его прерывистое дыхание выдавало, что за внешней неторопливостью таилась та же растерянность от этого безумия, что и у меня.

«Хочешь знать, что я мечтаю сделать с тобой?»

Он скользнул зубами по моим трусикам, мои ноги как будто стали ватными. Провел пальцами, унизанными кольцами, от коленей вверх к бедрам, обжигая мою кожу неровным дыханием, наконец остановился на кружевной резинке.

Подбородок дрожал, но я не двигалась под его горящим взглядом, когда он взял за край трусиков и потянул вниз. Я не знала, что творилось у него в голове, и как раз в тот миг, когда я собиралась что‐то сказать, тишину пронзил звон бьющегося стекла.

– Твою мать!

Услышав этот голос, я дернулась, как будто меня ударило током.

В дверном проеме в испуге замерла тень, рука застыла в воздухе, у ног – осколки разбитого вдребезги бокала.

«Боже! Нет‐нет‐нет!»

Джеймс побледнел как полотно. В лице у него не осталось ни кровинки, когда Андрас поднялся с колен.

– Джеймс… – с трудом вымолвила я.

– Я-я‐я ничего не видел! – торопливо сказал он, поднимая руки, но взгляд, полный паники, явно говорил об обратном. – Какой‐то человек на входе… какая‐то важная шишка, кажется, политик… спрашивал тебя… – выдавил он, глядя на Андраса, а потом сорвался с места и бросился наутек.

– Джеймс! – в отчаянии окликнула я, не придав значения тому, что Андрас почему‐то оцепенел от его слов. Я поправила платье и босиком кинулась следом. – Подожди!

Я пыталась догнать его, но безуспешно. Джеймс, юркий как кошка, был уже далеко. Я закрыла лицо рукой, осознав произошедшую катастрофу: меня на складе только что застукал коллега – с задранным платьем в компании парня, которого все считали социопатом с большими проблемами и, мягко говоря, странным чувством юмора. И вдобавок я осталась без трусиков…

– Черт! – выругалась я. Хотела было снова броситься на поиски Джеймса, но у входа в клуб раздался голос, полный ярости. Я вздрогнула.

А принадлежал он тому самому человеку, который минуту назад едва не довел меня до инфаркта на ящике Fizzy Lizzy³. Видимо, он тоже вышел со склада.

Я направилась к нему, чувствуя, как ладони покрываются потом. Только бы он говорил не с Джеймсом… Я отчаянно надеялась, что это не так, но, дойдя до входа, застыла. То, что я увидела, потрясло меня. Я не видела лица Андраса, но по его осанке было ясно: он очень напряжен.

Перед ним стоял мужчина. Темные волосы аккуратно зачесаны назад, резкие черты лица отражали стальную решимость. Он был высокий и мощный, как скала, с тяжелой челюстью, прямым острым носом и густыми бровями. Его возраст трудно определить, но весь облик излучал власть и силу, будто под элегантным костюмом скрывался опасный хищник.

– Арчер был прав: вы и правда превратили это место в полный бардак, – произнес он с насмешкой, и голос его раскатисто разнесся по помещению. На миг мне почудилось в нем что‐то знакомое.

Мужчина впился в Андраса светло‐голубыми, как лед, колючими глазами. В их холодном блеске читался жесткий расчетливый характер. Меня охватило дурное предчувствие.

– Даю тебе три секунды убраться отсюда, или, клянусь Богом…

– И что ты сделаешь? Попробуешь навредить мне? – перебил мужчина. – Ты уже пытался однажды, и тогда ты отнял то, что было моим.

Андрас вздрогнул. Вся буря чувств, что он испытывал к этому человеку, была настолько очевидна и пугающа, что мое предчувствие обернулось твердой уверенностью: это не какой‐то незнакомец, это его отец.

– Какого черта ты сюда заявился? – прошипел Андрас сам не свой.

Мне было больно видеть его в таком состоянии. Никогда раньше я не слышала, чтобы он говорил таким голосом. Его буквально разрывали эмоции сродни кислоте, что разъедает металл.

– Просто посмотреть, как идут дела! – Отец стоял на месте, не пытаясь ни обойти Андраса, ни заставить его дать пройти. Андрас возвышался даже над ним. – После твоего последнего визита я подумал, что стоит нанести ответный.

Сердце заколотилось. Я забыла про Джеймса, про неловкую ситуацию, забыла даже, что стою босиком. В этот миг для меня не было ничего важнее этих слов. Мне не следовало здесь находиться, но, прежде чем я смогла что‐то предпринять, он перевел взгляд с сына на меня.

На лице мужчины вспыхнуло любопытство. Но, когда Андрас напрягся и медленно повернулся ко мне, отца как будто озарило.

По глазам Андраса, широко раскрытым и полным боли, я поняла, что он тоже все осознал. Слова его отца прозвучали как насмешливый приговор:

– О, Андрас, нашел себе новый ураган, который разрушит твою жизнь?

Вина

Умеет ходить по лезвию,

выкованному из собственной лжи.

Андрас

Тому, что некоторые пороки убивают, учишься у отца. По запаху кубинских сигар и крепкого алкоголя, по виду потрепанных игральных карт – говорят, это вкус игры со смертью. Отведать его надо, пока еще жив.

Только со временем понимаешь, что есть и другие пороки, похуже. Они не убивают. Они ломают. Точат изнутри.

Разница проста: первые выбираем мы, а вторые – нас. И в обоих случаях слишком поздно понимаешь, что обречен.

– Зачем он пришел сюда? – Зора металась по кабинету взад‐вперед, как обезумевший зверь в клетке, и я не мог собраться с мыслями.

– Арчер… Арчер был у него. Рассказал все. Он в курсе, что мы сделали. Ему не нужен твой бар, Зора. Ему никогда не было дела до этого места. Milagro’s принадлежит твоей семье, и он это прекрасно знает.

