Read the book: «Золотой Лабиринт»
Глава 1. Москва. 21.45
Стояла поздняя осень, и был один из тех вечеров, когда не хочется выходить на улицу. Шёл холодный колючий дождь. Сумерки плотной тяжёлой пеленой лежали на городе. Тусклые фонари, едва пробиваясь сквозь вечернюю мглу, освещали редкие участки дороги, по которой двигалась полицейская машина. Сидя на заднем сиденье, капитан полиции Саблин напряжённо вглядывался в размытые дождём силуэты, мелькающие за окном. С самого утра у него невыносимо болела голова, а к вечеру она превратилась в настоящую чугунную гирю, давящую на виски.
Автомобиль нёсся вперёд, рассекая водную пелену и оставляя за собой шлейф брызг. Саблин старался не думать о головной боли, концентрируясь на дороге, на мерцающих огнях, на том, что привело его сюда в такой вечер. Что-то серьёзное, иначе бы его не выдернули из дома, где он пытался хоть как-то расслабиться и облегчить своё состояние. Следователь знал, что скоро будет на месте, и тогда, возможно, сможет забыть о колких пульсирующих молоточках в затылке, погрузившись в очередное расследование, но пока, в этой машине, под аккомпанемент дождя, он был один на один со своей болью и надвигающейся ночью.
Машина свернула на узкую улочку, где фонари бросали призрачные блики на мокрый асфальт. По сторонам выстроились невысокие здания, казавшиеся угрюмыми и безжизненными в промозглой осенней измороси.
Автомобиль остановился в переулке, с двух сторон оцепленный полицией. Следователь, подняв воротник шерстяного пальто, вышел из машины под дождь и быстрым шагом направился к невзрачному входу с надписью «Антикварная лавка». Игнорируя табличку «Закрыто», он уверенно толкнул дверь. Внутри царила суета: повсюду сновали сотрудники полиции, их голоса приглушённо звучали в тесном пространстве.
— Бахилы, — откуда-то появилась женщина, настойчиво протягивая синие целлофановые чехлы на обувь.
Саблин неохотно надел их на ботинки, понимая — такова процедура.
— Капитан! — из глубины помещения его кто-то окликнул.
Следователь разглядел худощавого молодого мужчину в очках, который махал ему рукой, давая понять: надо подойти к нему. Это был старший лейтенант Глеб Бойко.
Саблин поспешил вдоль полок с антикварными книгами, мимоходом кивая коллегам. Он обогнул прилавок с кассовым аппаратом и приблизился к Бойко.
— Привет, — капитан протянул руку, и старший лейтенант крепко её пожал.
Взгляд Саблина невольно задержался на девушке, стоявшей рядом с Глебом. Высокая, подтянутая, с короткострижеными светлыми волосами.
Заметив лёгкое недоумение в глазах следователя, Бойко поспешил объяснить:
— Это лейтенант Динара Максимова. Новенькая. Первый день сегодня.
— Добрый вечер, товарищ капитан, — произнесла девушка.
Саблин кивнул. Он знал, что в его отдел направят нового сотрудника — сам просил об этом начальство, — но ещё не успел познакомиться лично, да и вообще не ожидал, что пополнение прибудет сегодня.
— Так, что тут? — сосредотачиваясь, спросил следователь.
— Тело найдено пару часов назад, — ответил Глеб, кивая на пол и протягивая Саблину нитриловые перчатки и фонарик.
Под прилавком лежал мужчина с распростёртыми в стороны руками и белым пластиковым пакетом на голове, изнутри испачканным кровью.
— Удушение? — капитан надел перчатки, присаживаясь на корточки. Он внимательно начал рассматривать тело, освещая его фонариком.
— Возможно, — пожал плечами Глеб и посмотрел в блокнот. — Степан Данилович Рульковский, антиквар, пятьдесят восемь лет. Проработал здесь почти четыре года. Лавка закрылась в шесть, это подтвердил аптекарь из магазина напротив. Далее никто не входил и не выходил. Мимо шёл прохожий и увидел открытую дверь магазина с вывеской «Закрыто», вызвал полицию.
