Read the book: «Город, где не встаёт солнце»

Город, где не встаёт солнце

Часть 1. Тёплый посёлок

Глава 1

— Новь через два часа! Сдаём бельё!

Голос проводницы прошёл по вагону, как сквозняк, и Вера проснулась.

Вагон просыпался вместе с ней. Шуршали простыни, скрипели полки, кто-то, кряхтя, спускался сверху и шарил ногой, ища опору. Щёлкали замки чемоданов. В проходе уже стояла очередь в туалет — молчаливая, терпеливая, с полотенцами на плечах.

Вера села и отодвинула занавеску.

За окном мело. Метель шла за поездом весь последний день, скреблась в стекло, забивала снегом рамы, и смотреть в неё было как смотреть в молоко.

Она достала из портфеля папку, которую за дорогу выучила почти наизусть.

Тоня Лузгина, студентка-филолог. Приехала на практику — собирать северные обряды. Её нашли утром у клуба «Горняк» — в одном платье, с берестяной маской на лице. Местный врач написал одно слово: переохлаждение.

А накануне вечером Тоня позвонила матери в Ленинград и сказала: «Мам, тут тепло».

Мать сначала запомнила это как хорошую новость.

— Бельё, девушка.

Над ней стояла проводница — немолодая, полная, с гладким спокойным лицом. Вера сняла наволочку, свернула простыни, и проводница забрала их, а взамен поставила на столик стакан чая в подстаканнике и вазочку с вареньем.

— Я не заказывала.

— А вы пейте. С дороги надо. Морошка своя, не магазинная.

Потом протянула руку за пропуском — без него в Новь не пускали. Сложила его вдвое, не взглянув, и убрала в карман.

— Тоню жалко, — сказала она. — Хорошо плясала.

И пошла дальше по вагону собирать бельё.

— Подождите. — Вера поднялась. — Вы её знали?

— Её все знали, — ответила проводница через плечо, не останавливаясь.

— А откуда вы знаете, что я…

Но проводница уже скрылась в соседнем отсеке, и оттуда донеслось её ровное: «Бельё сдаём, товарищи».

Вера осталась стоять в проходе. Она никому в поезде не говорила, куда и зачем едет. Ладно, решила она. До Нови два часа, договорим.

Умываться она пошла уже в другом настроении — внимательнее. Вагон был заполнен на треть, и все ехали до конца. Люди оделись и сидели по нижним полкам с вещами на коленях — тихо, прямо, как в приёмной у врача. Никто не ворчал, не торопился, не толкался в проходе. Лица у всех были сытые и спокойные.

Как у людей, которые знают, что их встретят.

Когда Вера возвращалась, в проходе стояла девочка лет шести в бумажной маске козы с нарисованными рогами. Девочка шла вдоль полок и шёпотом считала пассажиров, тыкая в каждого пальцем:

— …пять. Шесть. Семь.

Она остановилась перед Верой, подняла маску на лоб и посмотрела снизу вверх — внимательно, без улыбки.

— Восемь.

— Маша! — Женщина с нижней полки поймала её за руку и рывком усадила рядом. — Не считай людей. Сколько раз говорить.

И отвернулась к окну, крепко прижав девочку к себе.

Вера вернулась на своё место и отпила чай. Он успел остыть, и сахару в нём было больше, чем чая: ложка, кажется, стояла бы.

Из портфеля, из-под папки, она вытащила то, что взяла с собой, никому не сказав: мамину карточку, жёлтую, картонную, с обтрёпанными углами. Мама всю жизнь записывала на таких старые обычаи и поверья. Мамин почерк, круглый, ещё студенческий. Одно слово в верхней строке, подчёркнутое дважды, — НОВЬ. И ниже, другими чернилами, торопливо, как пишут уже не для работы:

Не возвращаться.

Мама никогда не говорила, что бывала на Севере.

Проводницу Вера до самого прибытия так и не застала. Дважды подходила к служебному купе — дверь была заперта.

Метель кончилась у самой Нови — разом, будто довела поезд и отпустила.

Поезд пришёл в полдень, а темно было, как ночью. Проводница открыла дверь в мороз и придержала её, пропуская Веру первой.

Вера остановилась на ступеньке, чтобы наконец спросить про Тоню, но проводница её опередила:

— С возвращением.

— Я здесь первый раз.

Проводница улыбнулась — ласково, как улыбаются ребёнку, который сказал глупость.

— Ну, значит, с приездом.

* * *

На перроне было светло почти как днём.

Фонарей вдоль платформы было так много, что снег под ними казался белым, а не синим, и Вера, спустившись со ступенек, на секунду зажмурилась. После двух суток в полутёмном вагоне этот свет резал глаза.

Пассажиры расходились без суеты. Их встречали: обнимали, забирали чемоданы, кто-то совал детям пакет с пряниками. Женщину с девочкой в маске козы увёл под руку высокий старик, и девочка ни разу не оглянулась.

Веру тоже встречали.

— Вера Сергеевна? — От фонаря отделился плотный человек в белом полушубке, усатый, с термосом под мышкой. — Капитан Бугров, здешняя милиция. Нам из области телеграфировали, что вы едете. С приездом!

Он отвинтил крышку термоса и налил, не спрашивая.

— Пейте, голубушка. У нас с непривычки горло перехватывает.

Вера взяла крышку — просто чтобы освободить ему руки. Чай был горячий и тоже сладкий.

— Спасибо. Мне нужно в морг, — сказала она. — И протоколы осмотра. И место, где нашли Лузгину.

— Всё будет, — кивнул Бугров так охотно, что Вера сразу поняла: не сегодня. — Зотов, доктор наш, до утра на вызове, морг без него не откроют. Протоколы у меня в сейфе, никуда не убегут. А с дороги у нас за работу не садятся. Не принято.

— Я не в санаторий приехала, капитан.

— Так и у нас не санаторий, — засмеялся он, легко, без обиды. — Север. Тут сначала человека отогреть надо, а потом уже спрашивать.

Вера хотела возразить и вспомнила про пропуск.

— Проводница забрала мой пропуск. И не вернула.

Бугров замолчал и переложил термос из-под одной руки под другую.

— Ну, раз забрала, значит, так положено, — сказал он. — Завтра в отделении выпишем временный. Пойдёмте, машина остынет.

Машина не остыла. В уазике было жарко, пахло бензином и хвоей: на зеркале болталась еловая лапка с серебряным дождиком.

Новь оказалась совсем не такой, какой Вера её себе представляла. Она ждала бараков, угольной пыли, чёрного снега — как в кино про шахтёров. Посёлок и правда оказался маленьким: одна главная улица, клуб, магазин, ряды двухэтажных домов и над крышами — копёр шахты с горящей звездой. Но выглядел он как на новогодней открытке. Ни одного тёмного окна. Ёлка у клуба вся в огнях, хотя Новый год давно прошёл. Дети катались с ледяной горки — в темноте, посреди дня, некоторые без шапок — и смеялись так громко, что было слышно сквозь стекло. В витрине магазина стояла пирамида мандаринов.

— К празднику завезли? — спросила Вера.

— Почему к празднику, — удивился Бугров. — Всегда так. Снабжение хорошее. Посёлок у нас образцовый, третий год переходящее знамя держим.

Про знамя он сказал отдельно и со вкусом, по слогам: пе-ре-ходящее.

— Вы сами здешний?

— Всю жизнь тут. — Он крутанул руль, объезжая сугроб. — Сына вот вырастил. Димка у жены в Ленинграде родился, там и рос. Сердце слабое, порок. Врачи сказали — до школы не дотянет. Привёз его сюда — как рукой сняло. Теперь в хоккей играет, здоровый лось.

Он сказал это с такой нежностью, что Вере стало неловко, словно она подсмотрела чужое.

Уазик остановился у трёхэтажного здания с колоннами и вывеской «Заполярье».

— Шапку наденьте, — сказал Бугров, заглушив мотор. — До двери два шага, а всё равно — Север.

Вера посмотрела на шапку у себя в руках. Она сняла её ещё на перроне и не заметила когда.

— Мне не холодно.

— Ну и хорошо, — сказал Бугров. — Ну и правильно.

В холле пахло пирогами и натёртым паркетом. За стойкой сидела полная женщина в очках и вязала что-то длинное, пушистое, белое.

— Светлана Петровна, принимайте, — сказал Бугров. — Из Ленинграда, к нам по делу.

Дежурная подняла глаза — и спицы в её руках остановились. Она смотрела на Веру так, как смотрят на человека, которого давно не видели и не сразу узнали.

Потом улыбнулась и, не глядя, сняла ключ с доски. Журнал так и остался закрытым, про паспорт она не вспомнила.

— Сорок седьмой, Верочка, — сказала она. — Ваш.

— Мой? — переспросила Вера. — Я ничего не бронировала.

— А он тёплый, — сказала Светлана Петровна. — Самый тёплый у нас. Третий этаж, направо.

Вера взяла ключ. Деревянная груша-брелок была тёплой, будто её долго держали в руке.

Номер оказался маленьким и очень чистым. Кровать с горкой подушек под кружевной накидкой, стол, графин, на окне тюль. Батарея под подоконником была горячей до боли. Вера отдёрнула тюль. Окно смотрело на тундру: за последними домами начиналась темнота, ровная, без единого огонька. Ни балкона, ни карниза, ни пожарной лестницы — гладкая стена и три этажа вниз.

* * *

К вечеру есть захотелось сильно, до кислой слюны. Последний раз Вера ела вчера в поезде: яйцо вкрутую и полбулки, которая к вечеру стала каменной.

Внизу Светлана Петровна вязала всё ту же белую длинную вещь.

— Буфет у нас закрыт, Верочка, — сказала она, не поднимая глаз от спиц. — Вы к Шуре ступайте, в столовую. Напротив, где крыльцо с лампочкой. До девяти кормит. Скажете, что от меня.

— А ключ?

— Ключик оставьте. Куда он денется.

Шапку Вера забыла в номере и вспомнила о ней только на крыльце столовой, когда уже взялась за ручку. Возвращаться не стала. Дверь была тугая, на пружине, и ударила её в спину.

Внутри стоял пар. Пахло щами, жареным луком и хлоркой от мокрого пола; на батарее у входа сохли чьи-то рукавицы. Длинные столы под клеёнкой, на каждом горчица в баночке и хлеб горой, бери сколько хочешь. Радио на стене пело про миллион алых роз, и никто его не слушал.

Народу было много, почти одни мужчины. Смена, видно, только поднялась: волосы мокрые после душа, рубашки расстёгнуты, рукава закатаны. И у всех одинаково тёмные глаза — по краю век, у самых ресниц, чёрная кайма. Угольную пыль не берёт никакое мыло. Издали это было похоже на то, как красятся девушки на танцы, и Вера чуть не засмеялась.

Она взяла поднос и встала в очередь.

На раздаче стояла женщина, которую было видно от двери: огромная, в белом колпаке, руки в муке до локтей, хотя пирожки давно лежали горкой на противне. Она глянула на Веру поверх голов и, когда очередь дошла, уже держала тарелку наготове.

— Ты, что ль, ленинградская? Давай поднос.

Ответа она ждать не стала.

На поднос встали щи со сметаной, тарелка пюре с двумя котлетами, два пирожка, компот.

— Мне только суп, — сказала Вера.

— Только суп ты дома будешь. — Тётя Шура добавила третий пирожок. — Ешь, деточка, ешь. На холоде без еды нельзя.

Вера полезла в карман за мелочью. Шура махнула на неё половником.

— Убери. С приезда не берём.

Компот наливала другая женщина, худая и быстрая, в косынке. Пока Вера её узнавала, та уже успела опустить глаза в стакан. Женщина из поезда. Та, что поймала девочку в маске козы и рывком усадила рядом. Из кармана её фартука торчала красная детская варежка, большим пальцем наружу.

— Мы с вами в одном вагоне ехали, — сказала Вера.

— Ехали, да. — Стакан встал на поднос, чуть плеснув через край. — Вы проходите, там люди.

Вера не двинулась.

— Дочка у вас…

— Она не со зла считала, — быстро сказала женщина, не поднимая глаз. — Маленькая ещё. Не знает.

— Я и не обиделась.

— Не надо, — сказала она непонятно к чему.

— Зой, — крикнули из-за Вериной спины, — мне двойную, я сегодня за двоих рубал!

И Зоя подняла голову и улыбнулась ему, обычно, по-соседски. Вера взяла поднос и пошла искать место.

Села она с краю, у окна. Щи были кислые, густые, с куском мяса — настоящим куском, на кости. Вера съела половину и только тогда поняла, что ест не глядя, жадно, как в детстве после катка.

Мама котлет не жарила. Мама вообще не готовила. Она ела стоя, над ящиком с карточками, хлеб с сыром, и сметала крошки с картона ребром ладони, чтобы не жирнить. Кухня на Петроградской пахла не едой, а клеем и пыльной бумагой. Карточки стояли везде: в библиотечных ящиках, которые мама когда-то выпросила списанными, в коробках из-под обуви, на шкафу, на подоконнике. Приметы, заговоры от зубной боли, как хоронить утопленника, что кладут в гроб младенцу. В детстве Вера играла в них, как в лото. Мама не ругалась. Только просила класть на место, по алфавиту.

Весной мама умерла. Тихо, как всё делала: в больнице, ночью, не дождавшись обхода. Вера пришла утром с апельсинами — за ними пришлось отстоять час.

Апельсины потом долго лежали в прихожей в сетке, и никто их не ел.

За соседним столом громко спорили.

— …а к Савельеву вчера заходили. Медведь опять Колька был, я его по валенкам узнал.

— Никого ты не узнал.

— Да у него же подшитые, с заплаткой…

— Никого, говорю, ты не узнал.

Первый посмотрел на второго, хмыкнул и уткнулся в тарелку. Помолчали. Потом кто-то из них сказал, что сегодня, говорят, пойдут по Шахтёрской, и разговор поехал дальше — про печенье, которое надо купить детям для колядок, и про Галю из магазина, которая опять обвесила.

— Да какие ряженые, мужики! — раздалось с другого конца. — Это ж просто бабки скучают. Шубу наизнанку — и по пирогам!

Голос был южный, громкий, с хрипотцой. Вера обернулась.

За последним столом, у самой двери, сидел парень в ватнике, застёгнутом до горла, и в шапке. Длинный, нескладный, колени под столом не помещались, и он держал их боком, в проходе. Обеими руками он обнимал стакан с чаем — не пил, грел пальцы.

— Ешь, Кирюха, — сказал ему кто-то беззлобно. — Остынет.

Он закашлялся. Кашлял долго, в кулак, отвернувшись к стене, и все за его столом ждали, как ждут, когда пройдёт поезд.

Над раздачей висел плакат: шахтёр с отбойным молотком и красные буквы «Слава горнякам Нови!». Вера смотрела на него, пока не допила компот.

Слово, которое мама подчеркнула дважды, здесь писали на плакатах.

Карточку Вера нашла летом, когда разбирать было уже нечего. Пустой ящик выпросила соседка, на дачу, под лук, и Вера, прежде чем отдать, вытряхнула из него газету, которой мама выстилала дно. Под газетой лежала карточка, лицом вниз. НОВЬ, дважды подчёркнуто. И ниже: Не возвращаться.

Вера тогда перебрала всё, что осталось. Все ящики, все коробки со шкафа, мамины тетради, даже атлас. Больше Нови нигде не было. Как будто мама записала одно слово и потом всю жизнь его обходила.

А в январе пришла телефонограмма из области. Студентка, ленинградская, замёрзла; мать с утра обрывает телефоны, надо съездить и закрыть. Ехать на Север в январе никто не хотел. Начальник уже прикидывал вслух, кого не жалко, и прочёл название посёлка с запинкой, будто споткнулся о мягкий знак.

— Я поеду, — сказала Вера.

— Ты? Тебе-то зачем?

— Я её знала.

Это было почти правдой.

— Тебе правда не холодно? — спросили над ухом. — Вообще?

Вера вздрогнула. Парень в ватнике стоял возле её стола со стаканом и смотрел на неё сверху, с высоты своего роста, без улыбки.

— А должно?

— Мне два года должно, — сказал он. — Я тебя через окно видел. Идёшь без шапки, нараспашку, как в Сочи. Кирилл. — Он подумал и добавил: — Взрывник. Не бойся, я только на работе взрываю.

— Вера.

— Да знаю. Из Ленинграда, по Тоне. Тут все знают, ты не думай, я не шпион. — Он сел напротив, не спросив, и сразу встал снова, потому что тётя Шура появилась у стола с тряпкой. — Всё, всё, тёть Шур, ухожу.

Шура на него не глянула. Она смотрела в Верину тарелку. На тарелке лежал пирожок, третий, нетронутый.

— Я больше не могу, — сказала Вера. — Честное слово.

Шура ничего не ответила. Завернула пирожок в салфетку, потом, подумав, в газету и сунула Вере в карман пальто. Похлопала сверху, будто проверила, не выпадет ли.

— Ночью захочешь, — сказала она и пошла дальше вдоль стола, собирая тарелки.

Кирилл проводил её глазами.

— От неё не уйдёшь, — сказал он. — Я первую неделю тут по два ужина ел. Думал, лопну. — Он снова закашлялся, коротко, и натянул шапку ниже. — Ладно. Мне в общагу, там хоть одеяло ватное.

У двери он долго заматывал шарф, в два оборота, потом в третий. Обернулся.

— Ты тут как своя, — сказал он. — Странно.

Дверь хлопнула на пружине. По полу, по ногам прошёл клуб белого морозного пара и растаял у столов.

Никто не поднял головы. Мужчины у окна сидели в рубашках, у одного рубашка была мокрая на спине, и он не застегнулся. Зоя на раздаче стояла с закатанными рукавами, тётя Шура — в короткой кофте, с голыми локтями. Девочка лет десяти, которую привели за руку, сдёрнула с головы платок и бросила на скамейку.

Холодно здесь было одному Кириллу.

Южный, подумала Вера. Ростовский, наверное, по говору. Им тут, конечно, всё мороз.

Она застегнула пальто — по привычке, до верхней пуговицы — и вышла.

Светлана Петровна, не прерывая вязанья, сняла ключ с доски и протянула через стойку. Деревянная груша опять была тёплая.

В номере Вера вынула из кармана газетный свёрток. Пирожок был с капустой и ещё не остыл. Она положила его на подоконник, поближе к батарее.

* * *

Она разложила на столе папку.

Протокол осмотра, переписанный от руки чужим аккуратным почерком. Справка врача — одно слово. Фотография Тони, которую её мать принесла в прокуратуру: выпускной, круглое лицо, чёлка, улыбка до ушей.

Вера видела Тоню один раз, весной, когда разбирала мамины вещи. Тоня пришла помогать — мамина дипломница, болтливая, весёлая. Таскала коробки с карточками, ахала над каждой и спрашивала: «А можно я вот эти возьму почитать? Я верну». Вера сказала: берите. Ей было всё равно. Ей хотелось, чтобы квартира поскорее опустела.

Тоня не вернула.

Вера сидела над папкой, пока буквы не начали расплываться. Потом выключила свет и легла поверх накидки, не раздеваясь.

Стук был тихий и вежливый. Три раза — так стучат костяшкой пальца, когда не хотят разбудить.

Вера открыла глаза. Стучали не в дверь.

Стучали в окно.

Она лежала и слушала, как тикает батарея. Третий этаж. Ни балкона, ни карниза. Она сама проверяла.

Тук. Тук. Тук.

Вера встала. Пол был тёплый. Она подошла к окну и отвела тюль. Стекло было чёрным, и в черноте отражалась она сама: растрёпанная, в свитере, с лицом, белым от фонаря внизу.

Больше ничего.

Ветка, подумала Вера. И вспомнила, что в тундре нет деревьев.

Тук. Тук. Тук. Прямо напротив её лица.

И голос — глухой, через двойные рамы, будто из-под воды:

— Вера Сергеевна… Откройте. Тут так тепло.

Голос был Тонин. Весёлый, чуть запыхавшийся — такой, каким он был весной, когда Тоня спрашивала: «А можно я возьму? Я верну».

Рука Веры уже лежала на шпингалете форточки. Она не заметила, как её туда положила.

Она не открыла.

Она не смогла бы объяснить почему. Не было ни мысли, ни страха — только пальцы, которые вдруг перестали слушаться, как на сильном морозе. Шпингалет под ними был ледяной, хотя батарея внизу жгла колени. Вера стояла и смотрела на своё отражение, пока стук не прекратился.

Потом долго сидела на кровати, обхватив колени, и слушала тишину.

Утром она решила, что это был сон.

СПРАВКА

Из маминой картотеки. Карточка «РЯЖЕНЫЕ».

Новь. Святки 1957 г. Записано со слов Агафьи Т., спецпоселенки с 1934 г.

«Ходят с Рождества до Крещенья, семеро. Коза, медведь, журавль, дед, баба, конь да смерть. Шубы навыворот, личины берестяные, чтоб не признали. Поют, угощенья просят. Кто не подаст — тому худо, так в песне и поют.

Семеро ходят — то люди, наши.

А ежели в избу восьмой вошёл — не гони и в лицо не гляди. Угости. Он своё возьмёт и уйдёт.

А погонишь — останется».

Примеч.: восьмого информантка называет «гость». Кто ходит восьмым, сказать отказалась. Н. говорит, в прошлом году гость плясал с Лидой Г.

Глава 2

Утром пирожок на подоконнике был ещё тёплый. От батареи, конечно.

Вера съела его стоя, над раскрытой папкой, и смахнула крошки с протокола ребром ладони. Потом заметила, что сделала это маминым жестом, и закрыла папку.

Бугров ждал внизу. Сидел в холле на диванчике, полушубок нараспашку, и пил чай из своего термоса, а Светлана Петровна объясняла ему через стойку что-то про петли: тут убавить, тут прибавить, иначе горловина не сядет. Увидев Веру, он поднялся и обрадовался так, будто не надеялся её дождаться.

— Выспались, голубушка?

— Да.

— Вот. А я что говорил. У нас все высыпаются.

Отделение было через два дома, но Бугров всё равно повёз её на уазике. Одноэтажный дом под шифером, крыльцо с перилами, над дверью флаг, обвисший в безветрии. На крыльце кто-то посыпал песком и подмёл, а ступеньки ещё и обмёл веником до самых углов.

Внутри было натоплено до духоты и пахло мандаринами.

За столом у окна сидел молодой сержант, румяный, с оттопыренными ушами, и чистил мандарин большим пальцем, длинной лентой, стараясь не порвать. Корки он раскладывал на батарее рядком. При виде начальства вскочил, мандарин так и остался в кулаке.

— Котов, — сказал Бугров. — Сержант наш. Котов, чайник поставь.

— Здравия желаю! — Котов посмотрел на мандарин, потом на Веру и протянул ей. — Будете?

— Спасибо, нет.

Котов растерянно перевёл взгляд на Бугрова.

— Возьмите, голубушка, — сказал Бугров. — Он же от души.

Вера взяла. Мандарин был тёплый от руки и пах так, что захотелось Нового года, ёлки, маминого «не трогай, это к празднику».

— Мне нужен временный пропуск, — сказала она. — Вы вчера обещали.

— Оформляем.

— Бланков нет, товарищ капитан, — сказал Котов. — Вы ж сами говорили, из области…

— Оформляем, говорю, — повторил Бугров, не повышая голоса, и Котов ушёл к чайнику.

Сейф стоял в углу, зелёный, крашенный поверх ржавчины. Бугров открыл его ключом, который носил на шнурке, как крестик. Внутри Вера успела увидеть бутылку коньяка, коробку с орденскими колодками и тонкую серую папку. Одну.

