Read the book: «На линии пульса»

Пролог

Прежде чем мы познакомимся с Натали и Маттео, мне нужно кое в чём признаться.

Эту историю я выдумала.

Всю — вместе с людьми, организациями и обстоятельствами, которые однажды показались мне достаточно убедительными, чтобы занять несколько сотен страниц. Любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны. Если вы всё-таки узнали своего знакомого, обсуждайте это с ним исключительно на свой страх и риск. Особенно если узнали Маттео.

Дальше герои будут влюбляться, ошибаться и нарушать закон. Иногда — почти одновременно. Автор не поддерживает насилие, незаконный оборот оружия и наркотиков, торговлю людьми или другую преступную деятельность. Привлекательный мужчина в хорошем костюме не становится от этого менее ответственным за свои поступки. Хотя героине, возможно, потребуется некоторое время, чтобы перестать смотреть на его плечи и вернуться к этому вопросу.

«На линии пульса» я написала как бульварный роман: с любовью, опасностью, упрямыми людьми и чувством юмора, которое иногда работает лучше инстинкта самосохранения. Мне хотелось подарить вам несколько вечеров, когда можно забыть о повседневных делах, переживать за чужие неприятности и радоваться тому, что хотя бы сегодня разбираться с ними придётся не вам.

Есть здесь и медицинский вымысел. Средство, над которым работает Натали и которое должно дать врачам дополнительное время при тяжёлой тромбоэмболии лёгочной артерии, — моя фантазия. Именно такого препарата в реальности пока нет. Это не означает, что ТЭЛА нечем лечить: выдумано конкретное открытие героини. Книга не заменяет медицинских знаний и настоящей помощи.

Но мне очень хочется верить, что однажды неизлечимых заболеваний и состояний, которые сегодня называют безнадёжными, станет меньше. Что у врачей появится больше возможностей, а у тех, кто ждёт за дверью операционной, — больше надежды. Желательно поскорее. У человечества и без того достаточно поводов нервничать.

Пока я писала эту историю, рядом со мной почти всё время звучал «Почерк» Вани Дмитриенко. Если захотите разделить со мной её атмосферу, включите эту песню. Возможно, она останется с вами и после последней страницы.

А теперь устраивайтесь удобнее. Можно взять кофе — с молоком и корицей, если хотите сразу найти с героями общий язык.

Желаю вам приятного чтения. И если сегодня вы ляжете спать немного позже, я постараюсь не испытывать угрызений совести.

Элика Райт

Глава 1

Майами, 10.06.2026

Натали

Мой чемодан не выходит.

В отличие от меня, он, видимо, ещё не решил, готов ли начинать новую жизнь в Америке.

Я стою у багажной ленты и в третий раз наблюдаю за розовым пластиковым монстром с зелёной ленточкой на ручке. Следом плывёт спортивная сумка, обмотанная плёнкой так старательно, будто внутри семейная тайна.

Моего чемодана нет.

Под потолком перекатываются объявления, за спиной скрипят колёса тележек. Пахнет кофе. Обычно этого достаточно, чтобы я хотя бы посмотрела в сторону источника, но сейчас от усталости хочется лечь прямо на ленту.

Телефон показывает местное время. Организм возражает: для него я должна находиться совсем в другом месте и желательно уже спать.

Я поправляю рюкзак. Джинсы давят на поясницу, белая футболка помялась, тонкий серый кардиган после самолёта хочется наградить за службу и отвагу.

Америка.

Ну вот, Натали. Ты здесь.

Четыре дня назад мне исполнилось двадцать семь. Возраст, в котором вполне можно переехать через океан и начать новую специальность. И новую жизнь. В новой стране. Опять. Всё как я люблю.

Дома были понятные задачи: сдать экзамены, собрать документы, пройти собеседования, получить место в резидентуре. Найти квартиру. Проверить квартиру. Ещё раз спросить про квартиру, чтобы не выяснить по приезде, что я арендовала фотографию квартиры.

Каждую задачу я решала и переходила к следующей.

Теперь самолёт приземлился, паспортный контроль пройден, а следующая задача почему-то называется «вся остальная жизнь».

Достаю телефон. В чате с Полей осталось сообщение, присланное до посадки:

«Ната, как доберёшься — напиши. И квартиру покажи».

Улыбаюсь и набираю по-русски:

«Я в Майами. Чемодан пока не определился. Если останется жить в аэропорту, будешь приезжать к нему отдельно».

Прикрепляю фотографию багажной ленты.

С Полей мы вместе с первого класса. Теперь она работает педиатром в Москве, а я опять уезжаю дальше. Сначала была Вена, теперь между нами ещё и океан.

Мы давно перестали быть просто школьными подругами. Поля — моя сестра, которой почему-то досталась другая фамилия.

Я смотрю на отправленное сообщение. Хочется, чтобы она сейчас стояла рядом и тоже возмущалась чемоданом. Вдвоём даже ждать потерявшийся багаж было бы легче.

От этой мысли становится неприятно пусто под рёбрами.

Я опускаю взгляд на часы. Даже после того, как из браслета убрали лишние звенья, папины Rado выглядят на моей руке слишком крупными. Провожу большим пальцем по краю корпуса.

Мне до сих пор хочется рассказывать обо всём ему первому.

Он слушал мои планы с такой серьёзностью, будто я уже всё сделала. Даже когда мне было семнадцать, а половина уверенности держалась на способности говорить без пауз.

Папа дал большую часть денег, которые помогли мне подготовиться к этому переезду. Остальное я откладывала сама: экзамены, документы, заявки, поездки. Теперь в телефоне, за соседней иконкой, лежит банковское приложение с запасом на первое время.

Сумму я знаю. Могу мысленно разложить её на аренду, продукты и непредвиденные расходы.

Папино «у тебя получится» посчитать невозможно. Оно почему-то закончилось раньше денег.

Я сглатываю и убираю руку с часов.

Рядом мужчина снимает с ленты сразу два чемодана. Ну конечно. Ему сразу два приехали.

Интересно, здесь «Макдональдс» вкуснее, чем в Австрии?

Я закрываю глаза.

Прекрасно. Профессиональное будущее, одиночество, исследование, ради которого ты столько работала… картошка фри.

Хотя вопрос законный. Нельзя бесконечно существовать на амбициях и аэропортовом кофе.

Розовый чемодан появляется снова.

Может, купить жёлтый хирургический костюм?

Я представляю себя в жёлтом.

Медицинский цыплёнок.

Нет.

Почему нет? Бодрый цвет.

Потому что сначала надо выяснить правила отделения, а уже потом приходить в образе кукурузы.

Я прикусываю губу, но смешок всё равно вырывается. Женщина справа смотрит на меня и чуть отодвигает тележку.

Всё нормально. Я просто не выспалась.

И вообще, я врач.

Наверное, именно это и не стоит говорить человеку, который только что заметил, как ты смеёшься сама с собой.

Из-под резиновых шторок наконец появляется мой чемодан.

— Ну здравствуй, — бормочу я по-русски.

Он едет ко мне с неприличным спокойствием.

Я снимаю его с ленты, выдвигаю ручку и оглядываюсь, проверяя, ничего ли не забыла.

Только после этого иду к выходу.

Влажное тепло сразу обхватывает шею и плечи. Я стягиваю кардиган и засовываю его под лямку рюкзака. На улице хочется сделать вдох поглубже, но воздух словно уже кто-то использовал.

Пока жду машину, открываю инструкцию по заселению.

Четвёртый этаж. Ключи в конверте в почтовом ящике с номером квартиры.

Надеюсь, ящик не заперт. Иначе новая самостоятельная жизнь начнётся слишком самостоятельно.

Смотрю на документы, проверяю телефон, который держу в руке.

Отлично. IQ 145.

Водитель убирает чемодан в багажник и уточняет адрес. Я отвечаю, сажусь на заднее сиденье и пристёгиваюсь.

— Первый раз в Майами?

— Да.

— В отпуск?

— В резидентуру. Общая хирургия.

Он смотрит на меня в зеркало.

— Тогда удачи. И добро пожаловать.

— Спасибо.

Он спрашивает про кондиционер и после моего ответа оставляет меня в покое. Мысленно добавляю ему звезду к оценке.

За окном сменяются вывески и светлые фасады. Между зданиями мелькают пальмы. Я достаю солнечные очки и невольно запоминаю повороты, перекрёстки, приметные места.

Потом пригодится, когда сяду за руль.

Я открываю на телефоне переписку с больницей, хотя нового письма там нет.

Завтра — встреча по оформлению и организационным вопросам. Начало клинической работы отдельно, по расписанию программы. Я прочитала это ещё в Вене. Потом в самолёте. И сейчас, на случай если за время поездки буквы решили поменяться местами.

Не поменялись. Удивительно.

Убираю телефон.

В Вене я работала в педиатрическом отделении. У меня были пациенты, дежурства, дни, после которых хотелось есть молча и не отвечать даже на вопрос «чай будешь?». Полную специализацию я ещё не закончила.

Мне нравилось работать с детьми. Но желание оперировать никуда не делось. Оно было давно; работа и папина смерть только сделали его настойчивее. Теперь я еду в общую хирургию.

Прежний опыт поедет со мной в больницу, а право всё знать останется дома — там его тоже, впрочем, никто не выдавал.

Я готовилась к этому. Очень хотела.

Почему же сейчас так хочется попросить водителя развернуться?

Я ведь сама этого добивалась. Никто не прислал меня сюда против воли. Просто, пока собирала документы, можно было не думать о том, как завтра войду в незнакомое отделение и буду искать, к кому подойти.

Я смотрю на дорогу, пока желание не проходит.

Затем разжимаю пальцы. На коротких ногтях — белый лак, привычный мягкий квадрат. Перед отъездом я опять не стала смотреть палитру.

Хоть какое-то решение не потребовало экзаменов и переписки.

Завтра будут люди, кабинеты, правила. Сегодня мне нужно только попасть домой. С этим я справлюсь.

Дом оказывается ровно таким, как на фотографиях: шесть этажей, красный кирпич, большие окна. Утопленная в фасад стеклянная дверь прячется под узким козырьком; по обе стороны от входа стоят высокие кашпо с зеленью.

На фотографиях, правда, не было меня с чемоданом и позвоночником, который за время перелёта кто-то разобрал и собрал без инструкции.

Я благодарю водителя, забираю вещи и останавливаюсь у входа.

Через один дом виднеется больница.

Я узнаю её сразу.

Странное чувство — видеть вживую здание, которое столько раз рассматривала на экране.

Несколько секунд просто смотрю на него, потом перехватываю ручку чемодана.

Не сегодня.

Сегодня я официально не способна ни к чему сложнее душа.

В небольшом вестибюле у входа нахожу почтовые ящики. Нужный открывается без всяких усилий. Внутри лежит маленький конверт с моим именем.

Natalli Black.

Моя фамилия, мои ключи.

Я родилась Натальей Дмитриевной Черновой. Имя и отчество в российских документах такими и остались; фамилию я сменила уже после переезда в Вену.

Чернова. Чёрный. Black.

Никакой загадочной родословной. Просто я не хотела, чтобы люди решали, что обо мне думают, раньше, чем я открою рот. Наслышана о том, как относятся к иммигрантам, и не хотела начинать каждое знакомство с чужих предубеждений. О России рассказывала, когда разговор заходил о России. О себе — когда хотела.

Я достаю ключи и на мгновение задерживаю их в ладони.

Значит, теперь у меня есть ключи от квартиры в Майами.

Неплохо для человека, который сегодня несколько раз проверял наличие телефона с помощью самого телефона.

Лифт поднимает меня на четвёртый этаж. Перед дверью дважды сверяю номер и только потом поворачиваю ключ.

— Привет, дом, — говорю по-русски.

Сначала вкатываю чемодан. Потом снимаю рюкзак, ставлю его на пол и запираю дверь.

Тишина.

Не гостиничная, когда за стеной обязательно кто-то двигает мебель или смотрит телевизор. Просто тишина незнакомой квартиры.

Я снимаю кроссовки и оставляю их у входа. Белый педикюр после дороги выглядит безупречно. Хоть кто-то здесь сохраняет лицо.

Из небольшой прихожей пространство открывается в кухню-гостиную. Под ногами — тёмный пол с рисунком дерева, стены тёплого молочного оттенка. Здесь нет ничего кричащего, и после аэропорта глаза благодарны даже за это.

На кухне — молочные матовые фасады, серая столешница под мрамор и встроенная техника. Над островом висят два небольших светильника, рядом стоят два высоких стула с деревянными ножками и мягкими сиденьями. Чуть дальше, ближе к гостиной, — большой обеденный стол.

Провожу ладонью по его краю.

Ноутбук, статьи, тетради и чашка кофе поместятся без необходимости сражаться за территорию.

Очень романтичные планы на обеденный стол, Натали.

На диване несколько подушек, одна горчичная. Без неё комната выглядела бы слишком аккуратной — как место, где нельзя есть печенье. А мне такой расклад не подходит.

Окна от пола до потолка. Внизу машины трогаются со светофора, кто-то идёт по тротуару с бумажным пакетом. Балкона нет.

Жаль. С другой стороны, у меня теперь есть океан. Нужно будет только найти своё место у воды.

В ванной есть и ванна, и душ за стеклянной перегородкой. Стиральная и сушильная машины стоят в нише. Я заглядываю в душевую и одобрительно киваю.

— С тобой мы точно подружимся, — говорю по-русски.

В спальне большая кровать, синее покрывало и плотные шторы. Рядом дверь в гардеробную.

Открываю её и на несколько секунд забываю об усталости.

Полки. Ящики. Штанги.

Здесь определённо можно наладить жизнь.

Я боялась, что фотографии окажутся убедительнее самой квартиры: обнаружится запах сырости, продавленный диван или вода, способная только обжечь либо добить холодом.

Пока всё хорошо. Даже чище, чем я рассчитывала.

Ставлю чемодан в спальне и возвращаюсь в гостиную. Здесь уже есть мебель, посуда, чужие лампы.

Меня пока нет почти нигде.

Это поправимо.

Достаю телефон и снимаю для Поли короткое видео. По-русски комментирую на ходу:

— Кухня. Гостиная. Здесь я планирую лежать с очень занятым видом. Ванная — смотри, есть и ванна, и душ. А теперь главное.

Захожу в гардеробную и разворачиваю камеру.

— Поля, у моих вещей условия проживания лучше, чем у многих людей.

Отправляю видео, следом сообщение:

«Мне нравится. Очень. Не хватает только тебя».

Потом фотографирую второй стул у острова и добавляю:

«Место забронировано. Багажную ленту в экскурсию включу бесплатно».

Откладываю телефон. В Москве на семь часов больше; ответит, когда сможет. Не хочу, чтобы она сидела с телефоном из-за моего переезда, хотя сама с удовольствием посидела бы сейчас рядом с ней.

Первым делом ставлю телефон заряжаться и заказываю продукты.

Яйца, молоко, овощи, фрукты. Мясо, паста, сыр. Хлеб, сливочное масло, авокадо.

Кофе.

Кофе проверяю отдельно.

Потом шоколад, печенье и мороженое. Приложение предлагает к мороженому вафли.

Умеют же люди работать.

Вафли тоже отправляются в корзину.

Готовить сегодня всё равно не собираюсь. Заказываю удон с креветками и, пока собирают доставку, открываю чемодан.

Рубашки выглядят так, будто летели без самолёта.

Развешиваю белую и голубую, рядом — бежевый жакет. Раскладываю джинсы, спортивную одежду, футболки. Одну, с изображением мозга, оставляю поближе.

Знакомое лицо в незнакомом городе.

Платья занимают свою часть гардеробной. Обувь встаёт внизу, украшения уходят в ящик. В ванной появляются мои баночки.

Вот здесь зарядка. Здесь книги. Сразу раскладываю всё по местам: мне так спокойнее. Утром хотя бы не придётся искать собственные вещи, прежде чем отправиться искать своё отделение.

Приезжают продукты. Я заношу пакеты, заполняю холодильник, разбираюсь с кофемашиной. Утром мне понадобится кофе с молоком и корицей, а не проверка технических способностей натощак.

Отламываю кусочек шоколада.

Контроль качества.

Потом приезжает ужин, и все дальнейшие дела откладываются.

Я устраиваюсь за островом, беру палочки и пробую креветку. На несколько секунд в голове становится тихо.

Какая же я голодная.

Съедаю ещё две, прежде чем берусь за лапшу. Покачиваю босой ногой и смотрю на второй стул.

Пустой.

Я тянусь за банкой колы, открываю её и делаю глоток.

К тишине тоже нужно привыкнуть. Но необязательно на голодный желудок.

После лапши достаю шоколад. Без сладкого ужин у меня не заканчивается: тарелка пустая, а внутреннее собрание ещё не закрыто.

Отламываю две дольки. Теперь все свободны.

Когда с ужином покончено, открываю ноутбук. Хочу только проверить, всё ли на месте, и сразу замечаю папку с исследованием.

Курсор замирает над ней.

До этой минуты я довольно успешно занималась чем угодно, кроме причины, по которой мне так важно оказаться здесь.

Можно, конечно, сказать: карьера. Наука. Возможности.

Всё правда.

Я закрываю ноутбук, не открыв папку.

Сегодня не смогу читать спокойно. Начну искать в статьях ответ на вопрос, которого там нет.

Перед душем снимаю Oura с левого указательного пальца, затем расстёгиваю браслет часов. Осторожно кладу их на сухую полочку.

Двадцатого сентября папе исполнилось бы шестьдесят лет.

Я не раз предлагала купить ему новые часы. Он отказывался: лучшее — враг хорошего. Я спорила. Он оставался при своём.

Теперь мне нравится, что он не согласился.

Через месяц после папиной смерти мы собрались на заупокойную мессу. В тот день мне исполнилось двадцать пять.

Я пыталась слушать священника, но не могла перестать плакать. Мама держала меня за руку. Я смотрела на её пальцы и думала, что папа больше никогда не назовёт меня Натой.

И белых роз в то утро не было.

До этого папа дарил их каждый год.

Я опираюсь ладонями о раковину и смотрю в зеркало.

Он умер по дороге. Я ехала рядом.

Помню его руку в своей. Врача, который попросил меня отодвинуться, когда началась реанимация. Молодую девушку-фельдшера рядом с ним. Всё, что они делали, было правильным. Я смотрела и понимала: лучше я бы не смогла.

Потом врач назвал время.

12:13.

Вышла из скорой и оказалась на асфальте. Мама ехала следом на машине. Помню её руки на своих плечах, потом крик: «Дима, нет».

Дальше всё смешалось. Документы. Чужие голоса. Друзья семьи, которые отвезли меня домой. Я села на пол у папиного кресла и не могла перестать плакать.

Я была рядом. Помогала ему. Держала за руку.

И всё равно не спасла.

Врач во мне знает, что это не доказательство вины. Дочь каждый раз спрашивает: какой смысл во всём, чему я научилась, если самый дорогой человек умер у меня на руках?