— Какой наблюдательный прохожий. Понятно. Что ещё?
— Да ничего особенного. Рульковский не привлекался, не судим.
— Дети?
— Нет, — ответила лейтенант Максимова.
— Жена?
— Скончалась несколько лет назад, — снова откликнулась Динара.
— Кто-то ещё работал с ним в магазине? Персонал?
— Продавец, да… — Глеб вновь заглянул в блокнот. — Вероника Крюкова. Она ушла пораньше, с ней созвонились, говорит, отпросилась, поэтому ничего не знает.
— Проверьте её. Кто ещё?
— Менеджер магазина, Карина Хабулани, с ней связываются.
— Камеры наблюдения?
— Есть только на входе, отдали экспертам, они уже смотрят, — Максимова кивнула.
— А почему кровь в мешке?
— Пока непонятно.
— Там что-то лежит, — капитан нагнулся ближе к телу. — Фото уже сделали?
— Да.
Саблин потянул торчащий у плеча покойного край мешка. Тот зашуршал, развязался, и следователь начал осторожно стягивать его с головы убитого. В этот же момент из мешка на пол выпали два окровавленных глазных яблока, оставив желтовато-красный след на деревянном полу.
— Чёрт! — выругался Глеб, сделав шаг назад.
Максимова, не проронив ни слова, невозмутимо осталась стоять на месте.
— Кажется, бедняге вырезали глаза, — констатировал Бойко.
— Это очевидно, — позади Саблина раздался низкий, хриплый голос. Капитан обернулся, увидев худого, высокого мужчину средних лет — патологоанатома Шульца.
— Привет, Влад, — сказал он.
— Здравствуйте, господа следователи. Смотрю, у вас тут интересный случай? — Шульц приблизился.
— Да, — отозвался Бойко. — Мужчину, похоже, задушили мешком и изуродовали ему лицо.
Саблин встал, уступая место Шульцу для осмотра. Тот присел рядом с телом, поставил сумку с инструментами и приступил к работе. Офицеры молча наблюдали, ожидая его выводов.
Влад аккуратно приподнял веки убитого, внимательно осматривая пустые глазницы. Его пальцы, облачённые в тонкие нитриловые перчатки, двигались с ювелирной точностью. Тишину нарушало лишь тихое поскрипывание инструментов, которые он доставал из своей сумки.
— Следы скальпеля, глубокие… ссадины, — пробормотал он себе под нос, не отрывая взгляда от тела. — И вот здесь, на скуле… порез…
Максимова, до этого стоявшая неподвижно, сделала шаг вперёд, её взгляд был прикован к работе патологоанатома. Она не задавала вопросов, но её молчание было наполнено напряжённым вниманием.
— Глаза… да, вырезаны, — продолжил Шульц, его голос стал чуть громче. — Аккуратно, без лишних повреждений. Хирург, не иначе. Или кто-то, кто владеет навыком… — Влад чуть развернулся, глядя на следователей. — Убийца знал, что делает.
Бойко кивнул, его брови сошлись на переносице.
— Значит, это не просто спонтанное убийство. Это что-то более… ритуальное, что ли?
— Возможно, — Шульц снова склонился над телом. — Покойный мёртв не менее пяти часов. Следы на шее… Хм. На удушение не очень похоже, нет характерных отметин. М-да, — он встал, стягивая перчатки. — Пока больше ничего сказать не могу. Мне нужно больше времени, чтобы изучить все детали. И, конечно, я сообщу вам, как только у меня появятся первые результаты экспертизы, но случай интересный, — патологоанатом почесал подбородок.
— А глаза? — спросил Бойко. — Их вырезали после смерти?
— Всё после вскрытия, — Влад достал небольшой блокнот и начал делать записи, его ручка быстро скользила по бумаге.
— Ребят, вы всё? Можно забирать? — за прилавок заглянул парамедик.
— Да, — кивнул Саблин, отходя в сторону.
Два медицинских сотрудника принялись за работу. Следователь наблюдал, как они аккуратно подняли тело и начали укладывать его в специальный мешок, а затем на носилки.
