Read the book: «Пустота между нами. От прошлого не спрятаться. Том 3»

Глава

Пустота между нами

Эльза Винтер

Книга третья

О персонажах и совпадениях.

Все персонажи и события этой книги вымышлены. Любые совпадения с реально существующими людьми случайны. Названия реальных мест (Москва, Доха, Берлин и другие) используются как художественные декорации.

Глава 1. Что приходит ночью

Жасмин:

Посылка пришла во вторник, через несколько дней после того вечера на берлинском балконе, когда я сказала Адриану, что беременна. Мы уже решили ехать в Доху. На кухонной полке лежал конверт с билетами, присланными Амиром, а на подоконнике, рядом с фотографией мамы, — короткий ответ Лейлы: «Жду». Я думала, что самое трудное решение принято. Оказалось, принять решение и выдержать всё, что за ним следует, — разные вещи.

На новом свёртке стояло моё имя и берлинский адрес. Обратный адрес принадлежал бюро, через которое Лейла передавала письма. Внутри не могло быть нового приглашения: приглашение я уже приняла. И всё же, прежде чем распустить кухонный шпагат, я задержала пальцы на узле. Мне стало страшно, что за знакомым «жду» скрывается разговор, к которому я ещё не готова.

Я отнесла посылку на нашу кухню в Нойкёльне. Герань на балконе цвела так упрямо, словно апрельское солнце было обещанием, которое она собиралась проверить. В шесть вечера за окном ещё было светло. Адриан задерживался в клинике. Он написал, что пожилая пациентка снова спросила о моём супе и что он пообещал передать её благодарность. Я прочла сообщение дважды, прежде чем положить телефон рядом со свёртком.

Я улыбнулась этому: уголки губ дрогнули раньше, чем мозг дал разрешение. Мы оба всё ещё улыбались мелочам, всё ещё слишком новы в нашей общей свободе, и каждый обычный миг казался взятым взаймы: библиотечная книга, которую вот-вот потребуют вернуть.

Посылке я не улыбнулась.

Я развязала шпагат. В картонной коробке лежали копия старой расписки, короткое письмо Лейлы и лист с адресом её дома. Билетов здесь не было: перелёт мы уже подтвердили, второе место было оформлено на Адриана. Амир оставил его свободным именно для того, чтобы я сама выбрала спутника.

Я развернула лист. Руки дрожали, дрожью, которую я не могла унять, словно сама бумага гнала ток по пальцам. Рукописный текст. По-арабски. Изящный, женственный почерк, тот, что годами шлифуют в пансионе и школе хороших манер.

«О долге Мариам ты уже знаешь. Но ты ещё не знаешь, что она подписала сама. Я покажу тебе документы. Первый разговор прошу оставить между нами — не потому, что твой выбор мне не подходит, а потому, что это твоя история. Лейла».

Я перечитала три раза. При первом прочтении понимание отказало: слова не складывались в смысл. На второй раз смысл пришёл, но вера удержала его за дверью. На третий вера прорвалась, и дыхание перехватило: резкий, невольный всхлип, будто между рёбер вонзили лезвие. Я прижала ладонь к странице, словно могла прощупать правду сквозь волокна.

Вылет был назначен на пятницу, через три дня. Я помнила, что Амир написал вместе с билетами: «Лейла позовёт. Иди». Он отказался от компании и потребовал от Халида не трогать нас. Это ещё не делало весь дом безопасным. Но и превращать его поступок в новую ловушку было бы неправдой.

Я вернула письмо в коробку и закрыла крышку. Билеты лежали отдельно, рядом с нашими паспортами.

Чай остывал, и я всё сидела. За окном шумел двор, где чей-то ребёнок учился свистеть, и мир был до того обычным, что не верилось: где-то в этом же городе, в этот же вечер лежит предмет, способный перечеркнуть всё разом.

Я смотрела на свои руки. В Дохе я научилась делать их пустыми: ладони на коленях, пальцы сложены, чтобы тревога не имела осязаемой формы. Здесь, на этой кухне, руки жили сами по себе — месили тесто, крутили кран, чинили молнию на куртке Адриана, — и я успела поверить, что та, прежняя, умеющая только ждать, умерла. А она сидела во мне целиком, и руки снова были пустыми.