– Как прекрасно знали Арчер и та крыса, с которой они втянули моего отца в ту аферу, не так ли? Ты не помнишь, как они все вместе пили скотч у нас на веранде?

– Меня не было у вас на веранде. Меня всегда держали взаперти где‐нибудь в отличие от тебя.

Зора с обидой посмотрела на меня. Не стоило напоминать ей, как обстояли дела в прошлом: ее отец, Октавиус, обожал ее и всегда был внимателен к ней. Брал повсюду с собой, в том числе на мероприятия, куда меня никогда не звали, и обращался с ней как с маленькой звездой.

Вот почему Арчеру было трудно вспомнить, кто это, когда я встретил его так, как он заслуживал, – пинком под зад.

– Тогда что он здесь делал?

Я уставился в одну точку в полумраке. Я ненавидел отца всем существом. Во рту стоял горький вкус злости. Я уже взрослый мужчина. И все же – будь я проклят! – каждый раз, сталкиваясь с ним, снова ощущаю себя десятилетним мальчишкой.

– Он сказал, что хотел нанести ответный визит, – тихо сказал я.

– За тот раз, когда ты добился опеки над Олли?

Я кивнул. В тот день я не просто заставил его отказаться от права опеки над моей сестрой, и Зора это знала. Я предстал перед ним как исчадие ада, ослепленный ненавистью, безумием, чудовищной болью за то, что он сделал.

При мысли об этом Зора громко сглотнула слюну.

– И с тех пор ты его больше не видел? Только тогда? – она ждала ответа, но то, что у меня руки сжались в кулаки, ей явно не понравилось. – Андрас, – окликнула она меня, я перевел взгляд на нее. – Ну?

– Был еще один раз. Раньше.

– Раньше?..

– Когда… Коралин пришла ко мне.

– Что?

Зора смотрела на меня во все глаза. Я погрузился в воспоминания…

Сырость пронизывала до костей. Опустив голову и спрятавшись под капюшоном, я свернул в переулок позади дома. Дождь лил нещадно, волосы прилипли к лицу; я прижал пакет к груди и достал ключи. Уже вставил их в замок, когда услышал его голос: «Красивый район».

Стоя на ступеньках, я оцепенел, будто получил смертельное ранение. Все внутри сжалось, дыхание перехватило, и я обернулся. У тротуара припаркована машина. Он стоял под громадным черным зонтом, но холодные светлые глаза невозможно было не заметить даже сквозь дождь. Я уставился на него, словно на призрака.

– Все еще живешь один? – снова заговорил он.

Я был уверен, что он не знает, где меня искать, но с его нынешними возможностями найти мой адрес – сущий пустяк. В висках застучало, сердце колотилось все сильнее. Сколько прошло с нашей последней встречи? Годы. Что, черт возьми, он здесь делает?

– Пришел проверить, жив ли я? Жаль тебя разочаровывать.

Он не купился на мою провокацию. Продолжал разглядывать, словно оценивая. Потом медленно опустил взгляд на пакет, который я прижимал к себе. Пакет, полный вещей. Вещей для младенцев. От его ухмылки я покрылся испариной. Он знал. Знал, что она у меня.

– Как она тебе? Славная, правда? – протянул он. – Как с обложки журнала, да? Статусные друзья, все прилизанные и надушенные, сплетни для светской хроники. Вечеринки, гольф‐клубы – как по расписанию…

– По‐твоему, я сейчас должен понять, о чем речь?

Он покачал головой – слишком осторожен, чтобы так легко попасться. Я знал это, но все равно обязан был попробовать.

Находиться рядом с ним было все равно что оказаться в смирительной рубашке: грудь сдавлена, дышать нечем, тщетно пытаешься нащупать шнуровку или порвать ткань, чтобы вырваться.

– Она и правда пришла к тебе. Не скрою, я не поверил бы, если бы не знал наверняка, хотя в глубине души мог этого ожидать. Умом она, конечно, не отличается. – Он сунул руку в карман, блеснул перстень с буквой Y. – Она забрала ребенка. Но тебе об этом и так известно.

– Тебе‐то плевать на ребенка. Тебя заботит только, чтобы все это не попало в газеты.

Я перестал ходить вокруг да около и перешел в наступление. Именно у него я и научился этой тактике: нас объединяло не только родство по крови, и нам обоим это претило.

– Ты правда думаешь, – он чуть склонил голову, едва сдерживая усмешку. – что я боюсь какой‐то избалованной девчонки, твоей ровесницы? Я считал, что ты не дурак, но ты снова разочаровал меня.

– Как твоя предвыборная кампания? Говорят, один неверный шаг может перечеркнуть годы жертв и подхалимства. Твой штаб‐то знает, где ты сейчас? Навещаешь больных раком? – Он уставился на меня не мигая, как через прицел, а я снова пошел в атаку: – Ты боишься. Иначе тебя бы здесь не было. Ты прекрасно понимаешь: если эта история всплывет, можешь поставить крест и на своем имидже, и на карьере.

В глазах окружающих отец был уважаемым и порядочным человеком, потомком магната из Восточной Сербии, чья семья из поколения в поколение оберегала художественное и архитектурное достояние страны.

Кольцо на его пальце говорило, что он женат, хотя мы оба знали: на женщину ему было наплевать. Он выбрал ее лишь потому, что она была состоятельной вдовой с безупречной репутацией. Идеальна, чтобы укрепить образ семьянина и патриота. Его страхи сводились к одному – к возможной угрозе его амбициям.

– И ты правда думаешь, что ей кто‐то поверит?

– Может, да, а может, нет. Но этого достаточно, чтобы в людях зародилось сомнение, которое подпортит твой имидж.

Отец медленно приблизился, темно‐синий галстук подчеркивал его резкие черты лица, более грубые, чем мои. Я сжал кулаки.

– Если так, то почему она еще не пошла в полицию?