— Подождите, — остановил их Саблин, — секунду!
Он подошёл к телу, направляя свет фонарика на кисть покойного.
— Что там? — поинтересовался Глеб.
— Не пойму, какая-то татуировка, что ли… — капитан выглянул из-за прилавка. — Ребят, кто-нибудь, сделайте ещё пару снимков!
Подбежал криминалист с фотоаппаратом.
— Вот тут, где кисть руки, — указал Саблин.
Сверкнула вспышка.
— Спасибо. Всё, забирайте.
— Чует моё сердце, у нас будет глухарь, — вздохнул Глеб.
— Почему?
— Не знаю, не нравится мне это.
— Разберёмся.
Выйдя из-за прилавка, Саблин обвёл взглядом скромное пространство лавки: небольшое помещение, где каждый уголок, казалось, был на виду у продавца, стоявшего за стойкой. Стены, обшитые деревом и местами окрашенные в насыщенный тёмно-зеленый оттенок, создавали приглушённый, но не гнетущий, а скорее умиротворяющий фон. Беспорядка не наблюдалось, что насторожило Саблина. На стихийное ограбление не похоже. Однако его внимание привлекли две внушительные шкатулки, украшенные искусной резьбой и стоящие на тумбе неподалёку от прилавка. Обе были открыты. Следователь подошёл ближе и заглянул внутрь. В одной обнаружились курительные трубки из красного дерева и слоновой кости, изящный веер и миниатюрный позолоченный театральный бинокль. В другой же лежали старинные перстни с какими-то камнями, малахитовые чётки, а также броши в виде черепахи и жука-скарабея.
«Возможно, дорогие вещи», — промелькнула мысль.
Саблин поднял взгляд, осматривая остальное пространство. На полках, расположенных вдоль стен, стройными рядами стояли книги в кожаных переплётах, некоторые из них были явно очень старыми, с позолоченными корешками, испещрёнными витиеватыми надписями. Рядом с ними, на небольшом столике, стояла внушительная лампа с разноцветным витражным плафоном. Воздух был пропитан запахом старой бумаги, дерева и чего-то ещё, неуловимого, но приятного, напоминающего о давно минувших временах. Саблин почувствовал, как его профессиональное чутьё обостряется. Здесь произошло нечто бо́льшее, чем просто убийство. Здесь была история, скрытая за каждым предметом, за каждой тенью. И он был намерен её разгадать.
Постояв ещё несколько секунд, следователь направился к выходу из лавки, снимая по пути перчатки и бахилы. Он шагнул на улицу под всё ещё моросящий дождь. Ускорившись, капитан подошёл к машине, сел в неё и глубоко вздохнул.
— В отделение, — сказал капитан водителю, и через час уже находился в своём кабинете, приступив к изучению предварительных отчётов по делу, поступающих от коллег из разных подразделений.
Ближе к полуночи раздался телефонный звонок.
— Слушаю.
— Это Влад, — в трубке послышался голос патологоанатома.
— Есть новости?
— Пока предварительные. Анализ на токсикологию в лучшем случае придёт только завтра, но, полагаясь на свой опыт, могу сейчас сказать: смерть наступила в результате отравления.
— Отравления? — переспросил Саблин. Он был удивлён.
— Да.
— Не удушение?
— Нет. Его отравили цианидом.
— Как яд попал в организм?
— На плече есть след от укола.
— А сколько действует яд? Сколько времени надо, чтобы человек умер?
— Ну, всё зависит от дозы, но если планируют отравить и доза смертельная, то несколько минут, максимум пять-десять.
— А что с глазами?
— Их вырезали уже после смерти, поэтому крови на мешке немного. Очевидно, пакет надели, чтобы не потерялись глаза.
Саблину послышался короткий смешок, но это его не смутило. Он знал, у людей профессии Влада бывает специфическое чувство юмора.
— А что с орудием, которым извлекли глаза?
— Обычный хирургический скальпель.
— Понятно. Время смерти?
— Предположительно часов семь-восемь назад.
— Что-то ещё?
