Read the book: «Тайны дубовой аллеи», page 2
А еще сержант был заговорен от пуль. Об этом глухо шептались в казармах, но Веттели поначалу не верил, и напрасно. Уже после того, как удалось организовать перевод Барлоу в дисциплинарную роту за кражу полкового имущества, лейтенант Касперс, хлебнув лишнего, по-дружески рассказал своему командиру, как они со старшим сержантом в одном из боев почем зря палили «этому ублюдку» в спину, едва не подстрелили двух своих, а Барлоу хоть бы что.
«Ну ладно, я не бог весть какой стрелок, – удивлялся лейтенант. – Но Эггерти с десяти шагов всаживает шесть пуль в почтовый конверт, он-то как мог промахнуться? Нет, не обошлось тут без колдовства, уж поверьте, капитан! Эх, штыком надо было, два заклятья на одно рыло не наложишь!»
Солнце тогда палило так, что больно было касаться песка незащищенной кожей. Воды и еды не хватало, зато выпивки почему-то было вволю, люди теряли человеческий облик. В те дни капитана Веттели охватило состояние странного безразличия, ему казалось, что чувства в его душе умерли, все до единого. И страх тоже умер, уже ничто и никогда не сможет его напугать. Но даже по его спине пополз тогда холодок. Потому что доподлинно известно: есть такое колдовство. Но известно и то, какова ему цена. Нормальный человек предпочтет десять раз умереть, чем решится на подобное…
– Гарри, я вас умоляю, никому и никогда больше не рассказывайте об этом случае, даже если еще сильнее напьетесь, – не приказал, попросил он тогда лейтенанта. – Не хватало вам с Эггерти из-за этого выродка попасть под трибунал! – А потом вздохнул и добавил с нескрываемым сожалением: – И правда, надо было штыком…
Да, два года спустя ему пришлось снова о том пожалеть…
– Что? Барлоу? – Это подошел лейтенант Токслей, ему надоело ждать у двери. – Наш Барлоу? А я слышал, будто бы он помер где-то за морем или уже по пути из Такхемета.
– Помер, – подтвердил Веттели со вздохом. – А теперь вот вернулся Упырь, говорят. Уж не знаю кем, призраком или… – Тут ему снова стало смешно, должно быть, на нервной почве: упырь стал упырем.
«Упырями» называли тварей, похожих на вампиров и имеющих те же повадки. Прозвище свое Барлоу получил, уже будучи известным в солдатских кругах под именем Упырь, за какой-то из своих подвигов загремел в дальние колонии.
А там, в кошмарных джунглях восточных колоний, водились свои вампиры – веталы. Неуловимые, хищные, смертельно опасные для всего живого. И там же служил юный лейтенант Веттели, лучший разведчик полка. Прозвище прицепилось к нему в первые же месяцы службы, и не только из-за созвучия слов.
Поначалу Веттели не возражал, пока однажды в ночной разведке его отряд с этими самыми веталами не столкнулся нос к носу. Тогда и обнаружилось, что обычных защитных кругов кладбищенские твари даже не замечают. Людей спасло лишь чудо в лице злобных местных комаров и нового полкового врача, заставившего всех поголовно, под страхом гауптвахты, намазаться какой-то кошмарной новоизобретенной мазью из смеси дегтя, касторового масла и еще каких-то жутких ингредиентов. Мазь воняла так, что лейтенант Веттели пришел в ужас:
– Да как же мы в разведку пойдем? Мятежники нас за милю носом учуют!
– Можно подумать, ваши мятежники когда-нибудь нюхали бальзамический линимент! – отмахнулся эскулап и намазал лейтенанта собственноручно, еще не догадываясь, что спасает его не только от гнойных ран, но и от кровожадных тезок: веталам его снадобье пришлось настолько не по вкусу, что один, успевший лизнуть, даже сдох.
После той страшной вылазки лейтенанта Норберта Веттели свои так больше никогда не называли. Но прозвище не забылось.
«Нашла коса на камень! Связался упырь с веталом!» – слышал Веттели у себя за спиной там, на корабле.
– О как! Вернулся! – присвистнул Токслей, но потом благоразумно рассудил: – Ну, упырем-то вряд ли. Пишут, морская вода им страшнее чеснока или осины, а там ее было целое море. Призрак? Призраком тоже просто так не сделаешься. Вы не знаете, от чего он помер?
