Read the book: «Бедная студентка. Ты купил моё время, но не мою волю!»

Глава 1

В «Амбре» я первым делом учуяла лак. Им покрывали пол, двери, наверное, даже эти блестящие перила. Где обещанные цветы? От мрамора тянуло сыростью, а от проходивших студентов — такими духами, что хотелось чихнуть. Я прикусила губу: только этого мне сейчас и не хватало.

Меня обходили с обеих сторон. Белые сорочки, шарфы, пальто, которые никто не застегивал, — здесь, похоже, не приходилось экономить на отоплении. Поддернула рюкзак повыше: его лямки натерли плечи еще в автобусе, но снять его посреди холла я стеснялась. Хорошо бы получить ключ, спрятать вещи и успеть на тест. Тогда можно будет подумать обо всем остальном.

— Стоять.

Охранник забрал мой пропуск и уставился на фотографию. От его куртки пахло «Примой». Он вскинул глаза на лестницу и снова посмотрел в документ, словно фотография за это время могла измениться. Пришлось оставить ладонь протянутой: верните, пожалуйста. Он ее не замечал.

— Даша Ковалева, грант «Северный ветер», курс первый, — произнесла я четко, стараясь не дрожать голосом. — Мне нужно получить ключи от общежития до начала экзамена по композиции.

Охранник хмыкнул, сканируя документ взглядом, а не считывателем. — Таких фамилий нет в списке приоритетных. Иди туда, откуда пришла. Или вызовем деканат для проверки документов.

Часы я проверила второй раз. Еще постоять здесь — и на тест меня уже не пустят. Потом придется звонить маме и объяснять, на что она полгода откладывала деньги. Ее конверт с билетом я до сих пор носила в кармане, хотя самого билета там давно не было.

— Вы слышите меня? — я сделала шаг вперед, вторгаясь в его личное пространство. Запах страха охранника стал резче, кислым. — Если вы не впустите меня, я буду кричать так, что услышит весь корпус.

Он поднял ладонь к моему плечу. Я приготовилась отступить, но за спиной засмеялась девушка. Охранник сразу убрал руку. Значит, кого-то здесь он все-таки пускал без проверки.

— Оставьте её, Глеб Сергеевич. Пусть проходит. Ей всё равно некуда деваться.

У Кристины Ланской даже пучок выглядел дороже моего пальто. Ни одной выбившейся пряди. «Chanel No. 5» я узнала сразу, а поверх был еще один аромат, незнакомый. Она проходила мимо, хотя места хватало на троих. Ее плечо ударило меня как раз в лямку рюкзака.

Я не успела подхватить рюкзак. Он упал, застежка лопнула, и тетради высыпались прямо под ноги студентам. Следом покатилась стеклянная баночка. Жасмин я собирала для нее все лето, по утрам, до жары. Наклониться я уже не успела.

Баночка разбилась.

Жасмин разлился по камню. Слишком густой запах для закрытого холла, да, я знала. Но вчера я открывала эту банку дома, и мама говорила: красиво. А здесь я видела чужие сморщенные носы и сама начинала стыдиться того, чем еще утром гордилась. Хотелось закрыть лужу ладонями. Как будто тогда они перестанут видеть, откуда я приехала.

Кристина остановилась и посмотрела вниз, на рассыпавшиеся вещи. Её туфли на высоком каблуке замерли в сантиметре от моих тетрадей.

— Боже, какой вонючий мусор, — протянула она громко, так, чтобы слышали окружающие студенты. — Это же запах бедности, девочки. Чувствуете? Тошнит.

Она подняла ногу и медленно, демонстративно наступила на верхнюю тетрадь. Бумага хрустнула, превращаясь в грязную кашицу вместе с осколками стекла.

— Убери свой хлам немедленно, — приказала Кристина, глядя мне прямо в глаза. — Или я скажу ректору, что ты нарушаешь этикет и портишь эстетику зала своим видом. Ты же не хочешь быть исключена в первый же день?

За моей спиной остановились еще двое. Я слышала, как они зовут приятелей: смотрите, что тут. Кто-то поднял телефон. Помощи просить стало совсем противно. Даже если подадут тетрадь, сначала снимут, как я за ней тянусь.

Пришлось встать на колени. Через джинсы сразу пробрал холод. Я прижимала нижнюю губу зубами и думала о мамином конверте. Она вручила его так торжественно, будто я уже закончила академию. Полгода считала мелочь, чтобы я сейчас стояла здесь. Убежать? Потом смотреть ей в глаза и сказать, что я испугалась чужой туфли?

