Read the book: «Цыган»
Любви нельзя добиться силой, любовь нельзя выпросить и вымолить.
Она приходит с небес, непрошенная и нежданная.
Бак Перл Сайденстрикер
Часть 1. Нищенка
Распалённое сентябрьское небо ещё дышало жарким летом. Птицы беззаботно парили высоко над землёй, говорливые пчёлы с гулом и привычным ворчанием собирали мёд, стрекозы даже не думали готовиться к надвигающейся осени, отплясывая в воздухе вальсы Шуберта, жуки и муравьи с важным видом переползали пыльную разбитую конскими копытами дорогу, по одну сторону которой стояли добротные деревенские домишки, а по другую росли вишнёвые деревья и дикий кустарник. Лазоревое недосягаемое небо тонуло в лёгкой дымке полупрозрачных облаков. Было душно. Лютава повязала платок на голову, как это делали все деревенские девчата, в последний раз окинула себя удовлетворённым взглядом в зеркале, и, подобрав длинный заплетающийся подол василькового холщового сарафана, выскользнула из дома. Деревня жила обычной воскресной жизнью: где-то кудахтали куры, уныло мычал скот, угоняемый мальчишками на пастбища, скрипели телеги по дороге, ведущей в губернский городишко Спасск-на-Студенце. И вся эта привычная воскресная деревенская жизнь сопровождалась неугомонным лаем собак.
Нарядно одетый простой люд медленно тянулся в церковь на воскресную литургию. Вот и Лютава в одном из лучших своих нарядах с ниткой деревянных расписных бус тоже поспешала по пыльной дороге в храм. Идти было не далеко – версты две, не больше, и вот уже ноги сами несли к святой обители. Желание помолиться, высказать всё, что было на душе, поплакать перед образами, попросить, как это водится, жданного, да и себя, красивую, показать. А хочется ещё и на людей посмотреть – где, как не в церкви, собирается весь люд честной. Среди тяжёлых рабочих будней одно воскресение дарило те несколько часов отдыха и душе, и телу, и люди ждали его, и готовились к этому воскресному походу в храм. Всё самое лучшее – и всё сразу. Лютава с лёгкостью шагала в лаптях-липовиках, за последние три года жизни она уже свыклась и с крестьянской простой одеждой, и с незамысловатой грубой обувью и с нуждой, а было Лютаве всего семнадцать лет отроду. Незаконнорожденное дитя при купеческом дворе имело грустную, как правило, судьбу. Отец Лютавы, происходивший из знатного обедневшего дворянского рода Любенов, по настоянию родителей женился на дочери очень богатого купца, что имел свой постоялый двор в Энгельсе, в Саратове и многих других приволжских городах. На деньги тестя молодой Дирк Любен, талантливый финансист, закончивший один из лучших университетов в Дрездене, тотчас основал и возглавил крупнейший банк. Молодой импозантный Любен достиг предела своих мечтаний, его семья перестала считать копейки, а мать Любена больше не подметала со стола хлебные крошки, чтобы настоять на них квас. Лёгкая коляска, запряжённая парой отличных гнедых лошадей Орловской породы, каждый день ждала Дирка Любена подле крыльца его дома, чтобы отвезти на биржу молодого финансиста. Дирк работал ежедневно с утра до позднего вечера не покладая рук, с каждым месяцем всё увеличивая и увеличивая своё состояние. Тесть Дирка, длиннобородый кряжистый Микула Кулак, был очень доволен своим зятем, грубоватый, неотёсанный и порой довольно хамовитый, он уважал деньги и тех, кто умеет их приумножать. Дочь Микулы, такая же носатая (звали её за глаза «нос на карачках»), полнотелая, круглолицая Афанасия, была крайне похожа на папеньку, отчего Микула не чаял души в своём чадушке. Круглая со всех сторон, с ровным купеческим пробором, ещё сильнее подчёркивающим низкий лоб, круглощёкая с маленькими смеющимися мышиными глазками, Афонюшка была полной противоположностью молодому Дирку. Но к длиннокосой пышной Афонюшке прилагалось такое приданое, что все слёзные протесты Дирка утонули в доводах его отца: стерпится – слюбится, надо зарабатывать, чтоб жить достойно, а одной любовью сыт не будешь. А чтобы по-настоящему зарабатывать – нужно работать на себя, а не на кого-то, одним словом, нужен капитал – было