– Знаю, конечно, – ответил Веттели тоном вполне легкомысленным, история начинала ему надоедать, и желание ее обсуждать пропало. – Это я его и убил. Собственноручно. Тело утопили, капитан корабля велел. Ну что, идем?
Но лейтенанту хотелось подробностей.
– Ах, да еще на корабле дело было, когда мы шли из Такхемета в Старый Свет. Однажды к ночи Барлоу вдруг совсем взбесился – то ли белая горячка, то ли окончательно спятил. Бегал, орал, что кругом одна нежить, зарезал трех матросов зачем-то. Пытались его поймать и связать – куда там! Ну и пришлось мне принимать меры, он же еще под моим командованием состоял.
Несмотря ни на что, явление призрака Барлоу Веттели не встревожило. Он, конечно, сообщил полковнику, чтобы обратились в отдел магической безопасности, но новые радостные впечатления вскоре вытеснили эти новости.
Сначала была ночевка в маленьком отеле под вывеской «Домашний уют». Более искушенный постоялец непременно отметил бы, что хозяева выдают желаемое за действительное, потому что в номерах холодно и пыльно, кровати жесткие, подушки комковатые и очень дурная кухня. Однако лорд Анстетт с ними не согласился бы.
Он счел ночлег восхитительным, ведь в номере имелся розовый цикламен в горшке, шерстяной плед в крупную клетку, а горничная принесла в постель грелку. Грелку, подумать только! Он давно забыл, что такие вещи существуют на свете.
Наутро двухместный кеб повез их на вокзал, и из окна город больше не казался враждебным всему живому, наоборот, приобрел притягательную таинственность. Веттели даже удивился, как мог он прежде не замечать его пусть неяркой, но несомненной красоты, скромно прикрытой вуалью тумана.
Но когда поезд, прогромыхав по мосту через реку, выкатился на холмистую, все еще зеленую равнину, освещенную неярким осенним солнцем, и воздух вокруг сделался столь прозрачным, что видно было миль на тридцать вперед, Веттели почувствовал такое облегчение, будто с плеч свалился груз, который он носил на себе так долго, что успел привыкнуть к тяжести и позабыть о ней. В песках пустыни капитан Веттели возненавидел солнце как злейшего врага, кто бы мог подумать, что так скоро будет рад увидеть его вновь?
Из любопытства он открыл окно и оглянулся на покидаемый ими Баргейт. Но не увидел ничего, кроме гигантского белесого кокона, расползшегося по равнине по ту сторону реки. Странно: получалось, что беспросветный баргейтский туман – это какое-то сугубо местное явление, за пределы городской черты оно не продолжалось. Интересно, это из-за низменного расположения города и слишком большого выброса в воздух водяных паров или тут имело место что-то иное? А что, не исключено. За годы войны Соединенное Королевство нажило себе немало врагов не только в колониях, но и в Старом Свете, так что проклятие никого бы не удивило.
«Надо будет непременно уточнить при случае», – сказал себе Веттели и сам удивился. Еще вчера его совершенно не занимали вещи столь отвлеченные: ну, туман и туман, какая, казалось бы, разница, что ему причиной – природа, магия или промышленная революция?..
А окно почти сразу пришлось закрыть, потому что из-под сиденья вылезло некое невзрачное существо, принадлежащее, видимо, к особой, железнодорожной разновидности брауни, и осведомилось, в своем ли сэры уме. Умные люди, каковых ему изредка, но все же доводилось встречать, не стали бы выстуживать вагон, ведь на дворе не лето, пояснило оно.
С маленьким народцем шутки плохи, это всем известно. Поэтому Веттели не стал спорить, окно покорно закрыл и извинился, пообещав к следующей поездке непременно поумнеть. Существо удалилось к себе под лавку, благосклонно кивнув, а Веттели неожиданно обнаружил в ладони бронзовую монетку. Она оказалась затерта настолько, что на ней было не разобрать ни одного значка. Зато у края была пробита дырочка для шнурка.
– Ого! Да вам везет! – присвистнул Токслей при виде находки. – Подарки маленького народца обычно оказываются сильными охранными амулетами, и мало кому удается их заполучить. Храните и не вздумайте потерять.