Я помню, как на прощании подошла к гробу и взяла папу за руку. Большой палец сам лёг на запястье, туда, где я привыкла находить пульс. Под холодной кожей ничего не отозвалось.

На линии пульса — тишина.

А если бы было больше времени?

Теперь я хочу выяснить другое: можно ли дать человеку с тяжёлой ТЭЛА больше времени. Чтобы он доехал. Чтобы врачи получили возможность помочь.

В первые дни после папиной смерти я начала искать ответ. Сначала в его истории болезни и статьях, потом — в лаборатории при больнице в Вене. Больше двух лет пытаюсь превратить «а если бы» в вопрос, на который можно ответить исследованием.

Меня интересует препарат, который временно поддержит работу сердца до необходимого вмешательства. Не устранит тромб. Даст время скорой, время на дорогу и подготовку помощи. Если удастся выиграть хотя бы эти минуты, у кого-то появится возможность, которой папа не дождался.

Пока у меня нет готового метода. Есть вопросы, записи и работа, к которой я собираюсь возвращаться, даже когда устану от собственных надежд.

Я выпрямляюсь и убираю полотенце.

— Справимся, пап, — тихо говорю по-русски.

Вода в душе оказывается именно такой, как нужно. Я стою под ней дольше обычного, мою волосы и позволяю плечам наконец опуститься.

После душа надеваю свободную футболку и хлопковые шорты. Высушиваю волосы, убираю упаковку от ужина, проверяю замок входной двери.

На завтра готовлю голубую рубашку, светлые брюки и удобные лоферы. Рядом ставлю сумку с документами.

Потом всё-таки возвращаюсь к ноутбуку.

В папке исследования лежат статьи, мои записи и материалы лабораторной работы в Вене. Отдельно — вопросы, с которыми предстоит продолжить здесь. Я открываю заметки, пробегаю глазами несколько строк. Здесь можно спорить с формулировками, перепроверять ссылки, искать ошибку. Этим я умею заниматься.

Ноутбук показывает время. Пора спать.

Я закрываю файл, ставлю будильник и ложусь.

Кровать удобная. Настолько, что я испытываю к незнакомым владельцам квартиры глубокую человеческую благодарность.

Сегодня я добралась. Разобрала чемодан. Поела. Не потеряла документы.

Для первого дня достаточно.

За окном проезжает машина. В коридоре слышны шаги, потом закрывается соседняя дверь.

Я поворачиваюсь на бок.

Жёлтый костюм пока покупать не буду. Сначала выясню, насколько там серьёзные люди.

Уже закрыв глаза, вспоминаю.

Чёрт, надо написать маме.

Тянусь за телефоном. Открываю наш чат и набираю по-русски:

«Я добралась. Всё хорошо. Квартира понравилась. Буду спать. Отпишу завтра».

Отправляю в режиме «без звука» и кладу телефон экраном вниз. На вопросы отвечу завтра.

Сейчас — спать.

Глава 2

Майами, 11.06.2026

Натали

Будильник успевает издать первый звук, прежде чем я его выключаю.

Несколько секунд лежу с закрытыми глазами, пытаясь понять, почему кровать другая и откуда за шторами столько света.

Потом вспоминаю.

Майами. Квартира. Больница.

Первый день.

Я поворачиваю голову к телефону.

Одиннадцатое июня. Семь утра.

Времени достаточно. Можно спокойно встать, потренироваться, позавтракать и собраться.

Если, конечно, не лежать и не перечислять всё, что можно сделать, пока лежишь.

Открываю приложение Oura. Кольцо уже синхронизировалось с телефоном: смотрю продолжительность сна, ночной пульс, восстановление. После перелёта и вчерашнего дня было бы самонадеянно ждать выдающихся результатов.

Так и есть.

Организм предлагает сегодня не геройствовать.

Редкий случай, когда у нас совпали планы.

Сажусь на кровати и опускаю ноги на пол.

— Доброе утро, — говорю по-русски.

Квартира мне не отвечает. Это хороший знак.

Отодвигаю шторы. Между домами уже яркое небо, стекло чуть прохладное от работающего кондиционера.

Новый день вполне состоялся без моего участия.

Придётся присоединяться.

Тренажёрный зал находится в подвале.

Уже не лучшее начало знакомства.

Я спускаюсь в чёрных велосипедках с высокой посадкой и спортивном топе приглушённого голубого цвета. Волосы собраны в хвост, на ногах — кроссовки, в руках — бутылка воды и телефон.

Открываю дверь, нахожу выключатель. Под потолком загораются лампы.

Зал небольшой, но чистый. Гантели стоят ровными рядами вдоль зеркальной стены, коврики сложены на полке. Есть скамья, несколько тренажёров, беговая дорожка. На тёмном резиновом покрытии не видно ни пыли, ни чужих следов.

И маленькие окна.

Под самым потолком.

Через одно видно кусочек улицы и чьи-то проходящие мимо кроссовки.

Прекрасно. Люди уже живут жизнь, а я добровольно пришла в коробку с гантелями.

Я ставлю бутылку на скамью и оглядываюсь.

Нет, всё вполне прилично. Ничем неприятным не пахнет, оборудование выглядит исправным, вентиляция негромко гудит. Просто мне не нравится, когда над головой столько здания, а дневной свет существует в виде узкой полоски где-то наверху.

Придётся поискать другой зал.

И кофейню рядом с домом. С хорошим кофе и завтраками, чтобы не каждое утро что-нибудь резать и жарить.

Ещё магазины в пешей доступности.

И решить с машиной.

Без машины непривычно. Можно пока арендовать, потом уже выбрать…

Так.

Я упираю руки в бока и выдыхаю.

Может, для начала просто разогреемся?

Нельзя объять необъятное. Сегодня я найду больницу. Потом зал. Кофейня, вероятно, вообще найдёт меня сама: достаточно выйти на запах выпечки.

Всё постепенно.

А то действительно получается, как говорит мама: мне нужно всё и сразу, и никак иначе.

Вообще, забавно слышать это от человека, у которого на любое моё достижение почти всегда находился следующий пункт программы.

Хорошо — это хорошо. Но можно лучше.

Кто-то уже успел больше. Кто-то раньше определился. Кто-то сумел совместить.

Мама — профессор, преподаёт русский язык и литературу в университете. Умеет так выдержать паузу перед замечанием, что иногда хочется исправиться ещё до того, как узнаешь, в чём именно проблема.

Я уважаю её. Благодарна за многое.

Но порой после наших разговоров хочется не позвонить ей снова, а сначала получить ещё одну специальность. Для уверенности.

Телефон пока лежит экраном вниз.

Напишу после завтрака. В Москве к тому времени будет день — можно не гадать, разбужу ли её сообщением. Скажу, что всё хорошо, сегодня знакомство с руководителем. На часть вопросов можно ответить заранее и выиграть несколько минут спокойствия.

Включаю музыку и становлюсь на дорожку.

Сегодня — тренировка и больница.

Устройство всей оставшейся жизни подождёт.

После разминки становится легче.

Тело охотнее головы принимает простые задачи: поставить ноги, удержать спину, сделать ещё повторение. Здесь не нужно угадывать, достаточно ли ты стараешься. Вес либо поднимается, либо нет.

Сегодня я не увеличиваю нагрузку. Привычные упражнения, спокойный темп, без попытки доказать что-нибудь себе и приложению.

Заканчиваю подход, возвращаю гантели на место и смотрю в зеркало.

Волосы выбились из хвоста. Щёки порозовели.

На человека уже похоже.

В зале по-прежнему никого, и это немного примиряет меня с подвалом.

Для растяжки я раскладываю коврик подальше от двери. Постепенно вытягиваю мышцы, опускаюсь ниже, задерживаюсь в положении и спокойно дышу.

Потом сажусь на шпагат.

Вот теперь совсем хорошо.

Наклоняюсь вперёд, опираюсь на предплечья. Музыка негромко играет в наушниках, за верхним окошком мелькает ещё одна пара ног.

Интересно, со стороны видно, что здесь кто-то есть?

Хотя вряд ли прохожие начинают утро с внимательного изучения подвальных окон.

Я меняю положение и тянусь дальше.

Теперь наверх. Завтракать.

После душа я открываю холодильник и некоторое время смотрю на продукты с удовлетворением человека, который вчера всё-таки принял несколько хороших решений.

Авокадо.

Яйца.

Рыба.

Хлеб.

Один из моих любимых завтраков.

Пока подрумянивается тост, ставлю кофе и достаю тарелку. Разминаю авокадо, добавляю немного соли, готовлю яйцо. На хлеб — авокадо, рыбу и яйцо с ещё мягким желтком.

Несколько минут, и получается так красиво, что я решаю сначала сфотографировать еду, а уже потом её уничтожить.

Кофе — с молоком и корицей.

Ставлю чашку рядом с тарелкой и делаю снимок для Поли.

Сажусь за остров и откусываю тост.

М-м.

Вот ради такого завтрака я готова несколько минут постоять у плиты.

Но посуду всё равно будет мыть машина. У каждого в этом доме свои обязанности.

На телефоне открываю переписку с мамой.

У меня половина девятого, у неё — половина четвёртого дня. Между нами — семь часов, и к этой разнице тоже придётся привыкнуть.

Пишу, что всё хорошо. Сейчас завтракаю, потом пойду знакомиться с руководителем.

Несколько секунд смотрю на сообщение, убираю из него «не переживай» и отправляю.

На это обычно следует вопрос, почему она должна переживать, если я ничего от неё не скрываю.

Не будем создавать работу на ровном месте.

Ответ приходит, когда я допиваю кофе.

«Хорошо. После встречи напиши, как всё прошло».

Завтрак заканчивается слишком быстро.

Я смотрю на пустую тарелку и встаю за шоколадом.

Отламываю несколько долек и возвращаюсь на стул.

Теперь порядок.

Тарелку, чашку и приборы убираю в посудомойку. Следом отправляю туда сковороду и лопатку.

Мыть посуду руками я не люблю настолько, что наличие посудомойки проверяла ещё при выборе квартиры.

Большие окна — прекрасно. Гардеробная — замечательно.

Но давайте всё-таки правильно расставлять приоритеты.

Телефон вибрирует.

Поля: «Ната, квартиру посмотрела. Я бы тоже туда переехала. В гардеробную. Ты не заметишь».

Я: «Замечу. Будешь перекладывать мои вещи».

Поля: «Я скромно. На одну полочку».

Я: «У тебя „одна полочка“ ещё со школы занимает половину моего чемодана».

Улыбаюсь и отправляю сделанную перед завтраком фотографию.

Поля: «Судя по фото, акклиматизация проходит успешно».

Я: «Фото уже устарело. От завтрака ничего не осталось».

Поля: «Сегодня идёшь?»

Я: «Да. И уже успела мысленно забыть документы, опоздать и зайти не в ту больницу».

Поля: «Ната, ты же ещё дома».

Я: «Зато сколько успела».

Появляются три точки.

Поля: «Документы собраны?»

Я: «Да».

Поля: «Дорогу знаешь?»

Я: «Из окна видно».

Поля: «Тогда основная опасность — по пути начать новую жизнь в кофейне».

Я смеюсь и отодвигаю телефон, чтобы не задеть его локтем.

Я: «Это не опасность. Запасной план».

Поля: «Иди уже, хирург. Напишешь после встречи».

Ставлю сердечко на её сообщение.

С чужими людьми Поля может смутиться даже от комплимента. Со мной её скромность ведёт себя избирательно. Очень удобно: все считают её милой, а доказательства храню я.

С одеждой я определилась ещё вчера, поэтому утреннего совещания перед гардеробом удаётся избежать.

Прямые светлые брюки, светло-голубая рубашка из тонкого хлопка и мягкие кожаные лоферы. Заправляю рубашку, поправляю узкий ремень. Бежевый жакет пока перекидываю через руку.

Сегодня я не знаю, сколько придётся ходить и где именно, так что двенадцать сантиметров уверенности в себе остаются на полке.

Волосы собираю в высокий хвост. Лёгкий макияж, маленькие серьги из белого золота. Часы Rado — на левое запястье, Oura Ring — на левый указательный палец.

Документы проверяю по списку: каждый пункт, без спешки.

Беру ключи и выхожу. Волнение идёт со мной, но возвращаться за второй проверкой мы не будем.

На улице тепло и влажно. Пока дохожу до тротуара, окончательно убеждаюсь, что жакет прекрасно справляется со своей задачей у меня на руке.

Одиннадцатое июня. Лето здесь явно не нуждается во времени на подготовку.

Я невольно замедляюсь. Вчера всё было немного размытым: дорога, чемодан, усталость. Сегодня замечаю кофейню на противоположной стороне, вывеску небольшого магазина, мужчину с собакой, которая совершенно не разделяет его желания куда-то спешить.

Кофейню мысленно отмечаю. За стеклом — маленькие круглые столы, светлое дерево, у окна сидит женщина с чашкой и раскрытой книгой.

Вот. Уже один вопрос почти решён.

Больница оказывается так близко, что я не успеваю как следует настроиться на торжественный момент начала новой жизни.

У входа проверяю время.

До встречи несколько минут.

Подхожу к дверям, пропускаю выходящую женщину и захожу внутрь.

После улицы прохладный воздух приятно касается лица.

Жакет всё-таки пригодится.

В вестибюле высокие потолки и светлый каменный пол. За стеклянной стеной сбоку устроена зона ожидания: кресла, низкие столики, большой экран с информацией. Прямо — стойка, дальше виднеются лифты и указатели отделений.

Всё выглядит новым и дорогим: от кресел с безупречной обивкой до тонких информационных панелей. Здесь явно не экономят ни на технологиях, ни на комфорте. Очень надеюсь, что за дверями отделений этот подход распространяется и на оборудование. Красивый пол пациенту диагноз не поставит.

Я называю своё имя и объясняю, что у меня назначена встреча с доктором Кристианом Хардом.

Пока сотрудница уточняет, куда меня направить, надеваю жакет и оглядываюсь.

Кто-то торопится к лифтам с бумажным стаканом. Мужчина в кресле у стены дремлет, прижав к себе рюкзак. Рядом с ним женщина листает телефон. Из коридора выходит медсестра и, не останавливаясь, отвечает кому-то на ходу.

От этого обыкновенного больничного движения становится спокойнее.

Новое здание. Другие люди.

Но я хотя бы понимаю, зачем все мы здесь.

— Доктор Блэк?

Я оборачиваюсь.

К нам подходит коренастый мужчина лет сорока. Короткие каштановые волосы тронуты сединой на висках, под густыми бровями — зелёные глаза. На нём тёмно-синяя медицинская форма, на кармане закреплён бейдж. В руке — телефон, который он убирает, прежде чем протянуть мне ладонь.

— Кристиан Хард.

— Натали. Очень приятно.

Рукопожатие короткое, уверенное.

За его спиной электронные часы меняют минуту. Ровно назначенное время.

Он смотрит на меня внимательнее.

— Вы приехали вчера?

— Да.

— И уже готовы начинать?

— Я позавтракала. Теперь со мной можно обсуждать серьёзные вещи.

Уголок его рта чуть поднимается.

— Отлично. Тогда начнём с отделения. Если по дороге возникнут вопросы — задавайте.

— Хорошо.

Он забирает у сотрудницы подготовленные для меня бумаги, благодарит её и жестом предлагает идти за ним.

— Ваши документы я посмотрел, — говорит он, пока мы направляемся к лифтам. — Но хочу услышать от вас самой: что вы рассчитываете получить от подготовки здесь?

Вопрос хороший.

И, к счастью, не требует рассказать о себе что-нибудь интересное.

— Системный хирургический опыт. Мне важно понимать весь путь пациента: до операции, во время неё и после.

Он кивает.

— Это разумный подход.

— И я хотела бы продолжать исследование. Понимаю, что придётся согласовывать нагрузку.

— Придётся, — спокойно подтверждает он. — Сначала посмотрим, как вы войдёте в работу. Сегодня познакомимся с отделением, разберём несколько случаев и определим, с чего вам начать.

Меня вполне устраивает такой ответ. Никаких обещаний, сделанных из вежливости.

В лифте Кристиан спрашивает о моей учёбе в Австрии, клинических ротациях и о том, почему после работы в педиатрическом отделении я выбрала общую хирургию. Я отвечаю, стараясь не превратить несколько этажей в защиту собственной биографии.

Он слушает, не перебивая.

Потом задаёт уточняющий вопрос.

И ещё один — уже когда мы выходим в коридор.

На третьем я перестаю подбирать формулировки и просто объясняю, как думаю.

Я готовилась отвечать правильно. Оказывается, ему нужно услышать мой ответ, даже если потом придётся его поправить.

Так гораздо легче.

Сначала он показывает отделение.

Где находятся палаты, куда обращаться по рабочим вопросам, где смотреть расписание. Мы знакомимся с несколькими сотрудниками. Я повторяю имена про себя и очень надеюсь, что лица задержатся в памяти хотя бы до обеда.

В ординаторской вдоль одной стены стоят рабочие столы с компьютерами, у другой — диван и несколько стульев. На одном лежит забытая кофта. Рядом с клавиатурой чья-то кружка и раскрытый блокнот. Из окна видны верхушки пальм и соседнее крыло больницы.

Нормальная, живая комната.

Мне нравится.

Кристиан показывает, где я могу оставить вещи, и объясняет порядок работы с документами. Пока оформляют необходимые доступы, мы будем вместе разбирать обезличенные учебные материалы.

Я слушаю, запоминая порядок.

— Записывать не будете? — спрашивает Кристиан.

— Пока не нужно. Я запомнила.

Он просит повторить, куда обращаться по поводу доступа к материалам. Я отвечаю, затем перечисляю остальные объяснения в том же порядке.

— Хорошая память.

— На информацию — да. С именами и лицами всё значительно хуже. Если завтра уверенно поздороваюсь с вами второй раз, не удивляйтесь.

— Постараюсь представиться так же уверенно.

Дальше — комнаты для обсуждения случаев, служебные помещения, маршрут к операционному блоку.

Кристиан показывает главное: какие коридоры соединяют отделения, откуда удобнее пройти к лифтам, где начинается зона с ограниченным доступом.

Я запоминаю повороты, лестницы и переходы. План здания постепенно складывается в голове.

— Обратно дорогу найдёте? — спрашивает он.

— До ординаторской — прямо, потом налево. К лифтам — в другую сторону, мимо поста.

— Верно.

С дорогами у меня всегда просто: достаточно один раз пройти, и маршрут остаётся в памяти. Очень удобная особенность. Особенно когда всё остальное вокруг пока требует инструкций.

В кафетерии он останавливается у стойки.

— Кофе?

— Да, пожалуйста.

— Чёрный?

— С молоком и корицей.

Пока нам готовят напитки, я спрашиваю:

— Я правильно поняла из вашего профиля, что вы много работали с сочетанными травмами?