— Пока больше ничего интересного. Если будет, я наберу. Отчёт пришлю сразу, как оформлю.
— Хорошо, спасибо, — Саблин положил мобильный на стол.
В этот момент на электронную почту пришли фотографии с места преступления. Следователь начал открывать их по очереди, внимательно всматриваясь в каждую деталь. Последними оказались снимки кисти покойного, где отчётливо виднелась татуировка. Саблин увеличил масштаб изображений, сосредоточившись на рисунке в виде двух заглавных букв — «АА». Покойного звали Рульковский Степан Данилович. Инициалы не его. Саблин проверил имя жены убитого — буквы тоже не совпадали. «Странно, но не критично. Кто знает, с какой целью мужчина нанёс эту татуировку и что она означает», — подумал капитан.
Он откинулся на спинку кресла.
На первый взгляд, всё в деле указывало на спланированное убийство, а не на ограбление: не взяли ценные вещи, не разгромили магазин. Да и отравление — редкий для нашего времени способ убийства, подтверждающий, что преступление не спонтанное, а продуманное. Вырезанные глаза добавляли зловещую деталь — будто жертву наказали за то, что она видела. Может, месть? Но зачем уродовать лицо? В этом поступке сквозила театральность, постановочность, словно он был адресован не жертве, а тому, кто её найдет. Послание? Но кому? Полиции? Или это предостережение, угроза, подпись убийцы? Если так, то за этим может последовать продолжение. При этой мысли Саблин тяжело вздохнул. Только серийного убийцы ему не хватало. Пусть уж будет месть. Кто знает, во что этот антиквар ввязался.
Глава 2. Восемь месяцев спустя. Москва. Вторник. 12.22
Колокольчик над дверью мелодично звякнул, когда мужчина шагнул внутрь антикварной лавки. Вокруг царила тишина. В центре зала его взгляд упал на молодую пару, заворожённо рассматривающую старинную вазу. Вздохнув и нахмурившись, он быстро направился к прилавку, за которым стояли две женщины.
— Добрый день, — тихо произнёс он, обращаясь к одной из них, — поговорим?
Переминаясь с ноги на ногу, мужчина ощутил волнение. Этот магазин всегда вызывал у него лёгкое, почти неуловимое чувство тревоги. Но сегодня к нему примешивалось нечто иное — глубокое, необъяснимое беспокойство, предчувствие беды, преследовавшее его весь день.
Женщина, оторвавшись от мерцающего экрана ноутбука, подняла на него взгляд. Она вышла из-за прилавка и жестом пригласила его следовать за собой.
— Пойдём.
Они направились вглубь магазина, туда, где рядами выстроились книжные полки.
— В чём дело? — спросила женщина.
— Я так больше не могу. Мне кажется, они всё знают!
— Что ты несёшь? С чего ты взял? — шёпотом заговорила дама, оглянувшись на зал.
— Не знаю, не знаю, мне так кажется!
Женщина покачала головой.
— Слушай, — она взяла с полки книгу и начала её листать, — я думала, мы договорились… И ты понимаешь всю ситуацию.
— Я не могу продолжать!
— Тихо! Слушай! Мы слишком далеко зашли, поэтому надо закончить!
— Нет. Я больше не хочу. Мы должны избавиться от него!
— Избавиться? После всего, что сделали? Ты в своём уме?
— Я придумаю как!
— Не смей, — строго сказала женщина.
Она захлопнула книгу.
— Я пришёл поставить тебя в известность, — мужчина нахмурил брови.
— Если кто-то узнает, нам конец.
Лицо мужчины покрылось холодной испариной, и он побледнел.
— Не узнают.
— Не делай этого, слышишь?!
Женщина, наморщив лоб, внимательно на него посмотрела:
— Ты понял?
В кармане мужчины задребезжал телефон. В привычной мелодии звонка сейчас ему послышалось что-то зловещее и пугающее, словно предупреждение. Сердце ёкнуло. Не раздумывая, он резко направился к выходу и вышел на улицу. Дрожащими пальцами он отключил звонок, затем зажмурился и потёр лицо руками. В груди разлилась горькая волна сожаления. «Зачем я только пошёл на это?! Проклятая алчность!» — пронеслось в голове.