Сглотнув, снова наклонилась к полу: там еще оставалась моя тетрадь, и забирать ее за меня никто не собирался.

Крупные осколки я складывала в ладонь, мелкие пыталась собрать краем обложки. Палец зацепился за стекло; я отдернула руку и все равно взяла следующий кусок. Салфетку дать никто не предложил. Я бы попросила, если бы смогла произнести хоть слово, не разревевшись.

По запястью сбежала теплая капля. На светлом камне она была видна всем, в том числе парню, который спускался по главной лестнице. Он остановился возле нас. Я сначала увидела его ботинки, потом подняла голову.

Илья Веретенников.

Высокий, в черной водолазке. Такому бы разглядывать себя в зеркале, а он даже на телефоны вокруг не посмотрел. Кристина тут же расправила плечи. Еще секунду назад она давила мою тетрадь каблуком, а теперь стояла, сложив руки, почти примерная студентка.

— Папа сказал, что тут какая-то девушка устраивает беспорядок, — пропищала она, указывая на мои окровавленные руки. — Она разлила какую-то дрянь. Это невыносимо.

Он слушал Кристину, но смотрел на мою ладонь. Я разжала пальцы: в них оставалось стекло. Почему-то именно перед ним захотелось убрать его побыстрее. Не объяснять ничего, не показывать кровь.

Когда он наклонился, я учуяла древесину и кожу. Хороший парфюм, дорогой, без лишней сладости. Я против воли попыталась разобрать нижние ноты и тут же разозлилась на себя. Он смотрел, как я сижу на полу. Мне бы лицо ему запомнить, а я изучаю духи.

— Уборщик, — произнес Илья тихо. Его голос не повышался, но заставил всех замолчать. — Сотрите это. Пятна на историческом камне портят эстетику больше, чем нищета вокруг нас.

Он бросил на пол перед моими коленями пластиковую карточку. Ключ-карта от общежития.

— Твой запах перебивает аромат зала, Ковалева, — сказал он, глядя сверху вниз. В его глазах не было жалости, не было злобы. Только расчетливый интерес наблюдателя, заметившего необычное поведение подопытной крысы. — Учись быть незаметной.

Илья ушел, не дождавшись уборщика. Кристина догнала своих и захихикала уже в проходе. Я еще оставалась на коленях, но смотреть теперь было некому: все получили свое представление и разошлись по делам.

Я схватила карту. Руки тряслись, кровь пачкала пластик.

Глава 2

Ключ оказался от комнаты на четвертом этаже, в самом конце старого крыла. По дороге я дважды остановилась перевести дыхание. Лампа над дверью мигала, стены пахли сыростью, и я еще до того, как приложила карту поняла: обещания про комфортное проживание можно забыть.

Дверь заскрипела. Я придержала ее локтем и заглянула внутрь. Ободранные бурые обои, кровать, окно с москитной сеткой. Не так я представляла себе первый день, когда рассматривала фотографии на сайте академии.

— Новенькая?

У другой кровати сидела коротко стриженная девушка в растянутом свитере. Она пила чай из кружки со сколом. На мои пальцы посмотрела, на рюкзак тоже, но ничего не спросила. За это я уже была ей благодарна.

— Даша, — буркнула я, опуская сумку на пол. Пол скрипнул, предательски намекая на свою ненадежность.

— Катя, — ответила она, не поднимая головы. — Садись. Тут мыши едят учебники. Привыкай. Или учись спать с открытым ртом, если боишься потерять еду.

Подо мной жалобно скрипнула. Катя даже не обернулась: видно, привыкла. Над кроватью расплылось пятно от протечки; на трубе висели капли. Мама бы сразу сказала переставить постель. Подняв рюкзак с пола, посмотрела под кровать — вдруг и снизу вода?

Дома мы праздновали этот грант. Мама специально купила пирожное, одно на двоих. Теперь я сидела под мокрым потолком и не знала, что ей сказать. В академии есть новые корпуса; я проходила мимо них. Для меня почему-то выбрали этот. Может, рассчитывали, что я сама откажусь от места? Не дождутся.

Телефон завибрировал в кармане. Экран осветил темную комнату. «Мама».

Перед ответом пришлось выдохнуть и проглотить ком в горле: мама услышит, если заплачу. — Алло, мам?

