Read the book: «Тайны дубовой аллеи», page 3
Мисс Фессенден, как и накануне, появилась незадолго до ужина. К этому времени Веттели как раз успел выспаться и сумел поддержать учтивую беседу о погоде. Когда же выяснилось, что обещанная инъекция будет всего-навсего в руку, а не в то деликатное место, которое совсем не хочется демонстрировать малознакомым женщинам, он настолько воспрянул духом, что по собственной инициативе похвалил местный пейзаж и осмелился спросить у мисс Фессенден, откуда она родом. Оказалось, из Ицена. Ицен он тоже похвалил. На самом деле ничего сколь-нибудь примечательного в этом городке не было, но если там рождаются такие очаровательные девушки, он определенно заслуживает самого уважительного отношения. Так подумал Веттели про себя, и только когда мисс Фессенден ушла, сообразил, что вторую часть надо было сказать вслух – вышел бы комплимент. Опять он промахнулся!
И это было только начало – вот что ужасно.
Ночью ему снилась какая-то ерунда. Будто бы одно его тело, нормальное, осталось лежать в комнате, под пледом, – он ясно видел себя со стороны. Второе же, мало того что толком неодетое, нечесаное и небритое со сна, было настолько страшным, что зеркало в ванной треснуло, едва успев отразить его бледный, как у мертвеца лик с черными провалами глаз. Жуткое тело выругалось по-такхеметски, плюнуло в зеркало и пошло разгуливать по школьным коридорам. Выбило три стекла, нарисовало углем на стене гадкую рожу, каталось по перилам, стреляло из окон по летучим мышам, а под конец вообще кого-то убило, профессионально метнув нож точно в глаз.
Ошарашенный собственным безобразным поведением и преисполненный сострадания к мышам, Веттели проснулся и сразу сообразил, в чем причина кошмара – начитался на ночь. Один из готических рассказов был действительно интересным, вдобавок претендовал на документальность. История эта якобы произошла совсем недавно в столице. Один из тамошних докторов ради эксперимента разделил свою личность и внешность надвое, и темное его начало, оказавшись на свободе, предавалось всяческим порокам до тех пор, пока не совершило самоубийство из страха быть повешенным за то, что прикончило какого-то малознакомого господина.
Посмеявшись над тем, как нелепо его сознание интерпретировало литературный сюжет, Веттели перевернулся на другой бок и спокойно продрых до самого утра.
А утром в ванне его ждал неприятный сюрприз – поперек зеркала пролегла трещина. «Зеркало разбить – к покойнику. Первый сон на новом месте – в руку», – прозвучал в голове голос няни Пегги, большой любительницы примет. Стало не по себе, хоть и не верил он в приметы.
Прислуга принесла завтрак, и он, сам себе удивляясь, очень, очень осторожно попытался узнать, не случилось ли чего необычного в школе? Вроде бы ночью ему послышался звон битого стекла, выстрелы и крики.
– Не, сэр, все в порядке, – заверила та. – Приснилось вам, поди-ка. У моей сестры муж тоже как пришел с войны, так и орал по ночам, все кошмары одолевали. Сестра его в город к колдуну свезла – все как рукой сняло. Вам бы, сэр, тоже к колдуну сходить.
– Схожу, – пообещал Веттели и вновь посмеялся над собой: надо же настолько смешать сон с реальностью! А трещина наверняка появилась на зеркале давно, просто он ее в первый день не заметил. Он же не девушка, чтобы глядеться в зеркала.
Вторые сутки постельного режима дались Веттели уже не так легко. Он дочитал все готические рассказы, перечитал «Короля Ллейра», полчаса провел на подоконнике, любуясь хваленым местным пейзажем, а после обеда к нему заглянул Токслей. Но все равно день тянулся и тянулся, хотелось новых впечатлений. И когда ближе к вечеру пришла мисс Фессенден со своим саквояжиком, он не выдержал и взмолился:
– Пожалуйста, можно мне завтра прогуляться по парку? Я так устал лежать…
Она смерила его строгим и внимательным медицинским взглядом, потом весело рассмеялась и сказала скорее утвердительно, чем вопросительно:
– Хотите увидеть фей.
– Да! – мужественно признался капитан.
– Ну что ж, подышать свежим воздухом вам тоже будет полезно.
«Ах, но ведь мне совсем незнакома здешняя округа! Не были бы вы столь любезны, не согласились бы составить мне компанию?» – вот что он должен был ей сказать. Может быть, она согласилась бы. Может быть, она сама этого ждала.