Я попробовала вспомнить, когда в последний раз ждала вот так — не решения, потому что решений у меня и не спрашивали, а чужого слова, от которого зависит вечер. В Дохе я ждала постоянно: ждала, пока служанка уберёт со стола, пока портниха докрутит подол платья, которого я не просила, пока Амир закончит разговор по телефону, прежде чем задать свой вопрос. Я умела ждать так хорошо, что перестала замечать это умение, как не замечают собственную тень, — и вот теперь сидела на своей кухне, в своей квартире, с мужчиной, который не заставил бы меня ждать и минуты, и всё равно ждала. Одна и та же я. Тот же навык. Только адресат у него был теперь другой.

В стекле отражалась наша берлинская кухня. Я смотрела на женщину за столом и вспоминала себя в самолёте, которым когда-то летела в Доху: тогда чужие решения казались расписанием моей жизни. Теперь билет был моим решением. А на дне коробки лежала бумага, способная изменить то, как я помню мать.

Я поднялась, подошла к холодильнику и открыла его — просто чтобы открыть, чтобы услышать гул, чтобы доказать себе, что я хозяйка этого пространства, что я могу повернуть ручку, и ничего не случится. Взяла молоко. Поставила обратно. Закрыла дверцу. Пальцы прошлись по магниту, прижимавшему к металлу выцветшую открытку с золотыми куполами, которую мы купили в воскресенье у метро, когда просто гуляли, когда казалось, что жизнь наконец-то стала пресной, и от этого пресного я была готова не отказываться никогда.

Шкаф. Я не поворачивала головы, но видела его углом глаза: дверцу, за которой лежала коробка, терпеливая, как хищник. Я пробовала мысленно пройти этот путь на ощупь — отворить, достать, развернуть, перечитать, — и делала это не ради решения. Ради привыкания. Потому что правда имеет вес, и вес правды нужно разносить по телу заранее, по чуть-чуть, иначе он раздавит на первой же ровной дороге.

За стеной заговорил соседский телевизор. Жидкий записанный смех, лёгкий, чужой, — чужая лёгкость, от которой меня отделяла теперь стена, как от многого другого меня отделяли раньше стены потолще и поглуше. Я ополоснула чашку, вытерла руки, погасила свет и стояла в темноте, глядя на полоску света из прихожей, и слушала, как в рёбрах стучит слово, выведенное чужим изящным почерком. Она знает, что подписала мама. Я ещё не знала, что сделаю. Но я уже знала, что отныне каждая ночь будет делёжкой между светом и этим словом, и что его власть не уменьшится от того, что я прикинусь спящей.

Я села обратно за стол. За окном зажглись первые фонари, жёлтые, ровные, и я смотрела на них, пока не защипало в глазах, и не думала ни о чём, а это было хуже, чем думать.

Квартира в Нойкёльне была маленькой, но у неё были высокие потолки, кухня на двоих и балкон с геранью. Это было первое место, которое я выбрала сама. Не родительский дом и не пентхаус в Дохе. Дом, где я делила обычную жизнь с человеком, способным мыть посуду и смотреть на меня так, будто никто не должен заслуживать право остаться.

Я видела Лейлу редко, но её молчание больше не казалось мне простым равнодушием. Она собирала документы, поддерживала связь через адвоката и ждала, пока я сама решусь приехать. В этом доме помощь редко бывала безусловной. Мне хотелось верить, что теперь я наконец смогу отличить помощь от очередного способа управлять мной.

В ту ночь я ничего не сказала Адриану.

Он пришёл в одиннадцать, пропахший антисептиком и усталостью, с тёмными полукружьями под серыми глазами. Поцеловал меня в лоб прежде, чем поздороваться: губы задержались на мгновение дольше, чем обычно, словно он считывал мою температуру сквозь кожу.

— Ты ещё не спишь.

— Хотела тебя увидеть.

— Врёшь. Ты хотела убедиться, что я поел.

Он был прав. Я разогрела суп, который приготовила заранее: куриный, с лапшой, по рецепту, которому меня научила его мать, тому самому, что я варила для Волковой. Села напротив, пока он ел. Мы говорили о его смене. Реанимация в три часа дня. Подросток с аппендицитом. Волкова, которая обо мне спрашивала.