— Да. Не каждый пациент читает учебник и повреждает строго одну систему.

— Невежливо с их стороны.

— Мы стараемся не принимать близко к сердцу.

Он берёт свой кофе и отходит от стойки, освобождая место следующим.

Мы садимся за небольшой стол у окна. В кафетерии светло, пахнет поджаренным хлебом. За соседним столиком двое сотрудников обсуждают расписание, кто-то на ходу допивает кофе у выхода.

Я делаю глоток.

Неплохо.

Это важная информация. Некоторые профессиональные перспективы нужно оценивать сразу.

— Расскажите об исследовании, — предлагает Кристиан.

Я поднимаю глаза.

— Насколько подробно?

— Начните коротко.

— Опасное предложение.

— Я рискну.

Я улыбаюсь и рассказываю.

Начинаю с тяжёлой ТЭЛА и времени, которого может не хватить до необходимого вмешательства. С того, что меня интересует возможность временно поддержать работу сердца в этот промежуток. Потом объясняю, какие работы собирала, чем занималась в лаборатории при больнице в Вене и где пока не вижу убедительного ответа.

— Давно занимаетесь темой?

— Больше двух лет. Начала после смерти отца. Он умер во время транспортировки. Я ехала с ним.

Кристиан чуть меняется в лице, но не просит подробностей.

— Сочувствую, Натали.

Киваю и возвращаюсь к исследованию.

Хорошо, что он не спрашивает, как это произошло. Я умею объяснить свою научную задачу. Рассказать незнакомому человеку о том дне, а потом спокойно допить кофе — пока нет.

— Что у вас уже есть? — уточняет он.

— Обзор литературы, материалы лабораторной работы и направление, которое хочу проверить дальше. Готового метода нет. Я не могу сказать, что уже умею выигрывать время для пациента.

— Препарат? Устройство?

— Инъекционный препарат. В перспективе — для бригады скорой. Если сейчас скажу «готовый», вы начнёте спрашивать о механизме. А мне хотелось бы сначала разобраться в нём самой.

Кристиан улыбается.

— Справедливо. Тогда что именно не устраивает в существующих подходах?

— Они помогают. Вопрос в том, успевает ли пациент до них доехать. Я хочу исследовать возможность временно сохранить насосную функцию сердца при тяжёлой ТЭЛА. Выиграть до тридцати минут, пока готовят необходимое вмешательство. Не заменить его.

— Тридцать минут — ваш результат?

— Пока цель. Не обещание.

Он кивает.

— Хорошо. А теперь расскажите об ограничениях.

На этот вопрос у меня ответ длиннее. Я ставлю стакан, чтобы не размахивать им, и объясняю, какие ограничения хочу изучить.

Кардиологические статьи я давно читаю не только ради своей темы. Иногда ухожу по ссылкам так далеко, что приходится напоминать себе, какой вопрос вообще открыла. Но интерес к сердцу ещё не делает меня кардиологом, и перед Кристианом изображать его не собираюсь. На середине замечаю, что перескочила через важное уточнение, и возвращаюсь назад.

— Нет, так слишком широко. Я сейчас смешала несколько разных задач. Давайте разделю.

Кристиан тоже подаётся вперёд.

Разговор становится предметнее. Он задаёт вопрос, я возражаю, ловлю собственную слишком широкую формулировку и поправляюсь.

Мысленно разделяю объяснение на несколько частей, чтобы не перескакивать между ними.

— Вот здесь, — говорю я, возвращаясь к первому предположению. — Если исходить только из этого, всё выглядит убедительно. Но тогда мы пропускаем другой вопрос…

Он внимательно слушает и некоторое время молчит.

— У нас тоже есть лаборатория при больнице, — говорит он наконец. — Продолжение работы обсудим с научными коллегами. И отдельно согласуем нагрузку: резидентура не станет короче из-за вашего исследования.

Возможно, коротко рассказать о работе не получилось.

— Простите, — говорю я. — Я увлеклась.

— Я заметил.

Он смотрит на меня.

— Сколько вам лет, Натали?

— Двадцать семь.

— Я видел дату рождения. Просто решил убедиться.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому беру кофе.

— Вы хорошо подготовились, — продолжает он. — И вы хорошо видите слабые места собственной гипотезы. Это встречается реже, чем уверенность в ней.

— Мне до результата ещё далеко.

— Я не сказал, что близко.

Я поднимаю взгляд.

В его голосе нет ни насмешки, ни желания поставить меня на место.

— Но это не отменяет того, что вы уже сделали, — добавляет он.

Щёки всё-таки теплеют.

— Спасибо.

Кристиан кивает, словно на этом вопрос можно считать закрытым, и смотрит на часы.

— Пойдёмте. Посмотрим, как вы рассуждаете не только о собственном исследовании.

В отделении Кристиан открывает на компьютере подготовленный для обучения обезличенный клинический случай.

Я придвигаю стул, читаю записи. Пациентке сорок шесть. Боль справа, больше в боку, с отдачей в поясницу. Тошнота, небольшое повышение температуры. Привычного рассказа о том, как сначала болело около пупка, а потом справа внизу, нет.

Смотрю первичный осмотр, анализы, заключение УЗИ. Возвращаюсь к времени поступления.

Кристиан садится рядом.

— Что думаете?

— Понимаю, почему сначала заподозрили проблему с мочевыводящими путями. Но не стала бы на этом останавливаться.

— Почему?

— Анализ мочи не даёт убедительного объяснения всей картине. Есть признаки воспаления в крови. И боль остаётся.

Он указывает на заключение исследования.

— Аппендикс не визуализируется.

— Это не значит, что он здоров. Значит, его не удалось увидеть.

Кристиан коротко кивает.

— Аппендицит включаете в список?

— Да. Даже без привычной локализации боли. Но здесь нужно проверить и другие причины, в том числе гинекологические. В документах есть отрицательный тест на беременность, остального по одной этой строке не исключить.

— Что хотите посмотреть дальше?

Нахожу запись повторного осмотра, потом замечаю назначенную КТ.

— Сначала сопоставить, как менялось состояние, с тем, что было при поступлении. Потом исследование, которое помогло уточнить причину.

— А эта запись?

Показывает на слова о том, что боль усилилась.

Я сверяю время.

— Внесена позже, но описывает состояние до обезболивания. Я бы не считала её новым ухудшением. В повторном осмотре нужно отдельно посмотреть, что действительно изменилось.

Он открывает соседний документ.

— Здесь?

— Боль стала слабее, но сохраняется. Это важно. Само по себе облегчение после обезболивания не объясняет, от чего она возникла.

Мысленно повторяю главное, связывая его объяснение со снимком. Очень легко прочитать знакомую формулировку, решить, что всё поняла, и пропустить другую. Особенно если уже выбрала объяснение, которое нравится.

Кристиан открывает КТ и заключение.

Воспалённый аппендикс расположен позади слепой кишки. Вокруг изменена клетчатка.

Снова смотрю на жалобы.

— Поэтому боль в боку и пояснице могла сбить с толку, — произношу я. — А отсутствие обычной картины при первом осмотре не позволяло просто вычеркнуть аппендицит.

— Верно. Что произошло бы, если бы вы прочитали «не визуализируется» как «патологии нет»?

— Получила бы очень удобный ответ. Для себя.

Он переводит взгляд с экрана на меня.

— Именно.

Мы переходим к тому, как в этом случае выбирали лечение. Кристиан показывает запись хирурга: после обследования решили оперировать лапароскопически. Объясняет, какие особенности расположения важно учитывать заранее.

Здесь я слушаю внимательнее. Диагностический ход мне знаком. А между «понять, что нужна операция» и «уметь её выполнить» помещается всё то, ради чего я приехала.

Он возвращается к снимку, обращает моё внимание на деталь, которую я пропустила. Я задаю вопрос и мысленно сопоставляю ответ с тем, что мы уже обсудили.

Кристиан не отвечает сразу.

Поднимаю голову.

— Что-то ещё упустила?

— Вы не стали подгонять остальные данные под первое объяснение. Это хорошо.

Похвала приятна настолько, что хочется немедленно спрятать улыбку. Получается плохо.

— Спасибо. Я уже приготовилась к списку того, что упустила.

— Список тоже будет. Вы сегодня первый день.

— Хорошо. А то я начала переживать, что мы слишком легко отделались.

Он улыбается и указывает на экран.

— Операционную часть разберём подробнее. Если чего-то не знаете, говорите сразу.

— С этим справлюсь. У меня уже есть несколько кандидатов.

Называю первые три вопроса. Кристиан слушает, чуть приподняв брови.

— Несколько?

— Я берегу ваше первое впечатление.

— Вы не просто запоминаете, — замечает Кристиан. — Вам хочется понять, как всё связано. И интерес у вас очень живой.

— Любопытство — мой основной порок.

— Для врача это неплохое начало. Если не мешает слушать ответы.

— С этим сложнее. Иногда следующий вопрос появляется раньше, чем закончился предыдущий.

— Я заметил.

— Как говорят, любопытство сгубило кошку. Очень надеюсь, что перед этим ей хотя бы всё объяснили.

Он смеётся, затем снова смотрит на меня.

— Вы когда-нибудь проходили тест на IQ?

Я на секунду теряю нить следующего вопроса.

— Неожиданный поворот.

— И всё-таки?

— Да. Сто сорок пять.

— Сто сорок пять? — переспрашивает он.

— Если с тех пор ничего не растеряла.

— Впечатляющий результат.

— А учиться всё равно приходится.

— Понятно.

— Что именно?

— Почему вы так быстро подхватываете новую связь. Хотя меня сейчас больше интересует, что вы не боитесь уточнять.

Я ненадолго отвожу взгляд. Комплименты моей голове принимать почему-то сложнее, чем комплименты лицу.

— Не всё, что я успела, было хорошо организовано.

— Я ещё не видел человека, у которого всё было хорошо организовано.

— А у вас сколько?

Он чуть приподнимает бровь.

— Сто десять.

Я киваю с самым серьёзным видом.

— Думаю, мы сработаемся.

Кристиан смотрит на меня ещё секунду, затем смеётся.

Я тоже не выдерживаю.

— Рад, что прошёл отбор, — говорит он.

— Пока предварительно. Я ещё не видела, какой вы составляете график.

— Вот там вас может ждать разочарование.

— Отлично. Значит, вопросы у меня ещё не скоро закончатся.

Кристиан поднимается со стула.

— Разберём вопросы по очереди. Я не жду, что вы уже умеете оперировать. Но рассчитываю, что вы будете говорить, когда нужна помощь.

— Я не люблю делать вид, что знаю.

— Тогда у нас уже есть хорошая основа для работы.

Он произносит это спокойно, без шутки.

Я смотрю на него и киваю.

За всё утро он ни разу не попытался поймать меня на незнании. Спрашивал, слушал, заставлял обосновывать ответ. А если я чего-то не учитывала — показывал.

С таким человеком хочется учиться.

Кристиан поворачивается к экрану и открывает следующее исследование.

— Тогда посмотрим ещё один случай.

Позже я остаюсь за компьютером в ординаторской с учебной подборкой материалов.

Кристиан заглядывает, чтобы забрать оставленные на столе бумаги.

Он уже собирается выйти, но замечает мой стакан.

— Это всё ещё утренний кофе?

Я смотрю на него.

— Мы не будем делать поспешных выводов.

— Будем. Сходите на обед, Натали.

Я открываю рот.

— Это тоже часть первого дня, — добавляет он.

Дверь за ним закрывается.

Смотрю на время и обнаруживаю, что действительно успела проголодаться. Половина первого.

Неприятно, когда человек прав настолько буднично.

В кафетерии беру обед и что-нибудь сладкое на потом. Потом наступит сразу после обеда, но формальности нужно соблюдать.

Пока ем, пишу Полине. У неё половина восьмого вечера.

Я: «Я жива. Документы тоже. Руководитель хороший».

Ответ приходит, когда я откладываю вилку.

Поля: «Что сделал?»

Я: «Ответил на вопросы. Не выгнал за новые. Отправил есть».

Поля: «Последнее особенно важно. Береги человека».

Я: «Я его график ещё не видела. Рано привязываться».

Поля: «Сколько вопросов задала?»

Мысленно перебираю наш разговор.

Я: «Нормальное количество».

Поля: «Ната».

Я: «Он сам сказал спрашивать».

Поля: «Бедный. Ещё не знает».

Я давлюсь смешком и отодвигаю стакан.

Я: «Знает. Выслушал первую порцию. Предложил продолжить завтра».

Поля: «Смелый мужчина».

Я: «Ты вообще на чьей стороне?»

Поля: «На твоей. Но все вопросы сразу я бы ему пока не выдавала. Как день в целом?»

Я перестаю улыбаться в экран и на секунду прислушиваюсь к себе.

Я: «Хорошо. Волновалась, но уже легче. Он объясняет так, что хочется спрашивать ещё. Мне здесь интересно».

Поля: «Я рада, Ната».

Я: «Соскучилась».

Поля: «Взаимно. Ешь, пока опять не увлеклась».

Я: «Поем. А ты-то как?»

Ответ приходит не сразу.

Поля: «Опять ругаемся с Серёжей. Взяла дополнительное дежурство. Так хоть дома меньше бываю».

Смотрю на сообщение. Аппетит становится заметно хуже.

Они вместе три года, из них год живут под одной крышей. Санта-Барбара успела бы закончиться. У Поли с Серёжей всё ещё выходят новые серии.

Серёжу я не люблю. Не говорю ей об этом при каждой ссоре: ей и без моего мнения сейчас хватает того, что нужно пережить. Но мне хочется, чтобы подруга возвращалась домой потому, что там хорошо. А не брала ещё одну смену, лишь бы туда не идти.

Я: «Хочешь поговорить? Могу позвонить».

Поля: «Позже, ладно? Сейчас не хочу опять всё прокручивать».

Я: «Хорошо. Я рядом».

Поля: «Знаю. А теперь всё-таки поешь».

Я откладываю телефон и возвращаюсь к обеду. Оставить за собой последнее слово не получается даже на другом континенте.

После обеда возвращаюсь к учебным материалам. Вопросов меньше не становится, зато теперь я хотя бы понимаю, где искать ответы.

День не становится проще.

Зато становится понятнее.

Я мысленно связываю прочитанное с утренним разбором, перечитываю абзац и вдруг замечаю, что уже давно не думаю о том, правильно ли поступила, приехав сюда.

Пока рано делать большие выводы.

Но сегодня мне было интересно. По-настоящему.

Достаю телефон и пишу маме, как обещала: познакомилась с руководителем, посмотрела отделение, начала разбирать учебные материалы.

Потом нахожу в сумке шоколад, отламываю дольку и возвращаюсь к тексту.

Жёлтый хирургический костюм я в итоге не встретила ни на ком.

Зато Кристиан выдержал мои вопросы, сомнения и предварительную оценку своего графика. И предложил продолжить завтра.

Так что перспективы есть.

Глава 3

Майами, 11.06.2026

Маттео

Антонио заканчивает доклад, когда я замечаю, что уже несколько секунд смотрю не на него, а на полоску солнечного света у края стола.

За стеклом вода. По краю портовой акватории медленно движется судно; дальше, за причалами, открывается горизонт.

В кабинете прохладно, но пиджак я снял ещё до начала совещания. Он висит на спинке кресла у окна. Чёрный жилет пока застёгнут, рукава рубашки закатаны до предплечий.

Ночь была длинной.

Утро, судя по всему, решило не отставать.

Я сижу во главе стола для совещаний. Антонио докладывает о партии Beretta из Италии: поставку подтвердили, сроки прежние, зато условия оплаты ночью почему-то стали другими.

Мой рабочий стол стоит чуть в стороне, ближе к окнам. На нём снова загорается телефон. Оставляю без внимания: если отвлекаться на каждое сообщение, к вечеру мы всё ещё будем обсуждать эти пистолеты. А судя по тому, как Антонио разглаживает край документа, поставщику уже стоит побеспокоиться о собственном долголетии.

Кабинет достаточно большой, чтобы отделить одно от другого. Тёмное дерево, светлые стены, низкие шкафы с документами. У дальней стены — диван и два кресла. Между окнами стеклянная дверь ведёт на террасу.

Я не люблю, когда на столах лежит что-то лишнее.

Сегодня на столе папки, телефоны, ноутбук Микаэля и три чужие чашки. Сдвигаю ближайшую подальше от документов.

Справа Алехандро неспешно поворачивает между пальцами ручку. Он не сделал ни одной записи, но к концу совещания будет помнить каждую цифру.

— Поставка подтверждена, — повторяет Антонио.

Я перевожу на него взгляд.

— Я слышал. Что по срокам?

— Без изменений. Ожидаем в оговорённый день.

— Подтверждение от них есть?

— В папке. Я дважды всё проверил.

Антонио сидит рядом с Алехандро. Светло-серая рубашка расстёгнута у ворота, рукава аккуратно закатаны. Тёмные брюки без единой складки, дорогие часы на стальном браслете, начищенные туфли. Даже после бессонной ночи он выглядит так, будто успел заехать домой, принять душ и объяснить зеркалу, что усталость сегодня не предусмотрена.

Только короткую тёмную бороду трогает чаще обычного.

Плохой признак для тех, с кем ему ещё предстоит разговаривать.

Он отвечает за закупки и логистику. Оружие, сроки, обязательства — всё, что в чужом пересказе умещается в слово «поставка», а в его жизни превращается в десятки звонков. В сорок лет Антонио умеет ругаться настолько вежливо, что собеседник не сразу понимает, насколько серьёзны его проблемы.

Он кладёт передо мной папку.

Я открываю её, просматриваю документы и задерживаюсь на последней странице.

— Здесь другие условия.

— Они прислали изменения ночью.

— После того, как мы договорились.

— Именно.

Я закрываю папку.

— Передай, что действуют прежние. Если хотят обсудить новые — обсудим для следующей сделки.

— Я так им и сказал.

— Тогда зачем эта версия у меня на столе?

— Чтобы ты знал, почему у меня с утра плохое настроение.

Слева раздаётся смешок.

Лоренцо сидит, вытянув под столом ноги. Тёмная футболка обтягивает плечи, небольшой светлый шрам пересекает бровь. Волосы коротко подстрижены; взгляд карих глаз слишком внимательный для человека, который последние десять минут старательно изображает полное отсутствие интереса к происходящему.

Я знаю этот вид ещё с армии.

Тогда он обычно означал, что Лоренцо уже придумал что-нибудь, из-за чего нам обоим придётся объясняться.

В двадцать восемь он отвечает за мою безопасность и людей, которым я доверяю её обеспечивать. Своих парней гоняет без жалости. Себя — ещё сильнее.

— Тебя это тоже касается, — говорю я.

— Моё настроение прекрасное. Я спал.

Антонио поворачивается к нему.

— Мы заметили. Особенно когда звонили тебе ночью.

— Телефон был на зарядке.

— В другом штате?

