Read the book: «Сестра Грейс»

Font::

Глава 1: Встреча

Пролог

«Молись так, словно всё зависит от Бога; работай так, словно всё зависит от тебя».

— Игнатий де Лойола

Толедо, Испания. Ночь с 1-го на 2-е ноября 1647 года.

Своды готического нефа глухо резонируют от женских псалмов. Заунывное пение сливается с отчаянным шепотом прямо у меня над ухом: — Мне больно!

Я резко зажимаю ей рот ладонью, осаждая девчонку, норовящую вырваться в общий зал под лунный свет. Луч пробивается сквозь узкую щель в дубовой створке и преломляется в многоцветном витраже: лик Христа в окружении потускневших святых смотрит с вышины на потрескавшуюся позолоту побеленного свода.

— Ты можешь замолчать? Где твое благочестие, а? Дрянная девчонка. Честно говоря, ты начинаешь утомлять.

Пальцы на правой руке обжигает влажное тепло — она вцепляется зубами в кожу, прокусывая её до крови. Я отталкиваю её резким движением, выхватываю из-под сукна колесцовый пистолет и прижимаю к краю лавки, уперев тяжелый ствол ей в живот: — Ну что, замолчала? Как думаешь, Всевышний примет тебя на небесах в таком виде?

Секунда. Другая. В тени царит тяжелая тишина.

— А с железом у пояса ты куда сговорчивее, — шепчет она без тени страха.

Я медленно отступаю на шаг, не выпуская её из прицела.

Она распрямляется, смахнув с лица прядь волос. Дорожки слез блестят на щеках, срываясь на воротник грубого сукна. Она всматривается в оружие с неожиданным прищуром: — И этим ты надеялся меня испугать? Скажем прямо, вещица не для бедного послушника. Настоящий хозяин этого орнамента нынче где-то в канаве разлагается, верно?

Я переношу палец на спусковой крючок, упирая дуло вплотную: — О, можешь не сомневаться.

ГЛАВА 1

1 ноября. Утро.

Обитель оживает. Вокруг медленно движутся фигуры в темных одеждах. Мать Игнасия де ла Вера Крус, чья иссохшая, прямая осанка выдает в ней женщину железной воли, обводит нас тяжелым взглядом: — Грейс и Каталина, встретьте новеньких. Они прибудут с минуты на минуту.

Каталина поворачивается ко мне, шурша подолом туники. Она безмолвно показывает пальцами то, что я и без её знаков понял с первого раза. Я отвечаю ей скупым жестом, и мы выходим на паперть, в утреннюю прохладу, где ночной мрак еще держится по углам двора, вытесняемый рассветом и щебетанием птиц.

Мы всматриваемся в дорогу. Внезапно боковым зрением я улавливаю движение: из-за поворота выкатывается тяжелая крытая повозка под управлением наемного кучера. За услуги церкви уплачено щедро — упряжка из четырех лошадей осаживает прямо у каменных ступеней.

Дверь отворяется, и одна за другой на землю спрыгивают послушницы. В глаза сразу бросается та, что держится с заметным вызовом: при ней всё положенное благочестивое убранство — ладанка, небольшой ларец-реликварий на шее и карманный требник в кожаном переплете. Поверх дорожного платья на ней накинута плотная шерстяная шаль, укутывающая плечи и голову от утреннего ветра.

Её полных губ трогает легкая усмешка (или: Её полные губы тронуты легкой усмешкой). Она о чем-то переговаривается с попутчицами, но, переведя взгляд на меня, замирает. Группа направляется к паперти, послушницы смиренно склоняют головы перед Каталиной и мной. Но та, с молитвенником в руках, проходит мимо, глядя на меня в упор — изучающе, почти дерзко. От неё веет привычным монастырским ладаном, но сквозь него пробивается резковатый запах табачного листа.

Мы следуем за ними к входу.

Поднимаясь по ступеням, я оступаюсь: правая нога подламывается, и весь вес приходится на левую. Я бьюсь коленом о тесаный камень, и под полой рясы с глухим металлическим звоном стучит о ступень незакрепленный пистолет.

Каталина тут же бросается ко мне, поддерживая за локоть и быстро мелькающими пальцами спрашивая, что случилось. Я отмахиваюсь знаками: пустяки, помощь не нужна. Пока новенькие скрываются за массивными дверями храма, я присаживаюсь на край ступени, прикрывая рукой полу рясы, и ловким движением возвращаю пистолет в кобуру.

