Read the book: «Кто сжёг Лилли?»

0. Чистилище.

Омерзительно. Кисти стягивают кожаные ремни, в бок впилась пружина. Матвей не может открыть глаза, пошевелить конечностями. На стене грязной изолентой приклеена салфетка с буквами, выведенными красной губной помадой:

 
КТО СЖЁГ ЛИЛЛИ?
 

— А я откуда знаю?! — орёт Матвей и дёргается.

— Тише, тише, — в палату входит медсестра в ослепительно белом халате. От одного его вида сводит зубы. Её лица не видно. Матвею мешают обгоревшие корки на глазах. Но руки он видит… Нежные, белые руки были его единственной надеждой, той ниточкой, что связывает с реальным миром сознание. Матвей часто представлял по ночам, как белые руки медсестры ласкают горелую плоть.

— Время пить таблетки, — мурлычет медсестра. Интересно, сколько им платят за то, чтобы они вели себя так? Радостно? Беззаботно? Будто бы ничего и не было? Вроде он не знает, что она знает, за что он здесь. Матвей приподнимается в кровати. Пружина больше не колет бок, но кисти свело до предела.

— Ну-ну, какой торопыга! — она ослабляет ремни.

— Когда это закончится… — шепчет Матвей пересохшими губами.

Яркий свет, как в операционной, режет глаза. Он жадно пьёт молоко через трубочку. Молоко течёт по подбородку. Матвей ненавидит капли на подбородке. Людей, что позволяли себе жидкость на теле, он считает самыми мерзкими выродками на планете. Пот, кровь, молоко — любая капля приводит Матвея в ярость. Пациент дёргается. Медсестра достаёт из сумочки на поясе накрахмаленное стерильное полотенце и бережно протирает подбородок.

— Ну вот. Вот и ладненько, — шепчет она заботливо.

— Помогает? — прохрипел.

— Видишь, мы уже сухие! — мурлычет.

— Я бы предпочёл, чтобы ты была влажной, — первая попытка за сегодня. Крутим барабан. Она ничего не отвечает, но Матвей осязает жар её тела — смутилась. В смущении были сомнения. Не резкое «нет», не шутка, не движение в сторону выхода. Смущение. Матвей не может распознать странное чувство, будто он уже видел их вместе — медсестру и его. Сон? Возможно. Но она продолжает сидеть на кровати, красная от волнения. Её грудь тяжело вздымается.

— Ремни, — буднично говорит Матвей.

Медсестра молчит. Она не двигается — застыла, как статуя.

— Ремни, — напоминает Матвей. — Или я снова буду выпрашивать твоё имя.

— Нам нельзя… — шепчет.

— Я знаю. Ремни.

Её пальцы стягивают застёжки. В бок снова колет пружина. На грудь падает салфетка.

Верно, Маша повесила. Её помада — салфетка жестоко порвана и выброшена в мусорное ведро.

Как она попадает сюда? Я же привязан.

— Ненадолго, Матвей, — он слышит, как кожа девичьих щёк растягивается по зубам. Кажется, медсестра улыбается. — Скоро тебе разрешат общаться с остальными.

— Когда? — рвёт он ремни.

— Завтра. Если врач разрешит, то завтра сможешь выйти в общую комнату. Познакомишься с Машей и Владиславом. И с остальными.

Матвей обрушивается на кровать. Потолок — цвета прогорклого молока. Такой цвет у комочков в манной каше. У грязных кружев, что бабушки надевают на похороны. У занавесок в заброшенных деревнях. Такой цвет у потолка в психиатрической лечебнице. Сутки. Ждать осталось недолго.