— Не преувеличивай. В соседней комнате.

— У тебя очень большие комнаты? — спрашивает Алехандро.

Лоренцо поворачивает к нему голову.

— Достаточно большие, чтобы в них иногда спать.

Алехандро едва заметно улыбается.

В его тёмных волосах седины уже больше, чем несколько лет назад. Он носит их зачёсанными назад, но одна прядь неизменно выбивается у виска. На нём тёмно-синий костюм, белая рубашка без галстука. Никакой суеты, никаких лишних движений.

В пятьдесят семь ему достаточно посмотреть на человека, чтобы тот начал тщательнее выбирать слова.

Лоренцо, впрочем, это давно не касается.

Напротив Алехандро сидит Микаэль, старший брат Лоренцо. Ноутбук открыт, рядом остывает кофе. Он смотрит в экран поверх тонкой оправы очков и, судя по выражению лица, слышит каждое слово, хотя предпочёл бы, чтобы мы все общались потише.

Карие глаза, густые брови, оливковая кожа, одна и та же упрямая линия челюсти — в братьях сразу узнаётся семья. А потом они открывают рот, и сомнений не остаётся.

У Лоренцо всё коротко, прямо, без лишнего. Микаэль постоянно забывает подстричь волосы, а потом раздражённо убирает со лба тёмные пряди. Он выше и суше брата, с длинными пальцами, которые почти не замирают над клавиатурой. Лоренцо некоторое время наблюдает за братом.

— Ты вообще нас слушаешь?

— Антонио не спал, поставщик обнаглел, Маттео недоволен. Ты выспался и теперь мешаешь остальным.

Антонио кивает.

— Протокол можно не вести.

Микаэль возвращается к экрану. Лоренцо придвигает к его свободной руке бутылку воды и отворачивается прежде, чем брат успевает что-нибудь сказать.

Именно он когда-то познакомил нас. Сказал, что у него есть брат, который может решить одну нашу проблему.

Потом выяснилось, что не одну.

Теперь всё, что касается компьютеров, камер, связи и устройств, назначение которых мне иногда приходится уточнять, проходит через Микаэля. В тридцать лет он способен часами не отходить от экрана, забыть про обед и при этом помнить, кто из нас полгода назад трогал его компьютер без разрешения.

Лоренцо до сих пор отрицает.

Микаэль до сих пор не верит.

— Вы закончили? — спрашиваю я, отодвигая папку.

— Он начал, — спокойно отвечает Антонио.

— Разумеется, — говорит Алехандро.

Я качаю головой, но уголок рта всё-таки дёргается.

Алехандро кладёт ручку на стол и возвращается к делу:

— По этой договорённости я поговорю с ними сам. Не нужно давать им повод считать, что условия ещё обсуждаются.

Я киваю.

Связи с другими донами и группировками — его территория. Он знает людей, с которыми мы работаем, достаточно давно, чтобы отличать настоящую угрозу от попытки произвести впечатление.

Моего отца он тоже знает давно.

Они вместе служили. Потом их пути разошлись, но связь сохранилась.

Со мной у отца всё сложнее.

В детстве он бил меня. Считал, что так воспитывают наследника: правильно, без поблажек. Чтобы знал своё место.

Я ещё тогда думал, что место должно быть у собаки, а не у сына. Вслух говорил не всегда. Потом начал говорить.

Теперь нас разделяет океан, но даже короткий разговор требует усилий. Мы обмениваемся новостями, не задерживаясь на подробностях. Потом он произносит одну фразу — и я снова слышу, каким должен быть, чтобы его не разочаровывать.

Я не хочу разбирать это здесь. Даже про себя.

Алехандро не лезет. Не убеждает меня простить, не напоминает, что отец у меня один. Со Стефано у него свои отношения, со мной — свои.

Он никогда не объявлял, на чьей стороне. Мне не требовалось: рядом с ним я мог не готовиться к следующему замечанию.

Сейчас Алехандро ждёт моего решения. Не говорит за меня и не поправляет при остальных так, словно я всё ещё мальчишка за столом Стефано.

Я часто спрашиваю его совета. Он выслушает, скажет, что думает, — и оставит решение мне. Для него я давно уже не сын Стефано. Я дон, и за принятое решение отвечать тоже мне.

Когда-то я встретил его в Италии, дома, на одной из семейных встреч. Разговорился. Начал задавать вопросы.

О картелях, оружии, деньгах. О людях, чьи имена за семейным столом произносили так, будто все присутствующие и без объяснений понимали, о ком идёт речь.

Алехандро отвечал без красивых историй. Наверное, рассчитывал, что подробности охладят мой интерес.

Получилось наоборот.

С тех пор я достаточно узнал о том, что остаётся за пределами семейных разговоров.

Теперь решения принимаю я. И если от имени Falco Nero дано слово, менять его содержание ночью перед сделкой нельзя.

Алехандро поднимает папку.

— Подтверждение пришлю после разговора.

Я киваю. Он смотрит на Антонио:

— А ты сначала поешь.

— Я уже ел.

— Кофе не считается.

С посторонними мы разговариваем иначе. Здесь можно напомнить человеку, который распоряжается оружейными поставками, что ему пора обедать. Даже нужно.

За этим столом никто не забывает, кто принимает решения. Поэтому мне не приходится напоминать. Они спорят со мной, указывают на ошибки, позволяют себе слова, за которые чужого я бы оборвал. Иногда — выстрелом.

Они знают меня достаточно хорошо, чтобы понимать разницу между несогласием и неуважением. Я знаю их достаточно хорошо, чтобы выслушать.

Антонио снова трёт висок.

— Закончим со встречей — поедешь домой.

— У меня ещё звонки.

— Передашь Алехандро.

— Маттео, ты тоже не спал.

— Поэтому не будем тратить время на спор, в котором ты всё равно не победишь.

Микаэль усмехается, не отрываясь от экрана. Алехандро прячет улыбку. Антонио смотрит на меня ещё несколько секунд и сдаётся:

— Хорошо.

Я открываю следующую папку.

— Теперь о встрече.

Следующий час уходит на звонки и проблему, которую вчера уже решили. По крайней мере, мне так сообщили.

Я слушаю объяснения, уточняю детали. Собеседник третий раз возвращается к тому, почему всё произошло.

— Причину я понял. Теперь скажи, что ты собираешься делать.

После этого разговор становится заметно короче.

Кладу телефон на стол. В виске пульсирует.

Алехандро выходит звонить партнёрам. Микаэль забирает ноутбук — нужно проверить оборудование. Лоренцо занимает кресло у окна, а Антонио остаётся напротив меня.

— Что ещё?

— Прикрытие. Посмотрели новых кандидатов.

Лоренцо убирает телефон.

— Двоих. Оба опытные, с обоими я работал.

— Результаты?

Он перечисляет. Я слушаю до конца.

Антонио проводит ладонью по лицу.

— По твоему выражению уже понятно.

— Тогда не будем терять время. Ищите дальше.

Лоренцо некоторое время смотрит на меня.

— Может, тебе самому себя прикрывать?

— Осталось придумать, как одновременно находиться в двух местах.

— С этим пока сложнее. Но человека, который стреляет как ты, я тоже найти не могу.

Антонио усмехается.

— Мне не нужен второй я, — говорю. — Нужен тот, кому я смогу доверить выстрел.

— Ты отвергаешь хороших стрелков, потому что они могут промахнуться.

— Да.

Лоренцо выдыхает.

— Маттео, это могут все.

Я молчу.

Он тоже. Мы оба знаем, почему этот разговор повторяется.

Я не промахиваюсь.

Никогда не считал нужным объявлять об этом. Моя точность не требует свидетелей, а умение попасть ещё не означает, что стрелять можно при любых условиях. Подготовка научила меня терпению, выдержке и тому, когда следует убрать палец со спуска.

Но сам дар появился раньше.

Долгое время я думал, что остальным просто нужно больше заниматься. Потом увидел, сколько работают люди, которые всё равно не могут повторить мой результат. Перестал требовать от них невозможного.

От себя перестать не получилось.

Когда стреляю я, за решение и результат отвечаю сам. Довериться другому — значит однажды сесть за стол переговоров, зная, что моей ошибки может и не быть. Хватит чужой.

Я смотрю на пустое место Алехандро. На оставленную Микаэлем чашку. Потом на Лоренцо.

Мне нужен человек, которому я доверю не только себя.

— Продолжай искать, — говорю тише.

Он кивает. Без прежней усмешки.

— Посмотрю ещё раз. Но твою копию не обещаю.

— Копия ему не подойдёт, — замечает Антонио. — Оба начнут командовать. Прикрывать будет некогда.

Я перевожу на него взгляд.

Он спокойно закрывает папку.

— Что?

— Тебе пора спать.

Лоренцо улыбается.

— А мне?

— Работать.

— Даже завидую Антонио.

— Можем поменяться, — предлагает тот.

Лоренцо сразу поднимается.

— Я пришлю тебе данные.

Забирает телефон и направляется к двери. Я провожаю его взглядом.

Данные я прочту. Всех посмотрю ещё раз.

Если отказываешь человеку, нужно хотя бы понимать, чего именно ему не хватило. Особенно когда сам не можешь толком объяснить, как у тебя получается то, чего ты от него требуешь.

В начале второго мы наконец заканчиваем с оставшимися бумагами.

Антонио закрывает папку, а я просматриваю сообщение, пришедшее во время последнего звонка.

Ничего срочного.

Можно хотя бы пять минут не отвечать.

— Ты ел? — спрашивает он.

— Завтракал.

Антонио смотрит на часы.

— Это было давно.

— Я помню, когда завтракал.

— По твоему лицу не скажешь.

Я поднимаю на него взгляд.

— Ты собираешься ещё и кормить меня по расписанию?

— Если потребуется.

— Не потребуется.

— Тогда поешь сам.

Он складывает документы в портфель.

— Я передал Алехандро звонки. Лоренцо сейчас вернётся, у него к тебе что-то по завтрашнему дню. А я поеду, пока ты не начал выгонять меня при свидетелях.

— Разумное решение.

Антонио направляется к двери, но у порога оборачивается.

— И отойди от стола, Маттео. Он без тебя не исчезнет.

Дверь за ним закрывается.

Я некоторое время смотрю на неё.

Потом всё-таки встаю.

На террасе жарко.

После прохладного кабинета влажный воздух кажется плотнее. Под навесом стоят два широких кресла и низкий столик, но я прохожу дальше, к ограждению.

Расстёгиваю жилет, опираюсь ладонями на перила и смотрю на воду.

Хочется курить.

После такого утра — особенно. Поймал бы пальцами сигарету, щёлкнул зажигалкой. На секунду почти чувствую знакомый дым.

Полгода прошло, а привычка всё ещё умеет выбирать момент.

Большим пальцем провожу по перилам, разжимаю ладонь. Стою, пока желание немного не отпускает.

К сигаретам возвращаться не собираюсь.

С утра хватает чужих попыток пересмотреть договорённости. Полгода без сигарет я из-за них не отменю.

Из кабинета вода кажется почти неподвижной. Отсюда слышно, как вода плещется у набережной, и видно, как ветер меняет её поверхность. Над портом кричат чайки; у причалов поднимаются стрелы кранов. Солнце отражается так ярко, что приходится прищуриться.

За пределами навеса июньское солнце бьёт прямо в спину.

Рубашка быстро становится влажной.

У набережной расходится след прошедшего судна. Некоторое время я слежу за ним, пока волна не сглаживается.

Океан мне не надоедает.

Я могу смотреть на него утром, прежде чем начинается день, или ночью, когда большую часть воды уже не видно. Слушать воду и далёкий гул порта. Следить за линией горизонта, ни на чём специально не сосредотачиваясь.

Здесь легче побыть одному.

Не потому, что исчезают дела. Телефон лежит в кармане, и я знаю, сколько вопросов ещё ждёт ответа.

Но несколько минут они могут подождать.

Ветер шевелит волосы. Я убираю их назад и закрываю глаза.

Пять минут.

Потом поем.

Потом вернусь к работе.

Телефон вибрирует раньше.

Я достаю его, смотрю на имя и отвечаю.

— Кристиан.

— Не отвлекаю?

— Уже отвлёк.

— Значит, удачно позвонил.

Я возвращаю взгляд к воде.

— Что случилось?

— Наш пациент как?

Он называет человека, которого осматривал несколько дней назад. Рассказываю, что знаю. Кристиан задаёт ещё несколько вопросов, потом говорит, что свяжется с ним сам.

— И пусть не решает самостоятельно, что уже полностью здоров, — добавляет он.

— Скажи ему это.

— Скажу. Но тебя он почему-то слушает внимательнее.

— Возможно, я убедительнее объясняю.

— Возможно, я не хочу знать, как именно.

Я усмехаюсь.

Мы разговариваем так уже больше четырёх лет.

Когда-то я привёз к нему Лоренцо с огнестрельным ранением бедра после разговора с мексиканцами, который пошёл не по плану. Хард не растерялся, не начал суетиться и не потратил ни одной лишней секунды на вопросы, не имевшие отношения к раненому.

Сделал всё, что было нужно.

А потом ещё и позаботился об аккуратном шве.

Лоренцо возмущался, что его чуть не убили, а мы обсуждаем, красиво ли теперь выглядит нога. Впрочем, сам первым потребовал посмотреть на результат.

После этого я предложил Харду работать с нами.

Он согласился. Раненых не делил на тех, кому стоит помочь, и остальных, но на этом наши отношения могли бы и закончиться.

Не закончились. Он остался с нами уже по собственному выбору.

Позже я помог больнице с новым оборудованием. Появилось отдельное крыло, где лечили наших людей.

Но Кристиану я всё чаще звонил без всякой необходимости. Просто поговорить, поспорить о чём-нибудь, услышать его усталое: «Маттео, у тебя вообще бывают короткие вопросы?»

Когда именно он стал другом, я не заметил. Заметил только, что давно ему доверяю.

— Кстати, у меня появилась новая подопечная, — говорит он.

— Поздравляю. Ей уже посочувствовали?

— Представь себе, она довольна.

— Сегодня первый день?

— Да.

— Тогда подождём с выводами.

Кристиан смеётся.

— Ты невозможен.

— Но с выводами я угадал. Что с ней по итогу?

— Ничего. В том-то и дело. Двадцать семь лет, работала в педиатрическом отделении в Вене, полную специализацию ещё не закончила. Давно хотела оперировать, теперь идёт в общую хирургию. Сегодня знакомились с отделением. Очень сильная база.

Я слушаю, глядя, как на воде распадается солнечная дорожка.

Кристиан редко говорит о новых людях с таким интересом. Обычно от него сначала слышишь, чему человека ещё нужно научить. Сейчас он перечисляет, что она уже умеет.

Подопечная его явно впечатлила.

— И?

— Быстро учится. Очень быстро. Порядок работы услышала один раз — повторила без записей. В разборе связывает данные, проверяет время, не хватается за первое удобное объяснение. И ей интересно. По-настоящему. Задаёт следующий вопрос раньше, чем я успеваю к нему перейти.

— Раздражает?

— Пока нет. У неё хватает такта не показывать, что я объясняю слишком долго.

На этот раз усмехаюсь я.

Он доволен даже тем, сколько она спрашивает. Судя по голосу, с удовольствием ответил бы ещё на столько же.

— Уверен, тебе полезно.

— Я примерно так и подумал.

— Ты с ней один день и уже звонишь рассказывать?

— Я вообще-то звонил о пациенте.

— О нём ты говорил заметно короче.

Он не спорит.

Где-то на его стороне слышатся шаги и негромкие голоса. Кристиан отвечает кому-то коротким «через десять минут», потом возвращается к разговору.

— Больше двух лет исследует возможность временно поддержать работу сердца при тяжёлой ТЭЛА, чтобы человек дожил до необходимого вмешательства. Начала ещё в Вене, работала в больничной лаборатории. Хочет продолжать здесь, ищет, что проверить дальше. Не продаёт мне готовое чудо, понимает, чего пока не может доказать.

— Думаешь, толк будет?

— Хочу посмотреть, как будет работать дальше.

— Посмотри.

— Посмотрю.

— Только не отпугни человека в первый день.

— Я был исключительно любезен.

— Это она так сказала?

— Нет. Я сам решил.

Я качаю головой.

— Тогда особенно внимательно посмотри.

Кристиан смеётся и говорит, что ему пора возвращаться.

Мы прощаемся.

Я убираю телефон и остаюсь у ограждения ещё на минуту.

Новая подопечная Кристиана.

Двадцать семь лет.

Имя он так и не назвал.

Впрочем, к чему оно мне?

За спиной открывается дверь.

— Я так и знал, что ты здесь, — говорит Лоренцо.

Я оборачиваюсь.

— Что-то срочное?

— Да. Обед.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Несколько секунд смотрим друг на друга.

— Антонио попросил? — уточняю я.

— Он сказал, что ты собираешься поесть. Я решил присутствовать при историческом событии.

Отталкиваюсь от ограждения.

— Пойдём.

Лоренцо отступает, пропуская меня в кабинет.

На столе у дивана уже стоят пакеты с едой. Микаэль сидит в одном из кресел, ноутбук закрыт и лежит рядом.

На плотных пакетах — название ресторана, где нас знают по именам и обычно оставляют лучший стол. Сегодня едим здесь только потому, что не успеваем выбраться.

Это само по себе заслуживает внимания.

— Ты вернулся, — замечаю я.

— Почувствовал, что семья собирается без меня, — отвечает Микаэль.

— Еду почувствовал.

— Не вижу противоречия.

Лоренцо достаёт контейнеры. Передо мной оказывается мясо, большая порция риса и овощи. Рядом он ставит ещё один контейнер.

— Это тоже тебе.

Я открываю крышку. Ещё одна порция мяса. Лоренцо всё-таки знает, как выглядит забота.

— Я вижу.

— Просто уточнил. Микаэль уже пытался забрать.

— Я пытался понять, почему у него две порции, а у меня одна.

— Потому что ты три часа сидел, — отвечает Лоренцо.

— Маттео тоже.

Я придерживаю свой контейнер.

— Моя еда останется моей вне зависимости от того, сколько я сегодня сидел.

Микаэль смотрит на Лоренцо.

— Обсуждение закрыто, — сообщает тот.

Они продолжают спорить о том, кто что заказал. Лоренцо тянется через весь стол за своим контейнером, получает замечание от брата и совершенно его игнорирует.

Я сажусь на диван и беру вилку.

Мясо ещё горячее. Только сделав первый нормальный глоток воды и начав есть, понимаю, насколько проголодался.

Лоренцо замечает мой взгляд на второй контейнер и благоразумно ничего не говорит.

За дверью проходит кто-то из людей. В коридоре звучит короткое приветствие, потом шаги удаляются.

Falco Nero живёт.

Телефон загорается на столе. Я смотрю на экран: сообщение не требует немедленного ответа.

Переворачиваю его.

