Read the book: «Бывший муж: Он хочет забрать ребенка»

Молочные реки

Ночник горел жёлтым, слабым, как будто тоже устал. Он стоял на подоконнике между банкой с остывшим чаем и радиоприёмником, который отец включал только по субботам, чтобы слушать новости, а потом забывал выключить, и тот шипел в пустоту до вечера. Настя сидела на табуретке, привалившись спиной к стене, и держала Диану у груди. Малышка чмокала, сопела, хватала воздух, теряла сосок, находила снова. У Насти затекло плечо. Она уже не помнила, когда в последний раз сидела вот так, чтобы никто её не трогал, чтобы не надо было никуда идти, ничего держать, никому отвечать.

На кухне пахло вчерашней жареной картошкой и мокрой тряпкой. Тряпка лежала на краю раковины, скрученная в узел, и от неё тянуло сыростью. На клеёнке, в углу у самого края, расплылось бурое пятно от чая. Настя смотрела на него уже третью неделю и всё собиралась оттереть, но руки не доходили. Пятно было похоже на маленькую карту какого-то острова. Она иногда думала: вот бы туда уехать. Куда-нибудь, где нет никого.

Было четыре утра. За стеной, в комнате родителей, скрипнула кровать. Отец ворочался, потом затих. Мать кашлянула один раз, коротко, будто извиняясь. Настя знала эти звуки наизусть. Она выросла с ними. Скрип половиц, кашель, шелест одеяла, тихий шёпот за стеной, когда родители о чём-то говорили, думая, что она спит. Теперь она сама лежала с открытыми глазами, только не в своей детской кровати с наклейками, а на раскладушке в маленькой комнате, где раньше была кладовка. Кладовку расчистили, когда она сказала, что беременна. Отец вынес оттуда лыжи, банки, старый телевизор, и поставил раскладушку. «Поживёте, пока не встанете на ноги», сказал он тогда, и Настя кивнула, хотя внутри что-то сжалось. Ей было стыдно. До этого дня она никогда не думала, что вернётся в родительский дом вот так, с мужем и ребёнком, как будто жизнь дала задний ход.

Диана отпустила грудь и закряхтела. Настя поправила её, прижала к себе, начала покачивать. Малышка пахла молоком и чем-то тёплым, своим, детским. Этот запах был единственным, что держал Настю на поверхности в последние месяцы. Она вдыхала его и думала: вот, это моё. Это я сделала. Это моё, и этого у меня никто не отнимет.

Она вспомнила, как Матвей ждал её из роддома. Он стоял у ворот с тремя шариками, красным, синим и жёлтым, и они вырывались у него из рук, а он смеялся и ловил их, и был такой неуклюжий, такой счастливый, что у Насти тогда в груди что-то перевернулось. Он взял Диану на руки первый раз и держал так осторожно, будто она из стекла. Сказал: «Она на тебя похожа». Настя тогда заплакала. От счастья. Она была уверена, что теперь всё будет хорошо. Теперь у них есть семья. Настоящая.

Сейчас она вспоминала это и не понимала, куда всё делось. Как будто тот Матвей ушёл куда-то, а вернулся другой человек. Чужой. Такой же с лица, с тем же голосом, с той же родинкой на щеке, но внутри пустой. Или не пустой, а занятый кем-то другим. Настя старалась об этом не думать. Она гнала эти мысли, как надоедливых мух. Потому что если начать думать, то можно додуматься до такого, с чем потом не заснёшь.

Диана заснула. Настя встала тихо-тихо, чтобы не скрипнуть табуреткой, положила её в кроватку, которая стояла вплотную к её раскладушке. Кроватку отдали соседи, у которых внуки выросли. Она была старая, деревянная, с облупившейся краской, но крепкая. Настя протёрла её дважды, перестелила, и всё равно каждую ночь прислушивалась, не скрипит ли. Диана спала, поджав кулачки к лицу. Ресницы у неё были длинные, тёмные, как у Матвея. Настя смотрела на эти ресницы и не знала, что чувствует. Любовь. И что-то ещё, тяжёлое, что подступало к горлу.

Она вернулась на кухню, налила себе воды из чайника, но пить не стала. Села. В окне было чёрно, только один фонарь во дворе горел, и от него на стене лежала длинная тень от тополя. Настя смотрела на эту тень и ждала. Она не признавалась себе, что ждёт, но ждала. Каждую ночь. Уши сами ловили звук шагов на лестнице, скрип двери подъезда, звук лифта. Она ненавидела себя за это. Но ничего не могла с собой сделать.

В пять минут седьмого хлопнула входная дверь. Не сильно, но Настя услышала. Она всегда слышала. В прихожей зашуршала куртка. Потом шаги. Тяжёлые, неспешные. Матвей вошёл на кухню, и первое, что Настя почувствовала, был запах. Пиво. И сигареты. Но не его сигареты. Матвей курил «Винстон», она знала этот запах, он въелся в его куртки, в его волосы, в его пальцы. А тут был другой табак. Сладкий, приторный, как будто жжёный сахар. И ещё что-то, тонкое, на грани, что она не смогла разобрать сразу.

Он бросил куртку на стул. Куртка свесилась, почти коснувшись пола, но он не поправил. Посмотрел на Настю, кивнул, будто она была соседкой, с которой он встретился в подъезде, и сел за стол.

Ты не спишь, сказал он.

Кормила, ответила Настя.

Она встала, открыла холодильник, достала кастрюлю с супом. Суп был вчерашний, но она утром варила новый бульон, чтобы был свежий. Она всегда так делала. Матвей любил, когда суп на курице, с лапшой, и чтобы обязательно укроп. Она грела ему суп в маленькой кастрюльке, потом наливала в большую тарелку, с синим ободком, его любимую. Он её привёз из общежития, когда они только начали жить вместе. Тарелка была единственная уцелевшая из того набора, который дала его мать.