– Спасибо, мэм, – вместо этого с чувством поблагодарил он и попрощался. Момент был упущен бездарно и безвозвратно. Представится ли второй?
Этот парк не был посажен людьми. Он возник задолго до их прихода и был частью Великого леса Броселианд, покрывавшего в доисторические времена едва ли не четверть континента и все Острова, тогда еще не принадлежавшие людям. Его мощные дубы, длинноствольные буки и раскидистые грабы были прямыми потомками тех дерев, что видели кровавые битвы фоморов с племенами богини Дану и благородные поединки рыцарей-сидов, слышали пение первых кельтских друидов, могущественных, как сами боги…
Великий лес отступил под ударами топоров, давая место пашням, пастбищам и городам. Лишь малые его частицы уцелели, приспособились к новым обитателям Островов, стали домашними, почти ручными. Но каждая из этих частиц и по сей день хранит под своей сенью древние тайны Великого леса, доступные очень немногим из тех, кто воображает себя его хозяином.
Откуда ему в голову пришла такая мысль? Норберт брел по тропинке, нарочно громко шурша опавшей листвой, собирал красивые стебельки, и вдруг будто нашептал кто-то невидимый. В воздухе разлилась странная синь, и стихли все звуки, даже сухие листья перестали шуршать, как намокшие под дождем.
А потом он заметил ее. Она сидела на самой макушке маленькой каменной совы, удобно устроившись между ушами. У нее не было ни стрекозьих крылышек, ни высокого остроконечного колпака, и одета она была не в шелк и вуаль, а в какую-то бесформенную хламидку, выкроенную из желтых кленовых листов и подпоясанную белым шнурком от спортивной туфли. Рыжие волосы были всклокочены, острые ушки подергивались, как у встревоженной лошади. Ко всему прочему она ела ягоду рябины, вгрызалась в нее, как в яблоко, и весь подбородок был перепачкан горьким оранжевым соком. В общем, сказочной красавицей это растрепанное существо не назвал бы никто.
И все-таки она была самой настоящей феей, Веттели сразу это понял и ни на миг не усомнился. Он замер на месте, боясь даже дышать, чтоб не спугнуть.
Но существо оказалось не из пугливых. Оно лихо отшвырнуло огрызок ягоды, вытерло свое маленькое остренькое личико тыльной стороной ладони и сказало очень буднично, будто нарочно его здесь поджидало:
– А! Пришел!
– Пришел, – подтвердил Веттели. А что еще ему оставалось?
Фея по-собачьи повела носом, к чему-то принюхиваясь. Сморщилась, чихнула и велела:
– Уходи. Ты плохой. От тебя пахнет кровью и смертью.
– Нет, я хороший, – возразил Веттели. Звучало глуповато, но уходить он не хотел. – Просто я был на войне.
Она небрежно махнула рукой:
– А, война… Я знаю войну, я помню. Это когда люди в железных одеждах машут железными палками, а потом хоронят своих мертвых где попало. Фу!..
«Люди в железных одеждах»! Ого! Речь явно о рыцарях, закованных в латы. Сколько же лет живет на свете это эфирное создание?
– …Но ты врешь. Войны нет уже давно. Еще не родился дед твоего прадеда, когда она кончилась.
– Это здесь ее нет. Война была за морем.
Фея энергично кивнула:
– Да, где-то далеко война была. Я видела, как над холмами кружили перитоны.
Стало грустно. Еще в детстве от няни Норберт слышал рассказы об этих странных созданиях. Выглядят они как звери с рогами и орлиными крыльями. Но тень отбрасывают человеческую, ведь в них вселяется дух солдата или моряка, недавно погибшего вдали от дома и прилетевшего в последний раз взглянуть на родные края.
– Ну и хорошо! – бессердечно подытожила фея. – Пусть ваши мертвые валяются за морями. Не люблю! Тут, на опушке, вчера нашли одного. Паренек из деревни на сук напоролся – шуму было! Констебли, коронеры – одно беспокойство… Так о чем это я? Ладно, оставайся, поговорим. Я Гвиневра. Только не подумай, будто таково мое настоящее имя. Родные зовут меня совсем иначе, а это я взяла нарочно, для людей, в память об одной знакомой даме. Между прочим, тебе удобно так со мной разговаривать? А то могу увеличиться до твоего роста. Или тебя уменьшить…
– Не стоит! Мне очень удобно, честное слово! – поспешил заверить собеседник.