Микаэль передаёт Лоренцо салфетку, не прерывая спора. Тот забирает её и тут же сдвигает открытый соус подальше от ноутбука брата.

Ни один не замечает, что делает. Я замечаю.

Они могут полчаса выяснять, кто кому испортил утро. Но если одному понадобится помощь, второй не станет спрашивать, чем закончился спор.

Алехандро возвращается, убирая телефон во внутренний карман. Антонио уже ушёл, оставив на столе нетронутую бутылку воды.

— Отправил его домой? — спрашивает он.

— Да.

— Хорошо.

Он садится в свободное кресло. Лоренцо молча подаёт ему оставленный контейнер.

Я возвращаюсь к обеду. За столом снова спорят, на этот раз о том, можно ли считать еду чужой, если её никто не подписал.

Глава 4

Майами, 10.07.2026

Натали

К концу первой полной рабочей недели я знаю три вещи.

В больнице хороший кофе.

Доктор Хард умеет задавать вопросы, после которых хочется немедленно открыть учебник.

И если я говорю себе, что прочитаю перед сном всего одну главу, — я себе вру.

Июнь ушёл на оформление, вводные занятия и знакомство с больницей. В июле началась клиническая работа — и выяснилось, что даже знакомый коридор выглядит иначе, когда по нему идёшь в операционную.

В Вене я работала в педиатрии. Здесь пациентов не нужно уговаривать показать горло, зато мне самой всё чаще приходится спрашивать, показывать и просить проверить. Я этого хотела. Просто у мечты обнаружилось очень много подробностей, которым ещё нужно научиться.

За это время я успела познакомиться и с коллегами из лаборатории при больнице. Теперь продолжаю работу, начатую в Вене: разбираю прежние материалы, обсуждаю следующие проверки и прихожу в лабораторию всякий раз, когда позволяет согласованный график. Клиника, исследование и сон пока делят меня без особого уважения друг к другу.

В остальном всё складывается на удивление хорошо.

Я уже несколько раз ассистировала на операциях. Не стояла у стены в надежде, что меня хотя бы не попросят подвинуться, а действительно работала — в пределах того, что мне поручали, и под постоянным контролем.

Кристиан объясняет спокойно, требует много и замечает всё.

Особенно когда я делаю вид, что не устала.

— На сегодня хватит, — говорит он в один из вечеров.

— Я только закончу…

— Натали.

Я поднимаю голову.

Он смотрит на меня поверх раскрытой истории болезни.

— Закончите завтра.

В его голосе нет пространства для переговоров.

Приходится идти домой и читать там.

Кристиан велел уйти из больницы. Про то, чтобы перестать быть проблемой для собственного режима сна, ничего не говорил.

За пределами больницы жизнь тоже постепенно приобретает очертания.

Кофейня напротив дома оказывается именно такой, какой я надеялась её найти. Большие окна, маленькие круглые столы, светлое дерево и негромкая музыка. У дальней стены — мягкая скамья с подушками, над ней несколько небольших картин. На стойке стоят цветы в простой стеклянной вазе.

Кофе хороший. С молоком и корицей, без сахара — именно как я люблю.

В первый раз я захожу только за ним, потом замечаю в меню завтраки и остаюсь.

Теперь у меня есть место, где можно получить тост с авокадо, яйца и чашку кофе, не участвуя в приготовлении ни одного из трёх.

Очень перспективное знакомство.

Чуть дальше, на моей стороне улицы, нахожу небольшой салон. Через стеклянную дверь видно светлую стойку, кресла для педикюра и аккуратные рабочие места. Захожу узнать про запись и возвращаюсь в один из свободных вечеров.

Когда мастер предлагает посмотреть оттенки, я улыбаюсь.

— Белый. На руках и ногах.

Некоторые отношения в моей жизни отличаются завидной стабильностью.

С тренажёрным залом всё сложнее.

Другой я пока так и не нашла.

Точнее, даже толком не искала: вечером сил хватает либо на статьи, либо на изучение окрестностей. Статьи пока побеждают с неприличным отрывом.

Поэтому по утрам я всё ещё спускаюсь в подвал.

Окна под потолком мне по-прежнему не нравятся. Сам факт, что я нахожусь под землёй, — тоже.

Зато там тихо.

Никто не занимает скамью на сорок минут ради переписки. Не приходится ждать гантели или выяснять, работает человек на тренажёре либо просто решил построить с ним совместную жизнь.

Чаще всего я вообще одна.

У этого места обнаруживается свой шарм: спустилась, включила музыку, спокойно потренировалась, вернулась домой.

От кровати до дорожки — несколько минут.

Очень весомый аргумент для человека, который хочет успеть всё и сразу.

Новый зал я ещё найду.

Когда-нибудь потом.

Иногда наши занятия с Кристианом принимают неожиданный оборот.

— Огнестрельное ранение бедра. Несколько выстрелов из автоматического оружия. Ваши действия?

Я медленно поднимаю глаза от учебной истории болезни.

Кристиан ждёт.

Я смотрю на него.

Он — на меня.

Внутри у меня лицо Киллиана Мёрфи из того самого мема: взгляд в сторону, лёгкий вздох, молчаливое принятие происходящего.

Общая хирургия. Да, я помню.

Просто после педиатрического отделения мне всё ещё непривычно, что учебный пациент мог получить сразу несколько пуль. В Вене с такими историями я почти не сталкивалась.

У Кристиана есть опыт работы с сочетанными травмами. У меня теперь есть Кристиан.

Кругозор расширяется без предупреждения.

— Какие исходные данные? — спрашиваю я. — Пациент уже в больнице? В сознании? Что с кровотечением?

Он сообщает условия задачи.

Взрослый мужчина. В сознании. Кровотечение к моменту осмотра удалось сдержать. На бедре несколько ран, стопа тёплая, пульс определяется.

— Значит, с сосудами всё хорошо? — спрашивает Кристиан.

— Нет. Одного пульса недостаточно, чтобы это утверждать.

Он чуть кивает.

Я начинаю разбирать случай: общее состояние, осмотр конечности, чувствительность, движения. Объясняю, почему не стала бы судить о глубине повреждения по размеру отверстия на коже.

— Жалуется на онемение, — добавляет он.

Уточняю где.

Кристиан показывает область на схеме.

Я возвращаюсь к предыдущему ответу, меняю акцент. Говорю о возможном повреждении нерва и о том, что сосудистую травму всё ещё нельзя считать исключённой.

— Что хотите посмотреть?

— Зависит от результатов осмотра и стабильности пациента. При подозрении на повреждение сосудов — КТ-ангиографию. Но если появляются явные признаки серьёзного артериального кровотечения, я не буду задерживать хирургическую помощь ради красивой картинки.

— Хорошо. А если гематома начинает увеличиваться?

Мы продолжаем.

Он меняет одно обстоятельство — мне приходится пересматривать решение. Потом спрашивает, что именно изменилось и почему.

В итоге задача занимает гораздо больше времени, чем я предполагала.

Мысленно возвращаюсь к началу разбора и прохожу всю цепочку заново. Что изменилось, почему, в какой момент прежнее решение перестало подходить. Запомнить условия легко. Удержаться от поспешного вывода сложнее.

Кристиан наконец перестаёт добавлять пациенту неприятности.

Сам выбор примера остаётся любопытным.

У меня в голове Америка и оружие давно стоят рядом, но переход от разбора атипичного аппендицита к человеку с несколькими пулевыми ранениями всё равно получается резким.

И с какой будничной лёгкостью Кристиан меняет условия. Будто ему не приходится ничего придумывать.

— Это случай из вашей практики? — спрашиваю я.

Кристиан на секунду задерживает взгляд на схеме.

— Основа — да. Некоторые условия я изменил для разбора.

— Пациент восстановился?

— Да.

— Хоть одна хорошая новость за всё обсуждение.

Уголок его рта поднимается.

— Он тоже был доволен.

— Завтра что-нибудь попроще?

Кристиан чуть приподнимает бровь.

— Например?

— Кто-нибудь неудачно нарезал авокадо.

Он смеётся.

— Посмотрим.

Не нравится мне это его «посмотрим».

За обедами я всё чаще оказываюсь с Лесли, Марком и Шоном.

Лесли — педиатр. Миловидная, слегка полноватая блондинка с пшеничным каре, мягкими щеками и ямочками от улыбки. Голубые глаза открытые, внимательные, умные. Слушает, чуть наклонив голову, а потом одним вопросом добирается до того, о чём ты собирался промолчать.

Марк — анестезиолог. Высокий, подтянутый, с чуть вьющимися тёмно-русыми волосами и серо-зелёными глазами. Его кривая усмешка обычно означает, что сейчас кому-то достанется. Говорит мало. Смеются после этого все.

Шон — хирург. Высокий, темнокожий, с короткой стрижкой и обезоруживающей улыбкой. Красивый. Знает об этом. Рассказывает историю, отвечает на сообщение и тянется за картошкой Марка одновременно.

Марк защищает картошку без всякой деликатности. Граница между хирургией и анестезиологией проходит по краю тарелки.

Они учились вместе. За их разговорами стоят годы, общие знакомые и истории, которые начинаются словами «А помнишь…».

Я сначала ожидала, что большую часть этих обедов проведу в роли человека, который вежливо улыбается чужим воспоминаниям.

Но они всякий раз останавливаются, чтобы объяснить.

— Подожди, Натали не знает, кто это, — говорит Лесли.

— И это делает её жизнь лучше, — замечает Марк.

После чего Шон всё равно рассказывает.

К концу недели я уже знаю, кому из их бывших преподавателей нельзя было смотреть в глаза, кто однажды перепутал аудитории и почему Лесли никогда больше не поедет с Шоном в машине без заранее оговорённого маршрута.

— Один раз пропустил поворот, — возмущается он.

— Мы ехали на озеро.

— И приехали.

— После того, как посмотрели ещё половину страны.

— Зато красиво.

— Особенно заправка, где мы выясняли, куда ты нас привёз, — добавляет Марк.

Я смеюсь и пододвигаю к себе десерт.

С ними легко.

Не нужно заслуживать место за столом или ждать, пока к тебе привыкнут. Лесли просто отодвигает сумку с соседнего стула, Марк спрашивает, что я буду пить, а Шон продолжает историю уже с учётом моего присутствия.

Мне это нравится.

В конце дня я закрываю учебный файл, когда в ординаторскую заглядывает Лесли.

— У тебя есть планы на вечер?

— Душ. Еда. Возможен сериал, если не усну раньше.

— Слишком насыщенно. Придётся кое-что перенести.

Я поворачиваюсь к ней.

— Что предлагаешь?

— Бар. Мы с ребятами собираемся. Пойдёшь?

Несколько секунд я думаю о диване.

Диван хороший. Большой. Мягкий. И совершенно не способствует знакомству с людьми, которые умеют говорить не только о работе.

Но он никуда не денется.

— Пойду.

— Отлично. Через час у входа в бар? Успеешь домой?

— Успею.

Она присылает название и адрес. Я открываю карту: недалеко, можно пройти пешком.

Это радует.

С машиной я всё ещё не решила, но сегодняшний вечер явно не требует ускорять процесс.

Дома оставляю рабочие вещи и переодеваюсь.

Прямые синие джинсы, чёрный топ с неглубоким вырезом, поверх — свободная льняная рубашка молочного цвета. Рукава подворачиваю до локтей. На ноги — сандалии на низком ходу, на плечо — маленькую сумку.

Волосы распускаю, пальцами поправляю пряди у лица. Подкрашиваю губы.

Папины часы и кольцо остаются на привычных местах.

Убираю телефон в сумку и выхожу.

К бару я подхожу ровно к назначенному времени.

Лесли уже стоит у входа. Без привычно убранных волос её пшеничное каре мягко обрамляет лицо. На ней платье глубокого зелёного цвета. Ткань свободно ложится по бёдрам, пояс подчёркивает талию. Ей очень идёт. Заметив меня, она широко улыбается и машет рукой; большие голубые глаза радостно распахиваются.

— Ребята внутри.

Бар оказывается совсем не таким, каким я его представляла.

Здесь нет ни ослепляющих экранов на каждой стене, ни музыки, от которой начинают вибрировать внутренние органы.

Тёмное дерево, металл, глубокие зелёные оттенки. Над длинной стойкой висят светильники, похожие на небольшие светящиеся шары. За барменом — подсвеченные полки с бутылками, отражения которых дробятся в зеркале.

Между столиками достаточно места. Есть мягкие полукруглые диваны и отдельные кресла у невысоких столов. В глубине помещения виден короткий коридор с несколькими дверями.

Марк и Шон устроились за столом сбоку от стойки.

Без медицинской формы они выглядят непривычно. На Марке тёмное поло и серые брюки. Короткие тёмно-русые волосы чуть вьются; когда он поднимает на нас серо-зелёные глаза, уголок рта ползёт вверх в знакомой кривоватой улыбке.

Шон сидит рядом, в джинсах и рубашке, с расстёгнутыми верхними пуговицами. Он уже держит меню с такой сосредоточенностью, с какой днём изучал результаты обследований.

Я сажусь рядом с Лесли и оглядываюсь ещё раз.

Красиво.

Обивка дивана мягкая, но не проваливается под весом. На столе — маленькая лампа с тёплым светом. Даже подставки под бокалы тяжёлые, приятные на ощупь.

Провожу пальцем по краю одной из них.

Мелочи подобраны так, что взгляд нигде не спотыкается. Здесь явно потратились и на то, что замечают сразу, и на то, до чего добираешься только пальцами.

— Нравится? — спрашивает Лесли.

— Очень.

— Подожди, пока принесут еду.

Это сильный аргумент.

Я заказываю пиво и разглядываю меню.

Шон пытается убедить Марка взять закуски на всех.

— В прошлый раз «на всех» означало, что ты съел половину, — напоминает Марк.

— Я был голоден.

— Мы поняли. По скорости.

За разговором я постепенно расслабляюсь. Пиво холодное, еда вкусная, тарелки красивые.

Шон рассказывает, как однажды пытался приготовить ужин по рецепту из короткого видео. Марк уточняет, на каком этапе понадобился огнетушитель.

Выясняется, что не понадобился.

Но находился рядом.

В какой-то момент ловлю себя на том, что уже несколько минут не вспоминаю ни о завтрашних планах, ни о непрочитанных статьях.

Очень полезное заведение.

Вывеску в коридоре я замечаю не сразу.

Точнее, смотрю в ту сторону и раньше, но только теперь читаю.

— Здесь тир?

Шон оборачивается.

— Ага. Развлекательный. Отдельный зал, пневматика, мишени. Хочешь посмотреть?

Я задерживаю взгляд на двери.

— Можно.

— Ты стреляла раньше? — спрашивает Лесли.

— Да. С отцом ходили в тир и на стрельбище — стрелять по тарелочкам из охотничьего ружья.

— Часто?

— Периодами. Сейчас давно не была.

Марк отодвигает пустую тарелку.

— Тогда пойдём. Хочу посмотреть, как Шон объяснит свой результат недостатками оборудования.

— Я ещё даже не взял ничего в руки.

— Поэтому и предупреждаю заранее.

За стойкой нас встречает мужчина в тёмном поло. На груди — небольшой бейдж, на запястье часы с широким ремешком. Ничего примечательного.

Здесь светлее, чем в баре. Отдельные стрелковые места разделены перегородками, за ними — линии мишеней и защитная задняя стенка. Вдоль боковой стены стоит скамья.

Напитки остаются за пределами стрелковой зоны. Мой бокал почти полный: за разговорами я успела сделать всего несколько глотков.

Мужчина объясняет правила и показывает оборудование. Я слушаю, киваю, жду разрешения взять пистолет.

Знакомое ощущение приходит сразу.

Не волнение.

Скорее тихое узнавание.

Вес другой, чем у тех моделей, с которыми я занималась раньше. Но ладонь устраивается на рукояти, взгляд находит мишень, и всё становится простым.

— Начнём с этого, — говорит мужчина.

Я улыбаюсь.

За спиной Шон что-то говорит Марку, но я уже смотрю вперёд.

Первый выстрел.

Второй.

Третий.

С каждым следующим всё вокруг отступает чуть дальше.

Мне не приходится заставлять себя сосредоточиться. Наоборот — нужно было бы приложить усилие, чтобы отвлечься.

Когда серия заканчивается, я опускаю пистолет, соблюдая указания инструктора, и только потом поворачиваюсь.

За спиной тихо.

Подозрительно тихо для Шона.

Все трое смотрят на результат.

— Ну, — говорю я. — Кажется, попала.

Марк переводит взгляд на меня.

— Кажется?

Мужчина за стойкой внимательно рассматривает мишень, потом меня.

— Ещё серию?

— Давайте.

Во второй он предлагает другую мишень.

Результат тот же.

Ни одного промаха.

Шон подходит ближе, оставаясь позади обозначенной линии.

— Ты сказала, что давно не стреляла.

— Давно.

— А до этого чем занималась? Выигрывала всё, куда тебя допускали?

— В соревнованиях я не участвовала.

Шон снова смотрит на мишень.

— Ладно. Если ты из мафии, просто скажи. Я умею хранить тайны.

— Ты не умеешь хранить даже чужую картошку, — замечает Марк.

Лесли смеётся.

— Натали, если будешь собирать семью, его не бери.

— Поздно, — отвечает Шон. — Я уже слишком много знаю.

Я смеюсь и делаю вид, что не замечаю перемены в лице мужчины за стойкой. Он больше не улыбается из вежливости. Снова смотрит на мишень, затем на мои руки.

Кажется, теперь ему действительно интересно.

Папа понял это первым.

Мне было четырнадцать, когда он впервые взял меня на стендовую стрельбу. Они с друзьями-охотниками собирались пострелять по тарелочкам, а я решила, что без меня мероприятие не состоится.

Папа попробовал возразить. Скорее для порядка — отказывать мне он так и не научился.

Он обстоятельно объяснил правила, убедился, что я всё поняла, поправил, как я держу ружьё. Сам остался позади, готовый поддержать.

Тарелочка взлетела.

Я выстрелила.

В воздухе разлетелись осколки, а ружьё толкнуло меня в плечо так, что я отступила прямо в папины руки.

Очень предусмотрительно с его стороны. Без него моя траектория могла оказаться интереснее траектории тарелочки.

— Попала!

Я подняла голову, ожидая, что он обрадуется вместе со мной. Но папа смотрел туда, где только что была мишень.

Потом перевёл взгляд на меня.

— Ещё раз, Ната.

После второго попадания он позвал одного из друзей.

После третьего объяснять, на что нужно смотреть, уже не пришлось.

Я тогда не очень понимала, чему они удивляются. Тарелочка летела, я видела её — оставалось попасть.

В тот же день мы заглянули в пневматический тир. Здесь папа уже не спешил ничего объяснять второй раз. Просто стоял рядом и смотрел.

На мишень. На меня. Снова на мишень.

Недоверие на его лице постепенно сменилось таким удовольствием, будто это он только что совершил что-то невероятное.

