Read the book: «Надеюсь, ты это прочтешь», page 3

Глава четвертая

Звенит звонок на следующий урок, а я уже всерьез думаю о переезде в другой город. С концами.

Можно прямо сейчас пойти домой. Взять паспорт, вызвать такси и забронировать билет на первый попавшийся рейс. На моем банковском счету хватит сбережений, я откладывала деньги, которые мне дарили на китайский Новый год. Я могла бы найти работу на неполный день, устроиться репетитором или официанткой в китайский ресторан – слышала, в таких местах вечно не хватает сотрудников, которые знали бы два языка. Покрашусь в блондинку, намажусь автозагаром, вставлю цветные линзы, сменю имя. Создам совершенно новую личность. Никто из бывших одноклассников меня не найдет…

Пока я мысленно продумываю этот план, ноги сами тащат меня через школьный двор на урок английского.

Это происходит автоматически.

Слишком глубоко укоренилась привычка подчиняться правилам, приходить вовремя, не пропускать ни одного урока. Я как собака Павлова, только при звуке колокольчика не бросаюсь к миске, а ищу свою парту и достаю тетрадки.

Останавливаюсь у двери и чувствую, как мне становится плохо. Меня трясет, зубы так сильно стучат, что, кажется, вот-вот раскрошатся. В нос бьют запахи хлорки и ношеной обуви, гул голосов звенит в ушах. Мне кажется, что все вокруг визжат. Не разбираю отдельных слов среди шума, но знаю, что говорят они обо мне, и от этого начинает подташнивать.

Дрожащими пальцами хватаюсь за дверную ручку. Пытаюсь отдышаться и в итоге делаю такой глубокий вдох, что кружится голова.

Снова звенит звонок.

Просто зайди.

Зайди и покончи с этим!

Стоит мне зайти в класс, как все разговоры прекращаются. Всего на секунду, но не заметить это невозможно. Все от меня отворачиваются и начинают рассматривать классную доску, оконные рамы или старый плакат с надписью: Keep calm and Shakespeare on⁴. Бессмыслица какая-то. Раньше никогда не замечала, насколько это дурацкая фраза.

Сажусь на свое место в первом ряду, и по спине бегут мурашки: я чувствую, что все на меня смотрят. Каждый звук, каждый жест усиливается в тысячи раз: вот я открываю ноутбук; скрипит стул; шуршат рукава блейзера, когда я их подтягиваю.

Потом заходит мисс Джонсон и смотрит на меня так, что все внутри холодеет. Ее губы поджаты, тонкие брови почти сошлись на переносице. Она преподает у нас шесть лет, три года была в декрете; сколько я ее знаю, никогда не видела, чтобы она так сердилась. Тут наши взгляды встречаются, но она смотрит на меня не как обычно – «вот моя любимая ученица, всегда первая во всем», – а совсем иначе – «вот та дрянь, что испортила мне день». Моя растерянность сменяется чистейшим тошнотворным страхом.

Проклятые черновики.

Я зациклилась на том, что писала Джулиусу, и забыла, что у этих писем были и другие адресаты. Моя учительница английского, например.

– Прежде чем мы окунемся в прекрасный мир литературы, хочу сделать объявление, – говорит она и не ставит портфель на стол, а шмякает им со всей силы. – Если кто-то из вас недоволен выставленной оценкой, можете обсудить это со мной цивилизованно.

При этом она бросает на меня резкий взгляд, и больше всего мне хочется, чтобы бездна разверзлась под ногами и поглотила меня целиком.

– Также учтите, что мой стаж как преподавателя намного больше вашего как учеников, – продолжает мисс Джонсон. – И хотя оценки по английскому выставляются более субъективно, чем по другим предметам, у нас тоже есть строгие критерии. Конечная оценка не случайна; если вам кажется, что вы заслуживаете более высокий балл, докажите. Я ясно выразилась?

Все медленно кивают. Слышу, как кто-то шепчет за спиной:

– Кто ее так разозлил?

– Думаю, тот же, кто разозлил остальных, – шепчут в ответ.

