Read the book: «Бегущей строкой», page 4

«Радуйтесь с трепетом!»

Служите Господу со страхом и радуйтесь с трепетом.

Пс. 2:11

Я долгие годы не хотела ехать в Израиль. И, в общем, догадывалась, что меня удерживало. Как живут там уехавшие из России – по-разному, по-разному, конечно, но в принципе я понимала. И, честно говоря, мне это было не очень интересно. Как живут коренные или укоренившиеся израильтяне – тоже. Для меня это была, прежде всего, Святая Земля, земля Христа, и все во мне противилось тому, чтобы неизбежно видеть на ней сегодняшнюю жизнь во всей полноте. Я боялась спугнуть что-то самое драгоценное в моей вере – подвиг Иисуса, добровольная его жертва должны быть отделены от туристических декораций.

Решение отправиться в Израиль, причем немедленно, явилось одним зимним утром, сразу после пробуждения. Я ясно поняла, что не хочу ехать гостем, коллекционером достопримечательностей, не хочу предпринять путешествие, но жажду совершить паломничество. Через пять минут я уже звонила в паломническую службу. Виза была не нужна, но подходящей группы не было: Крещение прошло, теперь групп какое-то время практически не будет – не сезон, да и праздников нет. Но я как раз желала избежать толп, а ждать не могла и буквально умоляла подыскать что-нибудь. Через полчаса мне перезвонила милая девушка и сказала тоном, не оставляющим сомнений в том, что она, конечно, поработала, но меня едва ли устроит то, что она может мне предложить. Группа прихожан из Сибири во главе с отцом Михаилом летит через неделю с пересадкой в Москве, и у них свободно одно место. Это был идеальный вариант. Я помчалась в агентство. Программа стандартная – христианские святыни, условия размещения и питание более чем скромные. Единственная роскошь, которую я себе позволила, – одноместный номер, впрочем, пары для меня и не было.

В Израиле не обещали хорошей погоды – холод, ветер и дожди. Но это не имело никакого значения. Я прочитала расписание экскурсий, и смутил меня только один пункт: омовение в Иордане на месте Крещения Христа. Подробно было рассказано, что надо иметь при себе, цена на длинную рубашку, если не привезти с собой, и т. п. Но вот температура в реке в это время не выше 15 градусов. А меня даже в жару на теплых морях всегда дразнили – еле-еле с опаской входила в воду. Этот пункт я, вздохнув, решила проигнорировать, и в список вещей с собой резиновые тапочки не вписала. На все была готова: лезть по горным тропам к монастырям, каждый день переезжать с чемоданом из города в город, жить в дешевеньких отелях и есть скромную пищу, но в ледяную воду – нет!

В аэропорту я познакомилась с отцом Михаилом – худым, высоким, с аскетичным, эльгрековского типа лицом молодым человеком. Он оказался сорокалетним отцом пятерых детей и своего рода бунтарем, против которого ополчились священники из близлежащих приходов, мол, переманивает паству. А ларчик открывался просто: у него в храме лавки по всем стенам и стулья складные в углу. Православная служба требует помимо крепости в вере крепости в ногах, а моменты службы, когда надо встать или преклонить колени, если кому не известны, так батюшка жестом покажет. В Иерусалиме вдруг кто-то робко предложил сходить к Стене Плача, и тетеньки возмущенно замахали руками: да вы что, это не наша святыня, а он молча снял рясу и пошел со мной и еще двумя отважными дамами в сторону Старого города.

Мои будущие спутники, с которыми я встретилась в Шереметьево, где они делали пересадку, смотрели на меня с подозрением. Три четверти группы составляли женщины, в основном немолодые, были две пары, семья с девочкой-подростком и несколько одиночек-мужчин. Многие знали друг друга, остальные перезнакомились во время пятичасового перелета. Я назвала свое имя: Елена. Был задан вопрос о профессии. Тут я запнулась: редактор был бы непонятен, о писательстве и журналистике лучше было не заикаться. Я сказала: преподаватель. А чего? – спросили меня с живейшим интересом. Литературы, – ответила я с чистой совестью, и на неделю стала Ленкой-училкой. Так в моем паломничестве бонусом возник неожиданный, но чрезвычайно гармонирующий с его целью аспект – анонимность (привыкла быть Аленой, имя Лена не относила к себе, ну, и училка как-то не совсем моя профессия).