— Вот. Всё, что есть.

Протокол был тот же. Слово в слово, вплоть до запятой, которая стояла не там. И тот же аккуратный почерк, с завитком на «д».

— Это вы писали? — спросила Вера у Котова.

— Я, — сказал Котов с гордостью. — И в область переписывал, я. У меня почерк. В школе за почерк грамоту давали.

Полстраницы. Вера всё-таки надеялась, что в области переписали не всё.

«…гр. Лузгина А., приезжая, обнаружена утром жителями посёлка у задней стены клуба „Горняк“ в положении сидя. Одета в платье. Пальто, кофта шерстяная, платок и валенки сложены на скамье у заднего крыльца. На лице маска из бересты. Следов борьбы и повреждений не обнаружено…»

Ниже — три подписи. Бугров, Котов, Зотов. Всё седьмым числом.

— Жителями — это кем? — спросила Вера.

— Так Савельев нашёл, — сказал Котов из угла, где шипел чайник. — Бригадир. Он со смены шёл…

Бугров посмотрел на него. Не строго, просто посмотрел.

— Не, — поправился Котов. — Савельев потом подошёл. Сначала Шура, она к шести на кухню идёт, мимо клуба. Или нет. Шура в тот день выходная была, у неё внук. — Он подумал. — Митрич нашёл. Сторож клубный.

— Так Шура или Митрич?

Котов взглянул на капитана. Капитан смотрел в окно.

— Митрич, — сказал Котов.

— Митрич, Митрич, — подтвердил Бугров. — Котов, ты мандарин свой ешь.

— Я Вере Сергеевне отдал.

— Ну так другой возьми.

Вера записала в блокнот: Митрич? — и подумала, не поставить ли два вопроса. Поставила один.

— Фотографии места есть?

— Плёнки не было, — сказал Котов. — С осени заказали.

— Схема?

Котов снова посмотрел на Бугрова, но тот уже разливал чай по стаканам и отвечать не собирался.

— А что там рисовать, голубушка, — сказал он наконец. — Стена, скамейка, снег. Сами увидите. Я вас свожу.

— А маска где? Тут написано: на лице.

— У доктора. При ней. Всё при ней, голубушка, ничего не пропало.

Он сказал это тем голосом, каким успокаивают в трамвае человека, который хватился кошелька. Вера хотела спросить, почему маска при теле, а не здесь, в сейфе, и не спросила. Сейф был и так набит.

Он поставил перед ней стакан в подстаканнике и сахарницу. Сахар Вера класть не стала. Бугров положил ей сам, две ложки, и размешал, звеня, а потом вынул из серой папки ещё один лист.

Этот был напечатан на машинке. Чисто, без помарок, через одинарный интервал. Вера прочла до слов «несчастный случай», и дальше читать не стала, а сразу посмотрела вниз. Внизу стояли две буквы — В. С. — и пустая черта для подписи.

— Котов напечатал, — сказал Бугров. — Чтоб вам не возиться.

— Восьмого печатал, — с готовностью добавил Котов. — Ещё до вас. Товарищ капитан велел, чтоб вам с дороги…

— Котов.

— Есть.

Вера отодвинула лист и отпила. Чай был как в поезде: две ложки сахара на стакан, и ещё с горкой.

— Вы мне его восьмого напечатали, — сказала она. — А я приехала девятого. Вы что, знали, что я подпишу?

— Ну что вы сразу. — Бугров и тут не обиделся. Сел напротив, тяжело, со вздохом, и положил свои большие руки на стол, по обе стороны от листа, будто придерживал его, чтобы не сдуло. — Вы послушайте, Вера Сергеевна. Девочка замёрзла. Приезжая, к нашим морозам непривычная. Выпила, может, с ребятами в клубе, разгорячилась, вышла продышаться. Бывает. Мы тут каждую зиму народ учим: не выходи распаренный. Учим-учим…

— Она не пила.

— Вы откуда знаете?

Вера не знала. Она видела Тоню один раз, и Тоня тогда пила чай.

— Мать её там с ума сходит, — сказал Бугров тише. — Каждый день в область звонит, в область — нам. Я с ней сам говорил. Ей девочку надо домой. По-людски похоронить, а не по моргам держать, пока следователи пишут. Вы подпишете — поезд будет, отправим вместе с ней. И сами к Крещению дома. — Он помолчал. — По-человечески надо, Вера Сергеевна. По-человечески закрыть.

Котов у окна перестал жевать.

— Я ещё тело не видела, — сказала Вера.

— Так поедем, покажу. Зотов с утра на месте.

— Вчера он был на вызове.

— Был, — согласился Бугров. — А сегодня на месте.

Он не спорил. Он вообще ни разу с ней не поспорил — со вчерашнего перрона, с термоса. Соглашался, кивал, наливал чай, клал сахар, и всё выходило по его. Лист с её буквами так и лежал между его ладонями.

Вера взяла его и сложила вдвое.

— Я посмотрю, — сказала она и убрала лист в свою папку, к протоколу. — Потом.

— Ну и правильно, — сказал Бугров. — Посмотрите. Не к спеху.

Он встал, снял с вешалки её пальто и подержал, раскрыв. Вера помедлила и всё-таки сунула руки в рукава. Пальто было тёплое, хотя висело у двери.

Она огляделась. Сейф с коньяком. Корки на батарее. Календарь на стене, за этот год, с видом на Неву, и на нём ни одной пометки, ни одного обведённого числа. Всё уже случилось и было подписано, а её позвали поставить две буквы под чужой работой.

Ладно, подумала Вера. Значит, сама.

Мандарин она так и не съела. Он лежал в кармане и грел бок через подкладку.

Уже на крыльце её догнал Котов, без шапки, с листком в руке.

— Вера Сергеевна! А пропуск вам по какое число писать?

Бугров обернулся от уазика.

— Оформляем, Котов, — сказал он. — Иди, простынешь.

Котов засмеялся, как над хорошей шуткой, и ушёл в тепло.

* * *

Больница стояла на краю посёлка, двухэтажная, жёлтая, со всеми горящими окнами.

Бугров довёз Веру до крыльца и из машины выходить не стал.

— Я тут покурю, — сказал он. — Я эти дела не люблю, голубушка. Вы с Зотовым сами. Он у нас человек учёный.

В коридоре никого не было. Линолеум вымыт до блеска, на подоконниках фикусы, в палатах, двери которых стояли настежь, кровати заправлены одинаково: подушка углом вверх, одеяло конвертом. Ни одного больного. На посту лежало вязанье и стоял недопитый чай, а медсестры не было.

Зотов вышел к ней сам, откуда-то снизу, по лестнице, держась за перила. Худой, длинный, в халате поверх свитера. Одно стекло в очках треснуло наискось, и левый глаз за ним казался разрезанным пополам. От доктора пахло одеколоном и, сильнее, спиртом.

— Следователь, — сказал он. Не спросил.

— Здравствуйте. Мне сказали, вы вчера были на вызове.

— На вызове. — Зотов хмыкнул. — Какой тут вызов. Сюда вызывать некому. — Он обвёл рукой пустой коридор, фикусы, заправленные кровати. — Видели? Здесь не болеют, следователь. Здесь только замерзают. Пойдёмте.

Он повёл её вниз.

Внизу было холодно. Вера поняла это не сразу, а когда увидела, что дышит паром. Первый раз под крышей с тех пор, как сошла с поезда.

— Единственное место в Нови, где холодно, — сказал Зотов, не оборачиваясь. — Я сам слежу. Батарею перекрыл, окно на улицу открыл. Завхоз ругается, что я тепло трачу. — Он коротко засмеялся. — Тепло я трачу.

Тоня лежала не здесь. Зотов провёл Веру через холодную комнату в соседнюю, маленькую, с кафелем до потолка и одной лампой над столом. Там было тепло, гудела батарея.

— Я её с утра поднял, — сказал он. — Чтоб отошла. Мороженую не посмотришь, не согнёшь. Вам же посмотреть надо.

На стуле у стены стояла бутылка, наполовину пустая, и мензурка. Зотов налил в мензурку, примерился и посмотрел на Веру поверх треснувшего стекла.

— Налить? Нет? Правильно. — Выпил. — Тут лучше не отказываться. Но вы правильно.

Он откинул простыню до плеч.

Вера знала, что увидит. Она видела мёртвых: утопленников весной, когда с Невы сходил лёд, старух, которых соседи находили через неделю. Это была работа.

Тоня улыбалась.

Не так, как улыбаются мёртвые, когда отходит челюсть и лицо съезжает. По-настоящему. Губы сомкнуты, уголки подняты, на щеках ямочки. Глаза закрыты, ресницы в каплях, будто она зажмурилась от удовольствия. Чёлка подсохла и встала над лбом смешным козырьком. Так улыбаются после бани, когда напарились и сидят в предбаннике, красные, и ничего больше не хотят.

Та же круглая физиономия, что на выпускной фотографии. Только щёки не розовые.

— Это от холода, — сказал Зотов. — Мышцы лица. Сокращаются. Они все так.

— Все — это кто?

Зотов взял мензурку, посмотрел в неё, поставил.

— Замёрзшие, — сказал он. — Вообще. В литературе описано.

Вера не стала спорить. Она смотрела на Тонины руки. Левая лежала вдоль тела, ладонью вверх, пальцы чуть согнуты. Правая была прижата к груди и сжата в кулак. Крепко, так, что костяшки торчали белыми бугорками.

— Одежду привезли? — спросила она.

— Вон.

На втором стуле, у двери, лежал Тонин узел. Вера подошла. Пальто, сложенное пополам, подкладкой внутрь. На нём кофта, рукава убраны назад, как складывают в магазине на прилавке. Платок квадратиком. Валенки стояли рядом, носками к стене, а в каждом валенке аккуратно лежал свёрнутый шерстяной носок.

— Так и нашли?

— Так и нашли. На скамейке.

Тоня таскала весной мамины коробки, ставила их одна на другую криво, и верхняя всё время съезжала. Карточки сыпались на пол, она ахала, садилась на корточки, собирала в горсть, вперемешку, без алфавита. Сахар в чай сыпала мимо стакана. Вера тогда ходила за ней с веником.

— Она не была аккуратной, — сказала Вера.

— Мёртвые все аккуратные.

— Это одежда, доктор. Её складывали, когда она была живая.

Зотов вздохнул, снял очки, протёр треснувшее стекло полой халата и надел обратно. Стекло от этого не срослось.

— Слушайте, следователь. Вы в Ленинграде замёрзших видели? Видели. Пьяный в сугробе, бродяга на теплотрассе. А теперь представьте, что человек долго мёрзнет и никак не замёрзнет. Сначала трясёт. Потом трясти перестаёт, это плохо. Сосуды сжимаются, держат тепло внутри, держат, держат, а потом устают и разом разжимаются. И вся кровь, какая есть, бросается к коже. Человеку жарко. По-настоящему жарко, как в парилке. И он раздевается. — Зотов пошевелил пальцами, будто расстёгивал пуговицу. — На морозе. Снимает шапку, пальто, валенки. Иногда забивается куда-нибудь: под лавку, в угол, к стенке. Наши потом находят голого и думают: ограбили, раздели. Убили. А он сам. Это называется парадоксальное раздевание, можете записать.

Вера записала. Слово было длинное, и она его сократила.

Тепло, подумала она. Мам, тут тепло. Всё сходилось. Платье. Валенки. Стенка клуба, к которой она привалилась. Даже улыбка, если про мышцы правда. Можно было вернуться к Бугрову, сказать: да, переохлаждение, бывает, — и через три дня сидеть в своём кабинете в Ленинграде, с батареей, которая греет вполсилы, и с соседкой по кабинету, которая всё время что-то жуёт.

Почти всё сходилось.

— А носки? — сказала Вера. — Ей жарко, она не в себе, срывает с себя всё. И складывает рукава внутрь?

Зотов не ответил. Налил ещё и выпил, не предлагая.

— Вскрывали? — спросила она.

— Что положено, сделал. Что видел, написал. — Он кивнул на бумагу на подоконнике, придавленную пепельницей. — Там всё.

— Маска где? Капитан сказал, при ней.

Зотов посмотрел на белый шкафчик в углу, со стеклянной дверцей, задёрнутой изнутри марлей, и сразу отвёл глаза. Он и разговаривал теперь потише.

— Там. Потом.

— Почему потом?

— Потому что я сегодня уже выпил, — сказал Зотов. — А на неё трезвым смотреть надо.

Батарея гудела. Кафель над ней запотел. Вера вернулась к столу и, чтобы не смотреть на улыбку, смотрела на Тонин кулак.

Кулак разжимался.

Медленно, не сразу заметно. Отошли от ладони кончики пальцев, потом показалась щель между указательным и большим. Тело отходило в тепле, как Зотов и хотел. В щели было что-то жёлтое.

— Доктор.

Зотов подошёл и посмотрел. Ничего не сказал. Только поставил мензурку на край стола, очень осторожно, будто она могла разбудить.

— Вы руку смотрели?

— Не разжималась. — Он кашлянул. — Я не стал ломать. Девочка всё-таки.

Вера натянула перчатку, хотя ничего не боялась испачкать, и взяла Тонины пальцы в свои. Они были мокрые, холодные и уже мягкие. Поддались, когда она отогнула их по одному, сначала мизинец.

На ладони лежал сложенный вдвое кусок картона. Жёлтый, с обтрёпанными углами.

Вера знала этот картон. Она полжизни переставляла его по алфавиту.

Сложен он был исписанной стороной внутрь. Нижняя половина отмокла и слиплась с верхней, разворачивать сейчас значило порвать. Отстал только верхний край. Вера отогнула его ногтем, насколько дался, и там было одно слово. Круглым, ещё студенческим почерком, синими чернилами, которые чуть поплыли от сырости:

ВОСЬМОЙ

Зотов отступил на шаг. Потом ещё на один, пока не упёрся спиной в кафель.

— Уберите, — сказал он тихо. — Следователь. Уберите это.

Вера не убрала. Она стояла с карточкой на ладони и смотрела на мамину букву «Й», на её хвостик, который мама всегда закручивала вверх, хотя в школе так не учили. Тоня взяла её весной из коробки, вместе с остальными. «Я верну». Привезла сюда, в Новь, по маминой дороге. И держала в кулаке, когда плясала.

Потом Вера достала из кармана чистый носовой платок, положила карточку на него, не разгибая, и завернула конвертом. Посушить. Потом.

Зотов налил себе, промахнулся, налил на стол. Вытер рукавом.

Тоня улыбалась под лампой. Одну карточку она всё-таки вернула.

* * *

— Ну что, посмотрели? — спросил Бугров, когда она села в машину.

— Посмотрела.

Он подождал, не скажет ли она ещё чего, не дождался и тронул с места. Платок с карточкой лежал во внутреннем кармане, и Вера всю дорогу держала на нём ладонь.

Клуб «Горняк» стоял посреди посёлка, лицом к главной улице: колонны, высокие окна, над входом гипсовый шахтёр с отбойным молотком на плече, побелённый к празднику. Ёлка горела. На дверях висела афиша, написанная от руки гуашью: «Святочный вечер. Танцы. Баян — Т. Кулагин», и снизу кто-то пририсовал красным карандашом козу с колокольчиком.

Бугров проехал мимо входа и свернул в проулок.

— С заднего двора, — сказал он. — Там у них дверь в котельную и запасной. Она там вышла.

Задний двор оказался просто куском снега между стеной клуба и низким штакетником, за которым начиналась темнота. Над задним крыльцом горела лампочка в железной сетке. Дальше двор уходил в синее.

От проулка к стене вела тропа. Широкая, натоптанная валенками, с двумя ровными бороздами посередине — тащили санки.

— Это наши, — сказал Бугров. — Утром, когда нашли. Вон там она сидела, у стенки, под окном. А скамейка — вон.

Скамейка стояла у крыльца, обычная, из досок. Снег с неё смели. Вера посмотрела на неё и подумала про носки, свёрнутые в валенках.

— Снег с седьмого не шёл?

— У нас не метёт, — сказал Бугров. — Метель — она до нас. По дороге. А тут тихо.

Тихо было по-настоящему. Ни ветра, ни скрипа. Где-то в клубе за стеной играл баян, одну и ту же плясовую, обрывал на середине и начинал заново.

Вера сошла с тропы.

— Вера Сергеевна, — сказал Бугров.

Она обернулась. Он стоял на краю натоптанного, в своих белых валенках, и дальше не шёл.

— Что?

— Ничего. — Он улыбнулся в усы. — За клуб у нас в святки не ходят. Примета такая. Бабки придумали. Вы ходите, вам можно, вы по делу.

— А вам нельзя?

— А мне незачем. Я тут всё видел.

Он достал из кармана фонарик и посветил ей под ноги, оставаясь на месте.

Следы начинались от скамейки.

У самой скамейки ничего было не разобрать: тут топтались, когда забирали одежду. А с края затоптанного — в снегу. Маленькая босая нога, пальцы видны, все пять, пятка глубже. Тридцать шестой, не больше. Вера поставила рядом свой сапог, и сапог вышел вдвое шире.

Следы шли не к стене, где Тоню нашли. Следы шли от крыльца вбок, на чистый снег, и там начинали кружить.

Вера шла рядом с ними, ступая в стороне, чтобы не затоптать, и Бугров вёл за ней луч фонаря, как указку.

Шаг. Шаг. Приставной. Тут она повернулась на пятке, снег в этом месте был размётан веером. Тут подпрыгнула, оба следа рядом, глубоко, носками. Тут, кажется, чуть не упала: одна нога съехала, и рядом отпечатался кулак. Правый. Вера постояла над этой ямкой в снегу.

Потом следы пошли по кругу.

Круг был широкий, во весь двор. Тоня шла по нему боком, приставным шагом, лицом внутрь. Так ходят в хороводе. Или когда держишь кого-то за обе руки и кружишься с ним, откинувшись назад, а тот, второй, кружится напротив, и вам обоим смешно и немного страшно, что разожмёте руки и полетите.

Вера дошла до конца круга и вернулась к началу. Потом прошла ещё раз, медленнее.

Внутри круга был снег.

Ровный, нетронутый, с тонкой коркой наста, которая блестела под фонарём. Ни одного отпечатка: ни валенка, ни сапога, ни собачьей лапы. Как скатерть.

— Капитан, — позвала Вера, не оборачиваясь. — Она с кем-то плясала?

— Плясала, — охотно отозвался Бугров с тропы. — В клубе плясала. С ряжеными, с ребятами, со всеми. Весь клуб видел. Весёлая была девочка, всех перетанцевала. Тимоха под неё три раза «Барыню» заводил, у него пальцы потом болели.

— А здесь?

— А здесь она одна вышла. Продышаться.

— Одна.

— Одна, одна. Кто ж за ней пойдёт в святки за клуб. Сами видите.

Вера видела. Это и было плохо.

Последний след круга сходил с него и шёл к стене. Шаги делались короче, неровнее, их тянуло влево. У стены, под тёмным окном, снег был примят широко и глубоко: тут она сидела. Дальше — только тропа, валенки, санки.

Вера подняла голову. Окно над этим местом было тёмное, единственное тёмное во всей стене. Изнутри к стеклу была прислонена фанера, и в щели между фанерой и рамой торчал клок чего-то лохматого, бурого.

— Что там?

— Где? — Бугров посветил вверх, луч упёрся в фанеру. — А. Каморка. Ряженые там одеваются. Тулупы держат, личины. Чтоб не видно было, кто в чём.

— Она сидела прямо под ней.

— Ну, под ней. Стенка тёплая, там печка с той стороны. Куда ж ей ещё было сесть.

Это было похоже на правду. Замерзающий ищет стенку, сказал Зотов, угол, под лавку. Тоня нашла самую тёплую.

Вера отошла к штакетнику и встала там, чтобы видеть весь двор сразу. Скамейка. Круг. Пустое в середине круга. Неровная цепочка к стене.

Схемы в серой папке не было. Котов не нарисовал, потому что «что там рисовать».

Вера достала блокнот и нарисовала сама. Квадрат — клуб. Палочка — крыльцо. Скамейка. Круг. Крестик у стены. Пальцы не мёрзли, ручка писала ровно, и Вера отметила это краем головы и забыла. Под схемой она написала:

Следы только её. Босиком от скамьи. Круг, приставным, лицом внутрь. В центре чисто.

Подумала и ниже:

Плясала одна?

И ещё ниже, быстрее, чем успела решить, надо ли:

Или с тем, кто не оставляет следов.

Она посмотрела на эту строчку. Потом зачеркнула. Аккуратно, одной линией, как зачёркивают в протоколе, чтобы было видно, что зачёркнуто, — и дальше, уже не аккуратно, ещё раз и ещё, пока бумага не прорвалась и ручка не ушла в картонную обложку.

Хоровод можно водить одной. Девочки в лагере кружатся одни, раскинув руки, пока не упадут. Тоня выпила или не выпила, вышла распаренная, ей стало жарко, она сняла валенки. Ей было весело. Она кружилась. Парадоксальное раздевание, можно записать.

Вера закрыла блокнот.

— Всё посмотрели? — спросил Бугров, когда она вернулась на тропу. Он погасил фонарик и спрятал в карман. — Вы снег-то с сапог стряхните, в машине натает. Шура там, небось, уже щи греет, она мне с утра говорила: приведи.

— Кто играет? — спросила Вера.

Баян за стеной опять начал плясовую, ту же самую, с начала.

— Тимоха. Кулагин, баянист наш. Репетирует. — Бугров постучал валенком о валенок. — Вечером гулянье, весь посёлок будет. Там у всех и спросите, кто с кем плясал. Только он к вечеру будет уже хороший, вы его особо не слушайте.

Вера оглянулась на двор. Лампочка над крыльцом горела в своей сетке. Отсюда, с тропы, круга было почти не видно, только тень от его края. А середину не было видно совсем.

Она стряхнула снег с сапог, сначала с одного, потом с другого, и пошла к машине.

СПРАВКА

Из заключения врача. Черновик «ПЕРЕОХЛАЖДЕНИЕ».

Новь, поселковая больница, 7 января 1987 г. Писал врач Зотов, карандашом, на обороте старого бланка.

«Лузгина А., приезжая, двадцати двух лет. Доставлена утром с заднего двора клуба „Горняк“. Смерть наступила ночью, с шестого на седьмое.

Со слов сторожа клуба: вечером плясала в зале, была весела, вышла одна. Спиртного, со слов, не пила.

Найдена сидя, спиной к стене. На лице маска из бересты. Одета в платье. Пальто, кофта, платок и валенки сняты самой умершей и сложены на скамье. Ступни и кисти поморожены. Повреждений и следов борьбы нет.

Лицо спокойное. Улыбается.

Правая кисть сжата в кулак.

Причина смерти — общее переохлаждение организма. Несчастный случай.

Подпись: Зотов».

Примеч.: слово зачёркнуто одной чертой, без нажима, так, что читается. Остальные строки не исправлены.

Глава 3

В клубе плясали все, кроме Веры.

Зал был набит под самые колонны. Стулья сдвинули к стенам, на стульях лежали шубы, платки, детские шапки с помпонами, а на полу, на крашеных досках, топали в валенках и в туфлях, кто в чём пришёл. Пахло мандариновой коркой, мокрой шерстью и одеколоном «Шипр». Под потолком висели бумажные гирлянды, и от жара они медленно поворачивались на нитках.