Мы стали ездить ещё. Он учил меня безопасно обращаться с оружием и всё пытался понять, откуда берётся остальное.

Я не умела объяснить.

Просто попадала. А папа каждый раз радовался так, что хотелось немедленно выстрелить ещё раз.

Это стало нашим занятием на двоих. Без торжественных обещаний хранить секрет — нам просто нравилось проводить так время.

Потом я научила его играть в дартс.

После третьего проигрыша папа положил дротики и сообщил, что воспитание дочери явно пошло не по плану.

Я предложила утешиться моими успехами.

Он смеялся так, что следующий дротик пришлось отложить.

Я улыбаюсь, вспомнив этот смех.

На этот раз раньше, чем успевает стать больно.

— Натали?

Я возвращаюсь в зал и поворачиваюсь к Лесли.

— Да?

— Мы пока за стол. Тебя ждать?

— Сейчас подойду.

Они уходят, продолжая обсуждать результат.

Я возвращаю пистолет. Мужчина проверяет его и убирает на место, но разговор не заканчивает.

— Вы давно занимаетесь?

— Сейчас не занимаюсь.

— А раньше?

— Ездила с отцом в тир и на стендовую стрельбу. Он увлекался охотой.

Он кивает.

— Где?

— В России.

Несколько секунд смотрит на меня, затем достаёт из-под стойки небольшую визитку.

Плотная тёмная бумага. Номер телефона.

Я переворачиваю её.

С другой стороны пусто.

Очень информативно.

— Позвоните, — говорит он.

— Зачем?

— Есть люди, которым нужны такие способности.

Я поднимаю глаза.

— Для чего?

Он коротко смотрит на мишень.

Мишень на вопрос не ответит. Но, судя по всему, он возлагает на неё большие надежды.

— Что за работа? — переспрашиваю я.

— Это лучше обсудить с ними.

— Вы сейчас предлагаете мне позвонить неизвестным людям по поводу неизвестной работы?

— Я предлагаю не упускать возможность. Деньги очень хорошие.

Снова смотрю на визитку.

— Звучит всё надёжнее.

Он улыбается, но на этот раз улыбка почти ничего не меняет в выражении лица.

— Я не каждый день вижу такой результат.

— Это всё ещё не описание вакансии.

— Я не нанимаю. Только передаю контакт.

Я задерживаю взгляд на его бейдже, потом на карточке. Названия организации нет. Имени тоже.

Внутри неприятно подбирается знакомая тревога. Я медленно выдыхаю и перестаю вертеть картон между пальцами.

Человек за стойкой ждёт ответа. Торопиться я ему не обещала.

Я собиралась провести вечер с коллегами. Выпить пива, поесть, узнать что-нибудь о городе.

А теперь у меня, кажется, предварительное приглашение на собеседование.

После тира.

Интересно у них здесь устроен подбор персонала.

— У меня уже есть работа, — говорю я.

— Одно не всегда мешает другому.

Не самый убедительный ответ.

Но мне всё ещё хочется услышать ответ. Хотя бы один внятный ответ за весь разговор.

Любопытство я честно называла своим основным пороком. Просто не предполагала, что придётся так скоро подтверждать характеристику.

— Подумаю.

Убираю визитку в карман джинсов.

Он смотрит, как карточка исчезает в кармане, и наконец отводит глаза от моей мишени.

Я догоняю ребят.

За столом Шон предлагает немедленно собрать команду и участвовать во всём, где есть мишени.

— Я буду капитаном.

— Почему? — спрашивает Марк.

— Я придумал.

— А стрелять будет Натали?

— Каждый должен заниматься тем, что у него хорошо получается.

— Тогда тебе нужно заказывать еду, — замечает Лесли.

Я смеюсь и забираю свою картошку прежде, чем Шон успевает подтвердить её правоту.

Они спрашивают, часто ли я ходила в тир, нравится ли мне дартс и какие ещё сюрпризы приготовлены для новых знакомых.

Говорю, что нравится.

Шон тут же начинает искать глазами мишень.

— Нет, — останавливает его Марк.

— Почему?

— У тебя и так была тяжёлая неделя.

Лесли поворачивается ко мне.

— Вы с отцом вместе играли?

— Да.

— Он хорошо стреляет?

Я на секунду опускаю взгляд на стол.

— Стрелял. Он умер чуть больше двух лет назад.

Лесли тихо выдыхает.

— Прости. Я не знала.

— Всё нормально.

Она не начинает торопливо искать утешительные слова. Просто ненадолго касается моего предплечья.

Я благодарна ей за это.

— В дартс я его всё равно обыгрывала, — добавляю я.

Марк кивает.

— Значит, обучение прошло успешно. Преподаватель может гордиться.

Смешок вырывается сам.

И разговор продолжается.

Не так, будто ничего не было. Просто мне не приходится теперь весь вечер оставаться человеком, у которого умер отец.

Можно снова есть картошку.

Слушать Шона.

И помнить папу не только в последний день его жизни.

Домой я возвращаюсь пешком, проводив ребят до машин.

Лесли предлагает подвезти, но идти совсем недалеко. После недели между квартирой и больницей мне хочется немного побыть на улице.

Воздух всё ещё тёплый и влажный. После прохладного бара льняная рубашка кажется почти лишней. Я расстёгиваю её и поправляю ремешок сумки на плече.

Над дорогой шумят машины, на тротуаре пахнет нагретым за день камнем и едой из ещё открытого заведения. За стеклом кофейни уже погасла часть света. Кто-то протирает столы.

Утром здесь снова будут завтраки.

От этой простой мысли становится приятно.

Маршрут знаком. Нужный поворот узнаю раньше, чем появляется вывеска магазина.

В кармане вместе с ключами лежит визитка.

Достаю её у подъезда и ещё раз смотрю на номер.

Очень хорошие деньги.

За что конкретно — вопрос остался открытым.

Он не спросил ни об образовании, ни о документах, ни о том, нужна ли мне вообще другая работа. Получается, всё остальное в этой вакансии не так важно.

Вряд ли речь шла о приглашении вести кружок по выходным.

Я прячу карточку обратно и достаю ключи.

Любопытство не обязывает немедленно набирать номер.

Поднимаюсь в квартиру, запираю дверь и кладу ключи на привычное место. Карточку — рядом.

Телефон вибрирует, пока я снимаю сандалии.

Поля: «Ната, ты как? Что делаешь?»

У меня без четверти одиннадцать вечера. В Москве — без четверти шесть утра, уже суббота.

Открываю нашу переписку.

Я: «Почему не спишь?»

Поля: «Не спится».

Всего два слова, а я уже перестаю улыбаться. Иногда мне хватает точки там, где у неё обычно три сообщения подряд.

В июне она уже брала лишнее дежурство, чтобы меньше бывать дома. Теперь не спит у себя дома. Очень не нравится мне, как у неё устроен отдых.

Снимаю вторую сандалию и сажусь на край дивана.

Я: «Поль. Что случилось?»

Ответ появляется не сразу.

Поля: «С Серёжей поругались. Опять».

Я: «Сильно?»

Поля: «Да нет. Просто уже надоело. Всё время из-за чего-нибудь цепляемся».

Набираю «Он опять…» и стираю.

Моё отношение к Серёже за месяц не улучшилось. Но Поля его любит. Вроде. Сейчас ей точно не нужен разбор того, какого замечательного мужчину она выбрала.

Я: «Хочешь рассказать?»

Поля: «Да даже рассказывать особо нечего. Слово за слово. Потом лежишь и думаешь, что надо было сказать по-другому».

Я: «А он свои слова тоже пересматривает или ты за двоих работаешь?»

Надпись «печатает» то появляется, то исчезает.

Поля: «Не знаю, Ната. Я просто устала».

Я: «На работе тоже тяжело?»

Поля: «Очень. Дежурств много. Такое чувство, что я всё время там. Уже надоело всё, если честно».

Поля: «Хотя дети хорошие. Вчера один мальчик сказал, что женится на мне».

Я: «Наконец-то человек с понятными намерениями».

Поля: «Ему четыре».

Я: «Ладно. До свадьбы успеешь выспаться».

Поля присылает смеющийся смайлик. Следом ещё сообщение.

Поля: «Ещё он обещал подарить мне трактор».

Я: «Поль, держись за него. У меня пока даже машины нет».

Улыбаюсь, но большой палец задерживается над экраном.

Я: «Сможешь поспать?»

Поля: «Попробую. Не переживай, правда. Просто ночь дурацкая».

Я: «Я рядом. Хочешь — пиши, хочешь — позвони. Можем даже молчать».

Поля: «Ната, я знаю, что ты уже сидишь и переживаешь. Прекращай, правда. А пока расскажи про себя».

Я: «Ходила в бар с коллегами. Хорошие ребята. С ними легко. И картошка вкусная».

Поля: «У тебя очень строгие критерии дружбы».

Я: «Зато сразу понятно, подходим мы друг другу или нет».

Я: «Там ещё тир есть. Постреляла немного».

Поля: «Коллеги уже отошли?»

Я фыркаю. Полю моими мишенями давно не удивишь.

Я: «Шон решил собрать команду и назначил себя капитаном».

Поля: «Ты стреляешь, он молодец?»

Я: «А быстро ты разобралась в нашей структуре».

Поля: «Хорошо, что ты выбралась, Ната. А то я думала, у тебя там серьёзные отношения с учебником».

Я: «У нас всё сложно. Он требует слишком много внимания».

Поля: «Но ты его не бросишь».

Я: «Сегодня изменю ему с душем и шоколадом».

От неё приходит сердечко.

Поля: «Скучаю по тебе».

Я: «Я тоже, Поль. Очень».

На секунду хочется набрать её номер и услышать голос. Но у неё впереди хотя бы несколько часов, которые ещё можно проспать.

Я: «Попробуй отложить телефон. Если опять не уснёшь — я тут».

Поля: «А ты не сиди до утра. Люблю тебя».

Я: «И я тебя. Обнимаю».

Оставляю звук включённым и кладу телефон рядом.

Сначала душ. Потом что-нибудь сладкое.

Вопросы трудоустройства по визитке без названия я пока не умею оценивать без шоколада.

На кухне отламываю кусочек и снова смотрю на номер.

Человек за стойкой узнал обо мне ровно одну вещь.

Я не промахиваюсь.

И почему-то этого ему хватило, чтобы предложить работу.

Глава 5

За городом, особняк Маттео, утро 11.07.2026

Маттео

Снайпер.

Снайпер.

Мне нужен снайпер.

Я лежу на спине и смотрю в потолок. В спальне ещё полумрак, только между плотными шторами пробивается узкая полоска света.

Спать больше не получится.

Поворачиваю голову к тумбочке. Телефон лежит экраном вниз. Рядом — стакан воды.

Я не беру телефон: время сейчас ничего не изменит.

Июль.

Аль-Мансур собирается прилететь в январе. Точную дату пока не назвал.

Почти полгода. На бумаге — достаточно. За последний месяц Лоренцо показал мне новых кандидатов. Я прочёл данные каждого. Подходящего среди них не оказалось.

Месяц назад казалось, что нужно просто продолжать искать. Теперь я начинаю считать, сколько времени уйдёт после того, как найдём.

Карим аль-Мансур.

Его имя последние недели возникает слишком часто. В разговорах с партнёрами, в сообщениях Алехандро, в чужих осторожных вопросах о том, когда я намерен дать ответ.

Я уже дал ответ.

Он его не принял.

Теперь хочет услышать лично.

Для него это ещё переговоры. Для меня предмета переговоров уже нет.

Провожу ладонью по лицу. Даже лёжа в собственной спальне, продолжаю мысленно отвечать ему.

Людьми я не торгую.

Ни при каких условиях.

Мне известно, чем занимаются те, с кем я работаю. И я не собираюсь изображать человека, который случайно оказался среди преступников и до сих пор не разобрался, откуда берутся деньги.

Но это — нет.

Я видел, как в присланном предложении были обозначены люди. Несколько сухих строк. Категории. Количество. Стоимость.

Даже сейчас хочется вымыть руки.

Аль-Мансур считает, что вопрос в цене.

Возможно, ему просто трудно представить другую причину отказа.

Его синдикат привык получать то, за чем приходит. А те, кто отказывает Кариму, потом умирают. Не всегда сразу. Иногда проходит достаточно времени, чтобы остальные успели решить, будто всё обошлось.

Мне не нужно проверять эту закономерность на себе.

Умирать я не планирую.

Заключать с ним сделку — тоже.

Значит, его придётся убить.

Я произношу это про себя без злости.

Злость здесь ничего не решает. Карим прилетит, встреча состоится. Мне нужно выйти с неё живым и вернуть тех, кто пойдёт со мной.

Перед глазами возникают лица людей, которые будут рядом.

Лоренцо. Антонио. Алехандро.

Я откидываю одеяло и сажусь на край кровати.

Под ступнями прохладный деревянный пол. Кондиционер работает почти неслышно. Напротив кровати стоит низкий комод, у окна — кресло, в котором я почти никогда не сижу. Глубокий тёмно-зелёный, рыжая кожа, плотные шторы — здесь я выбирал всё, чтобы спокойно отдыхать.

Пока лучше всего справляются шторы.

За широким проёмом — ещё одна комната, с диваном, где можно почитать или посмотреть фильм, не спускаясь в гостиную. Дальше — просторный санузел с окнами в пол: за стеклом зелень, внутри — глубокая ванна и отдельная душевая зона. Здесь мне хватает места для всего, кроме сна.

Упираюсь локтями в колени и смотрю перед собой.

За приоткрытой дверью гардеробной темно.

Встретиться с Аль-Мансуром, окружённым охраной, и надеяться, что получится разобраться на месте, — не план.

Я могу попасть.

В этом нет сомнений.

Но меткость не позволит мне быть в двух местах одновременно.

Значит, нужен другой человек.

Такой, которому я смогу довериться.

Не стрелок, показывающий хорошие результаты при удобных условиях. Не очередной человек, о котором мне скажут: «Он один из лучших».

Мне не нужен один из лучших.

Мне нужен тот, кто не промахнётся.

Для других встреч прикрытие тоже нужно. Лоренцо продолжает подбирать людей, но я никак не могу принять предложенные варианты.

А в январе цена ошибки будет ещё выше.

Некоторое время я сижу неподвижно.

Найти человека. Понять, что он собой представляет. Убедиться, что ему можно доверять.

Одна меткость ничего не решит, если в нужный момент он выберет не мою сторону.

До января я должен узнать этого человека достаточно хорошо, чтобы однажды перестать проверять каждое его решение. Своим я уже доверяю. Мне нужно впустить ещё одного.

— Ну и что ты собираешься делать, Маттео? — тихо спрашиваю я.

Ответа нет. Вслух вопрос оказался ничуть не полезнее.

Телефон я всё-таки беру.

Не ради сообщений.

Открываю приложение WHOOP и смотрю данные за ночь. Сна мало. Восстановление хуже, чем хотелось бы.

Неожиданностей нет.

Чёрный браслет на правом запястье сидит привычно. Без экрана: данные о сне, нагрузке и восстановлении смотрю в приложении. Ничего лишнего.

Я люблю знать, как меняется состояние после тренировок, перелётов и недель, похожих на эту.

Особенно когда голова уверяет, что всё в порядке, а остальные показатели с ней не согласны.

Сейчас не согласны все.

Я закрываю приложение.

В гардеробной включаю свет, надеваю серые спортивные штаны и чёрную майку с глубокими вырезами по бокам. Достаю кроссовки, сажусь на широкую банкетку между рядами шкафов.

За стеклянными дверцами — ряды костюмов, рубашки, обувь на деревянных колодках. На отдельной полке, в обитых замшей ячейках, лежат часы.

Костюмы шьют по моим меркам. Портной сам приезжает с тканями, знает, как посадить пиджак на мои плечи, и не предлагает выбирать между удобством и хорошим кроем. Я привык получать и то и другое.

На экране телефона появляются уведомления.

Одно от Антонио. Не срочно.

Два от Микаэля.

Первое — вопрос, видел ли я его сообщение.

Второе — вопрос, почему я не отвечаю на первое.

Я смотрю на время.

Он вообще спал?

Кладу телефон рядом и завязываю шнурки.

Экран загорается.

Микаэль.

Я принимаю вызов.

— Нет.

— Ты ещё не знаешь, что я хотел сказать.

— Если это снова про трекер — нет.

— Значит, знаешь. Отлично, мы сэкономили время.

Встаю и беру бутылку воды.

— Я не буду его носить.

— Почему?

— Потому что я уже ответил на этот вопрос.

— Это не причина.

— Для тебя — очевидно.

В трубке стучат клавиши. Микаэль успевает работать и спорить со мной одновременно. Судя по настойчивости, спор считает основной задачей.

— Ты не почувствуешь, что он на тебе, — говорит Микаэль.

— Зато буду знать.

— Ужасно. Как ты с этим справишься?

Я останавливаюсь у двери спальни.

— Микаэль.

— Маттео.

Некоторое время мы молчим.

Он выдерживает паузу ровно столько, чтобы я понял: первым не сдастся.

— Ты не можешь постоянно требовать от нас обеспечить твою безопасность и отказываться от всего, что мы предлагаем.

— Я не отказываюсь от всего.

— От большей части.

— От лишнего.

— От неудобного лично тебе, — поправляет он.

Я выхожу в коридор.

В жилой части ещё тихо. За поворотом сотрудница забирает с пристенного столика пустой поднос и, заметив телефон у моего уха, ограничивается кивком.

Особняк проснулся раньше меня. Просто здесь умеют работать тихо.

Утренний свет из высоких окон ложится на каменный пол, подчёркивая тёплый оттенок деревянных панелей. Вдоль стены — узкие столики; над одним большое полотно в синих и серых тонах. За поворотом начинается лестница.

Здесь много места.

Иногда — слишком много.

Пока дойдёшь до нужной комнаты, можно закончить короткий телефонный разговор.

Этот, судя по всему, коротким не будет.

— У тебя на руке уже есть браслет, — продолжает Микаэль.

Я опускаю взгляд на WHOOP.

— Он не сообщает тебе, где я нахожусь.

— И это его главный недостаток.

— Для тебя.

— Я думал, мы уже установили, что сейчас обсуждаем мои трудности.

— Мы обсуждаем устройство, которое я не собираюсь носить.

— При этом другое устройство ты спокойно надеваешь, потому что тебе интересно, как ты спал.

— Мне интересно, как я спал. Тебе интересно, где я сплю. Разница есть.

— После того, как ты несколько раз не отвечал на телефон, мне достаточно знать, что ты вообще где-то спишь.

В его голосе на секунду исчезает насмешка.

Я замедляю шаг.

Мысли опять уходят к январю. Карим напротив, его охрана за спиной. Рядом со мной — люди, которые доверились моему решению прийти.

— Ты меня слушаешь? — спрашивает Микаэль.

— К сожалению.

— Тогда повтори последнюю фразу.