Нормально. Всё было так мучительно, так прекрасно нормально.

Коробка лежала в шкафу, терпеливая, как хищник.

В ту ночь я лежала без сна, пока рядом спал Адриан. Он спал на животе, одна рука поперёк моей подушки, дыхание медленное и ровное, как морской прибой. Я смотрела на вздымающуюся спину, вела глазами линию позвоночника. Пальцам нестерпимо хотелось прикоснуться к нему, прижаться к теплу кожи, но я держала их неподвижно. Он прибавил с тех пор, как началась наша общая жизнь: немного, килограмма четыре, разница между полуголодным существованием и тремя трапезами в день. В костях его всё ещё сквозила голодность, от которой он никогда не избавится. Но острые углы смягчились, вечная настороженность отпустила. Во сне с его лица спадала защита, которую он носил наяву.

Я представила Адриана в Дохе и сразу вспомнила, что ему не нужно представлять её впервые: мы уже летали туда, когда исчез Амир. Он знал жару, стеклянные коридоры аэропорта и цену чужим обещаниям. Именно поэтому я хотела, чтобы он был рядом. Не для защиты от каждого слова — для того, чтобы после разговора было к кому вернуться.

И я бы выбрала его. Я всегда выберу его.

Но первый разговор Лейла просила провести без посторонних.

Я повернулась на бок, прижалась лбом к его лопатке и попыталась провалиться в беспамятство. Он шевельнулся во сне, рука легла мне на бедро, пальцы вплелись в ткань рубашки: рефлекс обладания, такой нежный, что у меня сжалось горло.

Утром я заваривала себе чай, пока Адриан принимал душ. От кофе меня по-прежнему тошнило. Старую расписку я вернула в коробку, а письмо ещё раз перечитала и убрала в шкаф. Я не скрывала поездку — о ней мы договорились вместе. Я откладывала разговор о том, что могла узнать там о маме.

Взгляд сам собой возвращался к дверце шкафа. Чай пах мятой, но от этого легче не становилось.

Адриан вышел из ванной, обмотанный полотенцем, с мокрых волос капало, шрам на рёбрах виден там, где ткань соскользнула.

— Ты в порядке?

— Нормально.

— Ты пялишься на шкаф так, будто он тебе должен.

Я рассмеялась: живой звук, вырвавшийся из меня вопреки воле.

— Всё хорошо. Просто устала.

Я коснулась его запястья, нащупала пульс: ровный, неторопливый.

Он не стал давить. Он никогда не давил. В этом была вся особенность Адриана: он одаривал пространством, как святыней, словно понимал, что меня годами теснили и мне нужно место, чтобы расправиться. Он поцеловал меня, ещё с мокрыми волосами, пахнущий дешёвым мылом.

— Сегодня я свободен. Давай что-нибудь устроим. Погуляем. Съедим чего-нибудь дороже лапши.

— С удовольствием.

— Хорошо.

Он ещё мгновение рассматривал меня, за глазами что-то мерцало, как далёкий огонь. Взгляд скользнул к моим губам, вернулся к глазам: тень беспокойства, которую он не высказал. Потом он схватил сумку и ушёл.

Я подождала, пока щёлкнет входная дверь. Потом открыла шкаф. Достала коробку. Перечитала записку.

«Она знает, что подписала мама».

Развод, мой выбор и наша жизнь в Берлине давно не были тайной. Лейла писала о другом: о подписи Мариам под соглашением. Во второй поездке в Доху Амир рассказал мне о долге, перешедшем от маминого отца, и о том, как этим долгом связали нас обеих. Но рассказ и документ — разные вещи. Особенно когда внизу стоит знакомый почерк.

Я смотрела на нажим пера и пыталась понять, что ещё осталось за словами «она подписала сама».

«Я покажу тебе документы».

Покажу. Не перескажу. Не решу за тебя, какую часть ты выдержишь.

Я положила письмо в карман пальто и вышла из дома. До отъезда оставалось закрыть несколько смен в кофейне и согласовать пропуск занятий. Учёбу я не бросала: после возвращения рассчитывала продолжить её, даже если из-за ребёнка придётся менять привычный порядок.