По его тону я понял, что он знает ответ. Речь шла об одном из членов городского совета Филадельфии, союзнике всех по‐настоящему влиятельных политиков. А поскольку его лучшим другом был заместитель начальника полиции, любой понимал: через официальные каналы ничего не добьешься. У отца были все рычаги, чтобы прижать ее к стенке. Именно поэтому Коралин пришла ко мне. Хотела выиграть время и понять, как действовать. И, как я и предполагал, отец тоже старался не допустить огласки.

– Знаешь, ты ничуть не изменился. Ты все тот же мальчишка, который выпрашивал хоть немного тепла. Как собака, готовая на все, лишь бы на нее обратили внимание. – Он подошел ближе, я напрягся. – Помнишь это? Помнишь, как пытался угодить мне? Добиться, чтобы я посмотрел на тебя? Ты бы позволил себя избить кочергой, лишь бы вымолить у меня взгляд или ласку.

Я тяжело вздохнул, ярость застилала мне глаза, а он, предаваясь воспоминаниям, криво улыбнулся:

– В этом все дело, да? Скажи, Андрас, спустя столько лет ты все еще надеешься, что я удостою тебя своим вниманием?

– Ни хрена мне от тебя не нужно! – Я кипел от злости, ненависть ослепляла меня. С трудом сдерживал ту самую жестокость, что он вбил в меня с детства и за которую я корил себя, ведь позволил превратить себя в чудовище. – Я всегда жалел, что не ушел раньше, что не провел детство как можно дальше от тебя. Лучше жить под мостом, чем под одной крышей с тобой. И если Коралин решит выступить против тебя, если однажды Коралин все же расскажет… Мне доставит огромное удовольствие увидеть крах блистательного Эдельрика Йорданова⁴, – выпалил я на одном дыхании.

Отец чуть наклонил голову и усмехнулся:

– Если она расскажет? Ах, Андрас… Я понимаю эту девчонку куда лучше, чем ты. Ты ее совсем не знаешь.

Зора не сводила с меня глаз, дожидаясь окончания моего рассказа.

– И это все, что он тебе сказал?

– Да. Больше я его не видел. До… – я понизил голос, – до аварии.

Каждое слово давалось мне с чудовищным трудом. Меня корежило от отвращения, челюсть сводило от напряжения.

Я вспомнил зеленые глаза Коралин, и на миг мне показалось, что я вижу ее улыбку.

– Знаешь, что писал Георг Лихтенберг?⁵ Кто оценивает ангела лишь по крыльям, может молиться гусям.

Я перевел взгляд на нее. Зора смотрела себе под ноги.

– Что за бред ты несешь? – прошипел я. И без ее дешевой философии я был на взводе.

Зора растерялась и открыла рот. Потом покачала головой. Как непривычно видеть ее такой неуверенной! Это злило меня еще больше.

– Ничего, – пробормотала она, решив оставить мысль при себе, – я хотела сказать только, что…

– Что?

Она вздохнула:

– Я знаю, что происходит между тобой и Миреей.

При одном ее имени во мне что‐то дрогнуло. Я не подал виду, но воспоминание о ночи вспыхнуло вновь. То, как я раздвинул ее стройные ноги, как опустился перед ней на колени, как ее щеки вспыхнули, когда я рывком задрал платье, – все это говорило о моем провале в тот вечер.

Я снова совершил ошибку. Еще одну в бесконечной череде. А ведь я поступил правильно: сказал ей, что ни за что не смогу забыть другую, что Мирея для меня ничего не значит. Сказал даже, что искал в ней Коралин. И слезы в ее грустных глазах были именно тем, чего я хотел добиться.

Я сделал то, что должен был сделать: заставил ее ненавидеть меня, чтобы все шло своим чередом. Но оставалась одна проблема: она ушла, но не перестала мне сниться. Эта пытка сводила меня с ума.

А потом она дала мне пощечину… Мое сердце сжалось от боли, а она смотрела на меня, тяжело дыша, с высоко вздымающейся грудью, в том платье. Та самая, на которую весь вечер пускали слюни все мужчины в зале… Это было уже слишком. Черт, правда, слишком.

Она мучила меня. Ее нужно было прогнать, а она все время оказывалась рядом, не давая мне покоя. Я постоянно натыкался на нее, и всякий раз, когда она находилась поблизости, случалось что‐то необъяснимое: меня неизменно притягивало к ней. Она так и не смогла стать по‐настоящему невыносимой, хотя я надеялся на это. Я хотел ее дразнить, злить, доводить до бешенства, смотреть, как в ее глазах вспыхивает вызов. Хотел, чтобы она послала меня к черту, но не уходила. Хотел трогать ее и видеть, как она краснеет, как дрожит. Так, как делает только со мной. Я хотел ее, хотел овладеть ею, лишить ее дыхания. И хотел, чтобы она улыбнулась, потому что с детства я был одержим женскими улыбками. И я хотел… хотел…

– Думаю, тебе пора перестать врать самому себе. Меня здесь не было бы, если бы я не видела, в каком ты состоянии, – Зора прервала поток бреда в моей голове.

Я злобно посмотрел на нее:

– Сказал же, со мной все в порядке.

– Но ты слышишь, как ты это говоришь? Ты сам себя уговариваешь и думаешь, что это сработает! С тех пор как я тебя знаю, ты разрушаешь себя. Но в этот раз я тебе не позволю, Андрас. Сейчас послушай меня. Не все в этом мире черное и белое, – выпалила она, вновь обретая уверенность.

Я посмотрел на нее с кислой улыбкой:

– Полумеры – это не про меня.

– Дело не в этом! Между черным и белым необязательно выбирать серое! Есть красный, желтый, фиолетовый, есть десятки оттенков, о которых ты даже не слышал. Ты видишь только то, что хочешь видеть, и не замечаешь, что за стеной, которую сам вокруг себя выстроил, есть нечто большее. Скажи, что ты чувствуешь к этой девушке!

Я напрягся и на миг прикрыл глаза:

– Ничего.

– Ничего?

– Точно, – ответил я и отвернулся от Зоры, но она продолжала смотреть на меня.