– Ну и славно, значит, не будем тратить на это время, оно нынче дорого. Итак, я Гвиневра. А ты Норберт Реджинальд Веттели. Очень мило с твоей стороны. Будем знакомы!
Что мило? И откуда только она узнала, ведь сам он представиться так и не успел.
– Мило, что ты пришел меня навестить, – пояснила Гвиневра, читая его мысли, как раскрытую книгу. – Не понимаю, зачем тебе это? Ну, сижу на сове, ем рябину – что здесь интересного? А все ходят и смотрят, ходят и смотрят… Откуда у вашего народа такое нездоровое пристрастие – подглядывать за нами?
Веттели смутился, такой постановки вопроса он не ожидал.
– Не знаю. Просто из-за нас, людей, мир так изменился в последние столетия… Вас осталось так мало…
– Мало? – Гвиневра с пренебрежением фыркнула. – Вот еще выдумал! Вы, люди, склонны преувеличивать собственное значение. Нас ровно столько, сколько было всегда. Просто не все могут нас видеть. Ты – можешь, потому что среди твоих предков был кто-то из старшего народа. А другим не дано. Если, конечно, мы сами им не покажемся. Но это развлечение на любителя, а таковых среди нас, по счастью, немного.
Вот так они себя, оказывается, называют! Не «маленький народец», а «старший народ»! Наверное, это справедливо.
– Среди моих предков были феи? – потрясенно уточнил Веттели.
– Необязательно. Не думаю. Мы редко путаемся с людьми. Скорее уж кто-то из ши или тилвит тег. Иначе с чего бы ты уродился таким красавчиком? Вы, люди, обычно уродливы, как бесснежная зима. А если среди вас вдруг попадается экземплярчик поприличнее – верный признак: ищи старшую кровь. В тебе ее полно. Пожалуй, ты мог бы стать друидом, если бы хорошенько потренировался и отказался от своей нелепой одежды, она тебе не к лицу.
Становиться друидом Веттели ни под каким видом не собирался, он всегда старался держаться в стороне от религии и политики. Поэтому поспешил сменить тему:
– Скажи, это было давно?
Человек, пожалуй, не понял бы вопроса и стал уточнять, о чем речь. Фея поняла все.
– Давно ли какая-то из твоих прапрапрабабок грешила с сидом? Недавно. При короле Артуре… хотя нет. Минимум на сотню лет позднее. И похоже, она была не одна такая. Явно вижу три разные линии… или восемь? В общем, много. Так ты точно не хочешь пойти в друиды? – Определенно, от Гвиневры ничего нельзя было утаить.
– Не хочу, – признался Веттели.
– Зря. Тогда пообещай мне одну вещь. Круглая облезлая штука у тебя на шее…
– Эта? – Веттели извлек из-под рубашки монету.
– Именно! Право, какая же дрянь! Никакой красоты, ни-ка-кой! Обещай ни за что ее не снимать, пока живешь в Гринторпе. Ужасное название! Если бы боги были добрее, они раз и навсегда запретили бы людям упражняться в топонимике… Так ты обещаешь? Учти, если не будешь капризничать, я исполню твое самое сокровенное желание! Ну? Клянись!
– Обещаю и клянусь! – поспешил заверить Веттели, порядком сбитый с толку. За ходом мысли феи было не так-то просто уследить.
– Вот и умница! Можешь загадывать желание. Только не думай слишком долго, от этого стареют. И вслух не произноси, мало ли кто захочет подслушать.
Долго думать не было нужды. Стоило заговорить о сокровенном, как в уме сразу же возник пленительный образ мисс Фессенден.
– Ах, – сказала фея разочарованно. – Я могла бы и сама догадаться! Вы, люди, такие одинаковые, такие предсказуемые… Но как раз в этом вопросе мое вмешательство совсем необязательно. Придумывай другое желание! Или нет. Я сама решу, как будет лучше. От тебя сегодня все равно не добиться толку. Можешь идти, и смотри, никому про меня не рассказывай. Хотя почему бы и нет? Ладно, рассказывай кому хочешь, но не упоминая имен. Я не ищу дешевой популярности в твоем народе. Оревуар, как теперь говорят на континенте! Было приятно поболтать, заглядывай по пятницам на чай!
Так она сказала и исчезла, рассыпавшись фонтанчиком белых искр. Осталась только маленькая каменная сова. Она подмигнула Веттели каменным глазом, насмешливо щелкнула каменным клювом и снова притворилась обычной парковой скульптурой, только смотрела уже в другую сторону. Интересно, замечают ли школьные садовники, что здешние статуи ведут себя немного странно? Или в Гринторпе это в порядке вещей?