Над классом повисает тишина, и мой мозг автоматически додумывает, как все тычут в меня пальцем. Щеки и уши краснеют; кажется, к ним прилила вся кровь.

Прижимаю ладони к горящим щекам, уменьшаю яркость экрана и нажимаю на папку «Отправленные». Заставляю себя прочесть всю переписку с мисс Джонсон, начиная с первого письма. Я помню, что целый час сочиняла его и подбирала синонимы, чтобы тон письма казался как можно дружелюбнее, а потом еще вычитывала до тех пор, пока глаза не заслезились.

Уважаемая мисс Джонсон! Надеюсь, у вас все в порядке. Мне просто любопытно, когда вы выставите оценки за анализ текста? Помню, вы говорили, что проверите работы к четвергу, но это было неделю назад, а я так и не получила оценку. Понимаю, что вы очень заняты, и не хочу вас торопить, но вдруг я пропустила? Спасибо за уделенное время и извините за неудобства.

С наилучшими пожеланиями, Сэйди Вэнь

Помню, как, замерев, ждала ответа. Он пришел через два дня.

твой балл 89,5 % Отправлено с iPhone

Читаю и чувствую, как прошлое настигает меня, как открываются старые раны. Снова ощущаю едкое раздражение, как в тот день. По моим меркам эта оценка была ужасной, едва выше среднего. Хуже того, я знала, что Джулиус получил девяносто пять баллов, потому что его учитель английского выставлял оценки менее строго, а разница между восьмьюдесятью девятью с половиной и девяносто пятью казалась мне колоссальной. Непростительной. Невыносимой. Ему, по сути, поставили пятерку, а мне – четверку. Поэтому я решила выторговать себе более высокий балл.

Уважаемая мисс Джонсон! Спасибо, что сообщили оценку. Я очень благодарна. Скажите, а нельзя ли округлить мой балл до 90, ведь мне не хватает всего 0,5 %? Я также могу написать дополнительную работу на оценку. Пожалуйста, сообщите, возможно ли это, ведь эта оценка и ваш предмет очень много значат для меня. Я готова на все, лишь бы изменить оценку.

С уважением, Сэйди Вэнь

Ответ был коротким:

Нет. Все оценки окончательные.

Конечно, надо было на этом и остановиться. Не продолжать этот разговор. В принципе, я так и сделала: излила все свое негодование в черновике письма поздно ночью и забыла об этой несчастной оценке.

И не вспоминала о ней до сих пор.

Открываю последнее письмо в цепочке, морщусь, а лицо горит пуще прежнего.

Мисс Джонсон! Я решила перечитать свой анализ текста и должна сказать, что не согласна с выставленной оценкой. Допустим, на 100 % я не написала, но 90 % точно заслужила! Вам ничего не стоит округлить балл, но сколько потеряю я, если все останется как есть! Каких-то жалких 0,5 процента! Половинка несчастная! Насколько надо быть упертой, чтобы не согласиться пожертвовать ученику эти проклятые полбалла? Даже в математике принято округлять до целой, ну? Как вы, наверное, знаете, я подала заявку на поступление в Беркли, куда мечтала попасть с раннего детства. Поэтому оценки очень важны, а оценка за анализ текста может повлиять на средний балл, и тогда меня не примут в Беркли! Это не первый раз, когда у меня возникают вопросики к вашей системе оценивания. На уроке вы показывали образец анализа, и он вообще недотягивает до моего сочинения. Например, когда автор этого образца цитирует текст, он прямо так и пишет: «Это цитата из текста». Кроме того, каждое второе предложение в нем начинается со слов «что примечательно», хотя в самом предложении не сказано ничего примечательного…

Две недели назад – через несколько месяцев после истории с оценкой и этим черновиком – я узнала, что мисс Джонсон сама пишет образцы, которые раздает нам на уроках.

«Нет, бездны будет мало, – мрачно думаю я, захлопываю ноутбук и смотрю в потолок. – Пусть лучше здание школы обрушится мне прямо на голову».

Увы, в течение последующих трех часов здание не рушится, рушится только моя жизнь.