— Ты хочешь, чтобы я носил трекер.

— Эту фразу я повторяю уже несколько дней. Последняя была о другом.

Я подхожу к лестнице.

— Я дома. Со мной всё в порядке.

— Сейчас — да.

Вот в этом и проблема.

Мы оба знаем, что сейчас — да.

А дальше никаких гарантий.

С верхней площадки виден холл внизу. Широкая лестница с тёмными перилами спускается к открытому проходу в гостиную. За её окнами — сад и деревья, скрывающие особняк от чужих глаз. Правее виден бассейн: длинная спокойная полоса воды, пока ещё без бликов от прямого солнца.

Особняк огромный, но я не хотел, чтобы он напоминал гостиницу.

В гостиной можно вытянуть ноги на диване. На кухне — найти еду без предварительного согласования. В библиотеке — оставить раскрытую книгу, хотя потом я всё-таки прошу убрать её на место.

Не всегда успешно.

Мой кабинет здесь тоже есть. Не тот, в котором мы проводим рабочие совещания: в офис я езжу отдельно. В особняке стараюсь хотя бы иногда закрывать за собой дверь не для очередного разговора о делах.

У Антонио, Алехандро, Лоренцо, Микаэля и Харда здесь свои комнаты. С отдельными ванными и гардеробными. У всех есть квартиры в городе; кто-то остаётся у меня часто, кто-то — когда удобнее не возвращаться к себе.

Никому не нужно спрашивать разрешения. Эти комнаты и без того их.

Я прохожу мимо библиотеки. Дверь приоткрыта, на столике у кресла стоит забытая чашка.

На секунду останавливаюсь.

Потом иду дальше.

Сегодня чашке повезло.

— Если что-то изменится, я сообщу, — говорю я.

Микаэль тихо выдыхает.

— Именно так обычно и происходит. У человека появляются серьёзные проблемы, и первое, что он делает, — выделяет минуту, чтобы написать мне.

— Ты можешь хотя бы утром не спорить?

— Могу. Если ты согласишься вечером.

Я выдыхаю через нос.

Он слышит и, судя по всему, принимает это за приглашение продолжать.

— Это маленький трекер, Маттео.

— Размер меня не беспокоит.

— Я понял. Тебя беспокоит, что однажды мне станет спокойнее.

— Найди другой способ.

— Нашёл. Ты отвечаешь на телефон.

— Не всегда могу.

— Поэтому и предлагаю трекер.

На секунду останавливаюсь.

— Ты заранее подготовился к разговору?

— Я его уже третий день веду. Были возможности доработать.

Сворачиваю в коридор к залу.

— Мне пора тренироваться. А тебе — спать.

— Я не жаловался.

— Ты всегда становишься особенно настойчивым, когда не спишь.

— Удобно. Я беспокоюсь о тебе, а виноват мой режим.

— Закончи работу и ложись.

Клавиши на том конце наконец замолкают.

— Закончу, — отвечает он. После паузы добавляет: — Мне правда нужно знать, что с тобой всё в порядке.

Потом тише добавляет:

— Я серьёзно. Просто подумай ещё раз.

Я останавливаюсь у стеклянной двери зала. За ней уже светло.

Он просит не потому, что ему нечем заняться. Я слышал, как изменился его голос, когда он напомнил о пропущенных звонках.

Это не спор об устройстве ради устройства. Он боится однажды не успеть меня найти.

И всё равно мысль о том, что на мне постоянно будет устройство, сообщающее кому-то, где я нахожусь, вызывает желание немедленно снять то, чего я ещё даже не надел.

Сон и тренировки я отслеживаю для себя.

Здесь мне предлагают отдать часть контроля другому.

Микаэлю я доверяю. От его помощи не отказываюсь. Но хочу сам решать, когда я доступен, а когда могу просто закрыть дверь и побыть один.

Он имеет все основания тревожиться. Мне всё равно трудно согласиться.

— Я подумаю, — говорю я.

— Считаю это прогрессом.

— Тогда и ты подумай о тренировках.

— Я тебе про безопасность, ты мне про угрозы.

— В зале безопасно.

— Пока тебя там нет. Ты начинаешь с «попробуй», а заканчивается всё тем, что я не могу спуститься по лестнице.

Усмехаюсь.

— Значит, на следующий день повторим.

— Всё, я спать.

Он отключается прежде, чем я успеваю ответить.

Я несколько секунд смотрю на экран, затем открываю дверь.

В зале прохладно. Кладу воду и телефон на скамью.

Спустя два подхода.

В мыслях ничего не меняется.

Снайпер.

Даже между подходами я мысленно возвращаюсь к требованиям, которые мы с Лоренцо уже успели обсудить столько раз.

Человек, которого я пока не знаю. Возможно, которого вообще не существует в том виде, в каком я пытаюсь его найти.

Слишком высокие требования.

Я уже слышал это.

Опускаю вес и выпрямляюсь.

Какое из требований мне предлагают снизить?

Точность?

Надёжность?

Способность не потерять голову?

Прекрасный выбор.

В зеркале замечаю, как стиснул челюсть. Расслабляю её, делаю выдох. Пока я только сильнее упёрся в проблему, с которой проснулся.

Лоренцо предложил бы перестать искать второго меня.

Микаэль — сначала надеть чёртов трекер.

Алехандро попросил бы не принимать решения, пока я зол.

Антонио принёс бы кофе.

На секунду хочется курить.

Резко, почти ощутимо: выйти, закурить, постоять в тишине.

Вместо этого возвращаюсь к тренажёру.

Сигарета не найдёт мне человека.

Тренировка тоже.

Но после неё я хотя бы смогу позвонить Лоренцо и ещё раз обсудить поиск, не начиная разговор с требования немедленно сделать невозможное.

Смотрю на подготовленный вес и добавляю ещё.

Хватит думать.

Теперь движение требует всего внимания: удержать, выдохнуть, закончить повторение. Стоит отвлечься — сразу чувствую, насколько тяжелее стало.

К последнему повторению мышцы горят. Возвращаю вес на место и остаюсь сидеть, тяжело дыша.

Впервые за утро в голове тихо.

Жаль, к переговорам нельзя подходить по такому же принципу.

Аль-Мансур не прилетит сегодня.

Его приезд намечен на январь.

Другие встречи никуда не делись. Но оттого, что я с самого утра мысленно перескочил на полгода вперёд, подходящий человек быстрее не появится.

У меня есть время и люди, с которыми можно искать дальше.

Отмечаю тренировку в приложении. На экране появляются данные; подробно разбирать их сейчас не хочется.

Сначала душ.

Потом завтрак.

Большой.

И только после этого — разговор с Лоренцо.

Беру телефон и открываю переписку.

«После завтрака созвонимся. По кандидатам».

Проверяю время и назначаю час звонка.

Лоренцо отвечает почти сразу.

«Буду. Ты хоть поспал?»

Смотрю на экран.

Они с Микаэлем когда-нибудь начнут выставлять мне общий счёт за беспокойство. Судя по утру, сумма будет двойная.

«Достаточно. До связи».

Убираю телефон.

До января ещё есть время.

И я собираюсь его использовать.

Глава 6

Майами, 12.07.2026

Натали

На визитке нет адреса. Названия компании тоже. Только номер.

Переворачиваю её. Вдруг за ночь появилось хотя бы скромное «спросить Василия».

Нет.

В пятницу я принесла её из бара. Вчера убрала в ящик. Сегодня достала.

Доктор Хард сам виноват.

— Завтра выходной, Натали, — сказал он накануне.

— Я помню.

— По вашему лицу не скажешь.

— А если я просто…

— Чтобы я вас не видел. Даже из окна больницы.

Пришлось уйти.

Фу, быть таким.

Теперь сижу на диване с недопитым кофе и придумываю себе занятия. Океан, машины, новый зал. Всё полезное почему-то проигрывает кусочку картона.

В пятницу я решила хотя бы узнать, что мне предлагают. С тех пор не узнала ничего, зато успела придумать несколько версий. Ни одна не объясняет, почему нельзя было сразу назвать работу.

Можно просто спросить. По телефону. Не самая безрассудная мысль в моей жизни.

Набираю номер.

— Слушаю, — отвечает женщина.

— Добрый день. Мне дали ваш номер в тире. По поводу работы.

— Кто дал?

— Сотрудник. Не представился. Как и вы, кстати.

Пауза.

— Клаудия.

— Натали. Очень приятно.

Судя по паузе, мероприятие одностороннее.

Она уточняет бар, день, мою фамилию. Слышно клавиатуру.

— Сегодня можете приехать?

— Сегодня?

— Вы позвонили по поводу работы?

— Да. Я пока уточняю. Воскресенье всё-таки.

— У нас нет обычного графика. Работаем, когда надо.

— И часто надо?

— Всегда.

Прекрасно.

Доктору Харду стоило бы заняться и этими людьми. Хотя бы выписать им выходной.

Клаудия называет время и диктует адрес. Проверяю маршрут: успеваю без спешки.

— А что за работа?

— Обсудите на месте.

— Вы случайно не квесты организуете?

Тишина.

— Документ возьмите, — говорит она. — Ваше имя будет на входе.

И отключается.

Смотрю на телефон.

Имя. Адрес. Время.

Расследование продвигается. Должность, правда, по-прежнему засекречена.

Ещё раз смотрю адрес на карте. У самой воды.

Уже неплохо. Если с работой не сложится, хотя бы выберусь к океану. Можно будет прогуляться, выпить кофе с видом на воду и считать, что выходной прошёл по плану. Просто план составился по дороге.

Жакет оставляю в гардеробной. Собеседование это или нет, я пока не выяснила.

Голубые джинсы, белый топ, тонкая хлопковая рубашка поверх, красные конверсы. Рукава закатываю. Если выяснится, что дресс-код важнее ответа на вопрос о работе, мы всё равно друг другу не подойдём. Распускаю волосы, добавляю тушь и бальзам для губ. Проверяю, на месте ли часы и кольцо.

Телефон, документ, ключи.

Визитку тоже беру. Вдруг у них вход по приглашениям.

В такси прохладно. Снаружи солнце заливает тротуары, люди жмутся к тени. Майами с самого утра занят тем, чтобы никто не забыл: июль.

Повороты запоминаются сами. Адрес всё меньше похож на стрелковый клуб.

Телефон лежит в ладони. Времени достаточно, можно не спешить.

Я закрываю карту и смотрю в окно.

Машина останавливается перед въездом на территорию, и мне впервые за утро приходит в голову, что к жакетам стоило отнестись серьёзнее.

Не потому, что я плохо выгляжу.

Просто здание выглядит дорого.

Очень.

Стекло, строгие линии, светлый камень. Ухоженная территория, низкие кустарники вдоль подъездной дорожки, ровные полосы газона.

За зданием видна вода.

У въезда — контрольно-пропускной пункт.

Я благодарю водителя, выхожу и поправляю сумку на плече. Тёплый воздух сразу касается лица, под распущенными волосами становится жарко.

На секунду хочется снова достать визитку.

Может, мелким шрифтом всё-таки написано: «Если вы доехали досюда, поздравляем».

Ко мне подходит охранник.

— Добрый день. К кому?

— К Клаудии. У меня назначена встреча. Натали Блэк.

Он просит документ, сверяется с информацией и ненадолго связывается с кем-то.

Всё спокойно, вежливо.

Но внимательно.

Очень внимательно.

Я убираю документ обратно.

Если им нужен инструктор, к подбору подошли основательно.

Останавливаю себя на этой мысли. Про инструктора мне никто не говорил. Удобная версия, которую я успела принять за почти полученный ответ.

Хард бы не одобрил. Только недавно разбирали, чем предположение отличается от того, что действительно известно.

— Проходите. Вас встретят на втором этаже.

— Спасибо.

В холле прохладно и тихо. Светлый каменный пол, высокие окна, два низких кресла и столик — предметов немного, зато каждый хочется рассмотреть. За стеклом блестит вода, покачиваются лодки у причала. Дальше видны портовые краны.

Я невольно замедляюсь.

Так могло бы выглядеть место, где продают яхты. Или покупают. Целиком, вместе с причалом.

Вот бы и мне работать у воды. Хотя тогда Харду пришлось бы искать меня у каждого окна.

Охранник показывает на лестницу. По дороге замечаю открытую дверь в просторный зал: тренажёры, ринг, стекло во всю стену. Чуть дальше — душевые.

Из другого прохода видна часть гаража, в котором рядами стоят чёрные Mercedes-Benz: угловатые G-Class, крупные GLS и ML с тёмными стёклами. По количеству машин это больше похоже на собственную службу сопровождения, чем на парковку сотрудников.

Останавливаюсь у первой ступени.

Пока здание успело предложить мне вид на океан, охрану, собственный зал и автопарк. Название организации по-прежнему отсутствует.

Очень обеспеченная неопределённость.

Рядом ещё один пролёт уходит вниз, к закрытой двери. Мне велели на второй этаж. Туда и поднимаюсь — пока не выяснилось, что здесь ещё и винодельня.

В приёмной на втором этаже за столом сидит женщина с прямой спиной и гладким низким хвостом. Тёмно-русые волосы, серо-зелёные глаза, чёткие скулы. Красивая, ухоженная; думаю, ей под сорок.

Графитовая блузка, чёрные брюки. Бумаги возле клавиатуры лежат так ровно, что хочется проверить их линейкой. Скрепки здесь наверняка тоже проходят испытательный срок.

Поднимает глаза.

Клаудия. Без вариантов.

— Натали Блэк.

Она неспешно осматривает меня — от распущенных волос до красных кед.

Я позволяю ей закончить.

— Вы вовремя.

— Мы договорились.

Она указывает на кресло. Сажусь, кладу сумку на колени.

— Вы понимаете, по какому поводу приехали?

— Рассчитывала узнать здесь.

— Вам предложили работу.

— Какую?

— Раз номер дали в тире, вероятно, не бухгалтером.

— Хорошо. Одну профессию исключили.

Пальцы Клаудии замирают над клавиатурой.

— Вы всегда так разговариваете?

— Уточняю, когда не хватает информации? Да.

— Это серьёзное место.

— Я заметила ещё на КПП.

— Тогда ведите себя соответственно.

— Я поздоровалась, представилась и села, когда вы предложили. Что именно исправить?

Она смотрит на меня. Я — на неё.

Кажется, красные кеды осложнили обстановку.

Ладно, Натали. Тебе нужны ответы, а не победа над секретарём.

Она меня не знает. Я не знаю даже того, чем здесь занимаются. Пока у нас только подозрительно успешный обмен любезностями.

— Вы могли бы хотя бы назвать организацию? — спрашиваю спокойнее.

— Всё объяснят в кабинете.

— Тогда подожду.

Клаудия возвращается к монитору. Я отвожу взгляд. Сбоку маленькая кухня, кофемашина. Соблазнительно пахнет кофе.

Особенно обидно: свою чашку я не допила. А здешняя кофемашина явно не из тех, которые портят хорошие зёрна.

— Вы работали с оружием? — спрашивает она.

— Стреляла.

— Это не одно и то же.

— Именно поэтому я так и ответила.

В этот раз она только поджимает губы.

Телефон негромко подаёт сигнал. Клаудия снимает трубку.

— Да. Натали Блэк… Хорошо.

Встаёт.

— Проходите.

У большой двери за её столом оборачивается:

— Постарайтесь без шуток.

— Пока мне даже должность не назвали, а требования уже растут.

Я смотрю на неё с лёгкой улыбкой.

Она задерживает на мне взгляд, потом открывает дверь чуть резче, чем требуется.

Кажется, знакомство состоялось.

Взгляд сразу тянется к большим окнам. Видна часть крыши низкого служебного крыла, а за ней — вода, залитая солнцем. Она занимает почти весь вид, и я на секунду задерживаюсь на дрожащих бликах.

Между окнами — стеклянная дверь на террасу. Тёмное дерево, светлые стены, отдельный стол для совещаний.

Потом замечаю мужчину за рабочим столом.

И забываю, как дышать.

Глава 7

Офис Falco Nero, Майами, 12.07.2026

Натали

Дверь за мной закрывается.

А вдохнуть почему-то не получается.

Я понятия не имею, какое у меня сейчас выражение лица, но подозреваю, что медицинская помощь требуется уже мне.

Никогда в жизни я не видела более красивого мужчину.

Вот так.

Без поправок на освещение, расстояние и мою любовь ко всему эстетически приятному.

Он сидит за столом, положив руку на подлокотник кресла. Белая рубашка расстёгнута у шеи, чёрный жилет подчёркивает широкие плечи. Даже сидя он кажется большим — не громоздким, а каким-то безошибочно соразмерным самому себе.

Жилет сидит так точно, что о случайном размере с магазинной вешалки я даже не думаю.

Тёмные вьющиеся волосы. Выраженные скулы. Чёткая линия челюсти. Рот, на который я смотрю дольше, чем требуется для обычного знакомства.

И глаза.

Тёмно-синие.

Ну конечно.

Карих ему было бы недостаточно.

По телу проходит странная горячая волна. Я чувствую собственные пальцы на ремешке сумки, ткань джинсов на бёдрах, прохладный воздух на шее.

Пытаюсь незаметно вдохнуть поглубже. Очень надеюсь, что со стороны это выглядит менее драматично.

Нужно что-то сказать.

Желательно словами.

— Здравствуйте.

Получилось.

Начало положено.

Маттео

Как эта девушка оказалась тут?

Первая мысль возникает раньше, чем я успеваю посмотреть на Алехандро.

Голубые джинсы. Расстёгнутая рубашка. Красные кеды.

Она словно вышла из фильма про старшую школу и вампиров, перепутала съёмочные площадки и теперь стоит посреди моего кабинета.

Только взгляд у неё совсем не школьный.

Внимательный. Умный.

Сначала она смотрит на меня с нескрываемым изумлением, потом будто возвращается к чему-то, что собиралась сделать до того, как вошла.

Красивая.

Нет.

Я смотрю ещё секунду и понимаю, что первое слово слишком простое.

Тонкие черты. Тёмные ресницы. Прямые шоколадные волосы лежат у ключиц. Изгиб губ, на котором взгляд задерживается сам.

Хочется посмотреть, как она улыбается.

Зачем?

Я выпрямляюсь в кресле.

Переработал.

— Здравствуйте.

Она моргает.

Пальцы чуть сильнее сжимают ремешок сумки.

Натали

Голос.

У него ещё и голос такой.

Низкий, глубокий, спокойный. Негромкий, но я почему-то слышу его всем телом.

Так.

Соберись.

У тебя IQ сто сорок пять, а ведёшь ты себя как человек с мозгом улитки.

Достаю из кармана визитку.

— Мне это дали в тире.

Мужчина справа переводит взгляд с карточки на меня. Затем смотрит на того, кто сидит за столом.

Между ними происходит короткий безмолвный обмен, смысла которого я не понимаю.

— Я буду у себя, — говорит старший и кладёт ручку рядом с папкой.