Веттели повесил монету на шею и порадовался, как кстати она пришлась, будто заполнила собой неприятную пустоту. Пять лет на этом месте висел смертный медальон, но при демобилизации его пришлось сдать.
…Дорога до Эльчестера заняла пять часов.
В этом графстве Веттели уже доводилось бывать в юности: довольно милый, но ничем не примечательный городок, выросший в начале века вокруг ткацкой фабрики Хардмана, на месте старого имения графов Эльчестеров, тоже проданного когда-то за долги.
«Интересно, теперь и в Анстетт-холле откроют фабрику? Жаль. Это погубит сад», – отстраненно, без эмоций подумал Веттели. С садом у него не было связано никаких личных воспоминаний, за исключением крупной мраморной лягушки, примостившейся на камне посреди затянутого ряской пруда. Вот лягушку в самом деле было жаль.
… – Прошу, капитан! Вот она, краса и гордость Гринторпа! Пятьдесят миль в час, система магической защиты от гремлинов и глашанов! Немного помят, но работает исправно. – Токслей сделал широкий приглашающий жест, и Веттели наконец обратил внимание на открытый серый венефикар, примостившийся у станции под полосатым тентовым навесом. Сердце радостно застучало в предвкушении чего-то необычного. Веттели всегда был равнодушен к разного рода модным новинкам, но прокатиться на венефикаре ему хотелось давно. Он встречал эти машины несколько раз на улицах Баргейта.
Они ворчали, будто маленькие чудовища, и мигали бледными желтыми фонарями, похожими на глаза. Они выходили из тумана и уходили в туман. Ползли медленно-медленно, не используя и четвертой части своих «лошадиных сил». Но если разогнаться, в рекламе обещали чувство полета, и именно его Веттели и мечтал испытать.
Однако за несколько месяцев лихим водителем Токслей не стал, и вышла просто приятная поездка. Стоял очень теплый для середины октября день. Солнце проглядывало сквозь легкую дымку, рассеивалось в кронах деревьев, наполняя воздух мягким, янтарного оттенка сиянием. Дорога шла через желтеющие и багряные рощи, петляла между холмами, все еще по-летнему зеленых, украшенных кольцами белых и серых валунов – хранителей памяти о народах, обитавших под ними до прихода в эти края человека. Впрочем, с употреблением прошедшего времени в последней фразе согласились бы не все. Магическое сообщество так и не сделало официального заявления о том, покинуты холмы Соединенного Королевства их исконными обитателями – фейри или те затаились внутри, исказив пространство и открыв выход в какой-то из соседних миров.
Простые же деревенские жители единодушно утверждали, что маленький народец продолжал жить в холмах, рассказывали о встречах с их жителями, иной раз даже жаловались властям на подмену младенцев. Только власти почему-то не верили. Ведь, если признать проблему, ее надо будет как-то решать.
– Подождите, как вы сказали? – вдруг во время разговора воскликнул Токслей, притормаживая. – Миссис Феппс из Гринторпа? Да уж не та ли Пегги Феппс, у которой наши повара берут зелень и овощи для школьной кухни?
– Да… ой! – воскликнул Веттели. – Да, мою няню звали… зовут Пегги. А ее покойного мужа звали…
– …Бенджамин, и в день тезоименитства королевы его поднял на рога бык! – победно закончил лейтенант. – Удивительное совпадение! Вижу в нем перст судьбы. Оставлю вас как раз у миссис Феппс, сам тем временем переговорю с директором, а потом вернусь. Согласны?
Веттели еще раз кивнул, и оставшиеся семь миль до Гринторпа все перебирал в уме варианты, как лучше представиться, чтобы няня сразу поняла, кто он такой и зачем явился к ней домой.
А все его заготовленные речи пропали даром.
Миновав каменный арочный мостик через широкий ручей, венефикар выкатился на очаровательную, украшенную поздними цветами деревенскую улицу и остановился перед небольшим домиком красного кирпича под тростниковой крышей, пятым или шестым от края. К дому вела тропинка, выложенная крупными булыжниками, вдоль нее тянулась живая изгородь из самшита. У крыльца, рядом с синей садовой лейкой, сидел солидный рыжий кот и умывался, а на окнах белели, розовели, алели цикламены. Все как и должно быть. Если бы Токслей не указал на дом миссис Феппс, Веттели нашел бы его сам.