бы, с чего начать. И Дирк венчался с Афонюшкой в Свято-Троицком кафедральном соборе маленького городка Энгельса. Глазами мудрого, прожившего жизнь старика молча и печально взирал священник на молодых. Он ничего не сказал и не спросил лишнего, лишь грустным взглядом проводил брачующихся после венчания вон из храма. Всё смешалось в голове молодого Дирка: и качающееся кадило, и высокие венчальные свечи, и удивительной красоты венец, что держали над его головой, и ослепительное кружево подвенечного наряда Афонюшки, тонущее в километрах белоснежной фаты, и трогательное, задушевное и такое искреннее пение церковного хора. Все события и лица слились в одно событие бурного пиршества. Микула накрыл богатые столы на берегу Волги – свадьбу дочери праздновали всем городом. Беспрестанно играла гармонь, купцы-соратники по купеческой гильдии подносили молодым свои подарки. Кто чем торговал – тем и одаривал новобрачных. Клали к ногам невесты и тюки с дорогими тканями, и украшения, что не всякая знатная семья могла себе позволить, и сапоги мягкой телячьей кожи, и шубы, и всякую домашнюю утварь. Афонюшка с замиранием сердца смотрела на своего суженого – вот счастье-то папочка купил. Только топнула Афоня ножкою, а папенька раз – и вот тебе, доченька, самый видный из женихов, да не из простых, а знатной дворянской крови. Дворяне, даже нищие, редко когда допускали подобный мезальянс, чтобы родовитый сын своего семейства взял в жёны пусть и богатую, да безродную. А тут на тебе: дочь Микулы Кулака да за такого красавца из благородных! Вот теперь вся округа будет кликать её Афонькой Любенкой! Ай, девки обзавидуются все! Так и думала Афоня, утопая в кружевах модного заморского платья, что папенька заказал прямо из Дрездена на свадьбу доченьке. Дирк с вежливой улыбкой принимал поздравления. Пьяные выкрики, постоянные крики «горько», пляски до упаду, а потом и кулачный бой – какая же русская свадьба без драки – всё это смешалось в одно грустное тягучее воспоминание. Счастливый взгляд Микулы при виде расцветающей на его глазах доченьки, бурная длинная конная процессия с баянистом и горланящими развесёлыми румяными девками, и лишь обручальное кольцо непривычно жало палец Дирку Любену, а не снимешь уже…
Шли годы. Они, как птицы, улетали прочь от Дирка, унося с собой его молодость. Афоня в жизни оказалась такой же жёсткой, прижимистой, если не сказать скаредной, как и её папенька, но при этом девица была умная, смелая и открытая. Дирк мучительно долго привыкал к её ограниченному уму, который понимал только в одной сфере – сфере денежной. О чём ни спроси Афонюшку, а всё одно – про пироги с капустою услышишь. По дому помогали Афоне дворовые девки: Марфа и Пелагея. Одна в огороде да на кухне, другая убирала дом и настирывала простыни. Двух служанок вполне хватало прижимистой Афоне, пока не родился у неё первенец – Николенька. Испугавшись, что ребёнка будет воспитывать необразованная ограниченная купчиха, Дирк тут же подсуетился и привёл в дом ещё одну горничную – Ирму, родом из Энгельса, тоже из обрусевшей немецкой семьи. Ирма была молодой девицей навыдане, но без приданого. Многие засматривались на неё, но никто не хотел брать в жёны девушку из крайне бедной семьи, едва влачившей своё жалкое существование. В совершенстве владеющая двумя языками, Ирма прекрасно понимала в фармацевтике, читала и писала на латыни и превосходно играла на нескольких музыкальных инструментах. Дирк был дико восхищён своей негаданной находкой, которая так некстати была противоположностью Афонюшки. Ирма была стройна. Высокая, статная, с льняными длинными волосами и широко распахнутыми на мир голубыми глазами-озёрами, она напоминала собою лань, трогательную, грациозную, пугливую, тихую и очень доверчивую, с какой-то глубокой затаённой грустью. Ирма занималась исключительно воспитанием маленького Николеньки, и Дирк платил ей с особой щедростью. Афоня, когда дело касалось сынишки, не скупилась ни на что, а Микула готов был снять с себя последнюю рубаху, видя во внуке всё своё будущее.