Поднимается.

— Хорошего вам дня.

— До свидания, — отвечаю я.

Он коротко кивает и выходит.

Красивый мужчина за столом тоже встаёт.

И становится окончательно понятно, что сидя он занимал меньше пространства исключительно из вежливости.

— Проходите. Садитесь, пожалуйста.

Он указывает на ближайшее кресло у отдельного стола для совещаний, сам выходит из-за рабочего стола и садится сбоку, достаточно близко для разговора.

Хорошо.

Теперь можно не пытаться разглядеть его через половину кабинета.

Плохо.

Теперь он ближе.

— Маттео Романо.

— Натали Блэк.

Он протягивает руку.

Я вкладываю свою.

Ладонь у него тёплая. Рукопожатие короткое, уверенное.

Моя нервная система реагирует так, будто мы сделали что-то гораздо более значительное.

Когда он отпускает руку, я не сразу вспоминаю, куда собиралась её деть. Кладу на сумку. Сумка хотя бы не вызывает вопросов.

Сажусь за стол. Визитка остаётся между нами на столе.

Маттео

Натали Блэк.

Имя я слышал от Клаудии несколько минут назад, но сейчас оно почему-то звучит иначе.

Она устраивается в кресле, кладёт сумку на колени и смотрит на меня. Вопроса не задаёт — ждёт, когда начну я.

Вблизи её глаза оказываются тёмно-серыми.

На левом запястье — мужские часы с чёрным корпусом. На указательном пальце кольцо, похожее на Oura. Маленькие серьги рассеяны по ушам. Короткие ногти с белым покрытием.

Всё вместе выглядит просто. Но взгляд всё равно задерживается то на часах, то на маленьких серьгах.

Я замечаю слишком многое.

— Вам объяснили, какую работу предлагают?

— Нет. Пока удалось выяснить только то, что не бухгалтером.

Поднимаю взгляд от визитки.

— Кто сказал?

— Клаудия. Мы постепенно сужали круг возможностей.

Я представляю этот разговор.

— Не слишком успешно?

— Думаю, она надеется, что я не подойду.

Уголок её рта приподнимается.

Мне приходится приложить усилие, чтобы вернуться к вопросу, который я собирался задать.

— Расскажите, что произошло в тире.

— Пришла с друзьями. Решила пострелять. Сотрудник предложил позвонить по этому номеру.

— Что он сказал о вашей стрельбе?

— Почти ничего. В основном говорил о деньгах.

— И вы приехали?

— Как видите.

— Почему?

Она на секунду задумывается. Не начинает объяснять раньше, чем я закончил, и не заполняет паузу улыбкой.

Жду.

— Любопытно.

— Этого достаточно?

— Для разговора — да. Для согласия на работу — нет.

Хороший ответ.

— А что нужно для согласия?

— Сначала узнать, что за работа. Потом решить, хочу ли я её делать. Обычно в таком порядке удобнее.

Сдерживаю улыбку.

Она замечает.

По её лицу проходит короткое довольное выражение, и мне вдруг хочется увидеть его снова.

Натали

Он почти улыбается.

Совсем немного.

Достаточно, чтобы я поняла: ситуация хуже, чем казалось.

Мне нельзя, чтобы он улыбался.

Я тогда вообще не узнаю, куда приехала.

С такими людьми нужно разговаривать по телефону. Хотя нет. Голос я уже слышала.

— Вы часто стреляете? — спрашивает Маттео.

— Сейчас нет.

— Но раньше занимались?

— С отцом.

— Спортивная стрельба?

— Не профессионально. Мы ходили в тир и на стендовую стрельбу. Он увлекался охотой. Ему нравилось оружие, мне — проводить с ним время.

Маттео слушает без попытки немедленно задать следующий вопрос.

От этого отвечать легче.

И почему-то опаснее.

— Вы считаете себя хорошим стрелком?

— Я хорошо попадаю.

— Это не одно и то же.

— Знаю.

Он чуть наклоняет голову.

— Объясните.

— Попасть в мишень — один навык. Знать оружие, уметь с ним обращаться в разных обстоятельствах — другие. Я не собираюсь приписывать себе то, чего не умею.

— С какими моделями работали?

Вот здесь наши с папой занятия внезапно теряют академическую убедительность.

— Названия некоторых помню. Большинство — нет.

Маттео не меняет выражения лица.

— Пистолеты? Винтовки?

— И то и другое. Ещё ружьё. Но если вы сейчас предложите определить модель по очертаниям, я, вероятно, разочарую.

— Я не просил вас угадывать.

— Тогда у нас есть шанс.

Он смотрит внимательнее.

Теперь не только на девушку, которая пришла в красных кедах.

Мне это нравится.

Вообще, здесь слишком много того, что мне нравится.

И слишком мало понятного.

Маттео не похож на человека, который набирает персонал для развлекательного тира. Ни кабинет, ни охрана, ни его манера задавать вопросы не складываются в эту картину.

От версии с инструктором я уже отказалась на входе. Новая за это время не появилась. Только очень отвлекающий собеседник.

Особенно спокойствие.

В нём нет необходимости произвести впечатление. Он не проверяет, достаточно ли убедительно прозвучал.

Просто ждёт ответа.

Я вдруг очень ясно понимаю: этот мужчина может быть опасен.

Не сердит. Не груб.

Именно опасен. Очень.

Он не повышал голос, не угрожал, даже не сказал ничего неприятного. А мне уже хочется внимательнее следить за каждым его ответом. И перестать терять половину собственных из-за того, как он на меня смотрит.

Разумный человек на моём месте как минимум потребовал бы объяснений прежде, чем продолжать.

Я поправляю сумку на коленях.

— А вы проверяете всех кандидатов лично?

— Не всех.

— Мне повезло?

Он смотрит на меня чуть дольше.

— Пока не знаю.

Маттео

Она не прячет интерес.

Не пытается казаться опытнее, чем есть. Не отвечает согласием раньше, чем поняла вопрос.

И всё равно я пока не понимаю, что она здесь делает.

В сообщении из бара были результаты и короткое описание: молодая женщина, пришла с друзьями, занималась с отцом.

Имени не было.

Я ожидал другого человека.

Возможно, старше. Определённо — с большей подготовкой.

Не девушку, которая открыто признаётся, что приехала из любопытства и не помнит названия оружия.

Но человек из тира знает, кого я ищу. Не стал бы передавать мой номер из-за одной удачной серии.

Мне нужно увидеть самому.

Весь месяц я требую от Лоренцо не предлагать неподходящих людей. Теперь передо мной человек, который не похож ни на одного из кандидатов. Это ещё не причина отказываться смотреть.

— Прежде чем обсуждать работу, я хотел бы посмотреть, как вы стреляете, — говорю я. — У нас есть тир. Вы готовы?

Она опускает взгляд на визитку.

Потом снова смотрит на меня.

— Это ни к чему меня не обязывает?

— Нет.

— Тогда да.

Я встаю.

— Пройдёмте.

Она поднимается следом.

И я ловлю себя на желании оказаться ближе, чем нужно, чтобы просто показать дорогу.

Непривычное ощущение.

Совершенно неуместное.

Открываю дверь и пропускаю её вперёд.

Клаудия поднимает голову.

— Мы внизу, — говорю я.

Она кивает.

Натали, проходя мимо стола, вежливо улыбается.

Клаудия не улыбается в ответ.

Да.

Разговор у них определённо состоялся.

Натали

По дороге Маттео не задаёт вопросов.

Я тоже молчу.

Есть опасение, что, если открою рот, спрошу что-нибудь вроде: «Вы всегда так выглядите или я удачно зашла?»

Лучше смотреть по сторонам.

Лестница. Холл.

У её подножия Маттео поворачивает к пролёту, уходящему вниз, — тому самому, который я заметила по пути наверх.

Открывает закрытую дверь, пропускает меня.

За ней ещё один коридор, короткий и прохладный. Свет здесь искусственный, стены светло-серые.

Следующая дверь значительно тяжелее первой. За ней становится понятно почему.

Тир.

Здесь стреляют из огнестрельного оружия. Перегородки разделяют стрелковые места, мишени уходят в глубину длинных дорожек. На стенах защитная облицовка. Сбоку — закрытые шкафы, стол с прочным покрытием и скамья для вещей.

В баре мы развлекались между пивом и закусками. Сюда приходят с другой целью.

Ни музыки, ни разговоров. Только ровный гул вентиляции.

Я останавливаюсь у входа и оглядываюсь.

Маттео поворачивается ко мне.

— Если что-то незнакомо — скажите.

— Скажу.

Он передаёт мне защитные очки и наушники. Пока кладу их на скамью рядом с вещами.

Он открывает один из шкафов.

На столе оказываются два пистолета.

Один чёрный, с простыми угловатыми очертаниями. Второй выглядит массивнее, линии у него другие.

Знакомые.

Наверное.

— Glock 17, — говорит Маттео, указывая на первый. — SIG Sauer P226.

Киваю так, будто это хоть что-то прояснило.

Он замечает.

Разумеется.

— Стреляли из таких?

Я смотрю на второй.

— Возможно, из похожего. Не стану утверждать.

— Хорошо.

Не «как можно не знать».

Не удивлённо поднятые брови.

Просто «хорошо».

Маттео берёт первый пистолет и проверяет его. Движения короткие, точные, без остановок, в которых обычно видно размышление.

Не торопится.

Но и не ищет.

Я наблюдаю за его руками внимательнее, чем собиралась.

Сильные пальцы. Спокойная уверенность. Ни одного движения ради того, чтобы я оценила, насколько ловко он всё делает.

— У этого полимерная рамка, — поясняет он, заметив мой взгляд на Glock. — Второй ощущается в руке иначе. Не нужно делать вид, что они для вас одинаковы.

— Я и не собиралась.

— Тогда скажите, если будет неудобно.

Пока он знакомит меня с оружием, я путаю название одной из деталей. Маттео поправляет без снисходительности.

Повторяю правильно. Связываю название с тем, что он показывает, и запоминаю.

С этим как раз просто.

Гораздо сложнее слушать объяснение и не замечать его предплечья. Память работает. Самообладание — пока с перебоями.

— Вы служили? — спрашиваю я.

Он поднимает глаза.

— Почему вы так решили?

— Вы не задумываетесь над тем, что делаете. И объясняете не как человек, который хочет показать, сколько знает.

— А как?

— Как человек, которому важно, чтобы я не сделала глупость.

На секунду он замолкает.

— Это важно независимо от службы.

— Согласна. Но вы не ответили.

Уголок его рта едва заметно двигается.

— Служил.

Я киваю.

Почему-то не удивлена.

Под рубашкой становится жарко, хотя в помещении прохладно. Снимаю её, аккуратно складываю и кладу вместе с сумкой на скамью.

Остаюсь в белом топе.

Когда поднимаю голову, Маттео уже смотрит мне в лицо.

Маттео

Она снимает рубашку, и я на секунду теряю ход мысли.

Тонкие руки. Плечи. Узкая талия.

Она хрупкая только на первый взгляд. Теперь я вижу мышцы, спокойную уверенность движений.

Натали не поправляет топ, не проверяет мою реакцию. Просто убирает волосы за плечо и возвращает внимание к происходящему.

Хватит смотреть.

Я перевожу взгляд на мишень.

Потом на неё.

О военном прошлом она догадалась не по оружию.

По тому, как я с ним обращаюсь.

И отделила одно от другого без подсказки.

Внимательная.

Быстро понимает, что именно видит, даже когда не знает названий.

Но пробелы в знаниях очевидны. Устройство оружия для неё почти незнакомо, разницу между моделями только учится замечать. При этом объяснение удерживает сразу: к названиям, которые я уже уточнил, не возвращается.

Я объясняю задание.

Она не торопится, чтобы поскорее что-нибудь доказать. Сначала осматривается, задаёт короткий вопрос.

Получив ответ, кивает. Надевает защитные очки и наушники.

Я жду.

Первый выстрел.

Второй.

Я выпрямляюсь.

К концу серии уже не думаю ни о белом топе, ни о том, как она улыбалась в кабинете.

Смотрю на результат.

Потом на Натали.

Она спокойно ждёт.

— Ещё раз, — говорю я.

Никакой обиды. Никакой попытки спросить, недостаточно ли хорошо.

Она просто повторяет.

И я узнаю это раньше, чем успеваю сформулировать.

Не похожую технику.

Не чужую выученную привычку.

Само ощущение безошибочности.

До сих пор я мог только объяснять Лоренцо, какого результата жду. Сейчас вижу его перед собой. И впервые не приходится делать поправку на собственные требования.

Я слишком хорошо знаю, как выглядит хороший результат.

И как выглядит случайность.

Это не случайность.

Следующая мишень.

Потом другой пистолет.

Она сразу замечает разницу, о которой я предупреждал.

— Тяжелее, — говорит, прислушиваясь к ощущению в ладони.

— Неудобно?

— Непривычно.

Не путает эти слова.

Я даю ей время.

Результат не меняется.

За всю жизнь я не видел такого со стороны.

В голове становится непривычно тихо.

Столько разговоров. Просмотров. Людей с рекомендациями и подготовкой.

И теперь передо мной девушка, которая не уверена, из какого пистолета стреляла раньше.

Смотрю на закрытый шкаф с длинноствольным оружием. Подхожу и открываю.

— Винтовку хотите посмотреть?

Она переводит взгляд на оружие.

— Посмотреть — да. Сначала объясните, что это.

— Heckler & Koch MR762.

Название не вызывает у неё никакого узнавания.

И она снова не пытается это скрыть.

Я показываю винтовку, отвечаю на вопросы. Натали следит за руками, потом смотрит на меня.

— Вы одинаково спокойно обращаетесь со всем, что здесь лежит?

— С тем, что здесь лежит, — да.

Она ненадолго задумывается.

— Тогда я правильно сказала в кабинете. Мы с вами умеем разное.

— Вы ещё не знаете, что я умею.

— Вижу достаточно, чтобы не приравнивать собственную меткость к вашей подготовке.

Я задерживаю на ней взгляд.

Умная. Очень.

И осторожнее в выводах, чем можно было решить по её приезду сюда.

Винтовку она сегодня не пробует. Я не собираюсь на ходу превращать первый разговор в полноценное обучение.

Сначала ей нужно понять, что я предлагаю.

А мне — перестать смотреть на мишени так, будто ответ на один вопрос решил сразу все остальные.

Натали

Маттео молчит.

Теперь уже я не понимаю выражения его лица.

Сосредоточенность осталась. Но к ней добавилось что-то ещё — такое, чего раньше в его взгляде не было.

— Всё нормально? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня.

— Да.

Очень короткое «да».

Перевожу взгляд на мишень.

Ну, там-то всё понятно.

— Вы ожидали другого?

Он не отвечает сразу.

— Я хотел увидеть сам.

— Увидели?

— Да.

Под его наблюдением заканчиваю всё, что нужно, и отхожу от стрелкового места. Снимаю наушники, очки.

В тишине гул вентиляции кажется громче.

Маттео убирает оружие с той же спокойной уверенностью, с какой доставал. Никакой особой границы между Glock, SIG Sauer и винтовкой для его рук будто не существует.

Для моих — существует.

Очень отчётливая.

Я могу попасть.

Он понимает, что именно держит, как оно устроено и чего от него ждать.

Впервые за долгое время мне хочется разобраться не только в результате.

Беру рубашку и надеваю.

Пальцы почему-то слушаются не так хорошо, как минуту назад.

Стрелять было проще, чем стоять под его взглядом.

— Пойдёмте, — говорит он.

На лестнице я наступаю на развязавшийся шнурок.

Не падаю. Только чуть сбиваюсь с шага.

Маттео тут же протягивает руку.

Я берусь за неё, восстанавливая равновесие.

— Спасибо.

— Не за что.

Он отпускает не сразу — ровно тогда, когда я уже уверенно стою.

Приседаю завязать шнурок.

Очень вовремя, конверсы.

Прекрасное дополнение к образу взрослого ответственного человека, который минуту назад без промаха стрелял из боевого пистолета, а теперь едва не проиграл собственному шнурку.

Маттео ждёт рядом.

Когда я поднимаюсь, чуть отступает, давая пройти.

Стараюсь не думать о том, как легко он заметил моё движение.

И как быстро оказался достаточно близко, чтобы помочь.

На втором этаже Клаудия смотрит сначала на него, потом на меня.

Мне тоже интересно, что она видит.

Ответить на этот вопрос я не успеваю: Маттео открывает дверь кабинета и пропускает меня внутрь.

Маттео

Я закрываю дверь.

Она подходит к креслу, но не садится, пока я не предлагаю.

Теперь мне нужно решить, как сказать.

Раньше этот разговор был бы проще.

Я бы посмотрел на человека, оценил возможности и назвал условия.

Сейчас передо мной Натали.

Та самая девушка, которую несколько минут назад я принял почти за школьницу.

Она уже показала достаточно, чтобы я больше не совершал эту ошибку.

Но её меткость не означает, что она понимает, куда пришла.

И не даёт мне права воспользоваться тем, что ей любопытно.

— Хотите воды? — спрашиваю я.

— Да, пожалуйста.

Наливаю, ставлю перед ней стакан и сажусь напротив.

Она делает небольшой глоток.

— Теперь расскажете, что за работа?

Смотрю на её руки.

Спокойные.

На лице остался интерес. Никакой улыбки. Она держит стакан и ждёт ответа.

— Да.

Натали ставит стакан.

Я не собираюсь подбирать слова, которые сделают предложение приличнее.

Она должна понять сразу.

Я нашёл то, что искал. Она ещё не знает, во что я хочу её втянуть. Нельзя позволить себе забыть об этой разнице.

— Я ищу снайпера. Человека, который сможет убить другого человека по моему приказу.

Она не двигается.

— Это не спортивная стрельба, — продолжаю я. — Не работа в тире и не обычная охрана. Речь об убийстве. Об оплате за него и о риске, который с этим связан.

Смотрю ей в глаза.

— Я руковожу мафиозным кланом. Falco Nero. Мне нужен снайпер, Натали.

Натали

Некоторое время я просто смотрю на него.

Теперь всё начинает складываться.

Охрана. Необычный кабинет. Вопросы. Тир.

Клаудия со своим «серьёзным местом».

Да, Клаудия.

Признаю.

Место оказалось серьёзнее, чем я предполагала.

Винодельня из моей версии хотя бы позволяла бы уйти с бутылкой. Здесь я пока не знаю, с чем вообще принято уходить после такого разговора.

Маттео не улыбается. Не ждёт, что я оценю шутку.

Он действительно только что предложил мне убивать людей.

Я чувствую край кресла под ладонью.

Передо мной всё ещё самый красивый мужчина из всех, кого я видела. Всё ещё без поправок.

И это сейчас наименее важная часть происходящего.

Нужно встать.

Взять сумку.

Попрощаться.

И уйти.

Вместо этого я поднимаю на него глаза.

— Кого?