– Ну как ваша прогулка? – спросила вечером мисс Фессенден. – Повезло ли увидеть фею?
– Повезло. Мы очень мило беседовали у статуи совы.
– Что-о?! Вы беседовали с феей? – Брови девушки удивленно поползли вверх, она взглянула на пациента едва ли не с тревогой, но тут же заулыбалась. – Вы шутите!
– Нет, не шучу, – не согласился Веттели. – Мы действительно беседовали какое-то время. А что, разве это у вас не принято?
Мисс Фессенден покачала головой:
– Насколько мне известно, за всю историю нашей школы ничего подобного еще не случалось. Порой младшие ученики жалуются на боггартов, что те их дразнят по ночам. На чердаке иногда видят даму с петлей на шее, она стонет и зовет своего сына, это слышали многие. Но чтобы феи разговаривали с людьми! Обычно они только мелькнут и сразу рассыпаются искрами, даже разглядеть толком не удается. Вы уверены, что хорошо себя чувствовали и вам не показалось?
Теперь уже рассмеялся Веттели.
– Уверен, мисс Фессенден! Честное слово, я не склонен к галлюцинациям! Если хотите убедиться, давайте как-нибудь сходим в парк вместе. В пятницу я как раз приглашен на чай.
Вот он – случай! Представился-таки снова! И на этот раз он его не упустил! Интересно, это заслуга Гвиневры или он сам начал понемногу выходить из состояния клинического идиотизма?
Мисс Фессенден продолжала не верить своим ушам.
– То есть вы хотите сказать, что фея пригласила вас на чай? Невероятно! Я непременно пойду с вами в пятницу. Это мой долг, в конце концов, – убедиться, что с вами все в порядке. А о чем еще вы говорили с феей? – Теперь в ее голосе звучало не столько сомнение, сколько чисто детское любопытство.
– Ох, даже не знаю… О моих предках и о людях вообще. Знаете, так трудно уследить за ходом мысли фей! Но кончилась наша беседа тем, что она обещала исполнить мое самое сокровенное желание.
– Правда? И какое же желание вы загадали? Или это секрет?
– Да так, кое-что личное. – Веттели постарался ответить небрежно, будто речь шла о пустяках, но почувствовал, как щекам стало горячо. – Она все равно не хочет его исполнять. Сказала, что сама придумает для меня что-нибудь поумнее… И да! Еще она говорила о мертвецах. Будто бы прямо здесь, в Гринторпе, на опушке парка вчера был обнаружен труп!
– Да, верно. Деревенский подросток упал с дерева на корягу, распорол лицо, кошмар. Сказали, самоубийство от несчастной любви… Но признайтесь, вы ведь просто услышали об этом от учеников. Младшие только об этом и болтают второй день, пугают друг друга привидениями.
– Нет, не от учеников! От самой настоящей феи, клянусь!
Мисс Фессенден покачала головой:
– Потрясающе! Даже не знаю, верить вам или нет!
– В пятницу! – заговорщицки напомнил Веттели.
После этого разговора он осмелился думать о ней не как о «мисс Фессенден», а как об «Эмили». Пока еще не «моя Эмили», а просто «Эмили» – чтоб не сглазить.
Утром от смотрителя Коулмана принесли стопку чистой одежды.
Школа Гринторп гордилась своим демократизмом, поэтому и ученикам, и учителям полагался один и тот же форменный костюм: мягкие шерстяные брюки, фланелевая рубашка, белый свитер грубой вязки с треугольным вырезом и вензелем «G» на груди.
Веттели быстро разобрал принесенные вещи, привычно оделся. Да-да, именно привычно. Гринторп явно гнался за славой Эрчестера. Во всяком случае, форменные костюмы двух школ совпадали почти в точности и различались только эмблемой. В свои школьные годы юный Норберт носил на груди вышивку «Е» – и еще круглые очки с простыми стеклами. Считалось, что они придают молодым людям серьезный и интеллектуальный вид. На деле же это было всеобщее несчастье, повод для бесчисленных замечаний и дисциплинарных взысканий. Их забывали, теряли и ломали, с умыслом или без оного. Их ненавидели чуть не до слез. Право, жуткое было зрелище: сидят в классе человек тридцать, и все таращатся круглыми стеклышками!