Смена началась в семь, и я была рада, что она началась: руки знали своё дело, и пока они работали, голова могла помолчать. Пар от кофемашины, звяканье чашек, напарница, которая в десятиминутный перерыв успевала рассказать, что ей приснилось, — обычная механика, обычный гул, и я в нём, как нитка в ткани: на месте, вплетена, по виду неотличима от остальных.

Но карман. Каждый раз, когда я наклонялась за банкой, когда снимала фартук, когда рука сама тянулась куда-то, пальцы касались сложенной бумаги, и я отдёргивала их, как от горячего, а потом тянулась снова. Наваждение, у которого не было ни лица, ни голоса, только почерк, который я узнала бы вслепую. Я разносила эспрессо, лепила улыбки, отсчитывала купюры, и каждая монета ложилась на ладонь с этим холодком, и в какой-то момент я поймала себя на том, что считаю не сдачу, а часы, оставшиеся до конца смены.

Я разносила заказы и ловила обрывки чужих жизней: девушка за крайним столиком перечитывала чей-то длинный ответ, мужчина с портфелем звонил и тихо говорил «я приеду», женщина в шерстяном платке заказывала два кофе, «один — навынос, для сына». И все они, каждый за своей чашкой, жили в мире, где письмо из Дохи было бы просто бумагой и маркой, а не капканом. Я завидовала им ровно до той секунды, пока не поймала себя на этом, и перестала: чужую лёгкость всё равно не займёшь, даже на час.

В одиннадцать напарница ушла на обед, и я осталась одна в зале на десять минут, и эти десять минут я простояла у окна, глядя на телефонную будку через дорогу. Ещё утром я думала: не позвонит. Кто я такая, чтобы звонить ей? Какое у меня право — тревожить её покой своим разводом и своей тоской? А теперь я стояла и смотрела на будку, и в груди тикало: если не сейчас, то никогда; если не сегодня, то завтра будет поздно.

Я уговаривала себя: это не предательство, это просто звонок, он ничего не узнает, а если она скажет что-то важное, я расскажу ему всё, слово в слово. Враньё. Я знала, что это враньё, ещё до того, как додумала мысль до конца, — и всё равно пошла к будке. Потому что нельзя носить в кармане вопрос целый день и не задать его: вопрос как заноза, вынимаешь — больно, не вынимаешь — гниёт. Я выбрала боль. Всё, что я умела в тот полдень, — это выбирать, какую боль предпочесть.

На выходе я сказала напарнице, что схожу куплю сигарет, хотя не курю. Перешла дорогу. Встала перед будкой. Пальцы вошли в карман и легли на билет, как на щит. Номер Лейлы я не помнила — я была в этом уверена, — и всё же, когда я подняла трубку, цифры выстроились сами: код Катара, дохинский префикс, четыре последние, спокойные, как будто всех этих лет не было.

В полдень я позвонила Лейле Аль-Танни.

Я стёрла её номер после развода, но память его удержала: код Катара, дохинский префикс, четыре последние цифры, много лет простоявшие в списке экстренных контактов. Я набирала с таксофона у кофейни, потому что частица меня по-прежнему верила в параноидальные предосторожности.

Она ответила на второй гудок.

— Жасмин.

Не вопрос. Она ждала моего звонка.

— Здравствуй, Лейла.

— Ты получила документы?

— Да.

Она молчала. Её дыхание плыло по линии: медленное, выверенное, управляемый вдох-выдох женщины, которая десятилетиями глотала молчание, когда хотела выть.

— Там пока только копия, — сказала она. — Оригиналы я передала Амиру. Он отдаст их тебе, как мы договорились. Я хочу объяснить, что означает подпись твоей матери. Одних выписок для этого мало.

— Скажи сейчас.

— Нет. Не по телефону. Приезжай в Доху. Я объясню всё.

— Почему я должна тебе верить?

Ещё пауза. Дольше.

— И не должна. Но ты всё равно позвонила. Значит, ответы нужны тебе больше, чем безопасность.

Она была права. Она всегда была проницательной: молчаливая женщина в чёрном, наблюдавшая за мной с дальнего конца обеденного стола, ни разу не спросившая, счастлива ли я, потому что уже давно вычислила ответ.

— Если я поеду, Адриан поедет со мной.