Кулагин сидел на сцене, на табурете, с баяном на коленях. Небольшой, щуплый, с мокрым чубом, прилипшим ко лбу. Играл он хорошо, лучше, чем Вера ждала, только каждую плясовую обрывал на одном и том же месте, на середине, будто спотыкался. Опускал голову, смотрел на свои пальцы. Потом начинал другую.

Пальто Вера не сняла. Её никто об этом не спросил.

Бугров привёз её к самому началу и сразу устроился у буфета, за столиком с клеёнкой, со своим термосом и тарелкой пирожков. Полушубок повесил на спинку стула. Ему кивали, проходя, и он кивал всем, и каждого называл по имени, и про каждого что-нибудь знал: у этого внучка родилась, у этой сын в армии, у этого спина.

— Спрашивайте, голубушка, — сказал он и обвёл рукой зал. — Весь посёлок тут. У нас секретов нет.

И налил себе чаю.

— Верочка! — Через зал к ней пробиралась румяная женщина в кримпленовом платье, с брошкой и золотым зубом, который было видно издалека, потому что она всё время смеялась. — Вы ж Верочка, ленинградская? Я Галя, с магазина. Вы ко мне не заходили, а я вам уже мандаринов отложила. Абхазские, с листиком.

— Спасибо. Я заплачу.

— Ой, да какое. — Галя махнула рукой. — Вы про Тоню спрашиваете? Спрашивайте. Я всё знаю, я тут через прилавок всех вижу.

Вера раскрыла блокнот.

— В Сочельник вы были здесь?

— А где ж мне быть.

— Тоня с кем плясала?

— Да со всеми. С ребятами, с ряжеными. Весёлая такая, шустрая. Наши девки на неё обижались даже, всех парней перетаскала. — Галя засмеялась и тут же поправила брошку. — Жалко её.

— Ряженые заходили?

— Заходили. Семеро было, как всегда.

Вера записала. Галя смотрела, как она пишет, и улыбаться перестала, пока ручка не остановилась.

— А вы считали? — спросила Вера.

— Ой. — Галя опять засмеялась, коротко. — Кто ж их считает, Верочка. Их всегда семеро.

Савельева ей показали у буфета. Он стоял с кружкой морса в руке, огромный, в пиджаке, на котором блестела звезда Героя, и кружка в его ладони была как напёрсток. Вера представилась. Савельев кивнул сверху вниз, уважительно, и подождал вопроса.

— Говорят, вы утром её нашли.

— Подошёл, — сказал Савельев. — Митрич нашёл. Я со смены шёл.

— Что вы видели?

— Сидит. Под окном. — Он отпил морса. — Холодная.

— А вечером, в клубе? Ряженые были?

— Были. — Савельев глянул поверх её головы, на буфет, где Бугров жевал пирожок. — Семеро, как всегда.

Он сказал это тем же голосом, каким говорил про смену. Вера посмотрела на него, он — на неё, спокойно, сверху.

— Кто был в масках?

— У нас так не говорят, — сказал Савельев. — Не положено.

И отошёл к своим, не попрощавшись, но и без грубости, просто разговор кончился.

Митрич, клубный сторож, нашёлся в гардеробе, среди шуб. Маленький, глуховатый, в обрезанных валенках, он сидел на табуретке и пил чай из блюдца. На Верин вопрос он сначала переспросил «ась?», потом долго рассказывал, что лампочку над задним крыльцом вкручивал сам, а потом сказал, что девка была хорошая, не пила, морс пила, и вышла одна.

— Ряженых сколько было, помните?

Митрич поставил блюдце.

— Семеро, — сказал он. — Как всегда.

— Вы же глуховаты, дедушка. Как вы их услышали?

— А чего их слушать. — Митрич снова взял блюдце и подул. — Их видать. Семеро. Сколько живу, столько семеро.

Вера закрыла блокнот, не дописав.

Она работала четвёртый год и знала, как звучат свидетели, которые договорились. Они говорят одинаковыми словами. Теми же, в том же порядке, и сами этого не слышат. Так отвечают выученный урок.

Она пошла вдоль стены, чтобы не стоять посреди пляски.

На стене, от сцены до самого выхода, висели фотографии. Одна к одной, в одинаковых чёрных рамках под стеклом, и в нижнем углу каждой белой краской был выведен год. Тридцать восьмой. Тридцать девятый. Сороковой. Вера шла вдоль них, как по коридору в школе, где висят выпуски. На всех было одно и то же: крыльцо клуба, колонны, снег, и на ступеньках ряженые. Медведь, коза с лентами, журавль с длинным клювом на палке, конь, дед, баба в платке и кто-то в белом, с косой из картона. Менялись только люди вокруг: в сороковых — в ватниках и шинелях, потом в пальто с меховыми воротниками, потом в нейлоновых куртках. Ряженые не менялись. Те же личины, те же тулупы, те же места на ступеньках.

На одной, военной, кажется, у края, за конём, снимок был засвечен, и там стояло мутное пятно. Вера задержалась на нём и пошла дальше.

Пятьдесят пятый. Пятьдесят шестой.

Дальше был гвоздь. Пустой, вбитый в стену криво, и вокруг него прямоугольник обоев светлее остальных, с неровной полосой пыли по верхнему краю. Потом снова рамки: пятьдесят восьмой, пятьдесят девятый.

— Это Тимоха снял, — сказала Галя у неё за плечом. Вера не слышала, как та подошла. — Стекло, говорит, треснуло. Вставить обещал, с Рождества носит. — Она понизила голос. — Он у нас, знаете, по этому делу.

Галя щёлкнула себя пальцем по горлу и засмеялась.

Баян снова оборвался.

На этот раз Кулагин начинать не стал. Он сидел и смотрел в зал, и Вера увидела, что он смотрит на неё. Потом он поставил баян на табурет, слез со сцены, задев плечом кулису, и пошёл к ней прямо через пляшущих. Его толкали, он не замечал.

От него пахло водкой и луком. Глаза были красные и очень трезвые.

— Вы из Ленинграда, — сказал он.

— Да. Я хотела с вами…

— Вас все спрашивают «ну что, семеро?», и вы пишете. — Он заговорил быстро, шёпотом, оглядываясь. — Я видел. Вы всё пишете.

Вера ждала. Кулагин облизнул губы.

— Восемь, — сказал он. — Восемь их было. Я считал.

Рядом смеялась какая-то девушка, кто-то наступил Вере на ногу и извинился.

— Как считали?

— Как. — Он поднял руку и показал пальцем в воздух, туда, туда, туда, как тыкала девочка в поезде. — Сверху же видно, со сцены. Семь. И ещё один, у двери. Я ж не хотел. Я ж знаю, что нельзя. Само считается, когда играешь, — раз-два, раз-два…

Он вдруг замолчал, глядя ей за спину.

— Тимоха.

Бугров положил ему руку на плечо. Мягко, по-отечески, большую ладонь на худое плечо, и Кулагин под этой ладонью как-то сразу стал меньше.

— Ты чего девушку пугаешь? — Бугров улыбался в усы. — Вера Сергеевна, вы его не слушайте. Я ж вас предупреждал. Он к вечеру всегда считает. Вчера у него чертей было сорок, позавчера сто.

Вокруг засмеялись. Кулагин не засмеялся.

— Я с ним не договорила, — сказала Вера.

— Завтра, голубушка. Завтра, когда человеком будет. — Бугров уже разворачивал Кулагина к выходу, придерживая за локоть. — Пойдём, Тимоша, пойдём, проспишься. Котов тебя доведёт. Баян свой бери, ничего с ним не сделается.

Кулагин дал себя увести. У самой двери, пока Бугров снимал с вешалки его полушубок, он обернулся.

— Где вы живёте? — спросила Вера через головы.

— На Береговой. Крайняя изба. — Он помолчал. Баян висел у него на ремне, мехами вниз, и тихо сипел. — Приходите. Покажу кой-чего.

— Утром приду.

— Утром, — повторил он, будто проверял, есть ли у этого слова смысл.

Дверь за ними закрылась. Из тамбура по полу пополз морозный пар и растаял у валенок.

Кто-то уже поставил на радиолу пластинку, и пары снова пошли по кругу, как будто ничего не прерывалось. Галя махала Вере из толпы: идите, мол, к нам.

Вера открыла блокнот. На странице столбиком, то аккуратно, то наспех, было записано: Галя — семеро, как всегда. Савельев — семеро, как всегда. Митрич — семеро, как всегда.

Ниже она написала: Кулагин — восемь. И подчеркнула. Один раз.

* * *

Спать Вера не смогла.

Она лежала поверх накидки в свитере и слушала, как тикает батарея. Номер был тёплый, подушки мягкие, в коридоре ни звука. В таком номере засыпают, не долежав до конца мысли. А мысль была одна, и Вера её всё додумывала: к утру Кулагин проспится. Проспится, испугается и скажет «семеро, как всегда». Или ему скажут, как надо.

Котов тебя доведёт.

В половине первого она встала, надела сапоги и пальто. Шапку взяла в руки и, подумав, сунула в карман.

Светлана Петровна сидела за стойкой с вязаньем. Белая длинная вещь свешивалась с её колен до пола и лежала там кольцами.

— Не спится, Верочка?

— Пройдусь.

— Пройдитесь, — согласилась та и не спросила куда. — Тепло сегодня.

Береговую Вера нашла по реке. Главная улица кончалась у клуба, дальше шли двухэтажные дома, потом старые, бревенчатые, с палисадниками, утонувшими в снегу, а за ними начинался спуск к реке, белой и плоской. Окна горели везде. Посёлок светился, как в восемь вечера, и за каждой занавеской кто-то не спал: двигались тени, бормотал телевизор, раз Вера услышала, как смеётся ребёнок. Ей навстречу не попалось ни одного человека.

Снег скрипел. Больше ничего не скрипело.

Я ж знаю, что нельзя, сказал Кулагин. Само считается.

В поезде женщина рывком усадила девочку рядом: не считай людей, сколько раз говорить. Вера тогда решила, что это про вежливость. Пальцем в людей не тычут. Здесь, выходило, не тычут вообще, даже глазами. Взрослый мужик, баянист, полжизни играет на свадьбах, а боится сосчитать, сколько народу в зале. И Галя, которая всё про всех знает, на простой вопрос «вы считали?» засмеялась, как смеются, когда при них сказали неприличное.

Суеверие, подумала Вера. Как не свистеть в доме. Как не передавать через порог. Мама таких записала, наверное, тысячу, и половину Вера знала с детства, потому что играла в карточки, как в лото.

Про счёт она не помнила. Хотя, может, просто не вытягивала.

Крайняя изба стояла на отшибе, шагах в двадцати от соседней. Низкая, почерневшая, с резными наличниками, у которых облупилась краска. Окно светилось жёлтым, неровно, как от керосиновой лампы.

Из избы играл баян.

Вера остановилась у забора.

Это была та самая плясовая, которую Кулагин днём репетировал за стеной клуба, а вечером обрывал на середине. Теперь он её не обрывал. Он доигрывал до конца и начинал сначала, и каждый раз чуть быстрее. Чисто, ни одной лишней ноты. Вера не разбиралась в музыке, но она слышала его три часа назад: у него тряслись руки и его водило из стороны в сторону. Так не играют пьяные. Так не играют для себя.

В плясовой были паузы. Короткие, на полтакта, в одних и тех же местах. Баян замирал, будто ждал, пока кто-то там, внутри, повернётся на каблуке, или притопнет, или крикнет «эх». Потом подхватывал.

— Вера Сергеевна?

У калитки, в тени от сарая, стоял Котов. В шинели нараспашку, без перчаток, в горсти семечки. Он сплюнул шелуху в сторону, вежливо, отвернувшись.

— А вы чего не спите?

— А вы чего тут стоите?

— Так товарищ капитан велел. — Котов обрадовался, что может объяснить. — Чтоб Тимоха никуда не пошёл. Он как выпьет, бывает, идёт куда-то. А потом ищи его. Замёрзнет ещё.

— И давно вы тут?

— С клуба. — Котов посмотрел на небо, будто там висели часы. — Спит он, Вера Сергеевна.

Баян в избе как раз пошёл на новый круг, ещё быстрее.

— Он играет, Котов.

Котов прислушался. Лицо у него стало сосредоточенное, даже рот приоткрылся.

— Ну, играет, — сказал он. — Так это он во сне. У него бывает.

— Во сне на баяне.

— Ну. — Котов почесал под шапкой. — А что. Я вот во сне разговариваю, мне мамка говорила.

Вера взялась за калитку. Калитка была закрыта на крючок изнутри, и Котов, не трогая её, просто переступил так, что оказался между калиткой и Верой. Ничего особенного. Переступил с ноги на ногу, как люди переминаются на морозе.

— Товарищ капитан будить не велел, — сказал он извиняющимся голосом. — Вы утром приходите, Вера Сергеевна. Утром он трезвый, утром он хороший. Он утром тихий совсем.

— Я хочу только заглянуть в окно.

— Так заглядывайте. Вон оно.

Окно выходило прямо на улицу, в двух шагах от калитки, над сугробом. Вера подошла по краю, проваливаясь в снег выше голенищ, и в сапоги сразу набилось. Стекло было белое.

Изморозь. Узорами, ветками, перьями, по всему стеклу, изнутри. Такая бывала в Ленинграде на окнах трамваев в крещенские морозы, и Вера в детстве продышивала в ней дырку и смотрела через неё на улицу. Свет лампы проходил сквозь узоры жёлтым и мутным. Комнаты видно не было. Видно было только, как время от времени по изморози проходит тень, слева направо, широко. И обратно.

Вера стояла и смотрела, как она проходит.

За всё время в Нови она не видела ни одного замёрзшего окна. Ни в гостинице, ни в отделении, ни в клубе. Здесь их, кажется, вообще не бывало.

Изба старая, подумала она. Рамы одинарные. Пьяный, печку не стопил.

И музыка оборвалась.

Не на середине плясовой, как в клубе. Посреди такта, на взлёте, когда баян набрал воздуха для следующей ноты и не выдохнул. Будто с меха разом сняли обе руки.

Тень на стекле больше не проходила.

Вера слушала. Лампа за изморозью горела ровно. Где-то далеко, за рекой, завыла собака, одна, и сразу замолчала.

— Ну вот, — сказал Котов у калитки с облегчением. — Уснул.

— Котов, постучите к нему.

— Так спит же, Вера Сергеевна. Сами слышите. — Он развёл руками, в одной были семечки. — Наконец-то. Он теперь до обеда.

Она выбралась из сугроба обратно на тропинку. Снег в сапогах растаял сразу, и стало мокро и тепло, как в луже летом. Котов смотрел на неё сочувственно и немного виновато.

— Вы утром приходите, — повторил он. — Я товарищу капитану скажу, что вы заходили.

— Не надо.

— А, — сказал Котов. — Ну ладно. Не скажу.

Вера постояла ещё. Лампа горела. Изморозь на стекле не таяла.

Можно было отодвинуть Котова. Он бы, наверное, и не стал мешать, отошёл бы, растерянный, и потом долго объяснял бы Бугрову, что не мог же он с ней драться. Можно было постучать. Разбудить пьяного, который вечером шептал ей «восемь», и он открыл бы, опухший, ничего не помнящий, и сказал бы «семеро, как всегда», и тогда завтра идти было бы уже не к кому.

Утром, решила Вера. Пораньше. До Бугрова.

Она пошла обратно по той же улице. Окна горели. Над крышами светилась звезда на копре, и под ней всё было видно, как днём.

В холле Светлана Петровна подняла голову от спиц.

— Подышали, Верочка?

— Разбудите меня в шесть, пожалуйста. Будильника нет.

— Разбужу, Верочка, — сказала Светлана Петровна. Она сняла с доски ключ и протянула через стойку. Груша была тёплая. — Да вы и сами проснётесь. У нас все рано встают.

* * *

Котова у калитки не было.

На том месте, где он стоял ночью, снег был утоптан в плотный круглый пятачок, и на нём лежала шелуха от семечек, много, горкой. Калитка была открыта. Крючок висел на своей петле.

Вера проснулась сама, без Светланы Петровны, в темноте, и не сразу поняла, который час. Часы показывали без двадцати шесть. Посёлок за окном горел всеми окнами, как и ночью, и было непонятно, ложился ли он вообще.

Окно Кулагина было тёмное. Изморозь на стекле осталась, только теперь изнутри не светило и узоров было не разглядеть, просто белое пятно в чёрной стене.

Вера постучала в дверь. Подождала. Постучала сильнее, кулаком.

— Тимофей! Это следователь. Вы просили прийти.

Дверь подалась от стука. Не заперто. В Нови, видимо, не запирали.

В сенях пахло дровами и кислой капустой из кадушки. Вера нашарила на стене выключатель, щёлкнула. Лампочка под потолком загорелась и тут же замигала, но не погасла. Вторая дверь, в избу, была обита старым ватным одеялом, и Вера потянула её за петлю.

Из избы на неё вышел холод.

Настоящий. Тот, от которого сразу ноют зубы и деревенеет лицо. Вера выдохнула и увидела свой выдох, белый, плотный, он повис перед ней и не таял. Второй раз в Нови, подумала она. После морга.

— Тимофей?

Она нащупала выключатель и здесь.

Изба была одна большая комната с печью в углу. Печь белёная, холодная, заслонка закрыта. Кровать у стены, на ней скомканное одеяло. Стол у окна. Стулья и лавку кто-то сдвинул к стенам, все до одного, и середина комнаты была пустая и чистая, половики скатаны в рулон и убраны под кровать. Как в клубе вчера, когда освобождали место для танцев.

Кулагин лежал посередине. На спине, раскинув руки.

Он был в одной рубахе, ситцевой, в мелкий синий цветочек, расстёгнутой до живота, и в брюках. Босой. Ступни у него были белые, восковые, с синевой под ногтями.

На лице у него была маска.

Береста. Кусок, вырезанный грубо, по лицу, от бровей до верхней губы, и привязанный бечёвкой за ушами. Нарисованного на ней ничего не было. Прорезей для глаз тоже не было. Гладкая, белая, и только у левого края чёрная крапина, как на берёзовом полене.

Ниже бересты были губы. Уголки подняты.

Вера постояла в дверях. Потом подошла, обходя по краю, у стены, чтобы не наследить на чистом полу, хотя следить там уже было нечем: половицы белые от инея, и на инее ничего, кроме её собственных шагов.

Валенки стояли у лавки. Рядышком, носками к стене. В каждом лежал свёрнутый носок. Полушубок висел на гвозде. Брюки ремнём были перетянуты, рубашку он расстегнул, а снимать не стал, не успел или передумал.

Вера достала блокнот и ручку. Ручка не писала. Она подышала на шарик, почиркала на обложке, ничего, паста застыла. В Нови с ней такого не случалось ни разу, даже вчера на заднем дворе клуба, на морозе, она рисовала схему без перчаток. Вера сунула ручку в карман и взяла карандаш.

Изба выстыла. Печь холодная. Мебель к стенам. Босой. Валенки, носки внутри. Как у Т.

Последние два слова она подчеркнула.

Баян лежал на лавке. Меха были растянуты до упора: баян набрал воздуха и не выдохнул. Ремень был порван.

Вера присела на корточки возле Кулагина. Пощупала запястье, хотя это было лишнее: рука была твёрдая и холодная, как железо на морозе. Карандашом, не пальцами, приподняла край бересты.

Глаза были закрыты. Ресницы в инее.

Он улыбался по-настоящему. Как Тоня в морге, когда от лица отходит всё, что держало его весь день, и остаётся то, что под ним. Человек, которому наконец-то стало хорошо.

Она опустила бересту обратно.

На крыльце затопали. Дверь в сенях стукнула, мигнула лампочка, и в избу, пригнувшись под низкой притолокой, вошёл Бугров. Без термоса, в расстёгнутом полушубке, раскрасневшийся. Сказать он ничего не успел, увидел.

Он снял шапку. Постоял.

— Эх, Тимоха, — сказал он. — Тимоха, Тимоха.

— Где Котов?

— Я его отпустил. — Бугров не смотрел на неё, он смотрел на Кулагина. — Под утро. Свет погас, музыка кончилась, спит человек. Чего ему мёрзнуть, парню.

— Котов не мёрзнет, — сказала Вера. — Здесь никто не мёрзнет.

Бугров поднял на неё глаза. Вера тоже на него посмотрела и поняла, что сказала это вслух.

— Пил, — сказал Бугров. — Замёрз.

— В доме.

— Печку не стопил. Изба старая, рамы одинарные, её за ночь выдувает. Он ведь не впервой, голубушка. Его в прошлом году под Новый год за баней нашли, еле откачали. — Он вздохнул тяжело и надел шапку. — Тоже раздетого.

Еле откачали, повторила про себя Вера. В Нови, где доктору некого лечить.

— А маска?

— Ряженые заходили. Святки. — Бугров сказал это между делом, застёгивая полушубок. — Пошутили. Они у нас шутники.

— Ваш Котов полночи простоял у калитки. Ряженых он видел?

Бугров посмотрел в окно, белое от изморози.

— Котова я спрошу, — сказал он. — А вы пока ничего не трогайте. Я за доктором. И за Котовым, раз он вам нужен. Вы тут не замёрзнете?

Он ушёл, не дождавшись ответа. Взревел уазик за калиткой.

Вера осталась одна.

Сначала она стояла и слушала, как за калиткой затихает мотор, потом подошла к столу. На столе была бутылка, наполовину пустая, гранёный стакан, банка килек, открытая ножом, и плоскогубцы. И рамка. Чёрная, из клуба, такая же, как те, на стене. Стекло в ней действительно было треснувшее, наискось, через угол. Задник был снят, отогнутые гвоздики торчали по краю, как рыбьи кости, а картонка из-под задника лежала рядом. Сама фотография лежала лицом вниз.

Покажу кой-чего.

Вера взяла её за края.

На обороте карандашом, мелко, было написано: Святки 57. Е. и Н. В углу стоял фиолетовый штамп фотоателье, совсем выцветший.

Она перевернула.

Крыльцо клуба. Колонны, снег, гипсовый шахтёр над входом, тогда ещё новый. Ряженые на ступеньках, на своих местах: медведь, коза, журавль, конь, дед, баба и та, с картонной косой. И впереди, на нижней ступеньке, две девушки в платках, под руку.

Одна, маленькая, курносая, смотрела в объектив серьёзно, исподлобья, как смотрят дети, которых фотографируют в первый раз.

Вторая смеялась.

Смеялась, запрокинув голову, так что из-под платка выбилась прядь. Вера знала эту прядь и щербинку на переднем зубе. Дома, на Петроградской, в серванте за стеклом, стояла та же девушка, только без платка, на ступенях университета. Мама-студентка. Мама, которая и в Ленинграде мёрзла с октября по май и спала в шерстяных носках.

Е., подумала Вера. Елена.

В избе было так холодно, что снимок в пальцах казался ледяным.

Вера смотрела на маму и долго не замечала остального, а потом заметила.

За мамой, за самым её плечом, ближе к ней, чем все остальные, стоял ещё один. Ряженый. Тулуп на нём был вывернут мехом наружу, мех свалялся клочьями. Лица не было: на его месте была береста, белая, без прорезей, и сбоку на ней темнела крапина, а края чуть расплылись, как у того пятна на военном снимке в клубе, будто он единственный не стоял на месте, пока щёлкал затвор.

Вера поставила палец на медведя. Потом на козу.

Раз. Два.

Палец двигался сам, по привычке, так она считала людей на опознании. Журавль, три. Конь, четыре. Дед, баба. Та, с косой, семь.

Палец остановился над тулупом мехом наружу. Над мамой.

Не считай людей, сказала женщина в поезде. Сколько раз говорить.