Куда бы я ни пошла, за спиной шушукаются. Все так реагируют, будто я голыми руками убила кого-то у них на глазах. Впрочем, случившееся, наверное, можно сравнить с убийством: образцовой ученицы Сэйди, идеальной старосты больше не существует. Она мертва.

– Все не так плохо, – успокаивает меня Эбигейл.

Мы вместе идем по коридорам. Через пять минут у нас математика, но меня впервые не волнует предстоящий тест. Какая-то девчонка толкает подругу локтем и кивает, когда мы проходим мимо. Обе начинают истерически хихикать.

Неприятная тяжесть в животе усиливается.

– Что смешного? – кричит им вслед Эбигейл. Кто-кто, а она никогда не боялась конфликтов. – Твоя новая челка?

– А мне понравилась ее челка, – шепчу я, прикрыв рот рукой.

– Да, на самом деле ей идет, – тихо соглашается Эбигейл. – Слушай, понимаю, ситуация так себе, но я успела прочитать письма, которые ты разослала…

– Тебе и всей школе, – бормочу я и закрываю лицо руками.

Группа девчонок вышла из туалета; все остановились и смотрят на меня. Слышу обрывки их разговора.

– …это она…

– …слышала, Рози ей такого утром наговорила…

– Да, ее можно понять. Видели, что она написала?

– Ладно Рози – сколько Джулиусу Гуну досталось! На его месте я была бы в бешенстве! Она так разошлась…

Эбигейл продолжает громче, видимо пытаясь заглушить их голоса:

– Разумеется, местами ты была резковата… И еще нам бы поговорить о Джулиусе и этой твоей ненависти…

Я зажмуриваюсь от ужаса.

– Прошу, Эбигейл, нет, умоляю – ни слова о Джулиусе. – Никогда больше не хочу слышать его имя, видеть его и вообще вспоминать о его существовании. Не хочу вспоминать его дыхание на своей коже, бешеный блеск его глаз и голос, сочащийся злобой!

– Ладно, но я хочу сказать, что ты не сделала ничего противозаконного! Ты просто высказала все, что у тебя на уме. На твоем месте, дорогая, я бы просто призналась – да, все так и есть. Я на самом деле так считаю. Пусть начнут тебя немножко бояться. Поймут, что у тебя тоже есть мысли и чувства.

– Не понимаю, как это произошло, – говорю я и ускоряю шаг. Если замедлюсь и начну слишком много думать, у меня будет нервный срыв. – Я бы никогда не отправила эти черновики! Наверное, какой-то вирус. Ох, знала же, что не надо скачивать шаблоны сочинений с того подозрительного сайта… Но их только там можно было скачать!

Эбигейл закусывает губу.

– Знаешь, я… – Она вдруг замолкает, не договаривая, что собиралась, и резко останавливается в конце коридора.

Через секунду я понимаю почему.

Рядом со сверкающим шкафчиком с наградами, где стоят многочисленные кубки и висят медали за всевозможные достижения – от гребли до шахмат и соревнований по дебатам между школами из разных штатов, – висит фотография в рамке. Наша с Джулиусом фотография. Вскоре после того, как нас выбрали старостами, для нас устроили профессиональную фотосессию. Мы в школьной форме, Джулиус в галстуке, мои черные волосы стянуты в тугой пучок, значки старост на кармашках блейзеров. Он стоит, небрежно скрестив руки на груди и излучая чувство собственного превосходства, которое просачивается даже сквозь стекло фоторамки. Я улыбаюсь шире Джулиуса, вспышка подчеркивает веснушки на моих круглых щеках, мои густые ресницы подкручены и выглядят длиннее.

Фотограф попросил нас встать поближе, даже прикоснуться друг к другу, но ни я, ни Джулиус этого не захотели, так что нас разделяет промежуток сантиметра в три.

В этом промежутке кто-то провел ломаную красную линию. Прямо посередине фотографии.

Кроме того, мне пририсовали копье, а Джулиусу – меч. Теперь мы не выглядим как старосты, мы словно собираемся сразиться друг с другом. А наш совместный портрет напоминает постер к низкобюджетному фильму про супергероев.

– О боже, – вырывается у меня.

Эбигейл поджимает губы.