– Андрас!

– Что?

– Какие чувства ты испытываешь к Мирее?

– Не знаю. Не знаю, черт возьми!

Она сбивает меня с толку. Из‐за нее у меня в голове полный бардак. Она не прячется от моей злости и не пытается задушить ее так, чтобы она истлела во мне изнутри.

Она встает, расправляет крылья, как ангел, и светится еще ярче. Она не пыталась изменить меня, не притворялась, как остальные.

Она… пошла прямо к моим демонам и показала мне своих. Сразилась с ними, потом занялась любовью, вывалялась в той грязи и смеялась над тем, что запачкала руки. Она ворвалась в мои сны, заполнила их собой, танцевала в этой темноте так уверенно, словно жила в ней всегда.

Она… она такая же, как я: увидела ад раньше рая.

– Однажды я вас мельком видела в коридоре, – тихо сказала Зора. – Ты навис над ней, а у нее горели щеки, она говорила тебе, что ты идиот. Ты стоял, опершись плечом о стену, наклонив голову, и казался таким веселым. Я никогда прежде не видела, чтобы тебе было так легко с кем‐то. Ты смотрел на нее так, словно тебе… хорошо. Будто ты чувствовал покой, умиротворение, что‐то, похожее на счастье.

– Я просто ее дразнил, – попытался я отмахнуться, но Зора не сводила с меня глаз. Мне совсем не нравилась тревога на ее лице.

– Ты никогда не улыбался с Коралин. Да, ты был ею сильно увлечен, но я ни разу не видела, чтобы ты смеялся или шутил. Или смотрел на нее, как на Мирею. Никогда!

– Хватит! – взбунтовался я, едва сдерживаясь.

Мой резкий тон заставил Зору замолчать и отпрянуть к стене. Но она не отвела взгляда от вздувшихся вен на моих руках, когда я обернулся. – Какое тебе, черт возьми, до этого дело? Я прекрасно знаю, что чувствую. По‐твоему, я забыл, что произошло? Как будто я не думаю каждый день, что все могло быть по‐другому.

– По‐моему, ты боишься быть счастливым, – осторожно заметила Зора. – И продолжаешь себя наказывать, цепляться за то, что причиняет боль, и закрывать двери перед всем хорошим, что могло бы случиться с тобой.

– У меня уже было что‐то хорошее, – процедил я сквозь зубы, ослепленный гневом и болью, – и посмотри, чем это закончилось.

Коралин – призрак, который никогда не исчезнет, напоминание о моей вине, о том, что я не сумел защитить ее даже от самого себя.

А Мирея не станет еще одним пороком. Еще одной зависимостью, что ломает тебя, но не убивает. Она не станет новым ураганом. Я этого не допущу.

– Тогда почему ты рассказал ей о Коралин и о своей матери?

– Я ей не говорил.

Зора нахмурилась.

– Но она дала понять, что… – Она растерянно заморгала. – Тогда что, черт побери, ты ей сказал несколько дней назад?

Я холодно посмотрел на нее и промолчал. Она поняла все без слов, только покачала головой. Прежде чем я наконец ушел, закончив этот фарс, Зора тихо произнесла:

– Ты должен простить себя, Андрас.

То, что она сказала, продолжало мучить меня. Когда ночью я возвращался домой, я снова думал о Мирее. Я даже не взглянул на нее после того, как появился отец. А ведь за несколько минут до этого я целовал ее, ощущал сладкий вкус ее губ. Потерял голову от ее очаровательного упрямства, с которым она пыталась заглушить стоны, пока я ласкал ее теплое и мягкое тело, предлагавшее мне взять все, что она могла дать мне.

А еще не давало мне покоя то, чего я не мог понять: впервые там была только она. Никаких зеленых глаз, никаких тонких невинных губ. Никакого чувства вины, которое терзало и убивало меня. Прежде я всегда видел Коралин в такие моменты. С кем бы я ни был – с блондинкой, брюнеткой или рыжей, дерзкой или тихоней, – я, как безумец, искал в них ее черты, цеплялся за ее нежную улыбку и вспоминал о том, что делал с ней. А эта девчонка, эта зверушка, что в первую же нашу встречу напомнила мне о ней сильнее других, вдруг стерла ее образ, будто Коралин никогда и не было.

«Почему? Почему она мне снится? Что со мной, черт возьми»?

Будто мой мозг пытался мне что‐то сказать, что‐то важное. После Рождества, когда я впервые посмотрел на нее по‐настоящему, когда понял, какая она на самом деле, я…

– Черт! – зубочистка сломалась, и от досады в висках застучало. В кармане я нащупал маленький гладкий предмет.

Ключи от машины. Я добрался до гаража рядом с домом. Стоило нажать на брелок, и свет фар Camaro ZL1⁶ вспыхнул в темноте. Половина пятого утра, но я все равно открыл дверь, сел внутрь и завел мотор.

В тишине раздался мощный рев двигателя, кожа сиденья была прохладной на ощупь. Я выехал из гаража.

Фонари мелькали за стеклами в ночной тишине города. Я вдавил газ, добрался до трассы, включил на коробке передач спортивный режим и понесся с бешеной скоростью.

Рассвет застал меня за пределами города, я свернул на дорогу, ведущую к высоким воротам. Вскоре они распахнулись, я заглушил двигатель и зашагал по лужайке. Обувь вязла в земле, пока я не дошел до мраморной плиты. Иней тонким слоем покрывал ее, сверкая так, что казалось, будто она вырезана из хрусталя. Я стоял, глядя на нее, дыхание на морозе превращалось в пар. И перед этой плитой, сиявшей в первых лучах солнца, я спросил:

– Скажи, сможешь ли ты когда‐нибудь меня простить?

Неправильный человек

В глазах – рай, в улыбке – ад.

– Джеймс, пожалуйста, посмотри на меня!

– Смотрю…

– Неправда. Ты продолжаешь таращиться на кактус, будто он может чем‐то помочь.