— Дашенька! Ну как ты? Всё хорошо? Соседка видела, как ты вошла в ворота. Говорит, дворец, а не школа. Тебя уже накормили? Кровать мягкая?

Поджала ноги под кровать, убрала руки подальше от глаз. На потолке плесень, зато Катя пьет чай и не жалуется. Может, просто сказать про чай?

— Да, мама, — солгала я, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Тут красиво. Очень красиво. Пахнет цветами. Розами и жасмином. Я лучшая ученица, меня уже заметили преподаватели. Не волнуйся.

Когда звонок закончился, улыбаться стало незачем. Я положила телефон экраном вниз и посидела с закрытыми глазами. Катя не полезла с расспросами. Только кружка тихо стукнула о подоконник. Мне хватило этого, чтобы снова подняться.

Затем я встала, подошла к раковине и включила кран. Вода потекла ржавая, но холодная. Я смыла кровь с рук. Посмотрела на отражение в тусклом зеркале. Глаза были красными, но губы сжаты в тонкую линию.

Грязь смывалась, порезы оставались. Значит, хоть с первым я справлюсь без разрешения Ильи Веретенникова.

На практический тест я всё-таки успела: Катя сунула мне пластырь и показала короткую лестницу. Я собрала скромную композицию из выданных веток и получила допуск к занятиям. В графе напротив моей фамилии стояло «зачтено». Эту строчку Кристина уже не могла раздавить каблуком.

За стеной что-то шуршало; из трубы капала вода. Я засыпала, снова просыпалась и всякий раз вспоминала стеклянную банку. Под утро открыла глаза еще до очередного шороха. В комнате пахло иначе.

Запах.

Сандал, амбра, черный перец. Я лежала неподвижно, пытаясь понять, не приснилось ли. Но запах тянулся из-под двери. Такие духи сегодня были только у Ильи.

Поднявшись, тихо открыла дверь. Холодный линолеум липнул к босым пяткам. В коридоре никого; аварийная лампа делала стены зелеными. Я высунулась чуть дальше и осмотрела лестницу.

На подоконнике напротив моей двери лежал букет.

Розы лежали прямо напротив комнаты. Белые, крупные, перевязанные черной лентой. Я поискала карточку между стеблями, потом заглянула под букет. Ничего. Даже дешевые доставки оставляют имя, а здесь мне предлагалось догадаться самой.

Подошла к букету, присмотрелась к нижним лепесткам. Розы пахли густо; ближе к стеблям еще ощущались чужие духи.

На нижнем лепестке одной из роз сияла крошечная красная точка.

Капля крови.

Я не могла знать, чья она. Но после утра в холле даже чужая кровь на белом лепестке казалась посланием именно мне. Кто-то принес цветы к моей двери и не потрудился оставить имя.

У моей двери лежал подарок, а я даже взять его спокойно не могла.

Он знает номер моей комнаты. Вот что мне хотели сказать этими розами — по крайней мере, так я это поняла. В холле я надеялась больше никогда его не видеть. Теперь от него пахло даже здесь, где я должна была спать. Букет был красивый. От этого злило еще больше: мог же выбрать нормальный подарок, а выбрал способ напомнить, кто выдал ключ.

Я вытащила одну розу, стараясь не задеть порезы. Все равно укололась. Конечно, белая, без единого пятна, кроме той красной точки. Интересно, он правда ждет, что я побегу благодарить?

Я отрезала стебель ножницами для ногтей, которые лежали в тумбочке, и воткнула его в стакан с мутной водой из-под крана. Пусть цветет в дерьме. Я здесь останусь.

За верстаком номер четыре мерзла спина. Я натягивала водолазку вниз, но толку было мало: батарея осталась через три ряда, у занятых столов. Здесь сушили розы, и от старой краски пахло сильнее, чем от цветов. Лепестки рассыпались, стоило задеть. Мне досталась целая стопка таких, и я перебирала их, выбирая те, что переживут сборку.

Живот заурчал в тишине. Я прижалась к столу, будто это могло заглушить звук. Вчера съела половину яблока, а хлеб не взяла: Кристина подвинула его со словами «Подарок нищенке». Теперь мечтала именно об этом куске. Секатор подрагивал в пальцах. За плохой срез снимут с выставки, потом скажут, что грант дали зря. Маме об этом я еще не рассказывала. И рассказывать не собиралась.