– Без паники.

Но я ударяюсь в панику.

– Это ужасно, – бормочу я себе под нос, прижав обе руки к стеклу, словно пытаюсь проникнуть сквозь него и оттереть красный маркер. – Это выглядит ужасно! Наш портрет… совершенно испорчен!

– Я понимаю, о чем ты, но вообще-то с оружием вы оба выглядите секси…

– Эбигейл! – протестующе и расстроенно вскрикиваю я. Терпеть не могу, когда меня утешают; это я должна всех утешать. Мне ничего ни от кого не нужно.

– Ладно, ладно, поняла. – Она берет меня за руку и тихонько уводит прочь от шкафчика, продолжая говорить успокаивающим тоном школьного психолога. – Дорогая, послушай, это не конец света. Все так реагируют только по одной причине: они удивлены. Просто все считали, что вы с Джулиусом отлично ладите, вы же оба старосты. А теперь им подбросили скандал, и, естественно, они им упиваются. Но через пару дней все забудут, вот увидишь.

– Уверена?

Я оглядываюсь по сторонам. В море рюкзаков, папок и бело-голубых блейзеров замечаю множество любопытных взглядов, которые останавливаются сначала на мне, а потом на разрисованном вандалами фото. От унижения становится нечем дышать.

– Абсолютно уверена, – отвечает Эбигейл и часто моргает, как делает всегда, когда лжет.

Глава пятая

После уроков в пекарне обычно полно народу.

Проталкиваюсь сквозь толпу у входа, и меня окутывают знакомые ароматы кокоса, сливочного масла и сгущенки. Так пахнет мой дом. Впрочем, это и есть мой дом. Наша пекарня приютилась в самом центре города, между корейской шашлычной, где все отогреваются зимой, и магазином азиатских продуктов, куда заходят за желейными конфетами «Ван-ван», рыбным соусом и лапшой быстрого приготовления с говядиной. Чуть дальше по улице находится кинотеатр, где показывают новые китайские романтические комедии, фантастику и фильмы про боевые искусства. За ним – китайская пельменная, где пенсионерам раздают бесплатные газеты, и маникюрный салон, где делают бесплатный маникюр всем, кто недавно расстался с парнем и страдает.

Я знаю эту улицу как свои пять пальцев.

Бросаю рюкзак у прилавка и протискиваюсь мимо очереди. Покупатели несут нагруженные выпечкой подносы. Улитки с заварным кремом, пирожки с тунцом, моти⁵ с зеленым чаем, пончики с джемом. Мини-пирожные, украшенные нарезанной клубникой, киви и взбитыми сливками. Обычно я жду, пока очередь рассосется, и хватаю с полки один из последних капкейков, но сегодня о еде даже думать тошно.

– Лови!

Оборачиваюсь и вижу, как в меня летит что-то синее. Инстинктивно выставляю руки и хватаю баскетбольный мяч: еще секунда – и он расквасил бы мне нос.

– Можно было и предупредить, – ворчу я.

Ко мне подходит Макс.

– Я же сказал: лови. – Он берет мяч и начинает крутить его на пальце. Его жесткие черные волосы так блестят, что сначала мне кажется, будто они мокрые, однако, присмотревшись, вижу перебор геля для укладки.

– Ты разве не должен быть в колледже? – спрашиваю я. Макс никогда не проявлял особого интереса к пекарне, а с тех пор, как перебрался в общежитие, стал заходить совсем редко. А если приходит, объясняет это тем, что ему лень готовить. – Даже у спортсменов должны быть занятия.

Он пожимает плечами:

– Я прогулял. Лекции скучные.

– Нельзя просто взять и… нельзя прогуливать лекции!

«Особенно когда плата за колледж почти равна годовой прибыли пекарни», – добавляю мысленно, но вслух не говорю. Мой брат живет счастливой и простой жизнью, состоящей всего из четырех вещей: завтрака, обеда, ужина и баскетбола. Мне очень хочется, чтобы он и дальше мог жить такой жизнью, и я поклялась, что так и будет несмотря на то, что папа от нас ушел.