Мягкие белые локоны. Бархатная кожа, на которой видно волоски в свете дня. Она любила заниматься сексом с утра. Она — идеальная. Смеялась над его шутками. Не смеялась над шутками других, из-за чего её считали странной. Щербинка между зубов. Веснушки. У неё были удивительно жёлтые ресницы — с толстыми белыми корнями, коричневые на кончиках. В сумме — жёлтые. Один, два, три — загибал пальцы Матвей, считая её достоинства. Пальцев у Матвея бы не хватило пересчитать Лилли. Мягкую, глубокую, тёплую, родную, светлую, сочную, невинную Лилли.

Её назвали Лилией. Родители работали в похоронном агентстве. Оба. Это были самые весёлые взрослые из всех, кого когда-либо видел Матвей. Они носили чёрное. У них родилась самая белая дочь на свете. Сферически идеального в вакууме белого цвета. Они шутили, что перед родами Лилли прополоскали в формалине. Имя «Лилли» выбрала её мать. Ли-ли. Лилли. Цветочек. Лилли и правда была вечно цветущим благоуханным бутоном. Она смеялась и над ним.

Они выросли. Матвей и Лилли. Школа. Университет. Ей было всё равно, где учиться. Она поступила с ним на физмат. Смеясь. Легко. Делая унизительные ошибки. Благо ЕГЭ позволял ошибаться в мелочах. Важна была общая картина. Так и Лилли была общей. Её размытость ускользала от правильного Матвея. Он не мог её посчитать. Он не мог понять, как она поступила. Но она смогла.

Она смеялась весь первый курс. И в их первый раз. И всё первое время Лилли смеялась. Второе. Третье. Матвей считал. Он считал их разы и поцелуи, прогулки под деревом и пикники, походы в кино на первые деньги. Он никак не мог насчитаться.

Потом был Гена. Во-первых, у Геннадия было отвратительное имя. Матвея передёргивало. Во-вторых, Гена был намного старше Лилли. Он ходил в кожаной куртке. Он купил машину с кожаными сиденьями. Он душился дезодорантом с запахом кожи и табака. Он был весь пропитан дешёвой пародией на 90-е, этот Гена. В-третьих, девушкам Гена нравился. Матвей ничего не мог с Геной поделать.

Его Лилли не ходила с Геной за руку. Но Гена подъезжал к университету. Гена ждал Лилли у чёрной машины с кожаными чёрными сиденьями, покуривая сигареты с чёрной бумагой, оттопырив мясистые пальцы с чёрными волосками на них. Ничего не было. Но Матвей изводился по ночам и вечерам, он ненавидел каждую минуту, что не мог проконтролировать Гену с Лилли. Ведь над шутками Гены Лилли тоже смеялась. И кто бы мог подумать, когда это произойдёт. Когда вместо того, чтобы пойти с Матвеем на его первые деньги в кино, Лилли улыбнётся в последний раз и уедет с Геной навсегда.

Её локоны ещё не схватил пожар, но она кричала. Матвей хорошо помнил её зубы. Ровные. С щербинкой. В кино показывали, что зубы не горят. Личность обгоревших трупов определяют по зубам, используя зубные карты. Матвей читал, что при очень высоких температурах зубы и кости крошатся в порошок, а при сверхвысоких и вовсе испаряются, как было в Хиросиме. Матвей смотрел на Лилли и хотел, чтобы она испарилась. Он взял канистру с бензином и подошёл к огню. Забавно, раньше он тем же жестом поливал ромашки на даче у её родителей. Теперь вот. Поливает её последние минуты.

Лилли кричала, но Матвей не слышал. Перед глазами бряцала кружевная юбка с воланами и оборочками, а ещё мерзкими бантиками. Юбка из натурального белоснежного хлопка, но она бряцала, стучала костями, как ржавая банка консервированного томатного супа. То были кости и ещё немного помидор. Матвей терял сознание каждый шаг, когда шёл за её ещё детскими ногами, прикрытыми юбкой. Зачем она нарядилась так? Как ребёнок. Он просил, чтобы в тот вечер она надела красное. Он жаждал увидеть на ней красный цвет. Цвет женщины.