Вера убрала руку.

Потом медленно, сама не зная зачем, посмотрела с фотографии на пол. На Кулагина, который лежал посередине чистой комнаты, раскинув руки, и улыбался.

Береста на его лице была такая же. Белая, без прорезей.

С той же чёрной крапиной у левого края.

СПРАВКА

Из маминой картотеки. Карточка «НЕ СЧИТАЙ ЛЮДЕЙ».

Новь. Святки 1957 г. Записано со слов Н., за столом у Агафьи Т.

«На святках людей не считают. Ни в избе, ни на гулянье, ни ряженых, ни за столом, сколько гостей. Ни вслух, ни про себя, ни пальцем.

До семи — ещё ничего. Семеро — это наши.

А кто восемь досчитал — тот его и позвал. Восьмой на счёт приходит, как собака на свист. И уж к тому, кто считал, он сам дорогу знает. Любую ночь до Крещенья.

Досчитал нечаянно — молчи, никому не сказывай. Вслух сказал — всё равно что дверь ему отворил.

Ребятишек с малых лет по рукам бьют. Скотину и ту парами считают, а не по одной».

Примеч.: Агафья при этом разговоре вышла из избы и не возвращалась, пока Н. не договорила. Я по привычке стала считать про себя гостей за столом. Н. заметила, что у меня шевелятся губы, и закрыла мне рот ладонью. Ладонь у неё была горячая.

Глава 4

— Ленинград, вторая кабина.

Телефонистка сказала это, не поднимая головы, и Вера пошла к кабине, на ходу расстёгивая пальто, хотя расстёгивать было уже нечего.

Почта стояла на главной улице, между магазином и парикмахерской, и внутри у неё было как во всех почтах: стойка с окошками, пузырёк клея с кисточкой, ручки на цепочках, плакат про индекс. Только пахло сдобой. На подоконнике у телефонистки стоял противень с ватрушками, прикрытый полотенцем, и всякий, кто входил, первым делом смотрел на противень.

Вера заказала разговор час назад. Два номера: прокуратура и квартира Лузгиных, из папки. Весь этот час она просидела на лавке у стены, с портфелем на коленях, и думала о Кулагине. О том, что он сказал «утром» и переспросил, будто проверял слово на зуб, а она пообещала и пришла. Пришла, между прочим, вовремя. Это почему-то было хуже всего.

От ватрушек на подоконнике шёл такой дух, что у Веры дважды громко заныло в животе, и старик с квитанциями на соседнем конце лавки оба раза деликатно покашлял. Она пересчитала мелочь в кошельке: на разговор хватало, на ватрушку тоже, но ватрушки тут, наверное, не продавали, а давали, и за это потом что-нибудь бывало. Вера сунула кошелёк обратно и стала читать плакат про индекс. Плакат был длинный, она прочла его три раза и запомнила индекс посёлка, который ей был совершенно ни к чему. Фотография лежала во внутреннем кармане, рядом с платком, в котором была карточка. Задник рамки Вера оставила на столе, стекло тоже. Бугров вернулся с Зотовым и Котовым не скоро, когда снимок давно лежал у неё в кармане, и про рамку никто не спросил. Зотов был трезвый, серый и на Веру не смотрел.

Раз за этот час телефонистка подняла голову от журнала.

— Ленинград долго дают, Верочка. У них там своя очередь. Вы не волнуйтесь, я вас крикну.

Имени своего Вера ей не называла. На бланке заказа, в графе «кто заказывает», она написала «В. С.» и номер гостиницы.

В кабине было тесно и жарко. Трубка была тёплая, будто её только что держали.

— Слушаю, — сказал Виктор Ильич из Ленинграда. Голос был заложенный, в нос: насморк у него тянулся с ноября, и весь отдел знал его платки наперечёт, в клетку и один голубой, парадный.

— Это Вера. Из Нови.

— А. — Он отвернулся от трубки и высморкался, не очень далеко отвернулся. — Ну? Подписала?

— Нет.

Шорох. Где-то на линии, очень далеко, женский голос диктовал цифры.

— Виктор Ильич, у меня второй труп. Сегодня утром. Местный баянист, вчера вечером говорил со мной, был свидетелем. Обстоятельства те же: раздет, одежда сложена, на лице…

— Пил?

— Пил.

— Ну так. — Он помолчал. — Вера, ты погоди со своими обстоятельствами. Мне утром звонили. Не из области. Из угольного объединения, мужик какой-то, фамилию сказал, я не записал. Вежливый — как в санатории. Спрашивал, хорошо ли ты доехала. Не тяжело ли тебе с дороги. Говорят, у них уже и бумага готова, несчастный случай, всё как положено. Только подписать. «В. С.», говорит. Знает, как тебя пишут.

Вера прислонилась лбом к стенке кабины. Стенка была крашеная и тоже тёплая.

— И что вы ему сказали?

— Сказал, что следователь у меня самостоятельный. — Он хмыкнул в нос. — Он обрадовался. Говорит: вот и хорошо, сама и подпишет. Вера, мне тридцать один год звонят из всяких мест. Ругают, просят, грозят. А чтобы спросили, как доехал мой сотрудник, — это первый раз. Мне это не понравилось, ясно? Мне не надо, чтобы они знали, как ты доехала.

В дверь кабины было вставлено стекло, и в стекле, мутно, было видно зал: лавку, стойку, телефонистку, которая сняла с противня полотенце и выбирала ватрушку.

— У меня карточка в руке у потерпевшей, — сказала Вера. — Из архива преподавателя ЛГУ. Фотография тридцатилетней давности. Свидетели отвечают одной фразой, слово в слово. Заключение напечатали восьмого. Я приехала девятого.

— Карточка. — Он вздохнул. — Из какого архива, я тебя спрашиваю? Не отвечай. Я на похоронах был, если ты забыла. Я эти ящики видел.

Она не ответила.

— Подпиши ты её, Вера. Не раздувай, — сказал Виктор Ильич, уже тише, без начальственного. — Я тебе не как начальник… Ладно. Я тебя не посылал, ты сама вызвалась. Неделю даю. Восемнадцатого папка у меня на столе, какая есть. Не будет папки — пришлю за тобой Мухина, а Мухин, ты знаешь, в поезде пьёт с первого перрона. Хочешь с Мухиным обратно двое суток?

— Не хочу.

— Вот. И шапку там носи. Там Север.

Щёлкнуло. Далёкая женщина на линии всё диктовала свои цифры, сбивалась и начинала сначала, потом и она пропала.

Неделя, подумала Вера. До восемнадцатого. До Крещения, выходило, одного дня не хватало, и почему-то именно это её разозлило больше всего остального. Шапка лежала в кармане пальто, скатанная в ком. Вера потрогала её и не вынула.

Она повесила трубку и не стала выходить из кабины. Она знала, что сейчас дадут второй номер, и не хотела проходить через зал под взглядом телефонистки. Пять минут, десять. Она достала ручку, по привычке сунула колпачок в зубы и тут же вынула. Ручка с утра снова писала.

— Ленинград, вторая, — сказали за стеклом. — Говорите.

— Алло, — сказал женский голос. — Алло! Это кто?

— Нина Павловна, это следователь прокуратуры. Я звоню из Нови.

На той стороне что-то упало, мягкое, может быть, полотенце.

— Да. Да, я жду. Мне сказали, что позвонят. Я с утра у телефона, я в булочную не пошла. — Нина Павловна говорила быстро, будто боялась, что разъединят. — Вы её видели?

— Видела.

— Она… — Голос остановился и пошёл снова. — Она не мучилась?

Вера вспомнила морг. Простыню, ровную, как скатерть. Лицо, с которого ушло всё, что держало его, и осталась улыбка.

— Нет, — сказала она. — Не мучилась.

— Мне говорят, она выпила. Она не пила, вы знаете? Она даже на дне рождения не пила, она морс пила. Я им говорю, а они: мамаша, у нас Север, тут все пьют.

— Я знаю. Свидетели подтверждают, что не пила.

— Подтверждают, — повторила Нина Павловна, как будто проверяла на вкус. — Ну хоть кто-то.

Вера ждала. На линии щёлкало.

— Она мне ведь звонила, — сказала Нина Павловна. — В Сочельник, вечером. Слышно было плохо, я кричу: Тоня, ты там не мёрзнешь, ты валенки купила? А она смеётся. Мам, говорит, тут тепло. И разъединили. Я ещё обиделась, что она денег на разговор пожалела. Думала, завтра перезвонит.

Вера ничего не сказала. В папке, в телефонограмме из области, было то же самое, короче: накануне звонила матери. Без «тепло».

— А я письмо получила, — сказала вдруг Нина Павловна совсем другим голосом, тише. — Вчера. От неё. Она его до Рождества отправила, а оно шло. Вы знаете, сколько оттуда идёт письмо? Неделю. Она уже, а оно идёт. — Зашуршала бумага, близко, у самой трубки. — Вот. Она пишет. Тут все такие добрые, мам. Я не знала, что так бывает. Меня тут все зовут Тонечкой, кормят, как на убой, у меня в комнате батарея горячая, я сплю под одной простынёй. Ты не волнуйся, мам. Тут все такие добрые.

Бумага перестала шуршать.

— Она же всякому доброму верила, — сказала Нина Павловна. — С детства. Ей конфету дай, она за тобой пойдёт. Я её учила, учила…

Вера держала трубку и смотрела в стекло. Телефонистка в зале жевала ватрушку и смотрела на неё. На неё, прямо, спокойно, как смотрят на кастрюлю, чтобы не убежало молоко. Встретив Верин взгляд, она улыбнулась и кивнула: говорите, говорите.

— Нина Павловна. Тоню отправят домой. Я прослежу.

— Когда?

Вот здесь и надо было соврать. Сказать: скоро, на днях. Бумага лежала у Веры в портфеле, напечатанная, с чертой для подписи. Подписала бы — и Тоню отправили бы с первым поездом, и мать похоронила бы её на Северном кладбище, и через год поставила бы памятник с фотографией, и, может быть, даже стала бы спать по ночам.

— Не знаю, — сказала Вера. — Я открываю дело. Пока оно не закончено, её не отдадут. Простите.

Долго было тихо. Так тихо, что Вера испугалась, не разъединили ли.

— Вы найдёте? — спросила Нина Павловна.

— Найду.

— Хорошо, — сказала Нина Павловна. — Хорошо. Тогда ищите.

И положила трубку первая.

Вера вышла из кабины. В зале было жарко, пахло ватрушками, телефонистка уже снова писала что-то в журнале. Вера села за стол у окна, где стояли пузырёк с клеем и чернильница с пером, которым никто не пользовался лет десять, открыла портфель и достала чистый бланк.

Бланки она брала с собой всегда, пачку, на всякий случай. Обычно они так и возвращались чистыми.

Она писала медленно, своими словами, без помарок, как учили. Смерть Лузгиной Антонины. Смерть Кулагина Тимофея. Сходные обстоятельства. Основания. Число, место — посёлок Новь. Внизу расписалась полностью, с фамилией, разборчиво, как не расписывалась даже в отделе кадров. Не «В. С.». Ниже, на отдельном листе, — опись: протокол Котова, схема двора, карточка, фото, неподписанное заключение о несчастном случае, приложено как есть.

Потом сложила всё в папку и туже затянула тесёмки.

— Дозвонились до мамы-то? — спросила телефонистка, не поднимая головы.

— Это не моя мама.

— Ну, всё равно, — согласилась та и перевернула страницу журнала. — Хорошо, что дозвонились. У нас связь бывает, бывает, а потом раз — и нету.

У окошка телеграфа она написала на бланке четыре слова: ДЕЛО ВОЗБУЖДЕНО ОСТАЮСЬ ВЕРА. Девушка за окошком прочла, пошевелила губами.

— Вы ж у нас ещё поживёте, значит, — сказала она и обрадовалась. — Ватрушечку возьмите. Тёплая.

— Я не голодная.

— Так на потом. — Девушка уже заворачивала ватрушку в бланк для телеграмм, испорченный. — Вечером захотите, а у нас всё закрыто, кроме Шуры, а к Шуре вы не пойдёте, вы к ней стесняетесь.

Про Шуру Вера ей тоже ничего не рассказывала. Ватрушку она взяла и сунула в карман, к шапке.

* * *

Про Агафью сказала Светлана Петровна.

Вера показала ей фотографию в обед, у стойки, прикрыв ладонью верх, где ряженые. Только две девушки на нижней ступеньке. Светлана Петровна посмотрела, потом сняла очки, потом надела. Спицы у неё в руках остановились.

— Пятьдесят седьмой, — сказала Вера. — Вы ведь тогда уже здесь работали?

— Горничной, Верочка. Молоденькой ещё. — Светлана Петровна вернула снимок, держа его за самый уголок. — Хорошенькие какие обе. Тридцать лет. Разве всех упомнишь.

— А эту? Курносую?

Спицы пошли снова, быстро-быстро.

— Это вам к Агафье, — сказала Светлана Петровна вязанью. — В старый посёлок. Она всех помнит, кого надо и кого не надо. Только она, Верочка, злая. Вы ей ничего не рассказывайте.

Старым посёлком здесь называли бывшее спецпоселение, за отвалом, где кончались фонари. Вера дошла туда пешком. Главная улица кончилась, потом кончились двухэтажные дома, потом дорога пошла мимо отвала, чёрного, огромного, присыпанного снегом только по верхушке, а снизу голого, как будто снег на нём не держался. Фонари стояли всё реже. Звезда на копре светила в спину.

Бараки стояли рядами, длинные, низкие, по самые окна в снегу. Окна были заколочены. Только в одном конце, у самой тундры, светилась изба, и из трубы над ней шёл дым.

Вера остановилась. За три дня в Нови она не видела ни одной дымящей трубы.

Дверь открылась раньше, чем она постучала.

На пороге стояла старуха. Маленькая, в три платка, один на другой, и в мужском ватнике до колен. Руки, которыми она держалась за косяк, были в белых пятнах и рубцах: так выглядят руки, которые когда-то обморозили до пузырей, а лечить было нечем. Она подняла фонарь и посветила Вере в лицо.

И отшатнулась. Так отшатываются от печки, когда открыли заслонку.

— Ленка, — сказала она.

— Я Вера. Я из Ленинграда, следователь, я хотела спросить…

— Пошла вон.

— Агафья…

— Пошла вон отсюдова! — Старуха закричала тонко, страшно, плюнула Вере под ноги. — Чего вернулась? Чего тебе ещё надо? Мало тебе? Мало?

Дверь захлопнулась. Внутри стукнул засов.

Вера постояла. Потом подошла к окну. Окно было маленькое, двойное, с ватой между рамами, на вате лежали красные бумажные ягодки, как кладут к Новому году. Изнутри на неё смотрела старуха. Обе они смотрели друг на друга сквозь два стекла, и старуха первая отвела глаза.

Засов стукнул снова.

— Заходи, — сказала Агафья из темноты сеней. — Раз пришла. Избу мне выстудишь.

В избе было по-настоящему тепло: печным, сухим теплом, от которого щиплет щёки. Пахло дымом, сушёной рыбой и чем-то горьким, травой. Печь занимала полизбы. У печи лежали поленья, много, до потолка, и Вера подумала: откуда в тундре столько дров. Батарея под окном была, старая, чугунная. На ней висели валенки и сохли.

— Батарея-то холодная, — сказала Вера.

— А я её перекрыла. — Агафья кивнула на кран под батареей. Вентиль был замотан проволокой, туго, в несколько витков, и проволока заржавела. — Ихнего тепла не беру. Своим топлюсь. Садись. Не стой над душой, не на поминках.

Вера села на табурет и всё-таки спросила:

— А дрова откуда? Тут же лес не растёт.

— Река носит. — Агафья даже обрадовалась вопросу: городская, а всё ж таки спросила по делу. — Летом по берегу собираю, сушу. Тридцать лет собираю. Ещё на столько же наберу, назло всем.

Вера села. Агафья смотрела на неё долго, нехорошо, с головы до ног, и задержалась на расстёгнутом пальто.

— Не мёрзнешь, — сказала она. — То-то. Я так и знала.

— Вы меня приняли за маму.

— Ни за кого я тебя не принимала. Глаза ещё не повылазили. — Агафья пожевала губами. — Похожа ты. Вылитая. Только та всё смеялась, а ты, гляжу, нет. Ну? Зачем пришла?

Вера достала фотографию и положила на стол, на клеёнку. Агафья к снимку не наклонилась. Она смотрела на него издали, отвернув голову и сощурившись одним глазом.

— «Е. и Н.», — сказала Вера. — Е. — это мама. Кто Н.?

Агафья молчала.

Вера ждала. Это она умела. На допросе молчание всегда кончается не у того, кто спрашивает. Палец её сам лёг на край снимка, у ряженых, и сам двинулся по ступенькам, медведь, коза…

Агафья ударила её по руке. Сухой ладонью, неожиданно больно, будто палкой.

— Не считай, говорю! — Старуха даже привстала. — Посчитаешь — придёт добирать. Мать твоя тоже вот так… пальчиком. Учёная. Всё ей записать надо было, всё сосчитать.

Вера потёрла руку. На тыльной стороне проступало красное.

— Я знаю, что тут не считают, — сказала она. — Мне в поезде говорили. И баянист ваш говорил. Кулагин. Он считал.

— Тимошка? — Агафья перекрестилась, быстро, мелко. — Ну, значит, всё. Значит, увели.

— Он замёрз ночью. В доме.

— Увели, — повторила Агафья, и Вера поняла, что спорить с ней о словах бесполезно, как с Бугровым. Только Бугров говорил «замёрз», а она — «увели», и разница, кажется, была не в словах.

Агафья взяла с печки кружку, отпила. Вере не предложила.

— Ряженых видела?

— На фотографиях.

— На фотографиях, — передразнила Агафья. — На фотографиях оно нестрашно. А вот пойдёшь сейчас обратно, а они по домам пошли. Святки. В лицо им не гляди. Поняла меня? Под ноги гляди, на валенки. Глянешь в лицо — он тебя запомнит. А запомнит — найдёт.

— Кто — он?

— Кто, кто. Конь в пальто. — Агафья поставила кружку. — Гость.

Вера повернула к ней снимок и показала, не касаясь, на вывернутый тулуп за маминым плечом.

— Этот?

Агафья накрыла фотографию ладонью. Не глядя, сверху, всей пятернёй.

— Убери. Не кажи мне его в избе. — Ладонь она не убрала, пока Вера не потянула снимок к себе. — Не буди лихо, пока оно тихо.

Она замолчала, и Вера поняла, что про гостя больше не будет. Она спросила о другом, о том, что вертелось с ночи и над чем она смеялась днём.

— Ко мне в первую ночь стучали. В окно. Звали по имени-отчеству. Голос был Тонин. Я решила, что сон.

Агафья подалась к ней.

— Какой этаж?

— Третий.

— А крыльцо там есть? Под окном? Балкон какой?

— Нет.

— И не открыла.

— Нет.

Старуха откинулась к стене и долго молчала. Потом сказала, глядя в печку:

— Где крыльца нет, там не открывай. Хоть мамка родная зови. Хоть сама ты себя зови. Люди с крыльца стучат. А кто в третий этаж стучится, тот не человек. Ты запиши, запиши себе, ты ж учёная тоже.

Вера не стала записывать. Блокнот лежал в кармане, и ей вдруг не захотелось его доставать при этой старухе. Мама записывала.

— Н., — повторила она. — Кто это?

Агафья наконец посмотрела на фотографию прямо. На курносую девочку, которая стояла на нижней ступеньке и серьёзно, исподлобья смотрела в объектив. Смотрела долго. Лицо у неё не изменилось, только руки на коленях сцепились и пальцы пошли белыми пятнами, сильнее, чем были.

— Нюра, — сказала Агафья. — Нюрка моя. Шестнадцать годков.

— Ваша дочь?

— Была.

В печке треснуло полено. Агафья вздрогнула от этого звука, как будто сама уже отвыкла от него.

— Что с ней случилось?

— А ты у матери спроси.

— Мама умерла.

— Знаю, — сказала Агафья. — Чую. Ты б иначе не приехала. Она бы тебя не пустила.

— Нюра замёрзла? — спросила Вера. — Как Тоня? Как ваш Тимошка?

Агафья не ответила. Она смотрела в печку, и губы у неё шевелились. Вера, сама не зная зачем, пригляделась: нет, не считала. Молилась, может быть. Или ругалась.

Она встала, взяла снимок со стола двумя пальцами и сунула Вере в руки. Лицом вниз.

— Иди. Ночь уж. У нас всегда ночь, а всё ж таки. Иди, пока они по всем домам не пошли.

— Агафья, я спросила, что с ней случилось.

Старуха стояла посреди избы, маленькая, в своих платках, и Вера увидела, что она плачет. Без звука. Слёзы текли по морщинам вкось и застревали. Агафья заметила, что Вера смотрит, и вытерла лицо концом платка, зло, в два движения.

— Тьфу ты. Нельзя ж в святки, — сказала она неизвестно кому.

— Твоя мать мою Нюрку вместо себя оставила, — сказала Агафья. — Вот что случилось. Сама уехала, а мою оставила. Иди.

— Это неправда.

— Иди, говорю. Незваный гость хуже татарина. — Агафья открыла дверь в сени, и оттуда пахнуло морозом, настоящим, как утром в избе у Кулагина. — А ты, девка, не гость ещё. Ты ещё хуже.

Вера вышла. Дверь за ней закрылась, и стукнул засов, а потом, отдельно, звякнул ещё и крючок.

Она стояла у крыльца и держала фотографию лицом вниз. В пятьдесят седьмом мама уехала отсюда и тридцать лет жила дальше: читала лекции, растила Веру, ругала её за чашки на карточках. А где-то между лекциями взяла одну карточку и дописала другими чернилами: Не возвращаться.

Это неправда, подумала Вера. Это злая старуха, одна в пустом посёлке, у которой тридцать лет назад умерла дочь, и ей надо кого-то винить.

Она убрала снимок во внутренний карман, к платку с карточкой, и застегнулась на все пуговицы. Верхняя петля оказалась тугой, новой, и пуговица полезла в неё не сразу: до этого вечера Вера до неё ни разу не добиралась.

* * *

Колокольчик Вера услышала раньше, чем увидела их.

Она шла мимо отвала, по той же дороге, по своим же следам, и думала про Агафью по-рабочему, как про свидетеля, который соврал: где именно, зачем, что с этого имеет. Думать так было легче. Сама уехала, а мою оставила. Старуха тридцать лет живёт одна в пустом посёлке, топит печку, когда у всех батареи, и ругается с портретами на стене. Таким нужен виноватый. Виноватый уехал в Ленинград и не пишет, очень удобно.

Хуже было другое. Вы ей ничего не рассказывайте, сказала Светлана Петровна, и Вера рассказала. Про Кулагина, про стук в окно, про третий этаж. Бугрову она за три дня не рассказала столько, сколько этой старухе за полчаса, и старуха не задала ни одного вопроса, всё вытянула сама, молчанием. Вера так работала на допросах. Неприятно было оказаться с другой стороны стола.

Отвал стоял по левую руку, чёрный, выше домов. Снег на нём так и не лёг, только на самой верхушке, и в темноте казалось, что у отвала белая шапка, а сам он без головы. Звезда на копре теперь светила в лицо. Вера шла прямо на неё, и чем ближе подходила, тем теплее становилось. Она расстегнула верхнюю пуговицу, которую застегнула у Агафьи, потом вторую.

Колокольчик звенел впереди, за поворотом, там, где начинались фонари.