Мы уже полчаса сидели на моем диване. Я специально поставила Тимми рядом, надеясь задобрить Джеймса, но это не сработало. Зажгла рождественский фонарик, который он подарил, чтобы немного разрядить атмосферу, но безрезультатно.

Уже несколько дней Джеймс избегал смотреть на меня, отводил взгляд во время работы, а когда мы встречались в коридоре Milagro’s, делал вид, будто вспомнил о чем‐то важном, показывал рукой на что‐то сзади и сразу удирал, только пятки сверкали. Его поразило то, что он увидел, и хотя такое поведение мне казалось ребячеством, я не могла притворяться, что ничего не замечаю.

– Я знаю, ты все еще потрясен, – осторожно начала я, – но имитировать, что у тебя болит живот, и убегать каждый раз, как только видишь меня, – это не выход. Так что можешь хотя бы посмотреть на меня? Ты меня смущаешь.

– Я? Это ты занималась сексом с Андрасом Райкером на складе!

– Ничем мы не занимались!

– Правда? Ты держала его за волосы, его голова была у тебя между бедер, а язык практически в…

– Ладно! – Я зажала уши руками. Под его негодующим взглядом лицо у меня горело.

– А что? Если он делал тебе искусственное дыхание прямо в матку, то объяснять ничего и не нужно!

Я начала понимать, почему некоторые животные притворяются мертвыми, лишь бы избежать столкновения с противником. На миг я даже понадеялась, что он снова молча уставится на Тимми, но пришлось считаться с тем, что я вопреки своему желанию привязалась к нему.

– Ты только все усложняешь, – пробормотала я. Джеймс надул губы, а я вздохнула. – Мне не хотелось, чтобы ты узнал об этом вот так.

Я потупила взгляд.

– Я помню о том, что ты мне рассказывал. Знаю, как часто ты просил держаться от него подальше, и небезосновательно… Но все стало сложнее, когда я обнаружила, что он живет по соседству, и это оказалось мне не по силам, – прошептала я. – Я не могла тебе сказать, а тем временем все пошло совсем не так, как я ожидала. И я не хотела, чтобы ты смотрел на меня по‐другому, как смотришь сейчас.

Джеймс перевел на меня взгляд, и я посмотрела ему в глаза.

– Я знаю, что ты думаешь о нем. Я не стану пытаться переубедить тебя. Но я хочу, чтобы ты знал: все, что я делала, я делала потому, что сама этого хотела.

– Но ведь ты дала ему пощечину при первой встрече. Ты всегда смотришь на него с неприязнью, нервничаешь, когда он рядом. Я думал, ты его ненавидишь, – сказал он тихо. – Ты все это время притворялась?

– Нет. Я знаю, в это трудно поверить, но чаще всего я его не выношу. Он выводит меня из себя, и иногда мне хочется его придушить. У него столько недостатков, что от них можно просто с ума сойти. Он делает все, чтобы его ненавидели, чтобы доказать, что он чудовище, каким его считают окружающие, и не пойми неправильно, у него это отлично выходит. Он всегда жесткий. Никогда не признает, что помог тебе или сделал что‐то правильное, потому что не хочет, чтобы ты увидел в нем другое и смог полюбить. Он боится всего хорошего, всего светлого. Он смеется, если ты его ненавидишь, но пугается ласки. Он скорее стерпит сотню пощечин с ухмылкой, чем допустит чью‐то привязанность. Иногда мне хочется послать его к черту… Я не знаю, как назвать то, что между нами.

Иногда я не уверена, что чувство, которое испытываю к нему, настоящее. Скорее оно похоже на убийцу с загадочной улыбкой и самыми красивыми глазами на свете, и я не знала, как от него защититься. Оно ударило меня и в живот, и в сердце. Я отталкивала его изо всех сил, но это не помогло.

Возможно, именно так все и было. Я ненавидела его так сильно, как можно только любить.

– Не могу поверить. Полный абсурд. То, как ты говоришь о нем. То, как хорошо ты его знаешь. Он сам тебе все это рассказал?

– Нет. Но…

Я поведала ему о Сабин. О том, что Андрас сделал для нее, несмотря на то что ему за это досталось, и на то, что теперь о нем думают. Вспомнила, как однажды упала в обморок, а он убедил Зору не выгонять меня, потому что понимал, в каком я отчаянном положении. Я умолчала о том, что он сделал для моей матери и для Коралин. Объяснила, кто такая Олли и что значила для него эта малышка, которую он взял под свое крыло.

Я была уверена, что он старается казаться бессердечной сволочью не только по каким‐то непонятным мне причинам, но и для того, чтобы никто не узнал, что у него есть слабое место, по которому так легко можно ударить.

– Ты ждешь моего одобрения, Мирея? – Я молча уставилась на Джеймса, обхватив колени руками. – Этот тип – козел.

– Да, – ответила я.

– Наглый хам.

– Точно…

В перечень достоинств Андраса не входила нравственность. Как, впрочем, и терпение. И уж тем более вежливость. Я прекрасно знала, что все это неправильно.

Я не идеализировала происходящее между нами, у меня нет иллюзий о наших отношениях. Внутри нас хаос, куча проблем. Мы как будто сотканы из огненных закатов и рассветов, темнее ночи. Каждая минута, проведенная вместе, похожа на бесконечную борьбу между потребностью быть рядом и страхом, что это действительно случится. И все же, несмотря на это, нас снова и снова тянуло друг к другу.

Раньше я смотрела на него трезвым взглядом, но теперь в душе вспыхнуло что‐то неожиданное.

Он видел меня в своих снах.

– Ты любишь его?

Я напряглась. Джеймс смотрел на меня с любопытством. Я сглотнула и действительно задумалась: Андрас никогда не давал мне ни малейшего повода влюбиться в него, зато причин ненавидеть – десятки.

– Нет, – выдохнула я.