Оставшиеся на улице сестры оборачиваются: — Что с вашей ногой, сестра Грейс? — раздается голос из толпы.

Каталина опережает ответ: — Вы забыли? Грейс немая.

Из притвора доносится голос аббатисы, зовущий Каталину. Та мгновенно исчезает в темном проеме.

— А кто же переведет Грейс? — растерянно бросает кто-то из новеньких.

— Я переведу, — раздается над ухом голос той самой девчонки в шали. Она спускается обратно к ступеням. — Моя мать тоже была немая. Я знаю язык.

Она останавливается напротив, и её пальцы складываются в быструю фразу: «Каково это — быть немой? Должно быть, тоскливо».

В её жестах сквозит чистая насмешка. Я отвечаю коротко: «Тебя это не касается».

Она усмехается еще шире, переключаясь на голос: — Идет тебе это платье. Но...

Она демонстративно поворачивается к остальным монахиням: — Идите, я помогу ей подняться и провожу внутрь.

Монахини послушно скрываются в проеме храма.

Как только за ними закрываются двери, я перехватываю её за запястье и тихо цежу сквозь зубы: — Как твое имя?

— Констанца. Констанца де Сильва, — она не вырывается, продолжая смотреть с вызовом. — А тебя, стало быть...

Не дожидаясь ответа, она стремительным движением руки скользит под тяжелую ткань моей рясы, нащупывает скрытую под ней кобуру и ловко извлекает колесцовый пистолет до того, как я успеваю перехватить её запястье. Повертев тяжелое железо в пальцах, она вслух читает гравировку на стали: — Томас П...

Я резким ударом выбиваю оружие из её пальцев, подхватываю на лету и мгновенно прячу под подол. Над тихим двором проносится её короткий, наглый смешок. Констанца качает головой, ничуть не испугавшись, и подается ближе: — Пендлтон? — договариваю за неё я, выжидая, пока стихнет её веселье.

— Ну что ж, Томас Пендлтон. Приятно познакомиться. И долго ты намерен изображать смиренную сестру? Фамилия-то хоть настоящая?

— У меня нет фамилии. Здесь все знают меня просто как Грейс.

Она тихо фыркает, но в этот же миг её лицо каменеет. На пороге паперти появляется матушка Игнасия. Аббатиса окидывает нас тревожным взглядом: — Что у вас здесь? Как нога Грейс?

Констанца поворачивается к ней с абсолютно невинным, смиренным видом: — Всё в порядке, матушка. Просто сильный ушиб.

Я показываю жестами, что хочу посидеть на воздухе еще немного. Констанца послушно «переводит» аббатисе мои слова. Матушка Игнасия кивает и уходит внутрь.

Глава 2: Привет из прошлого.

2 ноября. Ночь.

Свечи в серебряных подсвечниках догорели наполовину, а я так и не сомкнул глаз со вчерашнего рассвета.

Слева, за еле приоткрытой дубовой створкой кельи, раздались шаги. Кто-то легкой, бесшумной тенью пронесся мимо проема.

Я поднялся с жесткой койки, не издавая ни звука. Пальцы правой руки под соломенным матрасом нащупали тяжелую сталь — колесцовый пистолет лежал наготове. Подойдя к двери, я сразу же спрятал его под рясу за кожаный пояс.

Приоткрыв створку шире, я высунулся в пустой, вымощенный плитами коридор. Абсолютная тишина. И только на леденеющем полу у соседней двери темнела оброненная женская вуаль сложного бордового оттенка.

Я сделал шаг из кельи, наклонился, подбирая ткань, и в то же мгновение из-за угла бесшумно выплыла Констанца де Сильва.

— Что, хромота уже прошла, Томас? — бросила она с ленивой усмешкой.

Я распрямился, держа бордовый шелк на вытянутой руке, и шагнул навстречу: — Это, видимо, твоя.

— Нет, Томас, это твоя, — покачала головой она, делая шаг ближе. — Настоящая вуаль скрывает мужчину куда лучше, чем ты думаешь. Особенно если задрапироваться так, чтобы ни у одной инспекции аббатисы не возникло вопросов. Множество слоев ткани разного цвета и плотности скроют любые изъяны, отбив охоту вообще смотреть на тебя. Ты и правда так думаешь? А первобытное любопытство — от него не избавиться, это как желание увидеть замотанную рану.

— Спасибо за заботу, Констанца, — ответил я. — Но тебе стоило бы печься о собственной безопасности, а не совать нос в чужие дела.