Звонил он неровно, с перебивами, как звонит на ходу, на шее у того, кто подпрыгивает. Потом стали слышны голоса. Пели. Слов было не разобрать, только мотив, протяжный, и кто-то один всё время сбивался на смех.

Из-за поворота вышли ряженые.

Первой Вера увидела козу. Она выскочила под фонарь, вся в лентах, красных, синих, с колокольчиком под мордой, и морда у неё была деревянная, с бородой из мочала. За козой, переваливаясь, шёл медведь в бурой шубе. Над головами покачивался журавль: длинная шея из палки, обмотанной тряпками, клюв на шарнире. Клюв щёлкал. Щёлк. Щёлк. Кто-то дёргал за верёвочку.

Дальше шли ещё. Вера видела, как за медведем двигаются тени, много, высокие, и как у кого-то в руках качается фонарь со свечой…

Под ноги гляди, на валенки.

Она опустила голову.

Это оказалось просто. Смотреть на собственные сапоги, на снег, на колею от уазика. Снег был жёлтый под фонарём и синий между фонарями. Колея шла ровно. Вера шла по колее.

Пение приближалось.

Раз, сказала у неё в голове какая-то давно заведённая машинка, когда первая пара валенок показалась на краю дороги. Вера закусила губу. Машинка не унималась: она работала четвёртый год, она считала понятых, свидетелей, людей в очереди, ступеньки, окна. Она уже прикидывала, сколько их было в тенях за медведем.

Мороз и солнце, подумала Вера громко, на весь свой череп. День чудесный.

Ещё ты дремлешь, друг прелестный.

Валенки. Чьи-то валенки, подшитые, с кожаными пятками. Ещё валенки. Копыта из картона, крашенные чёрным, на козьих ногах. Подол шубы мехом наружу. Мочальная борода мелькнула совсем низко, коза нагнулась к ней.

— Хозяюшка! — пропела коза мужским голосом, весело. — Угости козу, хозяюшка!

Пора, красавица, проснись.

Вера сунула руку в карман и нашла ватрушку. Про неё она забыла ещё на почте: мягкая, в бумажке. Она протянула её не глядя, туда, откуда пахло мочалом и одеколоном «Шипр», и ватрушку взяли. Мягко, двумя пальцами, через варежку.

— Спасибо, хозяюшка-а! Будь здорова, хозяюшка-а!

Открой сомкнуты негой взоры. Дальше Вера не помнила. Она начала сначала.

Её обходили. Справа и слева, задевая плечами, и она слышала, как скрипит снег под каждым шагом, и не смотрела, и не считала, и машинка у неё в голове захлёбывалась и выдавала одно «мороз и солнце». Щёлкнул над самым ухом журавлиный клюв. Кто-то засмеялся, детским голосом. Медведь рыкнул понарошку, и рядом взвизгнула девушка.

А потом мимо прошёл кто-то ещё.

Прошёл ближе, чем остальные. Не задел её, но прошёл так близко, что ей пришлось бы отступить, если бы она успела. Она не успела. По снегу у самых её сапог прошёл подол, длинный, до земли, мехом наружу, свалявшимся. Подол волочился. Валенок под ним не было видно. Ничего под ним не было видно.

И запахло дымом.

Не табаком. Печным дымом, берёзовым, сухим, как у Агафьи в избе. Как пахнет в деревне, когда затопили к вечеру. Запах прошёл мимо Веры вместе с подолом и тёплым воздухом, и на секунду лицу стало горячо, как у открытой печки.

Она смотрела в колею.

Пение уходило за спину. Колокольчик звенел всё тише, всё неровнее, потом свернул куда-то во двор, и там, во дворе, хлопнула дверь и закричали «ой, ряженые, ряженые!».

Вера стояла посреди дороги, одна, и смотрела себе под ноги. Пальцы в кармане были липкие от творога.

На снегу, поверх колеи, были следы. Много, вперемешку: валенки, ботинки, картонные копыта, которые оставляли смешные квадратные вмятины. Всё затоптано. Если бы ей сейчас надо было составить протокол, она написала бы: установить число лиц по следам не представляется возможным.

Хорошо, подумала она. Вот и хорошо.

И засмеялась.

Сначала тихо, носом, потом вслух. Звук был глупый в пустой улице, но остановиться она не могла. Следователь прокуратуры города Ленинграда. Четвёртый год на службе. Стоит посреди дороги и читает про себя Пушкина, чтобы не сосчитать ряженых, потому что так велела бабка с рубцами на руках. Бабке надо было ещё велеть ей поплевать через левое плечо. Она бы поплевала.

Мама бы тоже, наверное, засмеялась. А потом достала бы карточку и записала: через какое плечо, с какими словами, от кого слышано. Мама записывала всё.

Вера присела и вытерла пальцы о снег. Снег был сухой, крупой, и чище пальцы не стали. Надо бы записать, подумала она. Время, место, приметы. Коза: мужской голос, «Шипр». Медведь. Журавль. И ещё один, в тулупе до земли, ног не видно. Общее число не установлено.

Писать она не стала. Блокнот так и пролежал в кармане, второй раз за вечер.

Колея. Фонарь. Следующий фонарь.

У магазина гремели ключами. Вера видела белый край халата из-под ватника и валенки в галошах, а голос узнала бы из тысячи.

— Верочка! — Галя закрывала замок. — А мандарины-то ваши лежат! Я ж вам отложила, а вы не идёте. Обиделась я на вас.

— Завтра зайду.

— Завтра, завтра. — Галя засмеялась на всю улицу. — А вы откуда такая? Там же за отвалом никого.

— От Агафьи.

— Ой. — Галя перестала дёргать ключ. — Ну, она вам наговорит. Она у нас, Верочка, с прибабахом. Ко мне в магазин и не ходит, представляете? Ничего у нас не берёт. Я ей сама сгущёнку носила, на Новый год, так она мне этой банкой чуть в лоб не попала. — Галя опять засмеялась, и смех вышел короче, чем вчера в клубе, будто его отрезали. — А чего вы под ноги-то? Потеряли чего?

— Ряженых встретила.

Замок щёлкнул. Галя помолчала, и Вера видела, как её валенки переступили на месте.

— Ну и правильно, — сказала Галя другим голосом, обычным, без смеха. — Ну и умница. Идите, Верочка, идите. Поздно уже.

Она ушла первая, быстро, и не оглянулась. Вера это слышала: шаги ни разу не замедлились.

Она дошла до двухэтажных домов, а потом до клуба, и всю дорогу смотрела под ноги. Не потому, что верила. Просто шея уже привыкла, и поднимать голову было как-то неловко. Мимо проходили люди. Она видела их валенки и сапоги, слышала «Верочка, добрый вечер», говорила «добрый вечер» в ответ и в лица не смотрела. Никто не удивлялся. Будто в Нови так все и ходили по вечерам: под ноги, носом в воротник.

У двухэтажного дома навстречу проехали санки. Вера видела полозья, красные валенки с калошами и большие женские боты рядом.

— Тёть, — сказал детский голос с санок. — А вы ряженых видели?

— Видела.

— А их сколько бы…

Шлепок был тихий, мягкий: ладонью по губам. Санки поехали быстрее. Ребёнок не заплакал, только засопел, и боты рядом с полозьями ни разу не сбились с шага.

Крыльцо гостиницы. Ступенька. Ещё ступенька. Половик у двери, мокрый от растаявшего снега.

В холле Вера наконец подняла голову.

Светлана Петровна сидела за стойкой с вязаньем и смотрела на неё. Белая длинная вещь лежала у её ног кольцами, и колец стало больше, чем ночью.

— Нагулялись, Верочка? — спросила она и улыбнулась.

Вера сказала «да» и протянула руку за ключом. Светлана Петровна сняла ключ с доски. Она всё ещё улыбалась. Улыбка держалась у неё на лице чуть дольше, чем надо, как держат её перед фотографом, когда он почему-то медлит и не щёлкает.

СПРАВКА

Из маминой картотеки. Карточка «СВЯТКИ».

Новь. Святки 1957 г. Записано со слов Агафьи Т., спецпоселенки с 1934 г.

«От Рождества до Крещенья — дни нечистые. Покойники в эти дни ходят, к живым греться. Потому в святки не шьют, не прядут, ведро с водой на ночь крышкой кроют: напьётся из ведра кто не надо.

Ряженым двери не запирают, и кто постучит — подают. Скупому ряженые ведро с водой опрокинут, и то ещё по-доброму.

Чужому в святки имени своего полностью не сказывают, с отчеством да с фамилией. Спросит — назовись как дома зовут, а то и вовсе скажи: свои. По полному имени он и позвать может.

Кто в эти дни умер — тот не умер, того плясать увели. Плакать по нём нельзя до Крещенья: услышит и вернётся, а пустить его нельзя.

У нас тут оно не по-людски. В других местах святки на Крещенье кончаются, по календарю. А у нас — когда он отпустит».

Примеч.: «он» информантка не объяснила. На вопрос, ходят ли у них покойники, сказала: «У нас они не ходят. У нас их водят». Н. при этом засмеялась, Агафья велела ей выйти на мороз и не пускала, пока та не попросилась.

Глава 5

Ключ Вера положила обратно на стойку.

— Я ещё выйду.

— На ночь глядя? — Светлана Петровна не удивилась. Спицы только пошли медленнее, как будто им тоже стало интересно. — Ряженые по домам ходят, Верочка.

— Я их уже видела.

Часы над доской с ключами показывали начало девятого. Галя сказала «поздно». В Ленинграде в это время только садились ужинать, и в отделе кто-нибудь ещё сидел над бумагами, ругая буфет, который закрылся. Здесь поздно было всегда, с самого полудня.

— Светлана Петровна, где жила Тоня? Лузгина.

— Тонечка-то? — Петля соскользнула со спицы, и Светлана Петровна поймала её ногтем. — В общежитии. При шахтоуправлении, где холостые ребята живут. Её к нам не селили.

— Почему?

— Мест не было.

Вера посмотрела на доску. Ключи висели почти на всех крючках, ровно, грушами вниз. За три дня она не встретила в коридоре ни одного постояльца и ни разу не стояла в очереди в умывальник.

— Понятно, — сказала она.

— Это за копром. Прямо на звезду идите, не собьётесь. — Светлана Петровна подтянула нитку из клубка. — Там Таисия Егоровна комендантом. Женщина хорошая, шумная только.

На улице было тихо и тепло. Где-то за домами пели, и колокольчик то пропадал, то появлялся, но на главную улицу ряженые не выходили. Вера шла по середине дороги и смотрела вперёд, а не под ноги. Шея всё равно тянула вниз, как к подушке.

Общежитие стояло сразу за шахтоуправлением: длинный дом в два этажа, на крыльце три пары обметённых валенок, дверь на пружине. Внутри пахло сырыми валенками, картошкой на сале и одеколоном. В конце коридора бубнил телевизор, и мужские голоса хором застонали — кто-то не забил. Вахта пустовала.

Из душевой вышел парень в трико, с полотенцем на шее, красный, мокрый.

— Здрасьте. Вы к Кирюхе? Он на смене.

— Я к коменданту.

— Тётя Тая! — заорал парень на весь коридор, не сходя с места. — К вам ленинградская!

На двери коменданта под табличкой была пришпилена бумажка: УТЮГ НЕ ПРОСИТЬ. Утюг Таисия Егоровна как раз держала в руке, широкая, в кофте с закатанными рукавами, с золотыми серёжками, которые качались, когда она говорила. А говорила она всё время.

— Ой, золотко! Заходи, я про тебя думала. Кирюша рассказывал, вы с ним у Шуры щи ели, он теперь всем рассказывает. Чаю? Чаю.

Вера и рта не успела открыть, а перед ней уже стояла чашка и вазочка с морошкой. В поезде она такую же вазочку не тронула. Здесь съела ложку, сама не заметив как, и только потом удивилась.

— Замужем? — спросила Таисия Егоровна, глядя на её руки.

— Нет.

— А чего?

— Некогда.

— Это у всех некогда, — согласилась комендант. — А у нас ребята холостые, полный этаж. Кирюша вон. Худой, правда, кашляет, но непьющий. Я тебе серьёзно говорю.

Вера сказала, что подумает, и Таисия Егоровна так обрадовалась, будто дело уже было сделано и оставалось только испечь каравай.

— Мне нужен ключ от комнаты Лузгиной.

Утюг встал на попа и зашипел.

— Так закрыто ж там. Капитан седьмого закрыл, велел никого не пускать. — Таисия Егоровна вышла к вахте, набрала номер, не глядя на диск, послушала, подула в трубку. — Не берёт. Ушёл, видно. Ты уж завтра, золотко, с ним и пойдёте.

— Таисия Егоровна, сегодня я возбудила уголовное дело. Разрешение капитана мне не нужно.

Вера сама услышала, как это прозвучало: сухо, по-ленинградски, как с завмагами. Комендант только кивнула, мирно, будто ей сообщили, что завтра снег.

— Да не нужно, не нужно. Я ж не спорю. Только ключ мне капитан оставил, капитану и отдам. А то спросят: Тая, ты зачем пускала? — Она взяла наволочку, встряхнула. — Хорошая девочка была. Всё ко мне чай пить бегала. И всё записывала, всё записывала. Спросит, как у нас бельё кипятят, и в тетрадочку. Я ей: ты про меня книжку напишешь? А она: напишу, тёть Тай, вы у меня главная будете. Мандарины мне свои отдавала. У неё от них сыпь, с детства, говорит, щёки горят. А снабжение всем по норме даёт, я внукам носила.

В дверь стукнули и сразу открыли.

— Тёть Тай, у вас паяльник есть? — Котов, в шинели нараспашку, увидел Веру, и уши у него налились малиновым. — Ой. Здравия желаю, Вера Сергеевна.

— Добрый вечер, Котов. Вы что тут делаете?

— Так я к Кирюхе. Он мне паяльник обещал. То есть магнитофон. Починить. — Котов подумал. — Паяльником.

— Кирюша на смене, — сказала Таисия Егоровна. — Ты ж знаешь.

— А. Ну да.

Уходить Котов не собирался. Стоял в проёме, переминаясь, и смотрел то на утюг, то на телефон в коридоре, будто телефон сейчас зазвонит и скажет ему, что делать.

— Котов, — сказала Вера. — Капитан разрешил мне осмотреть комнату Лузгиной?

Котов моргнул.

— Так… Наверно, разрешил. Раз вы тут.

Этого Таисии Егоровне хватило. Она повеселела, сунула руку в карман фартука и вытащила ключ на верёвочке. Ключ, выходит, все эти дни провисел у неё в фартуке, рядом с носовым платком и горстью карамелек.

Отдала она его не Вере. Котову.

— На, открой. Ты при погонах.

Лестница была крутая, перила отполированы ладонями до блеска. За одной дверью на втором этаже бренчали на гитаре и не попадали в аккорд, за другой спорили, чья очередь за хлебом.

— Я её наверх, в угловую, — отдувалась сзади Таисия Егоровна. — Там батарея лучше. Ребята у нас хорошие, ты не думай. Пальцем не трогали. Ведро ей выносили.

У двери Вера остановилась. Ни бумажной полоски, ни печати, ни следа клея на косяке. Котов вставил ключ, замок повернулся легко, без звука — смазанный. Котов щёлкнул выключателем и отступил, пропуская её.

Пахло мокрой тряпкой и хозяйственным мылом.

Кровать была застелена, как в пионерском лагере перед родительским днём: одеяло натянуто, края подоткнуты под матрас, подушка уголком. Здесь на одеяле не было ни одной складки. Пол вымыт, у плинтуса ещё темнела полоса, не досохла. Стол у окна голый. Над кроватью светлел прямоугольник обоев с дырочкой от кнопки в каждом углу.

— Чистюля была, — вздохнула Таисия Егоровна. — Царство ей небесное.

— Она не была аккуратной, — сказала Вера.

Второй раз за два дня она это говорила. Зотов тогда ответил: мёртвые все аккуратные. Здесь не ответил никто, и Вера вдруг вспомнила, как весной Тоня поставила горячую чашку прямо на стопку маминых карточек, на самый верх, и на верхней остался коричневый круг, ровный, как от печати. Вера тогда не стала ругаться. Сказала только: «Тоня, это мамино». А Тоня ахнула, схватила карточку, подула на неё зачем-то и сказала: «Ой, я её себе возьму, можно? Будет с моей печатью».

— Можно, — сказала тогда Вера и пошла за веником: сахар Тоня опять просыпала мимо.

* * *

— Подождите в коридоре, — сказала Вера. — Оба.

Таисия Егоровна обиделась впервые за вечер, но ненадолго: внизу у неё остывал утюг. Котов сказал «есть» и остался у двери, по ту сторону порога, как будто порог был нарисован мелом. Вера закрыла дверь у него перед носом.

Пальто она снимать не стала. Встала у двери и начала, как учили на первом курсе и как ни разу не получалось на практике, потому что всегда кто-нибудь лез под руку: от входа, по часовой стрелке, ничего не трогая, пока не увидишь всё.

Вешалка у двери. Три крючка, пустые. Под вешалкой резиновый коврик, сухой. Тонины валенки стояли в морге, у Зотова, носками к стене, но здесь, у двери, должны были стоять ещё какие-нибудь ботинки, тапочки, что-нибудь, в чём бегают по коридору в умывальник. Ничего не стояло.

Шкаф. Фанерный, с зеркалом на дверце, зеркало в чёрных точках. Внутри два платья на плечиках, юбка, свитер с оленями. Платья застёгнуты на все пуговицы, до самого горла. Вера постояла перед ними. Кто застёгивает платья на плечиках? Мама застёгивала, и то только пальто, на лето. Тоня, которая ставила горячие чашки на карточки, вряд ли.

На полке шкафа полотенце, сложенное втрое. Мыльница, мыло в ней сухое. Зубная щётка в стакане. Чемодан, коричневый, с металлическими уголками, задвинут под кровать. Вера вытащила его и открыла. Пусто. Только на дне коробок спичек и бумажный кулёк с рафинадом, слипшимся от сырости в один кусок. Сырости, подумала она, откуда тут сырость. Значит, кулёк приехал из Ленинграда.

Стол. Ящик выдвинулся тяжело, со скрипом. Пусто. Дно ящика было застелено газетой, свежей, гладкой, без единого пятна. «Заполярный горняк», за восьмое января. Передовица про перевыполнение. Вера посмотрела на число и аккуратно задвинула ящик обратно.

За стеной, в соседней комнате, гитара наконец попала в аккорд и тут же бросила, будто испугалась. Кто-то прошёл по коридору, шаркая тапками, постучал в чужую дверь и спросил соли. Ему сказали: у Тайки спроси. Шаги ушли вниз.

Вера опустилась на корточки и посмотрела на пол против света. Половицы были крашеные, рыжие, и мыли их на совесть, с порошком: у ножек кровати краска побелела. В щели между двумя половицами у самой стены блестело. Вера подцепила ногтем. Шпилька, чёрная, невидимка, с облезлым кончиком. Единственная вещь в комнате, про которую можно было сказать, что здесь жила девушка и что она торопилась.

Шпильку она положила обратно, в ту же щель.

Корзины для бумаг не было. Был железный совок у печки, которой тут никто не топил, и совок вымыт.

Вот что было не так, и Вера наконец сумела это назвать. В комнате не было бумаги. Ни тетради, ни ручки, ни огрызка карандаша. Ни конверта, ни фантика. Студентка-филолог на практике, которая записывала даже, как кипятят бельё. Не было ни одной буквы, кроме тех, что напечатаны в «Заполярном горняке».

Окно. Двойные рамы, между ними вата, на вате ничего. Под окном батарея, горячая, такая, что Вера, тронув, отдёрнула руку. У меня в комнате батарея горячая, я сплю под одной простынёй. Письмо шло неделю.

На батарее, на верхнем ребре, сохли мандариновые корки. Рядком, четыре штуки, скрученные, тёмные по краям. Пол тут мыли с порошком, а корки оставили: корки на батарее у всех, это не мусор, это на потом, в чай. Вера и сама так делала в общежитии.

Мандарины Тоня не ела. От них у неё горели щёки.

Вера постояла над корками. Потом достала из чемодана коробок, вытряхнула спички, положила в коробок одну корку и сунула в карман. Зачем, она объяснить бы не смогла. Кто-то ел здесь мандарины, пока сохнул пол, — вот и всё, что можно было про них сказать.

Оставалась кровать.

Под матрасом в общежитиях держат всё. Деньги, письма, конспекты, которые надо сдать завтра. На Васильевском у Веры под матрасом три года жила банка растворимого кофе, потому что из тумбочки воровали.

Она взялась за край у стены и подняла. Одеяло было подоткнуто туго, со всех сторон, и матрас поднялся вместе с ним, тяжело, целиком.

Сетка была пустая. Ржавые пружины, на одной клок ваты, и всё.

Вера опустила матрас и села на него. Сетка прогнулась и запела, длинно, на одной ноте, как поют все общежитские кровати на свете. От батареи шло сухое ровное тепло, в нём хотелось лечь прямо так, в пальто, поверх лагерного одеяла, и подумать лёжа. Она не легла. Сидела и злилась: на Котова с его почерком, на тётю Таю с её тряпкой, на себя, что приехала на два дня позже, чем надо.

Тоня всё записывала. Тетради, по словам тёти Таи, лежали на виду, раз тётя Тая про них знала. Если их забрали, то забрали всё, что лежало на виду.

Вера смотрела на стену у изголовья. Обои там были в мелкий голубой цветочек, и у самого плинтуса, где отклеился уголок, в обоях что-то блестело. Не шпилька. Иголка, воткнутая в обои, как в подушечку, а за ней хвостик чёрной нитки, сантиметра три, с узелком на конце.

Пол мыли. Стены никто не мыл.

В святки не шьют. Это Вера знала с детства, из маминого лото: кто в святки шьёт, у того в доме слепые родятся. Или скотина, или дети, мама находила и так и так. Обычная примета, их у мамы был целый ящик. Тоня, конечно, тоже знала. Тоня была мамина дипломница и записывала, как кипятят бельё.

Платья в шкафу были целые. Пуговицы пришиты своими нитками, белыми. Ни одной заплаты, ни одной свежей штопки.

Значит, Тоня шила в святки не платье.

Вера встала, взялась за матрас снова и на этот раз не подняла, а перевалила его через край, к себе, нижней стороной кверху, вместе с одеялом, которое так и не отстало. Наматрасник был полосатый, серо-синий, казённый. По шву у самого угла шла строчка чёрной ниткой, крупная, через край, кривая, как зашивают мешок с картошкой. Кто шил, торопился и шить не умел. А кто стелил, стелил поверх, не переворачивая: матрасы не переворачивают, на них спят.

Вера вернулась к половице, выковыряла шпильку обратно и поддела ею первый стежок. Нитка была гнилая, магазинная, по десять копеек катушка, и пошла легко. Три стежка, четыре. В прорехе была вата, серая, комками.

Вера сунула туда пальцы и нащупала бумагу.

Сначала вышел листок в клетку, сложенный вчетверо, мятый от ваты. Вера положила его на одеяло, не разворачивая, и сунула руку глубже, по локоть, и уже думала, что больше ничего нет, когда пальцы задели край. Что-то плоское, потоньше тетради. Вату пришлось выдирать клочьями, пока не вылезла брошюра в серой бумажной обложке, с жёлтыми краями, согнутая пополам, чтобы влезла. Последним выпал огрызок карандаша.

Этнографические материалы. Выпуск третий.