Это были дни, как бы вынутые из обычной жизни, из ее будней и праздников, но при этом невероятно ее расширившие. Когда-то я долго думала над строкой Фета и никак не могла понять ее смысл. Конечно, поэт говорил о другом, но туманная формула идеально определила мое ощущение хронотопа: «Там, где в пространстве затерялось время». Я была не я, а «училка Ленка», я могла одновременно быть не собой и вместе с тем быть собой, как никогда прежде (стихотворение Фета, кстати, называется «Никогда»), не соотносясь с обстоятельствами и окружающими. Это были дни невероятной внутренней свободы, острейшего ощущения полноты проживаемого момента. Я не замечала никакой шелухи, я верила всему, а главное – не просто верила, я шла по этому крестному пути, я заливалась тихими слезами оттого, что стою в Гефсиманском саду, замирая от ужаса и отчаяния, что все вот-вот случится, и оттого, что Иисус в этот момент волен изменить свою участь, но «не Моя воля, но Твоя да будет» (Лука, 22:46), я плыла на кораблике по Галилейскому морю и с горечью признавалась себе, что не пойти мне по волнам, утешаясь лишь тем, что даже апостол Петр начал тонуть и пришлось Иисусу поддержать его со словами: «Маловерный, зачем ты усомнился?» (Мф, 14:31). А пустыня, где дьявол искушал Христа, оказалась вовсе не песчаной, как мне всегда представлялось, а каменной, и один из тех камешков сейчас, как и всегда, передо мной, на письменном столе… В храме Гроба Господня я побывала не один раз, как только выдавалось свободное время, мчалась туда, вставала в очередь к кувуклии, не замечая людей вокруг…

Мы переезжали из города в город – израильские расстояния, конечно, смешны для нас. С ужасом видела я, как быстро сменяются еврейские и арабские земли, вздрагивала, когда проезжали блокпосты и когда в автобус входили люди с автоматами. Несмотря на многократные предупреждения, великопостная еда была неизменно вкусной, матрасы в гостиницах удобными, и погода, вопреки прогнозам, стояла вполне приличная, почти без дождей, даже солнышко то и дело выглядывало.

Мои спутницы были истовыми верующими, людьми, в основном, не слишком обеспеченными, эта поездка была для многих первым заграничным путешествием и не только духовным событием, но и выходом в какую-то иную реальность. Держались они стойко, не рвались к витринам и только, немного стесняясь, покупали китчевые сувениры, перечисляя всех, кому надо не забыть что-то привезти, и обсуждая это за ужином. На самом деле было это очень трогательно. Отношения у нас сложились самые доброжелательные, тем более что обстоятельства были не вполне обычными. По утрам и вечерам мы собирались в одном из номеров на общую молитву, а накануне посещения службы в храме Гроба Господня, а потом в Горненском монастыре отец Михаил желающих исповедовал. Мы не стыдились слез умиления, которые то и дело настигали нас в разных местах, и уж, конечно, не было никаких споров и склок, которые так часто вспыхивают из-за каких-нибудь мелочей в туристических автобусах.

Но вот приближалась поездка на реку Иордан, и я поняла из разговоров, что погружаться в ее воды твердо намерены все, кроме меня, малодушной и маловерной. Честно говоря, чувствовала я себя неуютно. Но когда мы подъехали к Ярдениту, я увидела большой коммерческий центр со всеми атрибутами: бойкой торговлей и ресторанами, несколько припаркованных на площадке автобусов, – и впервые за поездку не сумела отрешиться от этой мишуры. Отлегло, и я перестала переживать по поводу своего отступничества. Но тут наш гид, пошептавшись с водителем, сделал неожиданное объявление. Оказывается, год назад израильские службы безопасности сняли ограничения на доступ к тому месту, где, как описано в Евангелии, собственно, и было совершено Крещение. Раньше туда пускали только раз в год, на этот праздник. Теперь можно подъехать, но там пока все не очень обустроено, не то что здесь. Однако если мы соберем немного денег, нас туда сверх программы отвезут. Конечно же, мы все с готовностью откликнулись и покинули китчевый комплекс.