Дыхание мужчины стало прерывистым, грудь сдавило. Тревога и страх нарастали, окутывая его всё плотнее. И чем сильнее становилось это ощущение, тем крепче он убеждался в правильности своего решения. Быстрым, почти бегущим шагом мужчина двинулся по бульвару. Нужно было успеть. Всё сделать сейчас, до вечера. Он чувствовал это каждой клеточкой: потом будет поздно. Слишком поздно!
Глава 3. Москва. Вторник. 18.15
Летние сумерки окутали город приятной прохладой. Филипп Смирнов вышел из машины, чувствуя, как напряжение дня, который выдался длинным и суматошным, медленно отступает. Утром он присутствовал на оживлённой встрече с читателями в книжном магазине, потом деловой обед с потенциальным издателем, а следом фотосессия для интернет-журнала. О нём выпустят статью, как об авторе года, звание которого он получил по результатам опроса поклонников приключенческой литературы. Однако Смирнов не чувствовал особой радости.
Он не любил быть в центре внимания, публичные выступления давались ему с огромным трудом, и вся эта шумиха вокруг его имени лишь усиливала желание уединиться. И теперь, приехав домой, он ощущал лишь опустошённость и усталость. Его квартира, расположенная в старом доме с высокими потолками и окнами, выходящими в тихий двор, всегда служила ему убежищем. Здесь, среди пыльных томов и запаха старой бумаги, он мог сбросить маску успешного писателя и просто быть собой.
Узкий переулок, где находился дом Филиппа, оказался пустынным в это время суток — ни звука машин, ни шагов прохожих. Стоя у автомобиля, писатель, наслаждаясь этим моментом умиротворения и спокойствия, вдыхал свежий воздух.
Сумерки сгущались стремительно. У самого подъезда Смирнов замедлил шаг, роясь в рюкзаке в поисках ключей. Приложив брелок к замку, он вошёл внутрь, где его встретил привычный полумрак. Поднимаясь по ступенькам к лифту, он остановился у почтовых ящиков. Что-то привлекло взгляд — из его ящика торчал клочок белой бумаги. Филипп вытащил его. На сложенном вдвое листе прописными буквами было написано: «Смирнову Ф.».
Необъяснимое чувство заставило писателя обернуться на входную дверь, а затем оглядеться по сторонам. Пустой подъезд показался неестественно тихим, и странное ощущение, будто что-то не в порядке, внезапно охватило Филиппа, однако буквально через мгновение это наваждение рассеялось. Он сунул листок в карман джинсов и поспешил вверх по лестнице на четвёртый этаж. Дверь квартиры встретила его привычным скрипом, и писатель, войдя, первым делом включил свет. Прихожая наполнилась тёплым, приятным сиянием, развеяв остатки дневной суеты. Смирнов бросил рюкзак на пол, размял затёкшие плечи и направился к окну комнаты. На улице уже зажглись фонари, их тусклый свет мерцал на фоне стремительно темнеющего летнего неба. Он вспомнил о записке. Вытащив её из кармана, он развернул мятый листок и прочитал: «Филипп, приходи, пожалуйста, сегодня вечером на выставку в Музей частных коллекций, это очень важно! Только обязательно приходи, позвонить не могу. Коля».
Смирнов перечитал текст несколько раз. Ни один знакомый Коля не приходил ему на ум. Мысль о том, что записка адресована не ему, развеялась так же быстро, как и появилась — ведь на листке было его имя. Этот Коля, очевидно, знал писателя и хотел, чтобы Филипп пришёл на встречу. Но что за необычный способ связи? Если это кто-то из знакомых, почему не позвонить или не отправить СМС-сообщение? Непонятно. Но одно было ясно: вечером Филипп точно окажется в музее.
Глава 4. Москва. Вторник. 19.30
Девушка торопливо шла по улице, крепко прижимая к себе сумочку, ощущая под пальцами плотный, тяжёлый свёрток. С каждым шагом нарастала нервозность, а люди, идущие навстречу, словно нарочно, вызывали неприязнь.