Прошло ещё пять лет. Николенька подрастал. Ирма, будучи прислугой, стала, практически, членом семьи молодых Любенов. И однажды, как обычно, мягко и беззвучно войдя в спальню Афони, Ирма попросила рассчитать её. Афоня сначала не поняла, в чём дело. Девчонка так старательно выполняла все поручения, была превосходной няней Николеньке, и ребёнок был очень привязан к ней. Каждый вечер в гостиной играла фисгармония, купленная Дирком за огромные деньги, чтобы услаждать слух домочадцев и воспитывать в Николеньке любовь к музыке. Ирма чудесно играла на скрипке, свирели и духовой гармошке, так любимой всеми немцами. И вот, вдруг, раз – и расчёт. Ирма потупила взор и призналась Афоне, что ждёт ребёнка, и ей становится всё сложнее выполнять многие поручения хозяев. Афоня растерялась, потом разозлилась и, в конце концов, изумлённо спросила:
– А, чё ж так-то? Без мужа?
На что Ирма ещё ниже опустила голову и тихо произнесла:
– Так кто возьмёт нищую и безродную? А ребёночка тоже хочется, да и время пришло.
– И то верно, – смягчившись, произнесла Афоня, – не буду тебя выгонять, останешься при нас, родишь и вырастишь вместе с моим сыном. И легче тебе, да, и нам будет.
Ирма, узкая в кости, истекая кровью, умерла в тяжёлых мучениях, оставив миру маленького кричащего младенца – щупленькую девочку, названную Лютавой. Душераздирающему горю Дирка не было конца. Он всячески старался скрыть от жены своё состояние. Ирму похоронили на кладбище вместе с родственниками купеческой семьи. Афоня вначале хотела отдать ребёнка в семью Ирмы. Но у Ирмы была незрячая мать-инвалид и отец, который еле-еле передвигался по дому. Им было бы в тягость растить грудного ребёнка. И Афоня оставила малышку в своей семье. Дирк, к удивлению Афони, полностью поддержал это решение жены. Его душу, раздираемую болью от утраты любимой женщины, переполняло чувство благодарности, что хотя бы их с Ирмой ребёнок, будет расти у него на глазах. Дирк привёз Афоне очень дорогой янтарный гарнитур в золоте. Молодая купчиха с интересом взглянула на безмерно дорогие массивные серьги и перстни, деловито примерила крупные янтарные бусы и была тронута таким редким в её адрес вниманием мужа. В тот момент она не поняла, за что Дирк, переполненный болью и благодарностью одновременно, безо всяких на то причин так щедро одарил её.
– Чего слушаешь всякие россказни этой выжившей из ума?! Что, старуха последнее у тебя выморщила? А ты и отдала, небось? Да, верь ты ей больше – она у всех просит, а что болтает, так потом это ветер по дворам носит!
Лютава, не помня себя от пережитого потрясения, наскоро добралась до дому, затворила дверь, ничком упала на постель и в голос разрыдалась. Нищенка, словно, вскрыла гнойник на душе девушки. Слёзы неудержимым потоком лились из глаз, солёными липкими струйками мочили чудесные льняные волосы и стекали на деревянный добротный пол по раскрасневшемуся, изуродованному острым страданием девичьему лицу. Недавняя смерть Прохора, который заменил ей отца и мать, смутная весточка о родном отце, чудное предсказание и так кстати появившийся мешочек соли… Вот бывают же такие совпадения! А старуху кличут безумной…
Часть 2. Прозрение или путь к чёрному омуту
Выплакавшись вдоволь, Лютава привела себя в порядок и решила дойти до подруги, рассказать о чудесном предсказании нищей старухи. Жизнь утратила прежние краски, Лютава скинула самый нарядный свой сарафан и расписные деревянные бусы, наскоро одела стоптанные поршни и грубое холщовое платье, подпоясалась, чем пришлось, и быстро выскользнула из избы. Солнце палило ещё жарче, растапливая до красна свой огненный диск. День разгуливался, наполняя воздух пряным мёдом, запахами конского навоза и луговой травы. Васильки нежно склоняли свои лазоревые, нежно-розовые, фиолетовые и лиловые головки, которые, перемежаясь с ярко-оранжевыми цветами календулы, подобно вспыхивающим искрам костра горели среди изумрудной травы. Нежные чарующие колокольчики радовали глаз своим неповторимым изяществом, мышиный горошек тонул среди праздничных белеющих лепестков ромашки. Трудолюбивые пчёлы вились с шумным рокотом над распустившимися цветами. Птицы наперебой спешили рассказать о последних событиях на лугах под скрип цыганских разбитых телег. Шумный цыганский табор в пёстрых, мерцающих на солнце аляпистых шёлковых одеждах тонул в звоне золотых браслетов и многочисленных гитарных аккордов. Песня лилась по всей округе, не умолкая, не прекращаясь ни на минуту, такая же тягучая, плавная и сильная, как волны Волги, что омывала с одной стороны Саратов, с другой – Энгельс. И, как Волга, песня эта была нескончаемая и счастливая, бурная и вечная, и не было ничего, кроме звуков тягучих голосов и мелодичных семиструнных гитар, что дарили миру забвение от снов и пороков. Цыганский табор, как сон, пронёсся мимо загорелой Лютавы, обдав её летом, праздником и острой жаждой жизни. Пёстрые платки, от которых просто рябило в глазах, золотые массивные кольца в ушах, на ногах и на запястьях, звенящие монисто, развевающиеся на ветру юбки, отличные лошади и шумное улюлюканье смуглых почти до чёрного загара мужчин провожало Лютаву вместе с ребячьим свистом. Один наездник отделился от этого шумного неугомонного балагана и вернулся, догнав уходящую по дороге в даль Лютаву.