Был пасмурный и холодный день. Река Иордан – здесь, в Вифаваре, метров семь шириной, на противоположном берегу Иордания, так что прямо напротив стоит танк. Вода не просто мутная, она зелено-коричневая, нам объяснили, что это из-за илистого дна. Кроме нас – никого. На берегу – несколько кабинок для переодевания из каких-то плетеных щитов. Молча, поеживаясь от пронизывающего ветра, все выстроились к ним в очередь, держа пакеты с рубашками, тапочками и полотенцами. Я подошла к самому берегу. И меня накрыло. Я верила, что все было именно здесь, я видела голубя и слышала глас с небес. И поняла, что не прощу себе, если не войду в эти воды. Никакого магазинчика тут не было, но за два доллара водитель повез меня куда-то, где можно было купить длинную белую рубашку. Когда мы вернулись, берег опять был пуст, и из кабинок в сторону автобуса потянулись наши паломники – греться.

Я переоделась и вошла в реку. Погрузилась с головой. Мне не было холодно. Вокруг ни души. Тихо. Я и Иордан. Будет у меня еще когда-нибудь миг такой гармонии, такого соединения с собой и миром?.. Едва ли.

И на обратном пути, слушая, как отец Михаил негромко и с какой-то очень точной интонацией – без излишнего пафоса, но в то же время искренне и проникновенно читает Евангелие, я впервые по-настоящему поняла, почему так часто в нем звучит слово «радость» и что такое «Радуйтесь с трепетом».

Мокрые ветки на фоне серого неба

 
Что связывает нас? Всех нас?
Взаимное непониманье.
 

Георгий Иванов

Сохранились, надо же, эти пожелтевшие блокнотики… Три штуки: голубой, черный и красный. Почерк, конечно, узнаваемый, хотя теперь, испорченный десятилетиями машинки, а потом компьютера, сохранив характерные начертания букв, он утратил былую аккуратность. Мне было тогда пятнадцать лет – самое время для формирования поэтического вкуса. Листаю, с изумлением узнавая и вспоминая: от Пушкина и Тютчева до Новеллы Матвеевой и Евтушенко. Сейчас, много десятилетий спустя, собственно, жизнь спустя, если бы я составляла свое поэтическое «избранное», совпадения были бы поразительны: я бы добавила многое, но почти ничего не стала бы исключать. Однако едва ли бы пришло в голову переписывать стихи от руки пусть даже и в такой красоты блокноты, о каких в ту пору мне, с детства и по сию пору неравнодушной ко всякого рода канцелярским принадлежностям, не приходилось мечтать. В крайнем случае, дело ограничилось бы списком, причем, несомненно, на компьютере.

Но на самом деле я совсем не о том.

Ни разу на протяжении этих страшно сказать скольких лет мне не приходило в голову выписывать из книг что-либо, кроме необходимых к случаю цитат. И вот – пришло. Читая в который раз «Дневники» о. Александра Шмемана, я начала подчеркивать карандашом и комментировать на полях. Теперь, вернувшись к ним, я решила некоторые цитаты и пометы переписать. Именно переписать, букву за буквой, а не из интернета «копировать – вставить». Это получилось как разговор с духовником. Или – с Богом, просто без того, кто лишь свидетель есть.

* * *

«Божественная сила терпения. Больше всего для борьбы с дьяволом нужно терпение, а его-то меньше всего в человеке, особенно молодом. Главная опасность молодости – нетерпение».

Все так. Только я добавила бы к «нетерпению» и «нетерпимость». И так тесно связаны с этим формы общения! Отец любил повторять, что в браке главное – вежливость. Верно, но это относится не только к браку, а ко всем отношениям с близкими. Как трудно не позволять себе с близкими вести себя так, как никогда не позволил бы себе с чужими: грубо, раздраженно, нетерпеливо и нетерпимо! Как у Пастернака «Я послан Богом мучить себя, родных и тех, которых мучить грех». А ведь иногда достаточно выработать в себе хорошие привычки. Это достигается простым повторением и упражнением, как постановка красивого почерка. Прочитала в одном из последних интервью Наталии Трауберг: «…сделали даже закон в католических странах, что нельзя разводиться. А вот попробуйте сделать закон, что нельзя наорать. Но Христос говорит об этом гораздо раньше: “Гневающийся на брата своего напрасно подлежит суду”».