Он отыскал в себе силы постучать, хотя долго топтался перед дверью в нерешительности, все перебирал в уме приветственные фразы. Но распахнулась дверь – и он не успел рта раскрыть.
– Добрые боги! Берти! Мальчик мой, это ты!
Она узнала его сразу, с первого взгляда. Ей не помешали шестнадцать лет разлуки, и то, что ребенок превратился во взрослого мужчину, прошедшего войну. И он ее узнал. Но ему-то было куда как проще: няня вообще не изменилась. Он-то ожидал встретить седенькую старушку, согбенную болезнями и невзгодами, а перед ним стояла его собственная няня, такая, какой он видел ее в последний раз: клетчатое платье, белый передник, серая шаль, округлое лицо почти без морщин, светлые волосы узлом – разбери-ка, есть ли в них седина…
Ну конечно, так оно и должно было быть. Если посчитать, то за прошедшие годы одряхлеть миссис Феппс никак не могла. Просто пятилетнему человеку тридцатилетняя женщина кажется очень, очень взрослой, а шестнадцать лет представляются целой жизнью.
Но в первый миг Веттели показалось, будто он таинственным образом попал в собственное прошлое.
А потом ему было уже не до размышлений и ощущений – только отвечай на вопросы. Не так-то просто уместить в короткий рассказ почти двадцать лет жизни, успевая при этом отдавать должное и ростбифу, и сливовому пирогу со взбитыми сливками.
– Вчера растопила камин, утром глядь – вся решетка в саже! Ну, думаю, Пегги, затевай-ка ты скорее пирог, гости будут. И верно! И какие гости-то, какая радость! Вот и не верь после этого приметам!
От подзабытых, но таких привычных звуков няниного голоса, прикосновений ее рук, от запахов домашней еды и мурлыканья рыжего кота Чарльза в душе Берти Веттели воцарилось такое безмятежное счастье, что рассказ о прошлом вышел веселым. Он ничего не пытался приукрасить специально, память сама выдавала только приятные воспоминания. Но Пегги Феппс была неглупой женщиной. Ей достаточно было просто взглянуть на своего измученного войной воспитанника, чтобы догадаться о реальном положении вещей.
– Не представляю, как сэр Коннал мог так с тобой поступить! – горестно вздыхала она. – Ты проливал кровь за нашу страну, а он в это время проигрывал в карты твое будущее! Как он мог, как он мог!
– Наверно, думал, что я не вернусь, – пожал плечами Веттели. Он по-прежнему ни о чем не жалел и отца не осуждал – ему было все равно. – Я и сам так считал тогда.
– Ах, да ни о чем он не думал! – в сердцах махнула рукой няня. – Когда он вообще о тебе вспоминал, скажи на милость?
– Ну, он же оплачивал мою учебу, – резонно возразил Веттели. – Значит, минимум раз в год, когда получал счета.
Прежде он о родительском внимании не задумывался. Они с отцом были абсолютно чужими людьми, родство ничего не значило для обоих. Лорд Анстетт не проявлял к сыну теплых чувств – но ведь и ему самому никогда не приходило в голову, к примеру, послать отцу поздравление с праздником или попроситься домой на каникулы. Вряд ли об этом стоило запоздало сожалеть.
К счастью, няня переключилась с прошлого на будущее. Он ищет место в школе Гринторп? Вот молодец! Значит, по выходным сможет жить у нее, уж она-то его откормит, можете не сомневаться! Он должен пойти на встречу с директором? Сегодня? И в таком виде? Только через ее труп!
Миссис Феппс всегда была чрезвычайно деятельной женщиной. В мгновение ока Веттели был отмыт от дорожной пыли, аккуратно пострижен, причесан и переодет в свежее белье мистера Феппса, окончившего свои дни на бычьих рогах еще до рождения маленького Берти.
– Мне соседка все уши прожужжала: ну что ты его зря хранишь, что о пьянице вспоминать, давно бы отдала на благотворительность. А вот и не зря, вот и пригодилось!
Вдобавок миссис Феппс успела вычистить щеткой, подштопать и отутюжить его старый мундир, а самого заставила натереть до блеска сапоги. В результате ее усилий к моменту возвращения Токслея ее «милый Берти» выглядел вполне респектабельно.