– Почему нельзя? Можно, – отвечает он и улыбается как ни в чем не бывало. – Все прогуливают, Сэйди. Хватит нам в семье одной отличницы.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не поморщиться, желудок сводит. Здесь, в теплой пекарне, катастрофа с черновиками кажется далекой и нереальной. Сглатываю комок, но ощущение такое, будто пытаешься проглотить твердую таблетку без воды.

– А где мама? – спрашиваю я, меняя тему. Каким-то чудом голос не дрожит.

– На кухне.

Захожу на кухню, а Макс вприпрыжку идет за мной, напевая песенку из видеоигры. Мама стоит у мусорных баков, прислонившись к стене и опершись о метлу, будто ей сложно держаться на ногах. В ярком свете флуоресцентных ламп она кажется совсем бледной, под глазами залегли темные круги. Мое сердце сжимается. Она выглядит усталой, но это не новость: она всегда так выглядит.

– Давай я подмету, – говорю я и стараюсь, чтобы голос звучал как можно более жизнерадостно.

Она моргает. Качает головой.

– Нет, не надо. Я справлюсь. Ты делай уроки.

– Нам почти ничего не задали, – вру я и мысленно перебираю все, что надо сделать до завтра, все задания и работы, которые нужно написать.

Мама колеблется, крепче сжимая метлу тонкими руками.

– Давай, – решительно говорю я и отнимаю у нее метлу. – Я все сделаю.

Но Макс меня отталкивает.

– Погоди. Разве ты не обещала помочь мне потренировать передачи?

Он прав. Обещала.

– Могу убираться и одновременно помогать, – отвечаю я. – Только не разбей тут ничего.

– А у тебя точно получится? – хмурится мама. Ни у кого из нас даже мысли не возникает попросить Макса помочь с уборкой. В прошлый раз он вызвался помочь и в итоге опрокинул все мусорные баки, а потом несколько часов собирал с пола яичную скорлупу. – Ты разве не хочешь сначала отдохнуть и…

– Мам, да все в порядке, честно. – Я так непринужденно смеюсь, что почти сама себе верю, и тихонько подталкиваю ее к двери. У нее прощупываются позвонки. Одни кости и мышцы, никакой жировой прослойки – вот что бывает, если работать целыми днями.

Стоит ей выйти, как я на автопилоте начинаю подметать. Половина мозолей на моих ладонях и пальцах от ручки, другая половина – от метлы.

Рядом Макс постукивает мячом.

– Готова? – спрашивает он.

Беру метлу в правую руку.

– Да. Давай.

Мяч летит через кухню и падает мне в ладонь. Подкидываю его несколько раз и бросаю Максу; тот ловит его без всякого труда.

– Черт, неплохо, – говорит он. – Совсем неплохо! Тебе бы тоже записаться на баскетбол.

Я закатываю глаза.

– Не льсти мне.

Мяч снова летит ко мне.

– Нет, серьезно, – отвечает он и замолкает. – Тебе надо подкачаться…

В этот раз целюсь мячом ему в лицо.

– Я сильнее тебя.

– Нет, я сильнее, это же очевидно, – возражает он. – Помнишь, даже папа говорил…

Тут мы оба замолкаем. Мяч падает на пол и катится к стеллажу, а мы старательно делаем вид, что ничего не случилось. Что никакого папы не существует. Но это невозможно: все равно что пытаться вытереть пол на месте преступления бумажными салфетками. Гораздо легче помнить, как все было раньше, вспоминать давно минувшие солнечные вечера, когда папа с Максом гонялись друг за другом в нашем маленьком дворике и играли в баскетбол перед ужином…

Нет. Хватит. Останавливаю себя, не даю ностальгии разыграться. Не стану по нему скучать. И хотеть, чтобы он вернулся, тоже не буду.

– Тебе нужно больше тренировок, – тихо отвечаю я.

Макс бежит за мячом, и мы снова начинаем его перебрасывать, но теперь мы начеку и стараемся не упоминать об отце. И все же эта тема не дает мне покоя. В который раз в голову лезет мысль: не винит ли Макс меня в случившемся? Не в этом ли причина слабого, но всегда заметного напряжения между нами? Не потому ли он приезжает домой не чаще, чем раз в пару недель, не потому ли половина наших разговоров сходит на неловкое молчание?