* * *

«Трудность всякого начала: например, Великого Поста. «Не хочется». Отсюда: необходимость сначала и во всем – терпения. “Терпением спасайте душу вашу” (Лк. 21:19). Терпение – это приятие сквозь “не хочется”, это заглушение этого “не хочется” не насильным “хочется”, оно невозможно и фальшиво, а просто приятием, подчинением себя, то есть, послушанием. И терпение рано или поздно превращается в “хочется”. И наконец то, чего “не хотелось”, оборачивается счастьем, полнотой, даром».

Как это относится ко всему изначально «нелюбимому» и многому тому, что высокомерно почитаешь «второстепенным». Чем больше думаешь, тем больше проникаешься его универсальностью. Но остается вопрос: к чему прикладывать это изначальное усилие? Делать ли что-нибудь через силу или стараться потакать себе? Я бы сказала, что корень вопроса здесь не только, а может быть, не столько в реальной важности и необходимости, а в том, каким будет послевкусие, доставит ли тебе удовлетворение результат или факт того, что ты это сделала. Есть мелочи, на первый взгляд не очень осмысленные, на которые вроде бы жалко тратить время, вроде домашнего хозяйства. А в итоге – уют – количество, переходящее в качество.

* * *

«Все эти месяцы болезнь Л. Непрекращающийся шум в голове, припадки отчаяния. Болезненная жалость. И такой простой урок о смысле страдания в нашей жизни: например, готовность самому заболеть, страдать, лишь бы ей было лучше. Освобождение – пускай и временное, и частичное – от эгоизма»… “Почему Бог допускает это?” Вечный вопрос без ответа. Вижу только один, наверное, неполный: своим страданьем человек “приносит пользу” другим, нам: разбивает хотя бы на время бетон эгоизма, самодовольства, “жира”, отделяющего нас от Бога больше, чем любые “прегрешения” и “помыслы”. Это и есть, по всей вероятности, спасительный смысл страданий».

Постепенно, смею надеяться, мое «терпение» превращается в «хочется», мне уже не так в тягость делать, что могу, для моих страдающих ближних, коих становится все больше… И крепнет сознательное стремление не дать «бетону эгоизма» заковать в непробиваемую броню. Жертвовать собой – это всего-навсего жить более гибко и менее категорично. Помнить, что ты в мире не одна.

Как научиться благодарить бесконечно хотя бы за то, что бьется сердце, видят глаза, течет по жилам кровь? Как принять жизненный принцип «Слава Богу за все»? И вот этот стыд за неблагодарность судьбе, Господу становится одним из постоянных, доминирующих ощущений моей жизни.

* * *

«Страшная ошибка современного человека: отождествление жизни с действием, мыслью и т. д. и уже почти полная неспособность жить, то есть ощущать, воспринимать, “жить” жизнь как безостановочный дар. Идти на вокзал под мелким, уже весенним дождем, видеть, ощущать, осознавать передвижение солнечного луча по стене – это не только “тоже” событие, это и есть сама реальность жизни… То же самое и в общении. Оно не в разговорах, обсуждениях. Чем глубже общение и радость от него, тем меньше оно зависит от слов. Наоборот, тогда почти боишься слов, они нарушат общение, прекратят радость. <…> Отсюда моя нелюбовь к “глубоким” и, в особенности, “духовным” беседам. Разговаривал ли Христос со Своими двенадцатью, идя по галилейским дорогам? Разрешал ли их “проблемы” и “трудности”? <…> Итак, если вспомнить, то оказывается, что наибольшая сила и радость общения были в моей жизни от тех, кто “умственно” меньше всего значил для меня».