Школа Гринторп лежала в полутора милях от деревни, к ней вверх по склону пологого холма вела чудесная дубовая аллея, сохранившаяся едва ли не с артуровских времен. Некоторые брали на себя смелость утверждать, будто даже заложена она была лично им. Но даже если представить, что славному королю Былого и Грядущего в самом деле пришло в голову заняться озеленением местности в графстве Эльчестер, он прислал бы армию садовников.
Так или иначе, аллея была сказочно хороша. Огромные дубы смыкали над ней свои кроны, сквозь просветы пробивалось солнце, и влажный, насыщенный особым дубовым запахом воздух был исчерчен его косыми лучами. Посреди дороги Токслей сделал короткую остановку, просто подышать, и Веттели подобрал в карман несколько желудей – приятно было перекатывать их в пальцах. А впереди, между стволами, кажется, мелькнула красная шапка духа дубовой рощи. Ну, от этих созданий и до фей недалеко… Гринторп с каждой минутой нравился Веттели все больше и больше. А уж когда они выехали к охотничьему замку…
Да, именно в охотничьем замке Эльчестеров школа Гринторп и разместилась.
По столичным меркам был он не особенно велик, но для здешних мест выглядел весьма внушительно: центральное крыло высотой в три этажа, ступенчатый фронтон, боковые двухэтажные фронтоны в виде буквы «Н». Отштукатуренные стены выкрашены в светло-серый цвет, над коричневатой черепичной крышей возвышалось несколько симметричных башенок с флюгерами и множество каминных труб. Еще две округлые башни примыкали к торцам правого и левого крыла. Широкое каменное крыльцо парадного входа украшали статуи волков с раскрытыми пастями. Однако замысел неизвестного ваятеля был грубо нарушен более поздним вмешательством: на голову каждого зверя была напялена вязаная шапочка, могучие шеи были обмотаны яркими шарфиками, а в пасти были вложены теннисные мячи и домашние туфли, у одного волка вдобавок на носу косо сидели очки без стекол. И досталось не только волкам. «Любители искусства» не обошли своим вниманием даже рельефную кабанью морду, прилепленную над входом на высоте чуть ли не десяти футов. Между ее грозными клыками торчал окурок дорогой колониальной сигары.
– Юные негодяи! – рассмеялся Токслей. – Опять за старое! Мистер Коулман, наш школьный смотритель, замучился их гонять.
– А по-моему, неплохо смотрится, – улыбнулся Веттели. Очень… – Он запнулся, подбирая нужное слово. – Очень демократично. Как раз в духе современных общественных веяний.
– Я передам ваши слова мистеру Коулману, – с напускной серьезностью кивнул Токслей. – Но вряд ли он их оценит. Боюсь, у него несколько иные представления о демократии, и вряд ли он в принципе ее одобряет. Ну что, нравится вам?
– Нравится – не то слово. Я просто очарован. Но что поехал – жалею. Потому что, если меня откажутся принять в штат хотя бы дворником, мне останется только умереть! – отвечал Веттели в тоне легкой беседы.
К счастью, прием, оказанный Веттели профессором Инджерсоллом, оказался куда более теплым, чем тот мог рассчитывать.
– Норберт Веттели? Да-да, я вас жду! – донеслось в ответ на его робкий стук в дубовую дверь директорского кабинета.
Седовласый джентльмен, лет за семьдесят, но очень энергичный и моложавый, с длинным лицом типичного островного уроженца, поднялся из кресла ему навстречу.
– Проходите скорее, мой мальчик! Простите, что так вас называю. С вашим дедом, Персивалем Анстеттом, мы были лучшими друзьями со школьных лет! Боже, как вы на него похожи! Просто наваждение! А сорванец Конни был совсем другим. Какая печальная судьба! – Веттели не сразу понял, что «сорванец Конни» – это не кто иной, как его покойный отец.
– Да, сэр, это очень печальная история, – вежливо вздохнул он.
– Не будем о грустном, – решил директор. – Мистер Токслей упомянул, что вы согласились занять место преподавателя военного дела…
– Да, – с замиранием сердца проговорил Веттели. – Я понимаю, у меня нет нужной подготовки и преподавательского опыта. Но… Словом, я был бы благодарен за любую должность при школе, в том числе хозяйственную.