Но, похоже, этот ответ Джеймса не убедил.

– Не понимаю, как ты вообще можешь что‐то к нему чувствовать.

– Оттого, что ты не разделяешь мои чувства, они не становятся менее настоящими, – честно попыталась я объяснить, глядя на него. – Я же не говорю, что мы вместе. Просто он мне не безразличен. Не прошу тебя меня понимать, это совсем необязательно. Я прошу только не избегать меня и продолжать быть моим другом, потому что ты мне дорог.

Джеймс вздрогнул, ошеломленный и смущенный моим внезапным приливом нежности. Я никогда не выражала чувств словами, делать это так непривычно. Чуть ли не впервые я забыла о гордости и страхах и попробовала. Он опустил голову и тяжело вздохнул:

– Теперь понятно, почему он на меня так косо смотрит…

– Он не смотрит на тебя косо.

– Еще как смотрит. После того раза, как я приготовил ему коктейль, он смотрит на меня так, будто хочет принести меня в жертву какой‐нибудь языческой богине и станцевать на моих костях…

– Он такой со всеми.

– Спасибо, утешила.

Мы переглянулись. Потом, не сумев сдержаться, расхохотались.

Я – тихо, сквозь зубы, а у него тряслись плечи от смеха. Это похоже на маленький заговор.

В груди защемило. Джеймс откинулся на спинку дивана, и на миг я задумалась: что было бы, если бы мы встретились раньше? Тогда, когда вся моя жизнь сводилась к одному лишь инстинкту выживания, а мама была еще призраком?

Сидел бы он сейчас на моем диване? Вряд ли. Я не подпустила бы его близко, оттолкнула и снова осталась одна. Я изменилась? Повзрослела?

– Джеймс.

– Да?

Я уже хотела что‐то сказать, но он обернулся. Мой взгляд смягчился, и я промолчала. Может, он меня никогда не поймет и всегда будет считать упрямой и чуждой нежности, хотя именно к нему я приходила за утешением. Но в тот момент я поняла: дружба – это именно то теплое, немного детское и неловкое чувство, что согревало мне душу.

– Спасибо.

Прошло несколько недель. С Джеймсом все наладилось. Он перестал избегать меня и вел себя как обычно. Даже снова начал подшучивать надо мной, и после того случая наша связь только укрепилась.

Я бы хотела сказать то же самое и об Андрасе. Чувствовала, что он только мой, когда он признался, что не может выкинуть меня из головы, когда целовал меня, когда опустился на колени.

Но после разговора с отцом он опять перестал меня замечать. Когда тем вечером он обернулся и посмотрел на меня, его лицо было искажено от ужаса. А я ничего не могла сделать, лишь нахмурилась, хотя сердце разрывалось. Он был напуган. В его глазах я прочитала всепоглощающий, леденящий душу страх.

Коралин снова оттеснила меня на задний план, и внутри крепло мрачное предположение. Я всегда думала, что ее уход – результат мучительного, но правильного для них обоих решения. Она много говорила о том, чтобы вернуться домой, к прежней жизни. Но этот страх, эта боль – за ними явно скрывалось нечто большее.

Возможно, я не хотела в этом признаться, слишком погруженная в собственные переживания и в попытки придумать другой финал. Но причиной их разлуки было что‐то другое. Из‐за чего бы они ни расстались, это точно не было их выбором.

Пробежавшая по спине дрожь вернула меня в реальность. Я сидела на белой скамейке, нервно болтая ногами, и смотрела на ухоженные аллеи. Чуть поодаль садовник подрезал живую изгородь, и тишина вокруг лишь усиливала мою тревогу.

– Мирея.

Доктор Парсон подошел ко мне. Я встала, чувствуя тяжесть в ногах, будто они налились свинцом. Надеялась, что он этого не заметит.

– Рад тебя видеть. Трудно было добраться?

Я пробормотала что‐то в ответ, а сама с тревогой смотрела на две фигуры у него за спиной. Парсон слушал меня так же внимательно и спокойно, как и всегда. Потом повторил то, что уже объяснил мне по телефону.

Реабилитация мамы, казалось, шла по плану. В течение нескольких недель она положительно реагировала на терапию: посещала индивидуальные занятия, принимала необходимые лекарства, согласилась на психологическую помощь, столь нужную для полного выздоровления. Она находилась под постоянным наблюдением и уже справилась с самыми тяжелыми симптомами ломки. Несколько дней назад она официально завершила фазу детоксикации. Постепенно восстанавливая физические и эмоциональные силы и душевное равновесие, она возвращалась к здоровому образу жизни и работала над преодолением психологической зависимости. Парсон рассказал мне, что на этом этапе в некоторых ситуациях можно привлечь к процессу и членов семьи.

– Мы не хотим спешить. Как я уже говорил, цель этой стадии – помочь пациенту вернуться к нормальной жизни. Мы решили, что сейчас подходящий момент позволить ей снова общаться с родными. Ты готова? Тебе страшно?

Я замялась, потом покачала головой. Парсон внимательно посмотрел на меня.

– Я хочу, чтобы ты знала: мы исходим из интересов пациента и его близких. Если передумаешь, только скажи!

Он убедился, что я все поняла и не сомневаюсь, и лишь тогда сделал шаг в сторону.

Глаза мамы вспыхнули, когда она меня увидела. Она стояла в нескольких метрах от нас рядом с медбратом. Мама сцепила пальцы, будто удерживая себя от того, чтобы броситься ко мне и обнять.

– Привет, малышка!

Когда я увидела ее, меня захлестнула целая буря эмоций. Серый спортивный костюм висел мешком на ее исхудавшем теле, а полные губы казались непропорционально крупными на осунувшемся лице.

С тревогой я вглядывалась в ее глаза, ища хотя бы намек, тень того призрака, что так на нее похож. Но не нашла его. Была только она. Только мама.

– Привет, – сказала я хрипло.