– Обронила, красавица! – белозубо улыбаясь, с лёгким акцентом крикнул молодой цыган и протянул Лютаве мешочек с солью, подаренный нищенкой. Лютава вздрогнула всем телом и, словно, очнулась от продолжительного сна. Она в упор взглянула на цыгана, он – на неё, и перед цыганом, казалось, пронеслась вся жизнь этой случайно встреченной им девушки. Не было в ней ни кокетства, ни радости, ни задора – боль была душевная, глубокая и острая, как рана от кинжала.
– Проводить тебя позволишь аль нет? – вкрадчиво и как-то тихо произнёс цыган, – лошадь у меня быстрая, куда скажешь, привезу.
Лютава молча повесила голову и равнодушно махнула рукой, давая понять, что ничего не нужно. С трудом сдерживая внезапно остро подступившие слёзы, она быстро закусила губу – только бы не расплакаться да ещё на виду у незнакомца, даром, что цыган, а всё равно ведь мужчина… Цыган сразу почувствовал её состояние, спрыгнул с лошади и шагнул навстречу девушке:
– Что ты, милая?! Не обижу, не бойся, только помочь хочу, – руки цыгана уже ласково тянулись к Лютаве, как девушка резко подняла голову и встретилась глазами с навязчивым путником:
– Ты прости, мил человек, я не так давно горсть земли на могилу отца своего названного положила… Не до воркования мне с чужестранцами всякими. Иди, куда шёл, своею дорогою да не серчай на меня. И прости, коль обидела.
Цыган вздрогнул. Не таким ожидал он услышать ответ девичий, но вольному – воля, спасённому – рай.
– Прощай, милая! Прости и ты меня, если что, – крикнул цыган и поскакал догонять свой шумный цыганский табор, который, как чучело на масленицу, пестрел своими разношёрстными нарядами, гудел, кричал, пел, трезвонил, источал ту радость жизни, которую можно встретить разве что на подмостках балагана у скоморохов-гудошников.
«Чёрт кудрявый! – Лютава вспыхнула от негодования, – и ещё руки тянет. Но хоть мешочек с солью нашёл, и на том спасибо». И девушка спешно пошла прочь от удаляющегося зарева цыганского разъездного развесёлого табора. У кого похороны, у кого пляски – вот она какая жизнь: и солнце всем светит одинаково, и сосны тянутся своими могучими ветками к лучам вечного живого золотистого солнышка, и птицы всем людям на земле одинаково поют, и ветер ласкает голову и плечи, и реки несут для всех одинаково свои бурные сильные прозрачные воды, только у одних людей – горя на черпак, а у других – радости на чердак. На одной и той же земле мимо проходящие люди имеют каждый свою судьбу, и в один и тот же миг один может быть бесконечно счастлив, а другой выть от боли, как умирающий подзаборный пёс. Лютава ощущала себя вот таким вот псом, который корчился от боли, и ей было дико, что где-то рядом нескончаемый праздник, песни разлюли-малина, звон бубнов и проигрыши гитар, громкие счастливые возгласы – у кого-то всё хорошо, а у неё…
Размышляя подобным образом, Лютава, сама того не замечая, быстро дошла до избы своей подруги, что жила на другом конце деревни. Подруженька не пришла в храм, верно, что-то случилось. Лохматый пёс был спущен с привязи, он ласково подбежал к Лютаве и приветливо помахал ей хвостом, как заядлому здесь завсегдатаю. «Здравствуй, родная!» – словно, говорил пёс, ища расположения девушки. Он уже давно привык к её ласковому с ним разговору, как она опускалась на колени и долго гладила его по холёной густой шерсти. Но Лютава против обыкновения была какая-то растерянная и полностью подавленная, не играла с ним, и даже не улыбнулась, что для неё было странным и не привычным. Пёс в ожидании подошёл к ней и доверчиво вложил в раскрытую ладонь девушки свою острую, пахнущую псиной мохнатую морду.