К счастью, в Гринторпе до такой глупости не дошли и к ученической форме никакие дополнительные аксессуары не прилагались. Зато учителя должны были надевать на урок поверх свитера черную мантию с рукавами до середины локтя, покроем напоминающую детскую распашонку, и академическую шапочку с кисточкой. Но Веттели, собиравшийся не на урок, а на завтрак, решил, что в обеденном зале можно обойтись без них.
И совершенно напрасно.
Едва он успел спуститься по башенной лестнице и выйти в коридор левого крыла, как его окликнул строгий и неприятно хриплый голос:
– Молодой человек! – Веттели обернулся. – Да-да, я к вам обращаюсь! Вы из какого класса? Вы новенький? Почему я не вижу вас на занятиях? И реферат по новейшей истории вы до сих пор не сдали, а последний срок истек еще вчера!
Кругленький низенький господин средних лет, с заметной лысиной в седеющих волосах, в теплом сером шарфе вокруг горла (не иначе простуженного), стоял руки в боки и с праведным негодованием смотрел на него поверх таких знакомых и отвратительно круглых очков.
«До чего неприятный тип!» – подумал Веттели, но ответил очень учтиво:
– Простите, сэр, боюсь, вы ошибаетесь. Я не ваш ученик, а новый преподаватель по военному делу. Норберт Веттели к вашим услугам.
– Неужели? – Его еще раз оглядели с ног до головы очень неодобрительным и недоверчивым взглядом. – Что ж, я проверю. И если выяснится, что вы морочите мне голову…
Веттели постарался улыбнуться как можно любезнее.
Историк погрозил ему пухлым пальцем, поправил кашне и с обиженным видом удалился, даже не представившись.
Веттели свернул за угол, в главный коридор, и снова услышал голоса за спиной – юношеские, ломкие.
– О! А это еще кто такой? Новенький? С какого курса?
– С выпускного, наверное. Вроде с их этажа идет.
– Ну да! В выпускной новичков не берут, забыл, что ли?
– Правда… Так что, он к нам, что ли? Надо тогда с него…
Дослушивать, что от него еще хотят, кроме реферата по истории, Веттели не стал. Именно в этот момент он поравнялся с большим зеркалом у входа в гардеробную мальчиков – и вздрогнул. Из зеркала на него изумленно смотрел он сам, но не нынешний боевой офицер, прошедший войну, а школьник, причем даже не выпускного класса. Потому что в шестнадцать лет он был здоровым, спортивным юношей со свежим цветом лица, а за полгода до этого вместе с половиной школы переболел скарлатиной и выглядел примерно как сейчас. Разве что выражение лица было мягче, подбородок не знал бритвы, и на лбу еще не появился маленький шрам от прошедшей вскользь пули. Но если не вглядываться в детали…
В общем, больше он не медлил. Юркнул за угол, пулей взлетел по лестнице, напялил мантию, нахлобучил шапочку и уже в таком обновленном виде добрался наконец до обеденного зала. Дорогу спрашивать не пришлось, безошибочно сориентироваться помог запах жареного бекона и медовых плюшек. Пришел, пожалуй, рановато, свободными оставались почти все столы. Но Токслей был уже здесь, как всегда оживленный и бодрый.
– О! Капитан! С выходом в свет вас! Между прочим, надевать мантию к завтраку необязательно, достаточно форменного костюма.
– Ну, это кому как, – пробормотал Веттели удрученно. – Мне, к сожалению, без нее пока не обойтись. – Сказал так, а сам подумал, сколь же глупо он будет смотреться в этой длиннополой черной хламиде на занятиях по военному делу. – Но как в ней строем командовать – не представляю. Еще кисточка эта… Чудно! – Он представил, как кисточка болтается перед прицелом.
Токслей шумно рассмеялся:
– Господи, да кто же заставляет вас вести военное дело в мантии! Полковник Гримслоу, к примеру, являлся на занятия в своем старом мундире, тот еле сходился на пузе. А ваш пока еще вам впору, уж не знаю, надолго ли. – Он расхохотался снова. – Если что, обойдетесь свитером.
– Нет, – мрачно возразил Веттели, сам не зная зачем, умнее было бы промолчать, – свитером я не обойдусь. Меня в нем принимают за школьника.
– Кто? – удивился Токслей.
– Все.
– Нет, правда? – заинтересовался лейтенант. – Ну-ка, снимите мантию, интересно на вас взглянуть! Может, все не так плохо, как вам кажется? И шапку, шапку тоже!
Веттели с обреченным видом исполнил просьбу.