Мы заканчиваем, когда солнце уже село. Всю непроданную выпечку оставляю в контейнере для соседей. Их несколько: семейство Донов – оба работают в две смены, потому что у них пятеро детей; старая бабушка, она знает по-английски лишь пару фраз и живет одна с тех пор, как несколько лет назад умер ее муж; а еще разведенная женщина из Хэнани, она угощает нас лимонами с дерева в своем саду. Добавляю к пирожным несколько кусочков нарезанной клубники, и мы закрываем пекарню.

Мы втроем втискиваемся в вечерний автобус. У меня на коленях контейнер с выпечкой, под мышкой рюкзак, а Макс несет свой баскетбольный мяч. В автобусе пахнет пластиком и духами, а за мной сидит ребенок и пинает мое сиденье.

Бум.

Бум. Бум.

Внутри скапливается раздражение.

«Не обращай внимания, – приказываю я себе. – Не стоит поднимать шум из-за такой ерунды. Все равно скоро выходить». Смотрю на проносящийся за окном пейзаж. Вместо фонарей по обе стороны дороги вырастают старые дубы; серость сменяется зеленью, промежутки между домами становятся шире и шире, и наконец мы въезжаем в пригород…

Бум. Бум. Бум.

Делаю глубокий вдох. Сжимаю кулаки, а потом пытаюсь расслабить пальцы один за другим. Но кулаки не разжимаются, и, поскольку мне нечем больше заняться, в голову лезет все то, о чем я весь вечер пыталась не думать. Вот Джулиус приветствует тетушек с притворной обходительностью и фальшивой улыбочкой. Джорджина заявляет, что не готова к групповому проекту. Джулиус сидит за партой и смеется со своей соседкой. Рози подходит ко мне, прищурив глаза, с обвиняющим видом. Джулиус нависает надо мной в саду и резким, скрежещущим голосом произносит: «Мне кажется, ты на мне помешалась, Сэйди Вэнь». Он криво ухмыляется, а его холодный взгляд режет, как стекло.

Бум. Бум.

– Может, хватит? – не выдерживаю я и оборачиваюсь.

Ребенок замирает. Моя мама тоже; кажется, она потрясена.

Я и сама в шоке. Слова как будто не мои. Не верится, что я их произнесла. Как будто все фильтры, прежде стоявшие между моими мыслями и словами, вдруг исчезли, и теперь я говорю только то, что думаю на самом деле.

И тут, к моему ужасу, ребенок начинает громко плакать.

О боже.

О боже, из-за меня только что заплакал крошечный малыш! Да что со мной сегодня не так?

– П-простите, – бормочу я и чувствую, как краснеет шея.

Пассажиры таращатся в мою сторону – наверное, считают меня настоящим чудовищем. Когда автобус наконец притормаживает на нашей улице, чувствую огромное облегчение. Хватаю контейнер с выпечкой и на всех парах выбегаю. Автоматические двери закрываются. Ребенок все еще орет.

В наступившей тишине Макс тихо присвистывает.

– Я уж решил, что ты вмажешь этому пацану. Честно говоря, ты меня напугала.

Мама внимательно на меня смотрит:

– Сэйди, все хорошо?

Я проглатываю комок в горле. Бодро отвечаю:

– Да, конечно. Простите. Этот ребенок… он меня просто достал. И я не собиралась ему вмазывать. – Я бросаю на Макса многозначительный взгляд.

Мама продолжает пристально меня изучать, затем хмыкает. Жду, что она будет ругаться.

– Знаю, нельзя в таком признаваться, я же взрослая, но мне тоже хотелось как следует прикрикнуть на того мальчишку. Пойдем. – Она берет контейнер у меня из рук и поворачивается к дому. Нефритово-зеленую крышу и гирлянду с огоньками на крыльце видно даже в темноте. – Прими душ и ложись спать пораньше. Завтра в школу.

Завтра в школу.

Мысль об этом как удар молотком в живот. Не знаю, как я это вынесу.