– Здравствуй, здравствуй, мой хороший, – с нежностью ответила Лютава, – мне сегодня пасмурно на душе, слёзы душат, не живётся на свете – так бы закрыть глаза и провалиться в бездну. Тошно мне, родной мой, – Лютава ласково и как-то обречённо потрепала пса по мохнатой шерстяной шее и пошла в дом.
На совесть сложенный из тёсаного бруса пятистенок, дом дышал новизной и излучал собой счастье и процветание. Всё в нём было празднично и мило глазу: новенькая резная калитка, что приветливо встречала людей, цветник под самыми окнами, где росла кустовая роза вперемежку с рыжими, как солнце золотое, бархатцами. Раскидистые вишни вперемежку со сливовыми деревьями, роскошные яблони, а подле самого крыльца – разросшийся жасмин и полувековая липа, что упиралась в небо своими нарядными сильными ветками, от которых веяло мёдом, дурманом и счастьем. Лютава обожала липу. В каком бы состоянии ни была девушка, это дерево дарило ей глоток счастья, словно ложку целебной микстуры. Липа звала жить всё живое. Она тянулась к солнцу и тянула за собой всех людей и птиц, и животных, и жучков, и бабочек, словно говоря: «Вы видите, как я прекрасна?! Всё потому, что я люблю это солнце, это небо, этот ветер, эту землю, эту жизнь! Любите и вы! И будьте счастливы подобно мне!» Липа кружила, дурманила, оживляла, вдыхая в Лютаву глоток свежего воздуха. Девушка стала приходить в себя. Вот сейчас она войдёт в дом и кинется на грудь Хале. Хала всё поймёт, всё выслушает, всё-всё с ней обсудит, и сразу станет легче, когда рядом Хала – проблемы кажутся мельче, они, словно, становятся плоскими, как лист бумаги, а потом и вовсе скатываются в бумажный шарик и исчезают в неизвестности, и всё – нет горя. Хала – вот кто выслушает, кто поможет, кто подскажет, кто поймёт без слов, кто обнимет и прижмёт к самому сердцу. Дружба – великое изобретение человечества, ведь точно говорили древние, что это любовь, но без крыльев. Лютава бережно толкнула дверь в дом. Отлично смазанные петли даже не лязгнули. Дом Халы был образцом самой лучшей в деревне хозяйки: накрахмаленная скатерть, словно, ждала гостей ежечасно, ежеминутно. Занавески с кружевом, чистенькие, свежие и опрятные, аккуратно покоились по обоим сторонам всех окон в доме. Оконные стёкла блестели так, словно Хала их натирала с утра до вечера. Сундуки за шторкою стояли строго один над другим, к ним вела вязаная из обрезков различных тканей длинная дорожка, такая же чистая, как и всё в хозяйстве Халы. Полы сверкали, начищенные песком и мятой. Ни соринки, ни листика, ни паутины какой – всё блестело и ждало похвалы. «Ай, да Хала! Вот умница! Одна в доме, а как хорошо у неё! И всё успевает не в пример мне!» – промелькнуло в голове у Лютавы. В красном углу на Лютаву строго смотрела Богородица. Крохотная лампадка днём и ночью горела под святым ликом. Над головою летала подвешенная к потолку, вырезанная из лыка ажурная птица, приносящая в дом счастье. Её расписное брюхо говорило о редчайшем мастерстве художника, а вышивки на полотенцах шептали и о том, что у Халы не только золотое сердце, но и не менее золотые руки.
Дом был пуст, кошка спрыгнула с печи, изогнулась, что было мочи, и лениво направилась к гостье.
– Здравствуй, Мура, – нежно погладила кошку Лютава, – где хозяюшка твоя, расскажи! – с лаской в голосе продолжала девушка, теребя пушистую шерсть кошки. Кошка вздрогнула от случайного звука и развернулась всем телом в сторону двери, ведущей на сеновал.
– А, поняла, хозяйка твоя пошла скотину кормить! – обрадовано догадалась Лютава и тихими шагами направилась к двери, ведущей на сеновал. Дверь была прикрыта, видно, Хала спешила и не затворила её полностью, что было редкостью для аккуратной и добросовестной в деталях хозяюшки. На сеновале раздавался Халин смех и приглушённый шёпот. Лютава вздрогнула всем телом, она знала этот шёпот, этот голос она узнала бы из тысячи других.
The free sample has ended.