– Да! – признал Токслей, внимательно изучив сослуживца со всех сторон. – Так никуда не годится. Господи, да вы и правда совсем мальчик! Я бы сам принял вас за ученика, не будь с вами знаком. Забавно! В форме вы смотритесь более внушительно.
– Форма мне надоела, – пожаловался Веттели. – Буду носить штатское, даже если оно – мантия… Кстати! – вспомнил он. – Встретил сегодня в коридоре одного субъекта в круглых очках, кажется, он историк. Хотел вытребовать у меня какой-то реферат. Не подскажете, как его зовут, а то он не представился.
– А-а! – усмехнулся лейтенант. – Встретились с нашим Шалтаем-Болтаем? Нет, не подумайте, что это просто прозвище. Его действительно так зовут: Уилберфорс Шалтай. Пренеприятная личность, дети от него стонут.
– Надо же! – присвистнул Веттели. – Еще и Уилберфорс! Неудивительно, что у него дурной нрав. Должно быть, нелегко ему приходится в жизни.
– Ваша беда в том, – назидательно молвил Токслей, – что вы всегда ищете оправдания чужим грехам.
Следующие два дня прошли для Веттели очень напряженно: он изучал программы по своему курсу и удивлялся, кто, а главное, когда их составлял. Автор, несомненно, был большим знатоком военного дела, вот только жил он в ту эпоху, когда не было ни бронеплойструмов, ни боевых големов, а может, и порох-то не успели изобрести. Во всяком случае, развивать меткость ученикам предлагалось по старинке, при помощи лука и стрел, а выпускной класс допускался до арбалета.
Сам Веттели, имевший репутацию отличного стрелка, арбалет даже в руках не держал. Он пытался освоить традиционный бамбуковый лук со стрелами из тростника, чтобы обходиться без лишнего шума в ночных вылазках, но дело не пошло. Нет, в неподвижную цель он бы, может, и попал, если бы не было бокового ветра… Но у них с неизвестным автором программы были совершенно разные представления о войне. Единственным совпадением оказалась строевая подготовка. «Ну, значит, с нее и начнем, а дальше будем действовать по обстановке, – решил для себя Веттели. – Главное, чтобы без громких песен в школьном дворе».
Но не дошло даже до строевой. На шестое утро его призвал профессор Инджерсолл:
– Норберт, дорогой! Выручайте!
Это прозвучало так экспрессивно, что Веттели даже испугался, что тут у них стряслось.
– Беда у нас, Берти, беда!.. Вы простите, что я к вам по имени? Ведь я знал вас еще младенцем. Когда ваш дед был еще жив… Так о чем это мы? Ах да! Наш биолог мистер Скотт вынужден срочно уехать на месяц-другой, у него личные обстоятельства. Очень не хотелось бы исключать его из штата и брать на это место нового человека. Вы ведь согласитесь его подменить? Как у вас с естествознанием?
С естествознанием у Веттели было хорошо, как и с прочими предметами школьного курса. Если что-то и подзабылось за прошедшие годы – вспомнить недолго. Если бы не военное дело, с которым надо было что-то решать: на одной строевой не выедешь.
– Ах, да боги с ним, с военным делом! Оно не входит в обязательный государственный минимум, без него можно временно обойтись, наго́ните во втором триместре. А без естествознания мы пропадем. Так что сразу после выходных приступайте. Нагрузка довольно большая, по двенадцать часов в неделю у мальчиков и у девочек…
– У девочек! Естествознание! Ох! – Это вырвалось невольно, не помогла даже армейская привычка никогда не перебивать старших по званию.
Отчего-то большинство людей склонны считать юных девиц из хороших семей невиннейшими созданиями, не имеющими ни малейшего представления о скрытых сторонах взрослого мира. Но у Веттели был друг, у которого он нередко и подолгу гостил на каникулах. А у друга имелись многочисленные сестры, у сестер – подруги. С тех пор Веттели знал совершенно точно: когда речь заходит о пестиках и тычинках, эти юные особы понимают гораздо больше, чем следует.
Причину его сомнений профессор угадал сразу, должно быть, тоже не обольщался насчет своих учениц.
– А мы поступим так, – придумал он. – Вести занятия у двух последних курсов попросим мисс Фессенден, думаю, она не откажет. А с младшими вам будет легче. Согласны?
– Так точно… то есть согласен, сэр.
Мысль о том, что они с Эмили на какое-то время станут коллегами, приятно согревала душу.