«Лишь бы это скорее закончилось», — мелькнула мысль, когда впереди показалось освещённое здание музея с очередью у входа. Ей отчаянно хотелось сейчас оказаться совсем в другом месте. Дома. Но дело надо сделать. Она остановилась и взглянула на часы: восьми ещё нет. Наверное, придётся немного подождать. Прохожие, направляющиеся к музею, не обращали на неё внимания, смеясь, поглощённые разговорами. Как было бы здорово вот так же праздно и легко проводить вечера, гуляя по городу и посещая выставки. Девушка вздохнула, вглядываясь в каждого мужчину, проходящего мимо. Ну где же он?
Взгляд скользнул по вывеске музея, затем снова вернулся к толпе. Приятный ветерок трепал её волосы и обдувал лицо, но она чувствовала себя чужой, вырванной из привычного мира и брошенной в эту незнакомую, суетливую реальность. Ей казалось, что весь мир наблюдает за ней, оценивает, осуждает. Но она знала, что это лишь её собственное воображение, играющее с ней злые шутки. Оставалось лишь терпеливо ждать, надеясь, что этот вечер не принесёт ей неприятностей. С самого детства ей всегда хотелось быть кем-то другим. Книги были для неё отдушиной, и она примеряла на себя образы героинь, воображая себя той, кем никогда не будет. В своих мыслях девушка прожила сотни жизней, непохожих на её собственную, где она была счастлива, богата и не одинока. Её детство прошло в стенах сиротского приюта, вдали от столичной суеты, где не было места радости, где она не чувствовала себя любимой или особенной. Там она была лишь одной из многих, не смея выделяться, ведь любое проявление индивидуальности подавлялось: все должны были быть одинаково одеты, одинаково воспитаны и одинаково несчастны. Эта удушающая система вызывала в ней глубокую ненависть. Ей были противны все вокруг — и педагоги, ломающие личности воспитанников, и сами дети. Но всё изменилось, когда ей исполнилось двенадцать лет. Добрый одинокий мужчина удочерил её и увёз в город, подарив шанс на новую жизнь. Наконец-то появилась семья, а главное — возможность быть собой. Дом приёмного отца, наполненный книгами и тишиной, стал для неё настоящим убежищем. Мужчина не пытался её переделать, не требовал соответствовать чьим-то ожиданиям. Вместо этого он терпеливо слушал её рассказы, поощрял мечты и дарил ей книги, которые открывали перед ней новые миры. В этих мирах она находила отражение своих собственных стремлений, видела, как героини преодолевают трудности, находят любовь и своё предназначение. Она больше не чувствовала себя потерянной или ненужной. Впервые в жизни она ощутила, что значит быть по-настоящему живой, что значит иметь право на своё собственное «я», иметь мнение, свой стиль и увлечения. Но детство, проведённое в приюте, не прошло бесследно. В новой школе, в институте, а потом и на работе девушка так и не научилась открываться людям, доверять им. В каждом она видела потенциального судью, готового заклеймить мысли, поступки, облик, её саму. Боязнь выделиться, страх озвучить своё мнение публично — всё это продолжало держать в плену. Её внутренний мир стал крепостью, окружённой высокими стенами недоверия и подозрительности. Любое проявление внимания, будь то комплимент или просто дружеский взгляд, воспринималось как замаскированная попытка проникнуть в её уязвимые уголки, найти слабое место, и девушка научилась искусно скрывать свои истинные чувства за маской безразличия, а искренность стала для неё непозволительной роскошью, которую она боялась себе позволить.
Очередь перед музеем, ещё недавно извивавшаяся у входа, уменьшилась. Посетителей, жаждущих прикоснуться к искусству, наконец-то начали впускать внутрь. Девушка вновь посмотрела на часы: почти восемь. Но он так пока и не появился. Она направилась к зданию музея и зашла внутрь. Выставка не вызывала у неё особого интереса, и, начав бродить между экспонатами, она принялась изучать лица собравшихся, а не древние артефакты.