Я сказала это не для торга. Мне нужно было убедиться, что просьба поговорить наедине не превращается в запрет выбирать спутника.

— Пусть приезжает, — сказала Лейла. — Я просила только об одном разговоре без него. Но и это решать тебе.

— Он будет рядом. Если мне станет тяжело, я выйду к нему.

— Хорошо, Жасмин. Это касается твоей семьи. Того, что делали с вами обеими задолго до моего сына. Я больше не хочу решать за тебя, кого допускать к этому разговору.

— К чему? К каким таким вещам?

— Мы разберём бумаги вместе. А потом ты сама решишь, кому их показать.

Я сжимала трубку, стоя у кофейни. Апрельский ветер с канала пробирался под пальто. Женщина с коляской прошла мимо и улыбнулась ребёнку; я невольно положила ладонь на живот. О беременности пока знали только мы с Адрианом.

— Я подумаю.

— И ещё, — сказала Лейла. — Амир знает о поездке. Он сдержал слово. Но я не уверена, что Халид долго будет соблюдать их договор.

— Что?

— Ему нужна компания без угрозы разоблачения. А документы остаются угрозой, даже если Амир отдал долю. Не отдавай их людям Халида. Ничего не подписывай без своего адвоката.

Она оборвала звонок.

Я долго стояла у таксофона, трубка болталась в пальцах, в ухе гудел сигнал отбоя, как тревога, которую не выключить. Когда я наконец повесила трубку, ладонь была липкой от пота.

Я вернулась в кофейню и слышала последнюю фразу на каждый звонок кассы: «Ничего не подписывай без своего адвоката». Я больше не была женой, за которую ведут переговоры. Мне предстояло стать человеком, способным проверить бумагу, прежде чем отдать ей своё имя.

К вечеру руки перестали дрожать. Решение ехать осталось прежним. Изменилось только то, что я понимала цену этой поездки.

Перед сном я снова услышала предупреждение о Халиде. Амир отказался от компании, но документы всё ещё могли лишить его брата гораздо большего, чем денег.

Я ушла в четыре. Шла домой длинной дорогой, мимо рынка, мимо цветочных лотков, где женщины с длинными косами продавали хризантемы, и всё было сырое, серое, берлинское, и я думала: как я буду смотреть Адриану в глаза сегодня вечером? И отвечала себе: так же, как утром. Так же, как всегда. Ложь сидит не на лице, ложь сидит в спине, в том, как держишь плечи, когда заходишь в кухню, где тебя ждут.

У подъезда я остановилась, постояла на лестнице, дала сердцу сровняться с обычным ритмом. Отперла дверь. Повесила пальто — билет остался во внутреннем кармане, на своём месте, как будто его никогда не вынимали, — и пошла на кухню заниматься ужином, потому что ужин был тем, что я умела делать вместо разговора.

В ту ночь я снова ничего не сказала Адриану.

Мы гуляли, как он и обещал. По берлинским улицам, мимо светящихся витрин, мимо туристов, фотографирующих далёкие городские башни. Он купил кофе у лотка, и мы брели вдоль реки, и он рассказывал об операции, на которой присутствовал утром: коронарное шунтирование, впервые в операционной. Глаза его загорались, пока он пересказывал: точность, абсолютная сосредоточенность, замершее дыхание зала, когда сердце снова забилось под руками хирурга.

— Я хочу этого. Хочу сам держать скальпель.

— Будешь.

— Ещё учёба. И расходы, которых пока не умеем подсчитать.

— И ещё мы. Это тоже надо считать.

Он остановился. Повернулся ко мне. За его спиной поблёскивала река, чёрная вода ловила огни города, как рассыпанную мелочь.

— Когда ты стала так уверена в нас?

— А когда ты стал так сомневаться?

— Я не сомневаюсь. Я просто… — Он провёл рукой по волосам. — Я всё жду, когда грянет гром. Когда ты поймёшь, что ошиблась.

— Адриан.

— Знаю. Знаю. Но ты из мира, где у людей есть запасные планы. Я не запасной план. Я… я ставка. Тёмная лошадка. А ты никогда не рисковала по-настоящему: всё в твоей жизни было расписано. И теперь ты выбираешь меня, и я боюсь, что однажды утром ты проснёшься и решишь, что надёжная ставка лучше.