На руках остались вчерашние порезы. Держать секатор трудно, особенно когда он качается вместе с кистью. Опора на верстак должна была помочь. Я уперла предплечье в край верстака и стиснула зубы. Жесткое дерево вдавилось в кожу. Дрожь не исчезла, но опора не давала секатору гулять из стороны в сторону. Я выдохнула сквозь зубы, чувствуя, как пот выступает на висках, и начала резать. Чик. Чик. Каждый стебель ложился идеально ровно. Под углом сорок пять градусов. Как учили в первой главе учебника.

— Осторожнее, Даша, ты поранишься, — голос Кристины долетел до меня, сладкий, как засахаренный яд. Она подошла незаметно, крадясь между рядами верстаков, как кошка, играющая с мышью. На ней был идеальный белый свитер, ни пятнышка. Аромат дорогих духов заглушал запах гниющих роз в мастерской.

Я не подняла головы. Не смела. Просто продолжала резать. Чик.

Кристина ждала у моего стола. Пока молчит — можно сделать еще три среза. Я считала розы, раскладывая готовые отдельно: тридцать должно быть, не меньше. Не смотреть на нее было трудно. Казалось, отвернусь от цветов — она тут же тронет их.

— Ты игнорируешь королеву? — спросила она тише, наклоняясь ближе.

Чик.

Ее локоть ударил меня в плечо, когда я нажимала на ручки. Я сдвинулась, а левая рука со стеблем осталась на месте. Лезвие зацепило указательный палец сбоку, у ногтя. Секатор выпал на стол. Кристина успела отступить раньше, чем я поняла, что произошло.

Сначала я почувствовала, как мокнет палец. Потом заболит — это я уже знала, еще с холла. На розу упала кровь, и я отодвинула ее отдельно, пока остальные не запачкались. Только после этого посмотрела на порез. Слишком глубокий, чтобы просто облизать и работать дальше.

Кристина ойкнула, театрально закрыв рот рукой. — Боже мой! Даша, ты такая неловкая! Посмотри, что ты сделала! Ты испортила весь материал!

К нам повернулся весь ряд. Одни вытягивали шеи, другие сразу утыкались в свои розы. Кристина стояла так, чтобы преподаватель видел только ее белый свитер. Я сжала раненый палец в ладони. Крикнуть ее имя? Доказать, что меня толкнули? У нее уже готов рассказ про мои кривые руки.

Я сняла мамин шарф. Колючая пряжа цеплялась за кожу, зато других тряпок у меня не было. Обмотала палец, зажала узел зубами и подождала, пока перестанет капать. Подобрала секатор левой рукой. Боль мешала сгибать указательный, и я переставила пальцы на ручке, оставив его прямым. Стебель держала правой. Медленнее, зато можно было продолжать. Я не хотела подарить ей еще и место на выставке.

— Что здесь происходит?

Артем Сергеевич остановился за спиной Кристины. Я подняла секатор: пожалуйста, пусть сейчас не требует отложить работу. Преподаватель смотрел на красное пятно на шарфе, а Кристина уже открывала рот.

— Она поранилась, — быстро сказала Кристина, указывая на меня пальцем, чистым и ухоженным. — И испачкала образцы кровью. Это антисанитария! Она может заразить всех нас какой-нибудь инфекцией. Вы должны отправить её в медпункт. Или домой.

Он перевел взгляд с повязки на стол. Я успела отодвинуть испачканную розу и показать чистые срезы. Артем Сергеевич задержался на них чуть дольше. Может, хотя бы работу он оценит без ее подсказки.

— Покажите результат, Ковалева, — приказал он. — Если хоть один срез будет неровным, вы исключены из списка участников выставки.

Я снова взяла секатор. Указательный держала прямым, чтобы не задеть порез, ручки сжимала остальными пальцами. На каждую розу теперь уходило вдвое больше времени. Срез, положить отдельно, проверить, не капает ли кровь. Если преподаватель захочет придраться, у него будет сколько угодно поводов. Ровные стебли — единственное, что я пока могла ему предъявить.

Все тридцать лежали передо мной. Длины совпадали; я выровняла концы по кромке стола и убрала две испачканные розы из чистой стопки. Страшно было даже дышать на них, пока Артем Сергеевич проверял результат.

Он взял розу с края, потом из середины. Осмотрел срез и положил обратно. Я следила за его пальцами. Ни одного цветка он не отбросил — значит, выдержала. Хотелось услышать это вслух, но он уже отворачивался.