— О нет, — протянула она, склоняя голову набок. — Ты прячешься в женском монастыре. И этим всё сказано. Так покажи мне свой трофей.

— Я не собираюсь играть с тобой, что бы ты ни затевала, — сказал я, хватая её за руку и затаскивая в келью.

Но она вырвалась, выбежала в коридор, пытаясь прорваться к средокрестию, где несли службу ночные смотрительницы. Боль в колене отдала тупой вспышкой, впереди послышались чужие шаги. Я настиг её в несколько прыжков, и в этот миг стены словно раздвинулись — своды готического нефа глухо отозвались на женские псалмы. Заунывное пение слилось с отчаянным шепотом прямо у меня над ухом: — Мне больно!

Я резко зажал ей рот ладонью: — Ты можешь замолчать? Где твое благочестие, а? Дрянная девчонка. Честно говоря, ты начинаешь утомлять.

Она вцепилась зубами в кожу, прокусив пальцы до крови. Я оттолкнул её резким движением, выхватил из-под рясы колесцовый пистолет и прижал девушку к грубой лавке, уперев тяжелый ствол ей в живот: — Ну что, замолчала? Как думаешь, Всевышний примет тебя на небесах в таком виде?

Секунда. Другая. В тени царила тяжелая тишина.

— А с железом у пояса ты куда сговорчивее, — добавил я.

Я медленно отступил на шаг, не выпуская её из прицела.

Она распрямилась и, развернувшись, смахнула с лица прядь волос. Дорожки слез блестели на щеках, срываясь на воротник из грубого сукна. Она всмотрелась в оружие с неожиданным прищуром: — И этим ты надеялся меня испугать? Скажем прямо, вещица не для бедного послушника. Настоящий хозяин этого пистолета нынче где-то в канаве разлагается, верно?

Я перенес палец на спусковой крючок, упирая дуло ей вплотную: — О, можешь не сомневаться.

Перед убийством я вспомнил первое — шесть лет назад, когда мне было двенадцать.

1641 год, 17 июля.

— Томас! — раздалось со второго этажа.

Сосчитав ступени вверх — а их было ровно шестнадцать, — я оказался у распахнутой двери. Мать окутывал свет из окна, оставляя вторую половину комнаты в тени, как на картинах в технике тенебризма. Я шагнул дальше, в обитую тисненой кожей комнату. За столом на высоком стуле сидела мать и что-то писала. Она была укутана в темно-синее платье.

— Ты как святая Инесса, — сказал я, и она сразу же обернулась.

— Ну, тогда ты мой ангел, который спасет меня, — она огляделась по сторонам, выдвинула ящик, достала три серебряных реала и протянула мне. — Возьмешь хлеб, малый мешок нута и инжир.

— Хоро... — не успел выговорить я, как она перебила: — Давай-давай быстрей, мне это нужно прямо сейчас.

На рынке, неся в руках только что купленное, я увидел, как девушка — возможно, моего возраста или чуть старше — бежит с чем-то в руках, а за ней уже увязалась толпа. Я тут же ускорил шаг вслед за ними.

Один из преследователей нагнал её и, не задумываясь, ударил рукой — так я сперва подумал, — разбив ей лицо. Бедолага залила кровью рыночную пыль, и только потом я разглядел в руке мужчины камень острой, уродливой формы.

Толпа в моей голове аплодирует, радуясь аутодафе. Огонь. Я смотрю, как мать этой девушки сжигают. Свист. Я вижу, как глаза девочки бегают в сутолоке. Аплодисменты.

— Ну решайся уже. — Что?

Констанца де Сильва повторила: — Если хочешь убить — делай, не надо тянуть.

Я снова провалился в воспоминания: вот я поднимаюсь обратно по лестнице с покупками, слыша крик матери. Отец склонился над ней, размахивая руками и что-то крича. Я видел, как мать забилась в угол, а на тисненой коже стен расцвели бурые брызги. Я открыл тумбочку у кровати и достал заряженный пистолет — прогремел выстрел, такой громкий, что соседи тут же сбежались.

Тут я вспомнил молодую особу с рынка.

Смотрю на Констанцу де Сильву, которая так и продолжала смотреть на меня с вызовом и ждать. Я заметил у края её губ небольшой шрам, который то растягивался, то сжимался при каждом движении её лица.

— Нет-нет, — произнес я еле слышно. Она скорее прочитала это по губам, чем расслышала. Я развернулся и пошел обратно в сторону кельи, оставив Констанцу в полном недоумении.