Я дождалась, пока она сама подойдет ближе, и только тогда снова села на скамейку. Парсон и медбрат оставили нас наедине, и я почувствовала, как в висках застучало так сильно, что стало почти больно.

– Как ты? – спросила она. От звука ее голоса у меня екнуло сердце.

– Хорошо. А ты?

– Неплохо. У меня небольшая ломка. Здесь, – она коснулась груди, словно пытаясь дотронуться до чего‐то внутри. И все же улыбнулась. – Но я начала спать. Мне разрешают проводить столько времени в саду, сколько захочу, а та боль, что была пару недель назад, уже кажется далеким прошлым.

Парсон говорил мне, что после детоксикации нормально испытывать целый спектр эмоциональных симптомов: депрессию, чувство пустоты, упадок настроения. Но мама никогда не позволила бы себе проявить это в моем присутствии.

– На Рождество нам предложили написать несколько строк родным. Было тяжело выразить словами, каково это – провести его без тебя.

– Ты не захотела, чтобы я пришла.

На ее лице появилась теплая, но печальная улыбка.

– Нет.

Во мне шевельнулась надежда, что она сделала это, потому что искренне хотела выздороветь, потому что ей нужно было встретиться лицом к лицу с чудовищем, которое ее пожирало, и победить его раз и навсегда своими силами. Я презирала себя за эти иллюзии, но не могла перестать мечтать.

– Это был самый трудный выбор в моей жизни. Но я о нем не жалею, – сказала мама, мягко дотронувшись до моей руки, сжимающей колено.

От ее теплого прикосновения мне стало спокойно на душе. Она рассказывала, как у нее дела. Я слушала ее молча, впитывая каждое слово.

– Тот парень… Кто он? – вдруг спросила она. Я рассказывала о событиях последних дней, и этот вопрос застал меня врасплох.

– Что?

– Когда я пришла к тебе, у тебя в квартире был парень. Высокий, с голубыми глазами… Кто это?

– А, этот… – я сглотнула, смутившись. – Никто. Так, работаем вместе.

– Работаете вместе? Значит, он из Филадельфии?

– Да.

– Он тоже бармен?

– Нет. Он работает в службе безопасности.

– Вы друзья?

Я почувствовала, как лицо заливает румянец. Трудно объяснить, какие у нас с Андрасом отношения.

Мы были, как песня, – грубая и резкая, та, что режет слух и звенит в ушах. Та, от которой внутри все сжимается, словно тебя ударили кулаком, и к глазам подступают слезы. Она разрывает тебя изнутри, даже если понимаешь не все слова, тебя бросает в жар, а по телу бегут мурашки. И ты знаешь так же точно, как знаешь, что жив: эта песня лишь про одного человека.

– Нас нельзя назвать друзьями… – Я провела ногтем по джинсам и заметила, что мама задумчиво смотрит на меня. – В чем дело?

– Знаешь, у меня возникло странное чувство. В тот день, когда меня отвозили от тебя в центр, вдруг мелькнула мысль… – мама усмехнулась, словно понимая, как нелепо это звучит. – Я спросила у водителя, не встречались ли мы раньше, он посмотрел на меня, но сказал, что нет, не видел прежде. И все же этот парень… У меня возникло, не знаю, смутное ощущение…

– Мам, ты была не в себе, тяжелый день. Неудивительно, что у тебя все смешалось в голове.

Она кивнула. Задумалась о чем‐то, потом спросила:

– Как думаешь, твой отец узнал бы меня?

Я посмотрела на нее. Волосы стали темнее и длиннее, лицо потускнело, на скулах полопались сосуды. Она сильно похудела, в последний раз, когда я видела ее у себя дома, заметила, как на коже резко проступали вены, а глаза показались чужими. Она сильно изменилась со времен моего детства, но оставалась по‐прежнему привлекательной.

– Да.

– Тот парень очень к тебе привязан.

Я опустила голову и едва сдержала горькую улыбку.

– Ты его не знаешь, мама.

– Может быть. Но в тот день он остался, потому что боялся, что я причиню тебе боль, – сказала она, хотя, похоже, эти слова ранили ее. – Он встал между нами, помнишь? Как только увидел, что ты напугана, он заслонил тебя собой и не хотел оставлять наедине со мной. И все смотрел на тебя, взглядом спрашивая разрешения быть рядом.

– Он не из тех, кто спрашивает разрешения. Скорее вышибет дверь ногой и даже не извинится за вторжение.

– Неважно, как он это делает, Мирея, важно, что ему удается войти. Если ты не хочешь впустить человека в сердце, оно не покорится силе и не поддастся ласке. Но если кто‐то все же проник в него, даже совсем на чуть‐чуть, значит, ключ ему вручила ты. И тогда этот человек приносит в твою жизнь музыку, которую ты готова слушать, какой бы странной и непонятной она ни была.

Я покачала головой, внезапно ощутив слабость.

– Мам, он не такой уж и заботливый, как ты думаешь, – призналась я, максимально упростив суть того, что стояло за именем Андрас. – Я серьезно. Я не все знаю о том, что с ним произошло в прошлом, но он точно не тот, кого приводят знакомиться с родителями.

Мама слушала внимательно, потом перевела взгляд на сад. Ветер колыхал волосы у ее лица, она погрузилась в воспоминания. Она никогда не была ни строгой, ни чрезмерно тревожной, ей было всего тридцать шесть. Мама такая же надломленная и упрямая, как я.