— Продолжайте работу. И ты, Ланская, перестань мешать процессу своим присутствием.

Кристина покраснела. На этот раз ее одернули при всех, и она никак не могла решить, ответить или проглотить. С лестницы послышались шаги. Кристина оглянулась, и я тоже: вдруг сейчас найдет кого-нибудь, кто вернет ей последнее слово.

Глава 3

В дверях появился Илья. Я заметила часы на его запястье и сразу отвернулась к столу: хватит на сегодня разглядывать дорогие вещи. Он шел именно ко мне. Даже издалека было видно, что повязку он уже заметил.

Студенты отходили от его пути. Артем Сергеевич стоял рядом, но Илья даже не задержался поговорить с преподавателем. Кристина попыталась преградить ему путь. — Илья, она грязная! Она вся в крови! Ты можешь заразиться!

Он обошел Кристину, не отвечая, и остановился у верстака. Я выпрямилась. На глазах у курса мне меньше всего хотелось показать, как сильно болит палец. Илья посмотрел на шарф, потом взял взглядом всю стопку роз — как будто считал.

— Срезы почти одинаковые, — произнес он тихо. Его голос был низким, вибрирующим в воздухе. — Для человека с одной рабочей рукой и рассеченным пальцем это выше среднего уровня выпускников прошлых лет.

Кристина ахнула. — Ты защищаешь эту бродяжку?!

Илья медленно повернул голову к ней. Кристина отступила от моего стола. Он произнес ее имя без улыбки. — Уйди, Кристина. Или я объясню твоему отцу, почему его дочь устраивает цирковые представления в учебное время.

Ланская развернулась и выбежала из мастерской, хлопнув дверью так, что звякнули стекла.

Илья снова посмотрел на меня. Он протянул руку и взял одну из моих роз. Аккуратно, двумя пальцами. Он осмотрел место среза, затем опустил взгляд на мои окровавленные инструменты. — Убери мусор. Выйди в коридор. Нам нужно поговорить.

Я сунула секатор в карман фартука и пошла за ним. Не потому, что хотела разговаривать; он встал в дверях и ждал. В коридоре стало легче дышать. Илья остановился у окна. Внизу качались голые ветки, а я искала, куда спрятать испачканный шарф.

— Ты думаешь, это героизм? — спросил он, не оборачиваясь. — Резать цветы одной рукой, истекая кровью, чтобы доказать свою правоту? Это не стойкость, Даша. Это грязное упрямство нищеты. Когда тебе нечего терять, ты готов рисковать всем ради копеечной победы.

Я встала за его спиной. Почувствовала запах его одеколона — сандал и табак, дорогой и резкий. — Ваши руки чистые, Илья, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы никогда не узнаете цену цветку, который стоит жизни. Вы видите только эстетику. Я вижу выживание.

Он повернулся от окна. Я приготовилась к наказанию за дерзость, но Илья только рассматривал меня. До этого интересовался одним шарфом. — Цена цветку равна нулю, если его никто не купит. А тебя никто не купит, Ковалева. Ты слишком дешевая.

— Может быть, — я выпрямила спину, несмотря на боль в пальце. — Но я не продаюсь за ваши привилегии.

Прежде чем он успел ответить, дверь мастерской открылась. Кристина вернулась, но уже не одна. За ней шли несколько девушек из её компании, достав телефоны. Они направляли камеры на меня. — Смотри, какая трагедия! Стипендиатка режет себя, чтобы привлечь внимание ректора! — крикнула Кристина в микрофон телефона. — Это патология! Никогда не берите пример с этой мрази!

Я поднесла руку к лицу, но шарф был в крови — только размазала бы ее по щеке. Тогда опустила голову, надеясь, что камера не возьмет глаза. Мартин Гром шел по коридору с контейнером земли. Его шрам я видела раньше, а сам он обычно проходил мимо быстрее, чем успевали начать шептаться. Сейчас остановился возле нас.

Он посмотрел на телефоны, потом на мою повязку. Контейнер оставался у него в руках. Я почему-то очень боялась, что сейчас он тоже пройдет дальше.

Мартин поставил землю на пол. Вынул из кармана пакет с бинтом и мазью, положил на подоконник так близко, что мне оставалось протянуть руку. Ничего не сказал — ни «бедняжка», ни «сама виновата». Подхватил контейнер и ушел. Я смотрела вслед, не зная, надо ли его догонять и благодарить.