Абсолютно созвучно моим ощущениям! Оба аспекта. Я поздно пришла к этому, собственно говоря, не так давно, мне до сих пор иногда требуется некоторое усилие, чтобы жить в том значении, о котором говорит о. Александр. Многие так и проживают жизнь – не живя, а многим такая постановка вопроса наверняка показалась бы кощунственной. Что же касается радости от общения, у меня есть конкретные примеры. Вроде никаких специальных «разговоров», просто течение жизни, а в итоге – радость…

* * *

«Ни один человек в мире не обогатился обсуждениями. Только встречей с реальностью, с правдой, добром, красотой… Что такое счастье? Это жить вот так, как мы живем сейчас с Л., вдвоем, наслаждаясь каждым часом (утром – кофе, вечером два-три часа тишины и т. д.). Никаких особенных “обсуждений”. Все ясно и потому – так хорошо!»

Вопрос стоит так. Одно из двух:

– Как, с кем-то жить? Ведь он будет мешать мне пить мой утренний кофе!

Или же:

– Мы будем вместе жить. И будем вдвоем пить утренний кофе!

Сила интонации – меняет все.

Долгое счастье, дарованное мне в семейной жизни, ничем нельзя измерить…

* * *

«Я многое могу, сделав усилие памяти, вспомнить; могу восстановить последовательные периоды и т. д. Но интересно было бы знать, почему некоторые вещи (дни, минуты и т. д.) я не вспоминаю, а помню, как если бы они сами жили во мне. При этом важно то, что обычно это как раз не “замечательные” события и даже вообще не события, а именно какие-то мгновения, впечатления. <…> Например, та Великая Суббота, когда перед тем, как идти в церковь, я вышел на балкон, и проезжающий внизу автомобиль ослепляюще сверкнул стеклом, в которое ударило солнце. Все, что я всегда ощущал в Великой Субботе, а через нее – в самой сущности христианства, все, что пытался писать об этом, – в сущности, всегда внутренняя потребность передать и себе, и другим то, что вспыхнуло, озарило, явилось в то мгновенье…Что такое молитва? Это память о Боге, это ощущение Его присутствия. Это радость от его присутствия. Всегда, всюду, во всем».

Вот это самое «Всегда, всюду, во всем» важнее, но и куда труднее, чем специально выделенное время для молитвы или посещения храма. Формальная церковная жизнь – уловка, с помощью которой люди находят легкий путь, самооправдываясь, что они-де воцерковлены. И спокойно можно прикрыться необходимостью идти в храм и не пойти к больному, к старому, не помочь кому-то. Это вроде как в пост мяса не есть, а водку пить.

* * *

«Церковность» должна была бы освобождать… Вместо того чтобы по-новому принять самого себя и свою жизнь, он [человек] считает своим долгом натягивать на себя какой-то безличный, закопченный, постным маслом пропахший камзол так называемого “благочестия”. Вместо того чтобы хотя бы знать, что есть радость, свет, смысл, вечность, он становится раздражительным и узким, нетерпимым и очень часто просто злым и уже даже не раскаивается в этом, ибо все это от «церковности».

Постные лица в храме, та «особость», на которой часто ловлю и себя, раздражаясь – из одного корня. Радость и свет, которые в быту должны переплавляться в терпимость, доброжелательность и порыв к помощи ближнему на уровне инстинкта.

* * *

«Страх смерти – от суеты, не от счастья. Именно когда суетишься и вдруг вспомнишь о смерти, она кажется невыносимым абсурдом, ужасом. Но когда в душе тишина и счастье – и о смерти думаешь и ее воспринимаешь иначе. Ибо она сама на уровне высокого, “важного”, и ужасает в ней несоответствие ее только мелочному, ничтожному. В счастье, подлинном счастье – всегда прикосновение вечности к душе, и потому оно открыто смерти: подобное познается подобным. В суете же нет вечности, и потому она ужасается смерти. “Во блаженном успении” это значит: в смерти, воспринимаемой счастливым человеком».

«Теперь и умирать не страшно» – говорилось многажды и совершенно по разным поводам, но притом всегда в связи с осуществленным долгом, мечтой, по сути дела, всегда с переживанием счастья, того, что что-то сбылось.

* * *

«Иннокентий Анненский (“Что счастье?”) “В благах, которых мы не ценим // За неприглядность их одежд?” …Старое кладбище, озеро, старые дома: уходящая Америка, шарм которой я всегда так остро чувствую. Ужин с группой православных студентов и с обычными разговорами».