В оглавлении, где-то в середине, было мамино имя. Инициал и фамилия. Её, Верина, фамилия, напечатанная мелким шрифтом, через точки от названия к номеру страницы. Про такую статью Вера не слышала ни разу. Брошюра открылась сама, на нужной странице: её открывали тут много раз.

СПРАВКА

Из сборника «Этнографические материалы». Статья «СВЯТОЧНЫЕ ОБХОДЫ В ЗАПОЛЯРНОМ ПОСЕЛЕНИИ».

Ленинград, 1958. Материал собран автором в январе 1957 г. На полях пометки карандашом.

«Обход совершают семеро ряженых, которых выбирают по жребию из старых семей поселения. Состав личин устойчив и не меняется из года в год. По словам информантов, в обходе бывает и восьмой участник, которого никто из жителей не наряжал. Принимают его наравне с прочими».

На полях: «ЖИВОЕ!!!» Ниже, мельче: «это же Новь! = карточки Е.»

«Проверить эти сведения автору не представилось возможным».

На полях, с нажимом, так что карандаш прорвал бумагу: «А я проверю».

Вера закрыла брошюру и какое-то время держала её закрытой, на ладони. Потом развернула листок.

Почерк крупный, с наклоном назад, с кружочком над «й» вместо галочки, такой, каким пишут в школьных анкетах. Не мамин. Тонин, больше некому. Листок вырван из тетради, по краю бахрома.

Что говорят — что я:

Не считать. — Считала у Гали в очереди, на шестой сбилась. Кто «придёт»??

В лицо ряженым. — Глядела. Ничего. Медведя узнала по ботинкам.

Окно, где нет крыльца. — У меня второй этаж, смешно.

Угощение. — Легко! Ем за троих. Т. Е. говорит: обидишь.

Полное имя. — Ой. Всем говорила: Антонина Лузгина, ЛГУ, кафедра фольклора.

Шить в святки. — Шью. Посмотрим.

Ни одного правила тут не было записано целиком. Тоня не переписывала, она отмечала, как в магазине вычёркивают купленное. Правила она, видно, знала наизусть, как Вера знала мамино лото, и проверяла их по одному, на себе, со своей подписью: глядела, ем, говорила, шью.

Ниже была черта, и под чертой другим нажимом, быстрее, наискось:

Ст. П. (дежурная в «Заполярье») — была горничной в 57-м!! Спросила про Е. — «не помню». А потом сама: «та в сорок седьмом жила…» и замолчала. Просилась к ним — мест нет, «для своих».

И в самом низу, обведённое два раза, так что кружок вышел похожим на яблоко:

Е. жила в 47-м?

Вера прочла это один раз. Потом ещё раз, медленно, по слогам, как читают телеграмму, в которой не может быть написано то, что написано.

Строчку про имя она перечитала отдельно. Ой. Тоня даже тут смеялась. Антонина Лузгина, ЛГУ, кафедра фольклора, всем, кто спросит, в столовой, в клубе, у Таисии Егоровны за чаем. Веру за окном третьего этажа назвали по имени-отчеству, вежливо, как на работе. Вера тогда решила, что это сон. Во сне её по отчеству никто никогда не звал.

Сорок седьмой, Верочка. Ваш.

Она ничего не бронировала. Её никто не спрашивал. Светлана Петровна сняла ключ с доски, не глядя и не открывая журнала, и груша была тёплая, будто её держали в руке. Тоня просилась в эту гостиницу, где пустуют все номера, и ей сказали: мест нет. А Вере дали ключ раньше, чем она успела назвать фамилию.

Это не значит ничего, сказала она себе. Тоня думала, что мама жила в сорок седьмом. Тоня много чего думала. Тоня писала «живое» с тремя восклицательными знаками и проверяла, можно ли смотреть ряженым в лицо.

В коридоре кашлянул Котов. Потом ещё раз, погромче, и сказал через дверь: «Вера Сергеевна, а то тётя Тая спрашивает».

Вера сложила листок, как он был сложен, вчетверо, и вложила в брошюру. Внутренний карман был занят: фотография, платок с карточкой. Брошюру она сунула под свитер, за пояс юбки, и одёрнула свитер. Бумага легла к животу тёплая, нагретая батареей через матрас.

Вату она запихала обратно, как смогла, и прореху свела краями. Зашивать было нечем, да и святки, подумала Вера и тут же разозлилась на себя: тоже мне, фольклористка. Матрас она перевалила обратно, полосатым вниз. Подоткнула одеяло со стороны стены, туго, как было. Поставила подушку уголком. Уголок вышел кривой, на сторону, и Вера два раза пыталась его поправить, а потом бросила.

Иголку она вынула из обоев и воткнула себе в лацкан, с изнанки, нитку оставила висеть. Шпилька ушла в карман, к коробку.

— Иду, — сказала она двери и погасила свет.

* * *

Котов сидел на подоконнике в конце коридора, шинель рядом, шапка на шинели, и ел мандарин. Не чистил ленточкой, как в отделении, а торопливо, ногтями, абы как, и шкурку совал в карман.

Вера закрыла за собой дверь и заперла. Ключ остался у неё в руке.

— Нашли чего, Вера Сергеевна? — Котов спрыгнул с подоконника и отряхнул колени.

— Ничего. Чисто.

— Ну вот. — Он заметно обрадовался. — Я ж говорю.

Ничего он не говорил. Вера подошла к окну и встала рядом. Внизу, под фонарём у крыльца, кто-то в одной рубахе выбивал половик о перила, и пыль висела в свете, не падая.

— Котов, когда вы тут были последний раз?

— Я? — Котов отделил дольку, посмотрел на неё. — Седьмого. С товарищем капитаном. Глянули, закрыли, и всё. Больше не заходили.

— Опечатали?

— Опечатали.

— На двери нет печати.

— Ну… — Долька так и осталась у него в пальцах. — Это, может, тётя Тая сняла. Когда мыла.

— Мыла, — повторила Вера. — А кто ей велел мыть комнату потерпевшей?

Котов положил дольку в рот, чтобы было время. Жевал он долго и старательно, и уши у него снова пошли малиновым, от мочек вверх.

Вера достала из кармана коробок и открыла. Корка лежала внутри, сухая, скрученная, тёмная по краю. Что она этим докажет, Вера не знала. Мандарины в Нови были у всех, корки на батареях — у всех, она сама видела их утром в отделении, и в столовой, и, наверное, у тёти Таи под утюгом. Корку она взяла наугад, как берут на допросе со стола первую попавшуюся бумажку и долго, молча её читают.

— Лузгина мандаринов не ела, — сказала она. — У неё от них сыпь. А пока пол сох, кто-то сидел у неё в комнате и ел. Четыре штуки. Долго сидел.

Котов перестал жевать.

Шкурка от нынешнего мандарина торчала у него из кармана рубашки, оранжевым хвостиком. Он посмотрел на коробок, потом на свой карман, и Вера поняла, что попала, хотя целилась в белый свет. Котов стоял перед ней, большой, румяный, в форменной рубашке, у которой на животе разошлась пуговица, и она вдруг увидела, какой он молодой. Моложе её. Мальчишка, которому в школе дали грамоту за почерк. Ему хотелось посмотреть на телефон, на дверь, на кого-нибудь, кто скажет, что отвечать, но смотреть было не на кого.

— Котов. Я всё равно узнаю. Тётя Тая мне сама расскажет, она поговорить любит. А потом я спрошу у капитана, при вас.

— Не надо при мне, — сказал Котов быстро.

За стеной снова взялись за гитару и снова не попали.

— Капитан велел вещи прибрать, — сказал он наконец, глядя на мандарин. — Чтоб мать не расстраивалась. Мать же приедет за вещами, сказал. Начнёт читать, расстроится. Девичье там. Личное.

— Что — девичье?

— Бумажки. Тетрадки. — Котов показал руками, какие: толстые, общие. — Две, что ли. Письма какие-то, не отправленные, в конвертах без марки. Фотокарточки. Со стены открытку сняли, артист какой-то. Всё в наволочку сложили и капитану. Тётя Тая полы мыла, а я собирал. Потом сидел, пока сохло, она ж не пускала по мокрому. Я ж не знал, что у неё сыпь.

— Карточки были? Маленькие, жёлтые, исписанные?

— Не знаю. — Он поднял глаза, честные, испуганные. — Правда не знаю, Вера Сергеевна. Капитан сказал: не читать. Я не читал. Я в наволочку не глядя.

— Когда это было?

— Восьмого. С утра.

Восьмого с утра Котов собрал в наволочку всё, что Тоня успела записать в Нови. Восьмого же в отделении напечатали на машинке заключение о несчастном случае, с двумя буквами под чертой. Ещё до вас. Внизу мужик в рубахе всё дубасил свой половик. У капитана Бугрова был очень длинный день восьмого января, а Вера думала, что он ждал её с термосом.

— А матрас? — спросила она.

— Матрас я поднимал, — сказал Котов с обидой. — Что я, маленький. Пусто там, одна сетка. Тётя Тая потом сама застилала, мне не дала, я, говорит, криво.

Он сказал это так гордо, что Вера чуть не засмеялась. Котов поднимал матрас. Котов честно смотрел на сетку. Перевернуть его Котову в голову не пришло. Тёте Тае тоже.

— Хорошо. Котов, вы сюда к Кириллу пришли?

— Ну.

— Кирилл на смене. Вы это знали.

Котов вздохнул и сдался совсем.

— Товарищ капитан сказал: она, может, в общежитие пойдёт, ты будь там. Чтоб не заблудилась. И проводи потом. Поздно.

— Он знал, что я пойду сюда?

— Он сказал: может. — Котов посмотрел на неё жалобно. — Вера Сергеевна. Вы ему только не говорите, что я сказал. Про наволочку. Я ж вам тогда, ночью… Я ж не сказал, что вы приходили.

Вот так, подумала Вера. Теперь у них с Котовым было два секрета на двоих, и оба от одного человека. И ещё третий, её собственный, под свитером, о котором Котов не знал.

— Не скажу, — сказала она. — Проводите меня.

— Ключик бы, Вера Сергеевна. — Котов протянул ладонь лодочкой. — Тёте Тае занесу. Она ж с меня спросит.

Вера подумала и отдала. В комнате больше ничего не было, теперь уже точно.

На улице было тепло, как в сенях. Котов нёс шинель на руке и всё равно расстегнул ворот. Брошюра под свитером съехала и упёрлась углом в ремень, и Вера поправила её через свитер, локтем, будто у неё кололо в боку. Котов участливо спросил, не колет ли. Она сказала: колет. Тогда он, подумав, протянул ей на ладони последнюю дольку.

— Будете? От мандарина проходит.

Угощение. — Легко! Вера взяла и съела. Долька была тёплая от его руки и кислая, а Котов просиял так, будто она подписала ему отпуск.

У шахтоуправления она спросила то, что собиралась спросить с самой калитки на Береговой, с той минуты, как Бугров сказал «ряженые пошутили»:

— Котов. Вы ночью у Кулагина стояли до утра. Ряженые к нему заходили?

— Не заходили. Проходили. — Котов ответил сразу, с облегчением: на этот вопрос ему, видно, разрешили отвечать. — Ночью, уже после вас. Мимо калитки прошли и дальше, на Береговую. Я в лицо не глядел, вы не думайте. Под ноги глядел.

— Сколько их было?

— Семеро. Как всегда.

— Вы считали?

— Нет, что вы. — Котов даже отшатнулся, и шинель поехала у него с руки. — Не считал. Их всегда семеро.

Под ноги, значит, глядел, подумала Вера. Валенки. А у того, в тулупе до земли, валенок не видно. Его под ноги не сосчитаешь, даже если очень захочешь.

Больше она ни о чём не спрашивала. У крыльца гостиницы Котов пожелал ей спокойной ночи и, кажется, хотел отдать честь, но рука была занята шинелью, и он отдал честь шинелью.

Светлана Петровна вязала. Колец белого на полу стало ещё больше.

— Нашли Тонечкину комнату, Верочка?

— Нашла. — Вера положила локти на стойку. — Светлана Петровна, Тоня к вам приходила? Просилась пожить?

— Приходила. Мест не было.

Один крючок на доске, крайний, пустовал: ключ от сорок седьмого лежал не на доске, а у Светланы Петровны под рукой, рядом с клубком. Как у тёти Таи в кармане фартука.

— А про маму мою спрашивала?

— Спрашивала. Я сказала: не помню. — Светлана Петровна подняла глаза и улыбнулась. — Тридцать лет, Верочка. Разве всех упомнишь.

— А сорок седьмой ей тоже не дали?

Светлана Петровна довязала ряд до конца, перевернула работу и только тогда ответила.

— Сорок седьмой у нас не сдаётся.

— Мне же сдали.

— Так то вам, — сказала Светлана Петровна и протянула ей ключ.

На площадке между вторым и третьим этажом было окно на улицу. Вера отвела занавеску. Внизу, по середине пустой улицы, уходил Котов с шинелью на руке. Он прошёл мимо поворота к общежитию, мимо столовой с тёмным крыльцом, перешёл улицу и поднялся на крыльцо отделения. В отделении горело одно окно, крайнее, где сейф. Час назад, когда звонила тётя Тая, там никто не брал трубку.

Ключ от Тониной комнаты Котов в общежитие так и не занёс.

В номере Вера вынула из-под свитера брошюру, положила на стол и прижала графином, хотя сквозняка тут не бывало никогда. Иголку из лацкана воткнула в накидку на подушке, рядом, чтобы не потерялась, — и только потом сообразила, что подушка теперь с иголкой, а спать ей на этой подушке. Вытащила, воткнула в занавеску.

Потом заперла дверь изнутри на два оборота и ключ оставила в замке.

Глава 6

В дверь постучали.

Вера сидела на кровати, не раздеваясь, и смотрела на графин, под которым лежала брошюра. Стук был обычный, костяшками, в дверь, а не в окно, и всё равно она сначала посмотрела на окно. Тюль висел ровно. За ним была ночь и третий этаж.

— Верочка, вы не спите? — Голос Светланы Петровны, приглушённый филёнкой. — К вам там пришли. И письмо ещё, я ж совсем забыла, голова дырявая.

Ключ повернулся два раза в обратную сторону. Груша качнулась и стукнула о дверь.

Светлана Петровна стояла в коридоре с вязаньем под мышкой, будто боялась оставить его внизу одно. Конверт она держала за самый уголок, двумя пальцами.

— С вечера лежит, — сказала она. — Николай Андреевич прислал. А я вам ключ дала и забыла. Старая стала.

Конверт был плотный, белый, без марки и без адреса. На лицевой стороне чернилами, крупно: Вере Сергеевне. Ни фамилии, ни «В. С.». Вера повертела его и не стала открывать в коридоре.

— Кто пришёл?

— Да ростовский этот. — Светлана Петровна поджала губы, но не сердито, а так, как поджимают на кота, который опять залез на стол. — Кашляет мне там на весь холл. Я ему говорю: шапку-то сними, тепло. А он не снимает.

Кирилл стоял у стойки, привалившись к ней боком, длинный, в ватнике, застёгнутом до горла, и в шапке. Руки он держал в рукавах, как в муфте. Лицо было серое, умытое кое-как: у самых ресниц осталась угольная кайма, ровная, тонкая, будто подвёл карандашом.

— О, — сказал он. — Живая.

— А должна быть?

— Да пацаны сказали, ты у нас в общаге была. С Котовым. В Тониной комнате. Я со смены прихожу, а там уже вся лестница знает. — Он закашлялся, отвернулся к доске с ключами и кашлял долго, сухо, придерживая шапку ладонью, будто боялся, что её с головы стрясёт. — Извини. Я думал, мало ли. Котов он ведь как. Сказали держать — держит.

— Меня никто не держал.

— Ну ладно тогда. — Он посмотрел на конверт у неё в руке. — От Громова?

— Откуда вы знаете?

— Ты, — поправил он. — Мы ж с тобой щи ели, какое «вы». А конверт у него такой, белый. Он всем такие пишет: и на юбилей, и если кого на доску почёта. Мне не писал. Мне в нарядной сказали.

Вера надорвала край. Внутри лежал один лист, сложенный пополам, хорошая бумага, без линеек. Почерк был ровный, с нажимом, мужской, без единой помарки. Так пишут люди, которые много подписывают и ни разу в жизни не переписывали начисто.

Вера Сергеевна!

Буду рад видеть Вас сегодня у себя к ужину. Ужинаем мы поздно, по-шахтёрски, так что не стесняйтесь часа. Машину пришлю к одиннадцати.

Н. А. Громов

Часы над доской показывали без двадцати одиннадцать. Вера посмотрела на них, потом на Светлану Петровну. Та вязала и считала петли губами, беззвучно, и на Веру не поднимала глаз.

— Это директор? — спросила Вера.

— Директор, — сказал Кирилл. — Шахты, управления, Нови, клуба, бани, снабжения. Всего. — Он вынул руки из рукавов, загнул пальцы, потом бросил и опять спрятал. — Громов просто так не зовёт. Он тут царь и бог.

— А ты к нему ходил?

— Я? — Кирилл засмеялся и тут же закашлялся снова. — Я у него был раз. В кабинете. Когда приехал, по распределению. Он мне руку пожал и сказал: «Привыкнете, Кирилл». Два года привыкаю.

Он сказал это весело, но Вера видела, как он стоит: спиной к батарее, почти прижавшись, в ватнике, в холле, где у Светланы Петровны на стойке сох мокрый половик.

— Мне нужно в архив, — сказала Вера. — Кто тут работал в пятьдесят седьмом, личные дела. Без его подписи меня туда пустят?

— Тебя? — Кирилл подумал. — Тебя, может, и пустят. Тут тебя куда хочешь пустят, ты ж своя… Ну, в смысле, все тебя любят. Только бумаги все у него в управлении, в подвале. С самых первых годов, говорят, лежат. А в шахту без Громова даже собака не пройдёт. Там пропуск, табельная, дядька на вахте с журналом. Тоня вон в шахту просилась.

Вера сложила письмо.

— Когда?

— Да на Новый год ещё. Ко мне пристала, как банный лист. Кирюша, говорит, своди меня на первый ствол. Ей старухи наговорили, что там всё началось. Что — всё, я так и не понял. — Он пожал плечами, и ватник поднялся и опустился, как палатка. — Я говорю: Тонь, первый закрыт, там забор и бетон, туда не ходят. А она: вот и надо посмотреть, почему не ходят. Я говорю: проси у Громова. Она пошла просить.

— И что он?

— А я не знаю. Она потом не говорила. — Кирилл помолчал. — Весёлая ходила. Как раньше.

Светлана Петровна перевернула вязанье на другую сторону. Спицы стукнули друг о друга, и Кирилл зачем-то на них оглянулся.

— Я пойду, — сказала Вера. — Подожди тут.

Наверху она закрыла дверь, но запирать не стала. Подняла графин и вытащила брошюру. Листок в клетку был внутри, там же, где она его оставила, сложенный вчетверо. Она развернула его на столе и разгладила ладонью.

Угощение. — Легко! Ем за троих. Т. Е. говорит: обидишь.

Т. Е. — это, выходит, Таисия Егоровна. Тётя Тая с морошкой. Вера сегодня морошку съела, и мандарин у Котова тоже, и ватрушку на почте взяла, завёрнутую в испорченный бланк. За три дня в Нови отказаться у неё вышло один раз, с третьим пирожком у Шуры, и то Шура завернула его в газету и сунула ей в карман. В поезде она не тронула варенье. Тогда она ещё не знала, что тут есть такое правило.

Обидишь. Кого?

Ниже: Полное имя. — Ой.

На конверте было: Вере Сергеевне. Громову, значит, фамилия не нужна.

Вера свернула листок, вложила обратно и снова сунула брошюру под свитер, за пояс юбки. Оставлять её здесь она больше не хотела. Ключ от номера, который у них «не сдаётся», до сегодняшнего вечера лежал у Светланы Петровны под рукой, рядом с клубком, а запасной, наверное, лежит и сейчас. Бумага легла к животу, ещё тёплая от стола.

Пирожок на подоконнике лежал там же, у батареи, в газете. Вера про него вспомнила, только когда живот сказал о себе. С утра она съела дольку мандарина и выпила чашку чая у коменданта. Ватрушку отдала козе. Вера взяла пирожок, подержала и положила обратно, на газету. Пусть лежит. Сначала она посмотрит, кого тут обижают и что за это бывает, а поесть успеет.

Она надела пальто, шапку сунула в карман и спустилась.

Машина уже стояла у крыльца, чёрная «Волга», с работающим мотором, и в свете фонаря от выхлопной трубы шёл белый пар. Водитель за рулём не повернул головы. Кирилл открыл ей заднюю дверцу и придержал, с поклоном, дурачась.

— Ты там это, — сказал он и наклонился, чтобы не говорить на всю улицу. — Не пей у него. То есть пей, конечно. Я не знаю. — Он засмеялся, сам на себя. — Я в этом ничего не понимаю, Вер. Я тут чужой.

— Я тоже.

— Ну да, — сказал Кирилл. Посмотрел на её расстёгнутое пальто, на голову без шапки и ничего не добавил.

Он захлопнул дверцу. В машине было жарко, сиденье было застелено чем-то мохнатым, и пахло табаком и мандариновой коркой. Водитель тронул с места мягко, без рывка.

Кирилл остался под фонарём у крыльца. В зеркале Вера видела, как он стоит, сунув руки в рукава, и подпрыгивает на месте. Потом развернулся и пошёл к общежитию, длинный, сутулый, мимо тёмной столовой, и ни разу не посмотрел вверх, на окна третьего этажа.

— Николай Андреевич велел сказать, — водитель заговорил, не оборачиваясь, ровным голосом, каким объявляют остановки, — чтоб вы не стеснялись. Там всё своё, домашнее.

— Посмотрим, — сказала Вера.

* * *

Громов жил за шахтоуправлением, в стороне от улицы, в доме, который в Ленинграде назвали бы дачей. Бревенчатый, на высоком фундаменте, с верандой, застеклённой мелкими квадратами, и все квадраты горели. У крыльца стоял уазик Бугрова с еловой лапкой на зеркале.

Дверь открыла тётя Шура.

В белом халате поверх выходного платья, с половником в руке, распаренная, прямо от своих котлов.

— Явилась, — сказала она. — Давай пальто. Худющая какая, господи. Ничего, сейчас.

Пальто она взяла и повесила на рогатую вешалку рядом с белым полушубком Бугрова. Брошюра под свитером сдвинулась, Вера прижала её локтем и прошла.

В доме было жарко, до испарины. Печь, выложенная зелёным изразцом, стояла в углу для красоты: у стен под окнами шли батареи, и над каждой дрожал воздух. Пахло жареным луком, укропом, горячим тестом и ещё чем-то густым, мясным, от чего у Веры сразу свело под ложечкой.

Стол накрыли на четверых, а еды стояло на двадцать. Пельмени горой в эмалированном тазу, и пар над ними. Грузди в сметане. Строганина, мороженая рыба, нарезанная стружкой, с солью и перцем на блюдечке. Холодец, дрожащий, с морковными звёздочками. Сало, розовое, с прожилкой. Мандарины в хрустальной вазе пирамидой, как в витрине у Гали. Графин водки, запотевший, и графин морса, тёмного, почти чёрного. Посередине, на почётном месте, стояла вазочка с морошкой.

Бугров сидел у края в домашнем свитере с оленями и при виде Веры приподнялся.

— Вера Сергеевна, голубушка! А мы уж думали, вы спать легли.