Матвей сидел, развалившись, смотрел в телефон. Настя поставила перед ним тарелку, положила ложку, хлеб. Он взял ложку, зачерпнул, подул. Ел молча. Настя стояла у плиты, сложив руки на груди, и смотрела на него. Она хотела спросить: где ты был. Хотела спросить: почему так поздно. Хотела сказать: у Дианы сегодня поднялась температура, тридцать семь и два, я давала ей нурофен, я не спала, я боялась. Но не сказала ничего. Потому что уже знала, что будет. Он скажет: «Ну и что, ты же справилась». Или скажет: «Не начинай». Или промолчит, и это будет хуже всего.

Матвей доел суп, отодвинул тарелку. Спасибо, сказал он, не глядя. Встал, пошёл в ванную. Настя слышала, как зашумела вода. Она села за стол, на его место, и уставилась на пустую тарелку. Ложка лежала поперёк, как будто её бросили. На клеёнке, рядом с тарелкой, осталась крошка хлеба. Настя смахнула её ладонью. Руки у неё были сухие, как бумага. Она давно перестала мазать их кремом. Не до того было.

Вода в ванной затихла. Матвей вышел, прошёл мимо неё, не сказав ни слова, и ушёл в комнату. Через минуту Настя услышала, как он лёг. Кровать скрипнула один раз. И тишина. Он не спросил, как Диана. Он вообще не зашёл к ней. Хотя кроватка стояла в двух метрах от его кровати. Он просто лёг и затих. Настя сидела на кухне ещё минут десять. Потом встала, выключила свет, пошла в комнату. Матвей уже спал, или делал вид, что спит. Она легла на раскладушку, повернулась к Диане, накрыла её одеяльцем, которое вязала её мать, ещё когда Настя была беременна. Одеяльце было голубое, с зайцами. Мать вязала его на ощупь, вечерами, при телевизоре. Настя помнила, как она сидела в кресле, и спицы стучали, стучали, стучали.

Она закрыла глаза, но не спала. В голове крутились обрывки мыслей. Завтра надо сдать анализ, надо позвонить в поликлинику, надо купить смесь, потому что молоко стало меньше, надо поговорить с матерью о деньгах. Деньги. Вот это было самое страшное слово. Матвей работал на стройке, получал неплохо, но в последние месяцы говорил, что зарплату задерживают. Настя не проверяла. Она не хотела проверять. Она боялась того, что может увидеть.

Утром её разбудил Диана. Она кряхтела, потом начала плакать, сначала тихо, потом громче. Настя вскочила, взяла её на руки. Матвей спал. Он спал так, как будто его здесь не было. Настя вышла с Дианой на кухню, чтобы не разбудить, включила чайник. Мать уже встала, она всегда вставала рано, и возилась у плиты.

Дай, я подержу, сказала мать, протягивая руки.

Настя отдала. Диана сразу успокоилась, уткнулась бабушке в плечо. Мать покачала её, посмотрела на Настю.

Ты опять не спала, сказала она.

Спала, ответила Настя.

Не ври. У тебя глаза красные.

Настя ничего не ответила. Она налила себе чай, но не пила, а просто держала чашку в руках. Тепло шло через керамику в ладони. Мать смотрела на неё и молчала. Она не любила лезть. Она всегда говорила: сама разберёшься. Но Настя чувствовала, что мать всё видит. И это было тяжелее, чем если бы она спрашивала.

Потом пришёл отец. Он мылся, одевался быстро, завтракал стоя, и уходил на работу. Он работал сторожем на складе, смены были через сутки. Когда он уходил, то всегда целовал Диану в макушку и говорил: «Ну, будьте тут». Настя любила этот момент. Что-то в нём было настоящее. Не придуманное.

После завтрака Настя пошла в комнату, чтобы взять телефон. Матвей проснулся. Он лежал на спине, руки за голову, смотрел в потолок. Настя подошла к кроватке, взяла телефон с подоконника. И в этот момент увидела. На его шее, сбоку, под ухом, была царапина. Тонкая, длинная, красная, будто от ногтя. Свежая, не зажившая. Настя замерла. Она смотрела на эту царапину и не могла отвести глаз.

Кот поцарапал, сказала она. Голос прозвучал глухо, как чужой.

Матвей открыл глаза. Какой кот?

Наш. Ночью.

Он поднял руку, потрогал шею, поморщился.

Да, наверное, сказал он. Он спал на подоконнике.

Настя кивнула. И вышла. В коридоре она остановилась, прислонилась к стене. Кот спал на кухне. Он никогда не заходил в комнату. Он боялся Матвея. Настя это знала. Она сама видела, как кот шипит и убегает, когда Матвей подходит. Но она заставила себя поверить в эту царапину. Потому что если не поверить, то придётся смотреть дальше. А смотреть дальше было страшно.

Вечером Настя решила позвонить свекрови. Она набрала номер, подождала. Свекровь ответила не сразу, на пятом гудке.

Алло, сказала она.

Здравствуйте, это Настя.

А, Настя. Привет.

Она всегда говорила вот так: коротко, без тепла. Настя не понимала, почему так. Она ничего плохого ей не сделала. Может быть, потому что свекровь хотела, чтобы Матвей женился на другой. Или потому что она не любила, когда сын женится. Настя не знала. Она перестала об этом думать давно.

Я вам фото Дианы хотела отправить, сказала она. Мы вчера в парке гуляли, она смеялась.