Вот-вот, ровно то, на что нельзя жалеть времени, что нельзя числить его бессмысленной тратой, – благотворные впечатления любого рода, «жатва», но я бы добавила: еще и неизбежные новые всходы. Собственно говоря, это все эстетические переживания, природа, общение и иногда самые странные мелкие происшествия и неожиданные эмоции. Ни от чего в жизни нельзя отрекаться, нет ничего мелкого, всякие шоры вредны.

* * *

«Смерть не имеет ко мне отношения, а если вдруг получает его, то это возмутительно, и в этом возмущении затемняется вся жизнь. Но вот постепенно – уже не извне, а изнутри – приходит это знание. И тут возможны два пути. Один – все время заглушать это знание, “цепляться за жизнь” (“еще могу лезным”), жить так – мужественно. Как если бы смерть продолжала не иметь ко мне отношения. И другой, по-моему, единственно верный, христианский: знание о смерти сделать, вернее, все время претворять в знание о жизни, а знание о жизни – в знание о смерти. Этому двуединому знанию мешают заботы, сосредоточенность жизни на жизни…

Поэтому аскезу старости, это собирание жизни нестареющей, нужно начинать рано. И мне все кажется, что мой срок настал… Прибавлю еще: потому, что молодость не знает о смерти, не знает она и жизни. Это знание тоже приходит “видевше свет вечерний”. И был вечер, и было утро – день первый (Быт. 1:5). Молодость “живет”, но не благодарит. А только тот, кто благодарит, знает жизнь».

Я совершенно не чувствую своего возраста, но редкий день, чтобы что-нибудь властно не напомнило о нем и сразу же о необходимости достойно встретить те неизбежные ограничения, которые накладывает старение. Одно из колоссальных приобретений моей жизни, пришедших поздно, наверное, лет под пятьдесят, – как интересно жить. Как интересно воспринимать каждый поворот, каждую новую ситуацию, которую жизнь подкидывает. Надо не упускать ни одной возможности порадоваться чему-то. Не упустить ни одной возможности порадовать другого. Причем важно не только выполнить просьбу, а предугадать ее, быть предупредительной, вспомнить о чем-то важном для другого. Вот это в последнее время для меня один из очень значимых смыслов и радостей.

Восточная мудрость, которой так трудно, почти невозможно следовать: «Самое главное дело твоей жизни – это то, которым ты занимаешься в данную минуту». Если этому научиться, то абсолютно вся жизнь целиком, каждое ее мгновенье без изъятия будет осмысленной и одухотворенной. Только как этого достичь?.. Страх смерти – это, прежде всего, вопрос о том, как ты использовал эту единственную данную тебе жизнь, вопрос об отданных и оставшихся долгах перед собой и другими.

* * *

«С детства люблю храмовые праздники. Еще думал во время Литургии: что в жизни давало мне самую чистую радость – косые лучи солнца в церкви во время богослужения… Сегодня после обедни в воскресной тишине дома (солнце, голые деревья) слушали Matthaeus Passion Баха… как можно в мире, в котором родилась и прозвучала эта музыка, не верить в Бога… Плохо спал. Странные сны. Нервная усталость. На пути в семинарию рано утром: такое высокое, бледно-голубое небо. И все становится на свои места».

Да, именно «становится на свои места». Вот это соединение красоты и духовности, природы, искусства и веры – как это мне близко! Попытки убедить меня в том, что «вера выше» явлений природы и творений человека, попытка противопоставить одно другому – бесплодны.

* * *

«Погружение в обычную жизнь, состоящую из безостановочной траты другими моего времени. Но, может быть, это так и нужно. Может быть, в этом, на поверхности, абсурде “смысл” моей жизни? Тогда я несомненно проваливаюсь на экзамене, ибо все это приводит меня в злобное раздражение».

Не стоит пытаться формулировать этот самый «смысл жизни» чеканно раз и навсегда. Думаю, что он складывается из суммы смыслов каждого душевного и событийного движения. «Трата другими моего времени» – вроде бы страшненько звучит, но мною воспринимается как одно из слагаемых этой суммы, а может быть, это и вовсе своего рода оправдание моей жизни?..