Савельев не встал. Кивнул ей, тяжело, сверху вниз, один раз. Звезда Героя была и здесь, на пиджаке. От него пахло «Шипром», густо, как из парикмахерской на Большом. Вера, садясь, вспомнила дорогу от отвала и мочальную бороду у самого лица. Коза пахла так же. И тут же сказала себе, что в клубе так пахла половина зала.

Громов вышел из боковой двери, вытирая руки полотенцем.

Он был высокий, выше Кирилла, только прямой, и совсем седой, коротко стриженный, в тёмном костюме, на котором не было ни одной складки, даже на локтях. Галстук он снял, а пиджак оставил. Полотенце отдал Шуре, не глядя, и Шура взяла.

— Вера Сергеевна. — Он протянул руку. — Спасибо, что не испугались позднего часа.

Рука была тёплая и сухая. Он задержал её на секунду дольше, чем нужно для рукопожатия, и Вера почувствовала, что он не жмёт, а держит. Потом отпустил.

— Садитесь. Шура, корми.

Шура уже стояла с тарелкой. Пельмени на ней лежали горкой, политые маслом, сверху сметана, рядом два груздя и ломоть хлеба.

Вера положила руки на скатерть.

— Спасибо. Я есть не буду.

Половник у Шуры остался в воздухе.

Савельев как раз взял рюмку, и рюмка остановилась у него на полпути, и водка в ней качнулась и встала. Бугров открыл рот для шутки и не сказал её. В углу у печи тикали часы с гирями, громко, железно, и Вера услышала, что тикают они вразнобой с батареей, которая тоже тикала, остывая или нагреваясь. Шура смотрела не на Веру. На Громова.

Длилось это, может быть, столько, сколько надо, чтобы сосчитать до трёх. Вера считать не стала.

— Не будете — значит, не будете, — сказал Громов. — Шура, поставь. Захочет — возьмёт.

И всё пошло дальше. Савельев выпил. Бугров засмеялся, на полтакта позже, чем надо. Шура поставила тарелку перед Верой, прямо перед ней, на расстоянии ладони, и пельмени исходили паром ей в лицо. Шура постояла рядом. Потом пошла на кухню и дверь за собой прикрыла не до конца.

Морс Громов налил ей сам. Вера не взяла стакан, и стакан так и стоял, тёмный, с поднятой со дна мякотью.

— Ну, — сказал Савельев и встал, большой, под самую лампу. — За наш посёлок.

— За наш посёлок, — сказал Громов.

— За наш, — сказал Бугров.

Они выпили. Вера сидела, сложив руки. В животе у неё в тишине, после того, как поставили рюмки, вдруг громко и длинно заурчало, на всю комнату, с переливом.

Бугров хохотнул первым.

— Организм-то не согласен, Вера Сергеевна!

Засмеялись все, и Савельев тоже, коротко, будто кашлянул. Вера засмеялась вместе с ними, потому что деваться было некуда. Смеялись громче, чем стоило. Громов не смеялся. Он смотрел на неё через стол и улыбался краешком рта.

— Я вам, Вера Сергеевна, скажу честно, зачем позвал, — начал он, когда отсмеялись. — Не люблю ходить кругами. Мне из объединения звонили. Вам, я знаю, из Ленинграда звонили тоже. Неприятно, когда на тебя давят, я понимаю. На меня всю жизнь давят. Поэтому давить не буду.

Он отломил хлеба, положил на него груздь, но есть не стал.

— Девочка замёрзла. Это горе. Мать её я бы сам сюда привёз, за свой счёт, и на руках бы носил. Но не надо из горя делать дело. Кулагин пил тридцать лет. Это тоже горе, только старое.

— Лузгина не пила, — сказала Вера.

— Значит, не пила. Я не спорю. — Он кивнул легко. — Вы знаете, Вера Сергеевна, что у нас больница пустая? Зотов от скуки пьёт. Ни одного больничного за зиму. Детей не хороним. Ни одного, сколько я тут директором. В Воркуте хоронят, в Инте хоронят. В Ленинграде у вас по коридорам лежат на раскладушках, потому что палат нет, и умирают ночью, пока врач до них дойдёт.

Вера взяла салфетку и сложила её пополам. Потом ещё раз пополам.

— Меня сюда привезли трёх лет, — продолжал Громов. — Тут тогда бараки стояли. Хоронили по двадцать за зиму. Землю не взять, мерзлота, так складывали в сарай до весны. Я мало что помню, мал был. Сарай помню. Дверь там была на проволоке закручена, и я её открыть не мог, пальцы не слушались. Мне потом сказали: мать моя в том сарае до мая лежала. — Сказал он это спокойно, тем же голосом, каким говорил про больницу. — А теперь люди живут. Сытые, тёплые. Знамя третий год. И когда приезжает человек, хороший, честный человек, и начинает копать, посёлку от этого плохо. Не мне. Посёлку. Понимаете? Мы тут все друг за друга. Мы хрупкие, Вера Сергеевна. Нас мало.

Говорил он негромко, и его хотелось слушать. Вера это заметила и разозлилась.

— Вы предлагаете подписать?

— Я ничего не предлагаю. Я рассказываю, как мы живём. — Он развёл руками. — Подпишете — отвезём девочку домой, мать похоронит. Это ведь тоже по-человечески.

Бугров при слове «по-человечески» посмотрел в свою тарелку.

— Я ей обещала, что найду, кто это сделал, — сказала Вера.

— Если кто-то сделал.

— Если.

Громов помолчал. Взял мандарин из вазы, покатал по скатерти под ладонью.

— Фамилию вашу мне по телефону говорили, да я, старик, не запомнил. Как вас полностью?

Савельев перестал жевать. Вера почувствовала это боком, как чувствуешь, когда в комнате выключают холодильник.

— Вера Сергеевна, — сказала она. — Достаточно.

Громов посмотрел на неё.

Смотрел он долго. Дольше, чем смотрят на гостью, и дольше, чем на следователя, которого надо переспорить. Смотрел на лоб, на руки с салфеткой, на волосы, как будто искал на ней что-то, что потерял. Мандарин под его ладонью перестал кататься. Вера выдержала и не отвела глаз. На допросах она так смотрела на завмагов, пока те не начинали поправлять галстук. Громов галстука не носил и ничего не поправил.

— Правильно, — сказал он наконец. — Достаточно.

И отдал мандарин ей, положил у её тарелки, рядом с остывающими пельменями. Вера его не взяла.

— Мне нужен допуск в шахту, — сказала она. — И в архив управления. Личные дела, журналы. Всё, что есть за пятьдесят седьмой год. И раньше, если понадобится.

— Зачем вам пятьдесят седьмой?

— Кулагин хранил фотографию с тех святок. Я хочу знать, кто на ней.

Про маму она не сказала. Сказать это здесь, за этим столом, при Савельеве, было бы всё равно что положить на скатерть свой паспорт.

— Ряженых на фотографиях не узнают, — сказал Савельев. — У нас так.

— А я попробую.

— Не положено.

— Иван Ильич, — сказал Громов, не повышая голоса.

Савельев замолчал. Не обиделся, не насупился, только взял вилку и стал есть холодец. Бугров налил себе морса и выпил его залпом, будто водку.

— Хорошо, — сказал Громов. — Пусть. Чтобы вы сами увидели, как мы живём. Иван Ильич вас спустит, покажет лаву. В архив пущу. Первый ствол смотреть не на что, сразу скажу. Он закрыт давно. Бетон.

— Лузгина просила вас его показать?

Громов чуть поднял брови.

— Просила. Я ей отказал. Девушке в такие места незачем. Видите, я от вас ничего не скрываю.

Он вынул из внутреннего кармана блокнот в кожаной обложке, вырвал листок и написал на нём три слова, не задумываясь, тем же ровным почерком, что на конверте. Расписался. Протянул ей через стол, над пельменями.

Допустить. Оказывать содействие. И роспись, длинная, с хвостом.

— Завтра с утра, — сказал он. — Степаныч, проводишь Веру Сергеевну? Машину я отпустил, ты за руль сегодня не сядешь, а пешком тут десять минут. Ночью у нас лучше не одной.

— Провожу, — сказал Бугров и встал раньше, чем договорил.

Шура вышла из кухни, когда Вера уже стояла в прихожей. Посмотрела на стол, на полную тарелку, на нетронутый морс, на мандарин. Ничего не сказала. Взяла тарелку и унесла на кухню, обеими руками. Пельмени, наверное, достались кому-то другому. Или никому.

Громов сам подал Вере пальто. Руки его на секунду легли ей на плечи, тёплые даже через драп, и Вера, застёгивая пуговицу, почувствовала, как брошюра под свитером съехала и упёрлась углом в ремень.

— Шапку не наденете? — спросил он.

— Мне не холодно.

— Я заметил, — сказал Громов.

* * *

Бугров шёл медленно, с термосом под мышкой, и полушубок у него был распахнут. Уазик он оставил у громовского крыльца, подёргав дверцу, заперта ли.

— Рюмка за посёлок, голубушка, — объяснил он. — А за руль после рюмки я не сажусь. Котова бы своего за такое съел.

От громовского дома к улице вела тропинка, расчищенная до земли, с отвалами снега по бокам выше пояса. Кто-то чистил её каждый день, лопатой, ровно, по линейке. Над отвалами торчал копёр со звездой, и звезда отсюда была видна снизу, близко, с каждой лампочкой.

— Ну вы даёте, голубушка, — сказал Бугров, когда дом остался за спиной. — Шура теперь неделю спать не будет.

— Я её не хотела обидеть.

— Да кто ж говорит, что хотели. — Он вздохнул в усы. — Она для вас с обеда тесто ставила. Николай Андреевич сказал: ленинградская придёт, худенькая. Ну она и наварила.

С обеда, подумала Вера. С обеда она была на почте и звонила в Ленинград, а потом шла к Агафье. Про ужин у директора тогда никто не знал. Даже она сама.

— Капитан, а Громов всех, кто приезжает, к себе зовёт?

— Кого надо — зовёт. — Бугров перехватил термос. — Он у нас хозяйственный. Каждого приезжего сам посмотрит. Такой порядок.

Тропинка вывела не на главную улицу, а за школу, к стадиону. Вера поняла это по свету. Над забором стоял столб с прожектором, и прожектор бил вниз, на белое поле, огороженное низким деревянным бортом. Внутри круга было светло, как в операционной, а за бортом сразу начиналась темнота, синяя, густая, и в ней стояли трибуны в две доски и чьи-то санки.

Каток заливали. Старик в ватных штанах и в шапке с опущенными ушами водил по льду шлангом от колонки, медленно, задом, и от воды поднимался пар. Вода была горячая. Лёд под ней темнел, а потом схватывался и становился гладким, чёрным, как стекло на ночном окне.

На другой половине, ещё не залитой, гонял шайбу парень.

Он был один. Высокий, в свитере, без шапки, без перчаток, в старых коньках с жёлтыми ботинками. Шайба шла от его клюшки к борту, стукалась, отскакивала, и он ловил её на крюк и посылал снова, всё сильнее. Борт отвечал глухо, по-деревянному. Бум. Бум. Бум. Так в Ленинграде по ночам выбивают ковры во дворах, когда дворника нет.

Бугров остановился у борта и положил на него локти.

Вера посмотрела на него сбоку. Он не говорил ни слова и смотрел только на парня. Усы у него шевелились, будто он что-то повторял про себя.

— Димка, — сказал он ей наконец, не поворачиваясь. — Мой.

— Я поняла.

— Вот. — Бугров кашлянул. — До школы не дотянет, говорили. А он вон. Каждую ночь тут, как заливают. Днём ему лёд не тот, видите ли. Шершавый.

Вера тоже положила руки на борт. Дерево было мокрое и холодное, первое холодное, к чему она прикоснулась с тех пор, как села в «Волгу». Мама водила её на каток в Юсуповский сад. Сама не каталась: сидела на скамейке в пальто, с ящиком карточек на коленях, и перекладывала их в варежках, а Вера нарезала круги и каждый раз, проезжая мимо, махала. Мама поднимала голову через раз. Вера считала: махнула пять раз, мама подняла голову два. Тогда ещё можно было считать.

Шайба ушла за борт, в сугроб. Димка развернулся, увидел отца и поехал к ним, разгоняясь, и в последний момент встал боком. Лёд из-под коньков брызнул белой крошкой Вере на сапоги.

— Пап! Видал, как я? Под самую планку.

Он был румяный до малинового, мокрый, волосы прилипли ко лбу, и дышал легко, всей грудью, без хрипа. От него пахло потом и мокрой шерстью. Здоровый лось, вспомнила Вера. Так Бугров сказал в машине. Здоровый лось и есть.

— Видал, — сказал Бугров. — Планка вон там, а ты в борт лупишь. Поздоровайся.

— Здрасьте. — Димка улыбнулся ей, широко, отцовской улыбкой, во все зубы. — Вы Вера Сергеевна. Из Ленинграда.

— Тут все знают, — сказала Вера.

— Ну. — Он постучал клюшкой по льду. — Вы у Николай Андреича были, да? Дядь Толя сказал.

Дядь Толя, видимо, был тот, что за забором, у колонки. Там, у самой калитки стадиона, Вера только сейчас разглядела чёрную «Волгу» с погашенными фарами. Водитель стоял возле неё и курил вместе со стариком, который бросил шланг на лёд, и шланг бился и плевался паром. Оба смотрели на каток. Огоньки двух папирос в темноте разгорались и гасли по очереди.

— Была, — сказала Вера.

— А правда, что вы ничего не ели?

Он спросил это просто, по-мальчишески, с интересом. И улыбался. Улыбка держалась на нём ровно, хорошая, здоровая, но клюшка всё стучала о лёд, мелко и часто, и смотрел Димка не на Веру. На отца.

— Правда, — сказала Вера.

— А чего? У Николай Андреича вкусно. Тётя Шура пельмени…

— Дмитрий, — сказал Бугров. — Шайбу найди. В сугробе твоя шайба.

— Да щас.

— Сейчас найди.

Димка посмотрел на отца ещё секунду, потом на Веру, всё с той же улыбкой, и Вера видела, как улыбка эта остаётся на лице одна, сама по себе, а сам Димка уже думает о другом. Потом он развернулся и покатил к дальнему борту, туда, где снег, и перелез через борт прямо в коньках, неловко, как журавль.

Бугров отвинтил крышку термоса. Налил, не спрашивая, как тогда на перроне.

— Чаю, голубушка. Сладкий.

Вера взяла крышку. Чай был горячий, пар шёл ей в лицо, сладко пахло, и она держала крышку в обеих ладонях и не пила. Бугров смотрел на крышку. Потом на Димку, который ходил по сугробу, проваливаясь по колено, и шарил в снегу рукой.

— Капитан, — сказала Вера. — Мать Лузгиной приедет за вещами. Вы ей всё отдадите?

— Всё, что положено.

— А что положено?

— Вещи, голубушка. — Он не повернул головы. — Вещи положено. Котов мне ключик занёс. Вы в следующий раз меня зовите, ладно? Я ж не против. Я сам бы открыл. Зачем вам тётю Таю пугать, она женщина нервная.

Про наволочку Вера не спросила. Обещала Котову. Слово было глупое и неудобное, но она его дала, и теперь оно стояло у неё в горле, как кость, и мешало задать единственный нужный вопрос. Она отпила бы чаю, чтобы его проглотить, но чай был угощением.

Димка нашёл шайбу, поднял над головой и показал отцу. Бугров махнул ему рукой: давай, мол.

И тогда он сказал, тихо, глядя на сына, а не на неё:

— Не ходите ночью одна, голубушка. И не отказывайтесь, когда угощают.

Над катком бухнула шайба о борт. Старик у колонки поднял шланг.

— Это совет, капитан? Или приказ?

— Это я так. — Бугров пожал плечами, и полушубок поехал с плеча. — По-стариковски. У нас так не делают, вот и всё. Люди не понимают. Обижаются.

— А если я не местная?

Бугров повернулся к ней. Посмотрел на её расстёгнутое пальто, на голову без шапки, на крышку термоса в её руках, полную до краёв.

— Так вы сами-то как думаете? — спросил он.

Вера не ответила. Она протянула ему крышку обратно. Чай за это время перестал парить и остыл. Бугров взял и долго держал её на весу. Потом выпил сам, одним глотком, и завинтил термос.

Дальше они шли молча. Мимо школы, мимо двухэтажных домов, где горели все окна, хотя было за полночь. В одном окне, на первом этаже, за тюлем сидела женщина и что-то штопала на лампочке. Увидела их и помахала Бугрову, и Бугров помахал в ответ. Женщина улыбнулась и Вере тоже. Вера кивнула. Когда они прошли, женщина так и сидела, с иголкой на весу, и улыбалась пустой улице.

У крыльца гостиницы Бугров остановился и затоптался на месте.

— Ну. Спокойной ночи, голубушка.

— Спокойной ночи, капитан.

Он улыбнулся ей. Губы раздвинулись под усами, как всегда, отечески, и показались зубы. А щёки не пошли. Так улыбаются на сильном морозе, когда лицо уже не слушается и улыбку приходится делать одними губами.

Только мороза Вера не чувствовала. Ей самой было тепло. А на катке, она видела, горячая вода из шланга схватывалась в лёд за минуту.

Она поднялась на крыльцо и обернулась у двери. Бугров уже шёл назад, по середине улицы, к отделению, прижимая термос к груди обеими руками. Полушубок опять сполз у него с плеча, и поправлять его он не стал.

СПРАВКА

Из газеты «Заполярный горняк». Заметка «ПОСЁЛОК, ГДЕ НЕ БОЛЕЮТ».

Новь, 3 марта 1984 г. Рубрика «Наши маяки». Записала наш корреспондент Л. Прохорова.

«Когда в Нови спрашиваешь, где больница, люди переспрашивают: а вам зачем? Дорогу показывают не сразу: ходят туда редко. За прошедшую зиму на шахте не выписано ни одного больничного листа. Ни одного! В посёлке нет ни гриппа, ни ангины. Дети круглый год бегают без шапок, и мамы не боятся.

— Мы просто хорошо живём, — говорит директор шахты, Герой Социалистического Труда Н. А. Громов. — Тепло, сытно, все друг за друга. От чего тут болеть?

Главный врач поселковой больницы шутит, что скоро разучится лечить. Все двадцать коек в новом корпусе стоят заправленные. Пустые.

О первых годах, о бараках, старожилы говорят неохотно. «Было и прошло, — сказал нам бригадир И. И. Савельев. — У нас теперь так».

Был за зиму и один печальный случай: в январе, возвращаясь с праздничного гулянья, замёрз пенсионер Ф. Он был одинок. Проводили его всем посёлком».

На полях, в подшивке поселковой библиотеки, карандашом, крупно, с наклоном назад, с кружочком над «й» вместо галочки: «А в 83-м? Тоже один? Каждый год по одному??»

Часть 2. Правила

Глава 7

Разбудить её забыли.

Вера открыла глаза, когда за стеной кто-то уронил ведро и долго, на весь коридор, ругал его шёпотом. Будильника у неё не было, часов в номере тоже. Наручные лежали на столе, рядом с графином, и показывали начало десятого. За окном стояла та же ночь, что и в шесть, и в полночь, только край неба над тундрой отливал синим, как чернила, разведённые водой.

Легла она во втором часу, не раздеваясь, в свитере, с брошюрой под подушкой. Брошюра за ночь нагрелась и пахла подушкой.

Есть хотелось так, что подташнивало. Вчера за весь день — долька мандарина у Котова и чай с морошкой у тёти Таи. У Громова она не взяла ничего, ни пельменя, ни глотка морса, и живот ей это припомнил ещё там, на всю комнату.

Пирожок лежал на подоконнике, на газете, у самой батареи, третьи сутки. Вчера она положила его обратно нарочно, проверить, что будет. Ничего не было. Вера взяла его, постучала им о край подоконника. Звук вышел деревянный. Пирожок высох и стал лёгким, как сапожная колодка, но батарея держала его тёплым, и внутри капуста пахла капустой.

Отказ у Громова был принципиальный, а этот пирожок она взяла ещё в первый вечер, тогда никто ничего не проверял. Значит, можно. Вера съела его стоя, у окна, отламывая по кусочку и собирая крошки в ладонь. Мама так ела над карточками. Крошки Вера по привычке стряхнула за батарею, в щель между подоконником и стеной, и только потом подумала, что в чужом номере так не делают.

Не в чужом, поправила она себя. В «вашем».

Она умылась, глянула в зеркало над раковиной, причесалась пальцами и спустилась.

Светлана Петровна сидела за стойкой. Вязанье лежало у неё на коленях, но спицы не двигались, а перед ней на стойке лежала школьная тетрадка в клетку, раскрытая, и шариковая ручка. Когда Вера показалась на лестнице, Светлана Петровна что-то в тетрадке дописала, неторопливо, и закрыла её. Положила сверху клубок.

— Проснулись, Верочка. А я не стала будить, жалко. Вы ж поздно пришли.

— Я просила в шесть.

— Так то вчера просили. — Улыбка была на месте, ровная, вчерашняя. — Николай Андреевич звонил. В шахту вам после обеда, он сам поведёт. Велел передать, чтоб позавтракали как следует. Там внизу, говорит, не ресторан.

Вчера за столом было «завтра с утра» и «Иван Ильич вас спустит». За ночь это переменилось, и переменилось без неё. Записка с допуском лежала у Веры в кармане пальто, и про неё знали трое: Громов, Бугров, Савельев. Теперь, выходит, и дежурная.

— А что ещё Николай Андреевич велел?

— Да ничего, Верочка. Чтоб покушали.

— Спасибо.

— А ростовский ваш с семи часов под дверью топчется. — Светлана Петровна поджала губы. — Я его в холл не пускаю. У нас не вокзал, чтоб тут стоять. Пусть на улице стоит, раз ему так надо.

Вчера он стоял тут, у этой стойки, и она его не гнала. Вера посмотрела на половик у двери. Половик был сухой, с утра по нему никто не ходил.

На крыльце Кирилл подпрыгивал.

Он стоял внизу, у ступенек, в ватнике до горла, в шапке с завязанными под подбородком ушами, и подпрыгивал на месте, мелко, как боксёр. Под мышкой у него был свёрток, перетянутый бечёвкой. Лицо у Кирилла было серо-синее, губы лиловые, а брови и ресницы обросли инеем, белым и пушистым, и от этого он стал похож на Деда Мороза, которого выгнали с утренника за пьянку.

— О, — сказал он. Вышло «у-у», губы не слушались. — Живая.

— Ты это каждый раз говоришь.

— Ну так каждый раз приятно. — Он закашлялся в варежку, отвернулся, кашлял долго. — Мне мужики с ночной сказали: Савельев за полночь в нарядную заходил, весёлый, говорит, утром следовательшу вниз. Я и подумал: с утра. Ты ж не в этом полезешь.

Он сунул ей свёрток. Вера развязала бечёвку. Внутри был второй ватник, поменьше, почти новый, и ватные штаны, и сверху, отдельно, свёрнутые носки из серой собачьей шерсти.

— У Михалыча взял, в каптёрке. Валенки не дал, сказал, свои у неё есть. — Кирилл постучал варежками друг о друга. — Там внизу тепло, у нас всё тепло, но в клети дует. В клети, Вер, дует так, что зубы… Ну, ты увидишь.

— Мне после обеда. Громов сам ведёт.

— А. — Он перестал подпрыгивать и снова начал. — Ну… После обеда тоже дует.

Вера стояла на верхней ступеньке, со свёртком в руках, и смотрела, как от Кирилла идёт пар. Шёл он густо, клубами, и в свете фонаря над дверью оседал белой пылью на воротнике. У двери висел градусник, большой, в деревянной рамке. Красный столбик сидел в самом низу, в шарике, под всеми делениями. Вера такого никогда не видела. В Ленинграде за такой мороз отменяли бы школы и объявляли по радио.