– Я встречалась с разными парнями до того, как познакомилась с твоим отцом. Я тебе говорила? Одного звали Теодор, – улыбнулась она, – он был… идеален: красивый, всеобщий любимчик, трудолюбивый. Купил запчасти для машины на собственные сбережения. После школы подрабатывал в мастерской. Твой дед его обожал. Такой внимательный, всегда привозил меня домой раньше условленного часа, чтобы родители не сердились… Он объективно был самим совершенством. Но я не влюбилась в него. Я влюбилась в сорвиголову, который вместо цветов приносил мне пучки спаржи и тайком кидал камешки в мое окно. – Губы мамы тронула ностальгическая улыбка. – Хочу тебе сказать вот что: да, есть «правильный человек». Тот, кто все делает как надо, говорит то, что все хотят услышать, нравится твоим родителям. А потом появляется тот, кого все считают неправильным. Он сводит тебя с ума, доводит до отчаяния, заставляет делать глупости и находить в себе новые грани. Тот, из‐за кого смеешься до икоты, рыдаешь навзрыд, кто побуждает мечтать и улыбаться. Тот, кем ты живешь. С ним ты забудешь про голод, про сон, злишься, но при этом чувствуешь, что не хочешь быть ни с кем больше. Ты ссоришься с ним и отталкиваешь его, только чтобы прижать еще крепче, когда он вернется. И он рядом – страдает так же и чувствует то же самое, потому что и для него ты – та самая неправильная в толпе правильных людей. И когда ты это поймешь, когда осознаешь, что настоящие чувства важнее хваленого совершенства, ты поймешь и другое – такого больше ни с кем не будет.

От ее слов сердце сжалось.

– Ты хочешь сказать, что все закончится плохо?

– Ну он же «неправильный». Я не знаю этого парня, из того, что ты рассказала, поняла лишь одно: он мне вряд ли понравился бы. Я могу отругать тебя, велеть держаться от него подальше, рассердиться и сказать, что не хочу, чтобы вы были вместе, Мирея, потому что, даже если мне кажется, что я потеряла право так говорить, я все равно твоя мама. Но разве ты меня послушаешь? Если он действительно твой человек, пусть и неправильный… Да и я на твоем месте не смогла бы по‐другому.

Я сглотнула и посмотрела на нее. Меня охватила тоска.

– У него есть другая, мама. И она… Я никогда не буду такой, как она.

Ты любил Коралин? Она для тебя «правильный» человек? От мысли, что вас что‐то разделило, разлучило друг с другом, как ангела с небом, у меня перехватывает дыхание. Что я сейчас делаю? Я пытаюсь отнять тебя у нее?

Красивое лицо, которое я видела на экране компьютера, вновь всплыло перед глазами. Каким же упоением было для Андраса – наконец сорвать с нее одежду, боготворить каждый сантиметр ее хрупкого тела, ее длинные ноги, кожу – без шрамов и изъянов…

Я хотела быть такой, как она. Но я не была ею. На ее фоне я выглядела серой мышкой, ничтожным существом. Зверушкой.

– Мирея, тебе не нужно становиться кем‐то другим, просто будь собой, – мягко сказала мама и заправила прядь моих черных волос за ухо. – Если кто‐то не любит тебя такой, какая ты есть, значит, он недостоин тебя. Знаю, сейчас ты мне не веришь, но жизнь – это не написанный кем‐то сценарий. У каждого есть право на свою историю, на счастье. На то, чтобы быть особенным. И если бы ты могла увидеть себя моими глазами… – мама едва заметно улыбнулась, – то знала бы, что ты самый верный человек на свете. Что ради защиты другого ты готова пожертвовать собой. Что, когда ты злишься, глаза у тебя сверкают, как звезды. Что ты открываешь душу лишь немногим, а не всем подряд. Не считай себя неправильной из‐за того, чего тебе может не хватать. Ты уникальна благодаря тому, что в тебе есть.

Она закашлялась, я смотрела на нее с нежностью и легкой настороженностью. Все еще казалось странным, что она здесь, рядом, говорит мне все это. Но я чувствовала себя почти счастливой. Я бы смогла привыкнуть к этому, наверное.

Мне так не хватало наших разговоров. Ее присутствия. Как мне хотелось делиться с ней своими страхами, тревогами и мечтами.

Может, она и не была лучшей мамой на свете; может, внутри все еще оставалась девчонкой, несмотря на прожитый опыт. И все же я почувствовала, что она снова со мной.

– Не думай, что мне нравится эта ситуация. Расскажи‐ка мне о нем. Как вы познакомились?

Ох!

– Ну… – Я смущенно отвела взгляд и замялась, потирая виски́. – Да ничего особенного…

Мама нахмурилась, и мне пришлось выложить правду:

– Кажется, я дала ему пощечину.

– Что? Мирея!

– Он вел себя как идиот, я…

– Это не повод! Ты не можешь драться с каждым встречным, как будто ты ребенок. Сколько раз мне тебе повторять? Насилие – это не выход, ни при каких условиях! Что у тебя в голове творится?

Она еще долго бранила меня за грубость, а потом все‐таки захотела узнать, что произошло.

Вновь погружаясь во все противоречия, связанные с Андрасом, я надеялась, что, если расскажу все с самого начала, это поможет мне отстраниться от него. Я постаралась его не желать, потому что он ранил меня не раз и, скорее всего, сделает так снова.

И все же сердце мое вновь приоткрылось. Уже слишком поздно: Андрас вошел через эту дверь. Вышиб ее и погрузил все в хаос. Неважно, что раньше ни у кого не было надо мной власти. Я не могла избавиться от этого безумного влечения, будто цепью приковавшего меня к Андрасу.

– На сегодня все. Можешь унести пустые бутылки? – Джеймс указал на ящик. Клуб опустел, последние посетители разошлись. Я взяла ящик за пластиковые ручки, вышла в коридор и пошла на склад.

Сегодня я видела Андраса только мельком. Сердце сжалось, когда я заметила его среди сотрудников службы безопасности, я отвернулась и пошла дальше.

В конце концов, для мужчин я оставалась лишь объектом насмешек. Они хотели подчинить меня себе, сломить упрямый характер, ведь больше во мне их ничего не привлекало. Им нужно было лишь мое тело, но не то, что было глубже. И Андрас не стал исключением.

С тяжелым сердцем я прошла мимо раздевалки охраны. Дверь была приоткрыта, внутри сидели ребята.

– Ну что, Себ, ты уже трахнул ту девчонку из бара?