У девушки с телефоном опустилась рука. В записи теперь была не только моя кровь, но и этот пакет. Кристина заметила, что на нее перестали смотреть, и поджала губы. Хоть на минуту мне удалось перевести дыхание.

Илья посмотрел на пакетик. Потом на меня. Его челюсть сжалась так сильно, что желваки выступили на лице. Он сделал шаг ко мне и резко схватил бинт с подоконника. — В «Амбре» помогают только те, кто платит за привилегии, — процедил он, и его голос был тихим, страшным шепотом. — А ты не заплатила.

Он сунул бинт мне в грудь, потом вырвал его обратно и швырнул в ближайший мусорный бак. Пластик хрустнул. — Ты останешься здесь, — сказал он, указывая пальцем на закрытую дверь мастерской. — До темноты. Переделай всю партию. Вручную. Без секатора. Если хоть один лепесток будет поврежден — твой грант аннулируется. Прямо сейчас.

— Но... — начала я.

— Марш внутрь.

Я вошла обратно. Студенты собирали вещи, кто-то поспешно прятал телефон. Когда последний вышел, Илья захлопнул дверь и повернул ключ. Мигала одна из ламп. Я стояла возле стола и слушала, не вернется ли кто-нибудь. За дверью становилось все тише.

Секатор оставался в кармане. Достать — и Илья скажет, что я ослушалась. Я потрогала старые узлы на сухих стеблях: здесь можно надломить, здесь придется спрятать конец под крепление. Больше никакого инструмента у меня не было. Хорошо еще, что цветы сухие.

Повязка давила. Я ослабила узел и тут же затянула обратно: без него больнее. Очень хотелось лечь, пусть хоть на пол, и чтобы никто ничего от меня больше не требовал. Но ведь мама позвонит вечером. Буду лежать тут, а она решит, что я занята учебой и все хорошо.

У Ильи был ключ, у меня — эти розы. Он вернется и увидит либо работу, либо меня в слезах. Второе ему наверняка понравится больше. Я придвинула стул. Пусть сначала попробует найти, к чему придраться в композиции. На слезы у меня еще будет время, когда отсюда выпустят.

Я надломила первый стебель у узла. Листья посыпались на фартук. Больной палец держала в стороне, но шипы все равно цепляли остальные. Приходилось поворачивать каждую розу, искать, где она поддастся. Дернуть посильнее хотелось ужасно — только тогда рассыплются лепестки, а этого Илья и ждет. На столе стало тесно от готовых стеблей. Я переносила их по одному в композицию и закрепляла надломленные концы так, как учил отец. Неровность уходила под обмотку. Пусть Илья думает, что без секатора я ничего не могу: здесь решала не цена инструмента. Я поглядывала на дверь. Руки грязные, шарф красный, зато розы стояли как надо. Чуть поправить правую — и хватит. Еще раз надломить не получится, она слишком хрупкая.

За окном потемнело. Часы я проверяла, пока не надоело считать оставшееся время. Теперь хотелось закончить раньше, чем совсем перестану сгибать пальцы. Я поднимала каждую розу обеими руками, хотя раньше управлялась одной.

Последнюю розу удалось закрепить со второй попытки. Я опустилась на стул и разжала ладони. На коже засохла кровь вперемешку с пылью; двигать пальцами было неприятно, но хоть ничего больше не требовалось держать. Я смотрела на композицию и боялась, что кто-нибудь снова ее разберет.

В замке повернулся ключ. Я сразу потянулась к готовой работе: подниму, покажу, не дам ему первым увидеть мою повязку. Илья вошел и остановился. Он смотрел на стол, не на меня. Я успела сосчитать до пяти, пока он наконец поднял глаза.

Он сделал шаг внутрь. Потом второй. Остановился напротив меня. — Продолжай, — сказал он одно слово.

Я не потянулась за новой розой. — Партия закончена. Поставьте допуск. Он задержал на мне взгляд, затем открыл журнал на краю верстака. Галочка рядом с моей фамилией далась ему куда тяжелее, чем приказ. В медпункт я пошла с допуском в журнале — и с пальцем, который наконец нормально перевязали.

Потом я вспомнила его «продолжай». Он рассчитывал найти меня совсем другой. А допуск все-таки поставил. Мне хотелось верить, что теперь оставит в покое, но после бинта в мусорном баке надеяться на это было глупо.