— Застегнись ты хоть, — сказал Кирилл. — На тебя смотреть холодно.

Вера опустила глаза.

Пальто было расстёгнуто, все пуговицы. Шарфа не было. Шапки не было ни на голове, ни в руке, она даже не помнила, где её оставила. Свитер, юбка, под юбкой простые чулки, ленинградские, в которых она у себя в декабре бегала от метро до прокуратуры и проклинала каждый шаг.

Она сняла варежку. Варежка, впрочем, тоже была только одна, вторая где-то потерялась. Приложила ладонь к щеке. Щека была тёплая. Обычная, домашняя, будто Вера только что отошла от плиты. С мороза щёки так не греются, с мороза они горят.

Когда она в последний раз застёгивалась? У Агафьи. Агафья смотрела на неё, и Вера застегнула пальто на все пуговицы, и шла так до отвала, а потом у копра стало тепло, и она расстегнулась. Это было позавчера. Нет, вчера. Три дня в Нови спутались в один длинный вечер, и Вера уже не была уверена, что знает, какое сегодня число.

Двенадцатое, сказала она себе. Понедельник.

— Вер, ты чего?

— Ничего. — Она надела варежку обратно. — Мне не холодно.

— Я вижу, что не холодно. — Кирилл смотрел на неё снизу, со своей ступеньки, и иней на его ресницах дрожал. — Я поэтому и спрашиваю.

Привыкла, подумала Вера. Три дня, и привыкла. Люди ко всему привыкают, к Северу тоже. Есть такие люди, она читала: им всегда жарко, у них обмен веществ. У них в прокуратуре машинистка Зинаида Марковна до самого Нового года ходила без шапки, с начёсом, и все говорили, что она застудит голову. Не застудила.

— Привыкла, — сказала она вслух.

— За три дня? — Кирилл засмеялся и опять закашлялся. — Я два года привыкаю, Вер. Два года. Я сплю в ватнике. Пацаны ржут. А ты в чулочках.

Он не хотел обидеть, это было видно. Он сам испугался своего «в чулочках» и стал смотреть на дорогу.

По дороге от столовой шёл Савельев.

Шёл не торопясь, тяжело, по самой середине дороги, и машина, которая ехала навстречу, взяла к обочине и подождала. Полушубок нараспашку, шапка сдвинута на затылок, под полушубком та же звезда на пиджаке. Кирилл увидел его и сразу перестал подпрыгивать.

Савельев остановился у крыльца, в двух шагах за спиной Кирилла, и встал. Ничего не говорил. Смотрел на Веру, на свёрток у неё в руках, на её расстёгнутое пальто. От него пахло «Шипром». Вчера Вера уже отговорила себя от этого запаха и второй раз отговаривать не стала. Просто запомнила.

— Здравствуйте, Иван Ильич.

— Здравствуйте. — Он кивнул, коротко, не сверху вниз, как вчера за столом. — После обеда. Николай Андреевич сам.

— Мне уже сказали.

— Ну вот. — Савельев перевёл взгляд на Кирилла. — Тебе в ночь. Иди спать.

— Да я…

— Иди.

Кирилл постоял. Посмотрел на Веру, на Савельева, опять на Веру, и улыбнулся ей, криво, лиловыми губами.

— Ватник оставь, — сказал он. — Отдашь потом. Михалыч не съест.

Он пошёл к общежитию, длинный, сутулый, засунув руки в рукава, и Вера смотрела ему в спину. Дойдя до угла, он обернулся, хотел помахать, но рук из рукавов вынимать не стал, только дёрнул локтем.

Савельев не ушёл.

Он стоял у крыльца, там же, в двух шагах, и закурил что-то с фильтром, из пачки, которую долго доставал из-под полушубка. Курил и смотрел мимо Веры, на дверь гостиницы. Вера подождала, не скажет ли он ещё что-нибудь. Он не сказал. Дым от его сигареты поднимался прямо вверх, ветра не было совсем.

— Вы меня ждёте, Иван Ильич?

— Курю.

— Здесь?

— Где стою, там и курю. — Он стряхнул пепел в снег. — Вы позавтракайте, Вера Сергеевна. Николай Андреевич велел.

В окне столовой напротив, за запотевшим стеклом, кто-то протёр ладонью круглую дырку, и в дырке было лицо. Большое, в белом колпаке. Шура смотрела на крыльцо гостиницы. Увидела, что Вера смотрит, и дырка медленно затянулась паром.

Вера постояла ещё. Пальто она так и не застегнула. Специально: чтобы проверить, станет ли холодно, если постоять подольше. Стояла и ждала, как ждут, когда заноет зуб, который вчера ныл. Холодно не становилось. Пальцы в единственной варежке и без неё были одинаковые. Савельев курил.

Утро у неё было свободное до обеда. Вера подумала о Тониной клетчатой бумажке в брошюре под подушкой и о трёх словах на ней, обведённых два раза: Е. жила в 47-м?

Она повернулась и пошла обратно в гостиницу, с ватником под мышкой. На пороге оглянулась. Савельев бросил окурок в снег, придавил валенком, достал из пачки следующую и опять закурил. Уходить он не собирался.

* * *

Светлана Петровна сняла ключ из-под клубка, не дожидаясь, пока Вера попросит, и протянула через стойку. Груша была тёплая. Тетрадка в клетку лежала под клубком, закрытая.

— Позавтракали?

— Сейчас пойду.

— Ватничек-то зачем? — Светлана Петровна смотрела на свёрток. — У нас в шахте тепло.

— Кирилл дал.

— А, — сказала Светлана Петровна. — Ну, раз дал.

Наверху Вера бросила свёрток на кровать и встала посреди номера, руки в карманах пальто.

Номер был маленький. Это она знала с первого вечера и ни разу его толком не видела: приходила ночью, падала одетая на накидку, уходила затемно. Так живут в поезде. Теперь она стояла в нём, как на выезде, только протокол писать было не на чем и понятых не позвали.

Е. жила в 47-м? Тоня обвела это два раза и поставила вопрос. Тоню сюда не пустили. Вера пришла сама, ей дали ключ. Значит, искать было ей.

С чего начинают? С двери и по часовой. Так учили, так она искала вчера у Тони, и это помогало не думать.

На косяке двери, на уровне глаз, остался след от гвоздя, когда-то тут висел календарь. На вешалке, на одном из трёх крючков, висел её шарф: она думала, он в кармане. Шапка лежала под вешалкой, на полу. В тумбочке у кровати не было ничего, только запах: пахло тумбочкой. В шкафу пять пустых плечиков, полка застелена «Заполярным горняком» за ноябрь, под газетой чистая фанера, задняя стенка на ржавых гвоздиках, которых никто не трогал.

Подушки — перья и перья. У Тони брошюра была зашита в матрас, кривой чёрной строчкой через край, поэтому Вера перевернула и этот и прошла пальцами по всем швам. Швы были фабричные, нигде не пороли. Двадцать девять лет, следователь, а лазит под матрас, как в шестом классе, когда прятала от мамы дневник с двойкой.

В ящике стола лежали «Правила проживания в гостинице» с выцветшим штампом: курить запрещается, электронагревательные приборы запрещаются, посторонним после двадцати трёх часов запрещается. Про окна там ничего не было. Под карточкой — чёрная пуговица от мужского пальто. Пуговицу Вера подержала и положила обратно. Плашка паркета у шкафа скрипнула под ногой; Вера поддела её ногтем, плашка сидела плотно и скрипела, видно, от старости. За зеркалом над раковиной висела одна паутина, старая, пустая.

Оставалось окно.

Окно Вера обходила с первой ночи. Не нарочно. Она подходила к нему, отводила тюль, проверяла, что за стеклом ничего нет, и отходила. Утром решила, что стук ей приснился, и с тех пор просто не смотрела в ту сторону. Ей так было удобнее.

Подоконник был широкий, старый, деревянный, крашенный столько раз, что краска легла волнами и на углах закруглилась. На нём, на газете, остались крошки от пирожка. Под ним — батарея, горячая до боли, восемь рёбер. Что их восемь, Вера знала с первого вечера, когда грела об них руки, и теперь жалела, что знает.

Утром она стряхнула крошки за батарею, в щель между подоконником и стеной. Щель была шириной в палец.

В нормальном доме подоконник лежит на кирпиче и щели у стены нет. Вера наклонилась, прижалась щекой к горячему железу и посмотрела в щель. Темно. Пахло пылью и жжёным, как пахнет от батарей в первый день отопления. Она сунула туда пальцы, сколько вошло. Пальцы прошли до второй фаланги и упёрлись в дерево.

Подоконник был двойной. Сверху доска, под ней, на ладонь ниже, ещё одна.

Вера выпрямилась. Взялась за край подоконника обеими руками и потянула вверх. Не поддалось. Краска держала, тридцать лет краски. Тогда она пошла вдоль, ощупывая снизу, над батареей, и у самой стены, справа, нашла: доска здесь висела на двух деревянных шипах, без кирпича под ней, и между шипами под краской была трещина, ровная, как по линейке. Краску здесь резали. Давно, потом закрасили, но резали.

Ножа у неё не было. Была пилка для ногтей, мамина, в кожаном футлярчике. Вера забрала её весной из больничной тумбочки вместе с очками и с тех пор носила в сумке, ни разу не открыв.

Пилкой она прошлась по трещине. Краска отходила лентой, сухая, сыпалась на батарею и сразу начинала пахнуть горелым. Вера дула на неё и вела дальше. Пилка нагрелась. Пальцы пахли краской.

Потом поддела край, надавила, и доска подалась. Не вся, правая половина, на шипах, как крышка у сундука. Внутри пахнуло тёплым, сухим, старым.

Под доской был ящик. Неглубокий, во всю длину подоконника, сколоченный из таких же досок, и на дне его лежала пыль, серая, мохнатая, нетронутая. А в правом углу, у стены, лежал свёрток.

Клеёнка. Обычная кухонная клеёнка, в красную клетку, выцветшая до розовой. Свёрток был перевязан бечёвкой крест-накрест, а бечёвка завязана бантиком.

Вера не стала его брать сразу. Посмотрела, как он лежит. Пыль вокруг него была ровная, со всех сторон. Его не трогали очень давно. Тот, кто положил, положил аккуратно, бантиком вверх.

Потом взяла.

Свёрток был тёплый. Батарея грела его снизу всё это время, каждый день, каждую ночь, и он был тёплый насквозь, как груша на ключе. Вера развязала бантик. Бечёвка не порвалась, только посыпалась ворсом.

Внутри клеёнки была общая тетрадь в клеёнчатой обложке, синей, с потёртыми углами. Толстая, самая толстая из тех, что продавали в канцтоварах на Литейном, когда Вера была маленькая. На обложке, на белой наклейке, чернилами, наискосок:

Полевой дневник. Святки. Е.

Вера смотрела на эту «Е.».

Мама писала свою «Е» с петлёй внизу, похожей на ушко, на всех карточках, тридцать лет. Здесь петля была такая же, только круглее, веселее, чернила темнее. Почерк молодой. Тот же самый и совсем другой, как голос человека на старой магнитофонной плёнке.

Она открыла обложку. На внутренней стороне, мелко, аккуратно, как пишут на первом курсе:

Нашедшего прошу вернуть: Ленинград, Университетская наб., филологический факультет, фольклорная практика 1957 г. Спасибо!!

Два восклицательных знака. Мама за всю жизнь не поставила двух восклицательных знаков. Вера проверила бы, но не надо было проверять, она и так знала.

Тоня говорила «я верну». Не вернула. А мама вот просила вернуть, и вернули ей самой, дочери, в руки, через тридцать лет. Вера держала тетрадь и не могла решить, смешно это или нет.

Читать она не стала. Пока не стала. Пролистала, держа большим пальцем край, и страницы шли под пальцем тёплые, мягкие, исписанные плотно, без полей, синими чернилами и кое-где карандашом. Мелькали даты. Мелькали рисунки на полях: маска с рогами, маска с клювом, какая-то изба. На одной странице к бумаге прилипла маленькая красная бумажная ягодка, вроде тех, что кладут на вату между рамами. Вера задержала палец на ней. Где-то она такие уже видела. Недавно. Листнула дальше.

Ближе к концу почерк мельчал. Строчки лезли вверх, наползали одна на другую, будто писали в темноте или на коленях. Потом пошли пустые страницы, и Вера перекинула их к концу одним махом, большим пальцем.

На самом конце, у корешка, торчал обрывок.

Последний лист был вырван. Рукой, резко, наискосок, так что у скрепок остался неровный язычок бумаги шириной в палец. На язычке были чернила: хвосты букв, концы строчек, обрезанные, ничего не значащие. Одна петля. Одна чёрточка. Край бумаги пожелтел так же, как и остальные страницы. Вырвали давно.

Вера провела по язычку ногтем.

Кто вырывает последнюю страницу из своего дневника? Тот, кто передумал. Или тот, кто не хочет, чтобы прочли. Или другой человек, которому это прочесть было нельзя. Вера по привычке перебрала все три варианта, как перебирала у свидетеля, и ни один ей не понравился.

Ящик под подоконником был теперь пустой, одна пыль и прямоугольник от свёртка, чистый, ровный. Вера наклонилась и посмотрела ещё раз, на всякий случай, во все углы. Больше там ничего не было.

Дверь она, оказывается, не заперла. Руки были заняты ватником, а потом стало не до того.

— Нашли? — сказали у неё за спиной.

Вера обернулась.

Светлана Петровна стояла в дверях, не переступая порога. Вязанья с ней не было, и от этого руки у неё казались лишними, она держала их сложенными на животе. Ключа в руках тоже не было. Смотрела она на тетрадь, мимо Веры, и лицо у неё было такое, какое бывает у людей на вокзале, когда из вагона наконец выходит тот, кого встречали.

— Она просила вам отдать, — сказала Светлана Петровна. — Если приедете.

* * *

— Кто просил? — спросила Вера.

Она спросила, хотя знала. Хотелось, чтобы это сказали вслух.

— Леночка, — сказала Светлана Петровна. — Мама ваша.

Она так и стояла на пороге, не входя. Вера держала тетрадь обеими руками, прижав к свитеру, и тетрадь грела ей живот через шерсть, как грела вчера брошюра.

— Вчера вы её не помнили.

— Так то вчера. — Светлана Петровна смотрела на тетрадь. — И то Тонечке. Тонечке я не помнила.

— А мне?

— А вам, Верочка, помню.

Она шагнула через порог, сначала одной ногой, потом другой, и огляделась. Подушки лежали на полу, накидка комом, матрас съехал с сетки. Светлана Петровна вздохнула, не сердито, и начала с подушек. Подняла одну, взбила кулаком, поставила углом вверх. Подняла вторую. Вера смотрела, как она это делает: быстро, привычно, не глядя на руки.

— Вы тут горничной были, — сказала Вера.

— Была. Девятнадцать мне было. — Третья подушка встала на место. — Нет, вру, больше. Ну, неважно. Молоденькая. Я тут каждое утро убирала, а она ещё спала. Поздно ложилась, всё писала. Лампа до утра. Я приду с ведром, а она под одеялом, с головой, одни волосы на подушке. Я тихонько, а она: «Светочка, это вы? Не уходите, я уже не сплю». И спит.

Светлана Петровна прыснула в ладонь, как девчонка.

— Холодно ей было сначала. Ой, как холодно. Пальтишко у неё было, вот как у вас, ленинградское, на рыбьем меху. Я ей свой платок дала, пуховый, мне мама вязала. Она в нём так и ходила, до самого… Ходила, в общем. И в номере в нём сидела, и спала в нём.

Она накинула кружевную накидку на горку подушек, расправила кружево по краю.

— А потом ничего. Привыкла.

— Быстро?

— Да как все, Верочка. Недели через две. — Светлана Петровна разгладила складку. — Сначала мёрзнут, потом привыкают. Платок мне отдала. Он у меня и сейчас лежит, моль его, правда, поела.

Вера села на стул у стола, потому что стоять стало неудобно. Тетрадь положила на колени. Пальто было всё ещё на ней, расстёгнутое.

— Какая она была?

Спросила и сама удивилась. На допросе за такой вопрос Виктор Ильич снял бы с дела.

— Весёлая. — Светлана Петровна ответила сразу, будто ждала. — Ох, весёлая. Мы с ней в клуб бегали на танцы, она меня фокстроту учила, тут в коридоре, ночью, чтобы никто не видел. Я ей наступлю на ногу, она хохочет. Помаду мне подарила, ленинградскую, в золотой трубочке. Я её потом лет десять берегла, всё не красилась, жалко было. Песни пела. Сидит, пишет, и поёт себе под нос, а слов не знает, одни «ля-ля». Стихи наизусть читала. Длинные. Я половины не понимала, а слушала.

Вера сидела и слушала. Ни одного из этих слов она про маму не знала.

Мама не пела. Мама в доме не включала радио, говорила, что оно мешает думать. Фокстрот… Вера попыталась представить маму в коридоре, ночью, хохочущую, и не смогла. Перед глазами вставала мама на скамейке в Юсуповском саду, с ящиком карточек, в варежках, и поднимала голову через раз.

Всю жизнь с ней прожила в одной квартире, а рассказывает это горничная.

— Она к Агафье ходила, — сказала Вера.

— Ходила. Каждый день почти. Записывать. Агафья тогда другая была, не такая злая. Нюрочка у неё была… — Светлана Петровна поправила накидку там, где поправлять было нечего. — Нюрочка с ней бегала, с Леночкой вашей. Как сестрички.

— Что стало с Нюрой?

Светлана Петровна разогнулась, поглядела на окно, на открытую доску подоконника, на пыльный ящик.

— Ой, да вы тут всё разворотили. Я Ваську позову, он прибьёт. — Она подошла и опустила доску, прижала ладонью. Доска легла на место, и у стены снова осталась щель в палец. — Чаю вам принесу. Вы ж не завтракали, мне Шура в окно махала.

Она вышла, не дожидаясь ответа.

Вера осталась с тетрадью.

Шура махала в окно, и Светлана Петровна это знала. Савельев курил у крыльца и не уходил. Громов звонил, пока Вера спала, и знал про неё больше, чем она сама с утра помнила. Стоило Вере показаться на лестнице, Светлана Петровна что-то дописывала в тетрадку. Вчера ещё это называлось «у нас все друг за друга». Сегодня Вера сидела в номере и не могла подобрать этому другого названия, кроме того, которое знала по работе.

За мной смотрят, подумала она. Наружка. Только без машины, без смены и без начальника, который это приказал. Целый посёлок наружки, и все улыбаются.

В коридоре кто-то прошёл, шаркая, остановился у двери и пошёл дальше. Ведро звякнуло. Тот, утренний, что ругал ведро шёпотом. Вера слушала, пока шаги не затихли на лестнице, и думала, что не знает, кто ещё живёт на этом этаже. За три дня она не видела ни одного соседа. Только слышала: ведро, кашель за стенкой, однажды ночью радио, тихо, какой-то концерт по заявкам: кому-то тоже не спалось.

Она открыла тетрадь на первой странице, посмотрела на первую строчку и закрыла. Не сейчас. Сейчас придёт Светлана Петровна, а маму при свидетелях Вера читать не собиралась.

Светлана Петровна вернулась с подносом. На подносе стоял стакан в подстаканнике, чай тёмный, крепкий, и на блюдце три сушки и два кусочка рафинада. Поставила на стол, рядом с графином.

Вера посмотрела на стакан.

Вчера у Громова она не взяла ничего, проверить, что будет. Узнала. Рюмка Савельева на полпути, глаза Шуры, Бугров с полной крышкой от термоса. А сейчас ей было надо, чтобы Светлана Петровна не ушла. Чтобы села и говорила дальше про платок и про помаду, пока не скажет то, что не говорит.

Она взяла стакан и отпила. Чай был сладкий, хотя рафинад лежал на блюдце.

Светлана Петровна улыбнулась. Не так, как вчера внизу, когда улыбка держалась чуть дольше, чем надо. Просто улыбнулась. И села на край кровати, сложив руки.

— Вот и хорошо, Верочка. Вот и правильно.

— Светлана Петровна. Когда мама вас просила?

— Давно.

— Как давно? Она вам писала? Она отсюда уехала и больше никому сюда не писала, я бы знала.

Вера осеклась. Она не знала, что мама была на Севере. Не знала про фокстрот. Ничего бы она не знала.

— Не писала, — сказала Светлана Петровна. — Просила, и всё. Сказала: если за этим кто приедет, свой, вы отдайте. А сами не говорите. Пусть сам найдёт. Найдёт — значит, надо ему.

— Свой?

— Ну, своя. Кто ж ещё.

— Она так и сказала — «свой»?

Светлана Петровна посмотрела на неё с жалостью.

— Тридцать лет, Верочка. Разве каждое слово упомнишь.

— Вы её спрятали, тетрадь. Под подоконник.

— Я. Она мне отдала, а я сюда, к батарее. Чтобы тёпленькая лежала. Чтобы не отсырела. — Светлана Петровна кивнула на подоконник, довольная. — Ни одна душа не знала. Даже Николай Андреевич не знал.

Вера поставила стакан.

— Даже Громов, — сказала она. — А почему Громов должен был знать?

Светлана Петровна моргнула. Потом засмеялась, легко, отмахнулась ладонью.

— Так он всё знает, Верочка. Директор.

— А Тоне вы почему не отдали? Она к вам приходила. Она про сорок седьмой спрашивала.

— Так она не ваша. — Светлана Петровна сказала это просто, без злости. — Чего ж я буду чужому человеку Леночкино отдавать. Она и так по Леночкиным бумажкам сюда приехала. Нечего было.

Нечего было, повторила про себя Вера. Тоне нечего было сюда приезжать. И что с ней стало, они тут все знают.

— Как мама уехала? — спросила она.

Спицы. Вера посмотрела на руки Светланы Петровны, ища, чем они займутся, но спиц не было. Вязанье осталось внизу. Руки Светланы Петровны полежали на коленях, потом одна поднялась и стала разглаживать накидку рядом, кружево, по одному зубчику.

— Уехала, — сказала она.

— Когда? Поездом? Её провожали?

— Вы пейте, Верочка, остынет.

— Её провожали? Вы её провожали?

Пальцы на кружеве остановились.

— Подписали бы вы, Верочка, бумажку капитанову, — сказала Светлана Петровна, не поднимая головы. Голос у неё стал тихий и ровный, будто она читала по написанному. — Подписали бы, почитали тетрадочку, мамину, на память, и поехали бы домой. В четверг поезд придёт, я узнавала. Может, и увезёт. Вам бы домой, Верочка.

— Может?

— Ну, придёт-то он точно.

Она встала. Поправила на себе кофту. Взяла поднос, на котором остались сушки, и снова поставила его на стол, будто забыла, что принесла его сюда, а не уносит.

— Шапочку надевайте, когда в шахту пойдёте. Там в клети дует.

— Мне не холодно, — сказала Вера.

— Я знаю, — сказала Светлана Петровна. — Так вы всё равно надевайте. Люди смотрят.

Она пошла к двери. Вера сидела с тетрадью на коленях и смотрела, как Светлана Петровна выходит, широкая, в вязаной кофте, с кудельками на затылке, и как останавливается на пороге и оборачивается. Взгляд у неё прошёл мимо Веры, к окну. К тюлю, к чёрному стеклу за тюлем, к шпингалету форточки.

— Читайте, Верочка, — сказала она. — Только ночью окно не открывайте.