И без того длинное лицо профессора еще больше вытянулось от искреннего изумления.
– Боги милостивые! О чем вы говорите, мой милый! Какая хозяйственная должность! Конечно, безработица – страшная вещь, она диктует свои условия. Но здесь, в провинции, мы еще не стали такими разборчивыми, чтобы нанимать сторожами или садовниками лучших выпускников Эрчестера за последние десять лет… да-да, именно десять. За годы войны ваш результат никто не смог превзойти. Что до преподавательского опыта – когда-то его не было и у меня. Словом, если вы согласны…
Тут Веттели принялся кивать молча, из опасения в последний момент брякнуть что-нибудь лишнее.
– Вот и славно! Очень, очень рад!.. Мистер Коулман! – позвал профессор громко, и на его зов в кабинете как из-под земли возникло странное угрюмое существо, вроде бы человеческой природы, а вроде бы и не совсем. Больше всего оно напоминало старенького сморщенного гоблина, искусно замаскированного под человека. – Мистер Коулман подберет вам форму по размеру и покажет комнату. Располагайтесь, отдыхайте, у вас очень утомленный вид. К занятиям вам приступать только через неделю, когда мисс Топселл перестроит расписание, так что успеете подготовиться. Главное, не волнуйтесь, мальчик мой, все будет хорошо! – Профессор покровительственно похлопал его по плечу. – Уверен, вам у нас понравится.
– Спасибо, сэр, – выдохнул Веттели. – Я буду очень стараться.
– Идемте, сэр, – проскрипел замаскированный гоблин и фамильярно потянул Веттели за рукав. – Пожалуй, мы поселим вас в башне. – Он бросил на профессора Инджерсолла вопросительный взгляд из-под кустистых рыжих с проседью бровей.
– Да-да, – немного рассеянно кивнул тот. – Лорду Анстетту там будет удобно, я уверен.
Еще бы ему не было удобно! Да он с младенческих лет не имел комнаты лучше! Собственно, с тех пор, как будущий лорд Анстетт покинул детскую в родительском доме, у него не было отдельной комнаты, только место в спальне на несколько человек, и даже походный шатер приходилось делить с денщиком.
Из-за того что помещение находилось под крышей одной из боковых башен, планировку оно имело необычную: две стены смыкались углом, а третья, с узким, как бойница, окошком и широким, как скамья, подоконником, изгибалась плавной дугой. Окно было наполовину скрыто красной портьерой, от этого в комнате царил приятный теплый полумрак. Обои были бумажными, песочного оттенка, с орнаментом в виде медальонов. Потолок над кроватью был скошен и образовывал нечто вроде алькова. Кроме кровати, застеленной немного колючим клетчатым пледом, в комнате имелись письменный стол с настольной лампой под красным абажуром и скромной чернильницей, два стула, маленький комод с зеркалом, полки для книг с несколькими потрепанными томами и вешалка для верхней одежды.
На полу лежал трогательный домотканый коврик под цвет пледа – красно-буро-бежевый. Традиционный камин заменяла небольшая железная печь континентального фасона, рядом нашлась корзинка дров. Узкая дверь в прямой стене вела в крошечную ванную с ватерклозетом. Веттели так и замер на пороге в восхищении.
– Располагайтесь, сэр. Если что-нибудь понадобится, обращайтесь, моя комната в этом же корпусе, третья от черного хода, вам любой покажет. Какой у вас размер одежды? – Коулман окинул фигуру новичка беглым взглядом. – Так, понятно. Кастелянша вам что-нибудь подберет. Нам как раз недавно завезли новые комплекты для старшеклассников. А мантия, уж простите, будет великовата. – В тоне, каким это было сказано, Веттели уловил некоторое пренебрежение. – Ужин у нас подают в семь вечера, обеденный зал в центральном крыле.
Кивнув на прощание, Коулман вышел. С минуту Веттели слушал стихающие шаркающие шаги, а потом не мог оторвать взгляд от открывшегося с высоты вида. Окно выходило на север, из него можно было разглядеть и подъездную аллею, и деревню в окружении полей, холмов и разноцветных рощ, и извилистое русло реки, в которую впадал гринторпский ручей. А у горизонта вроде бы даже просматривались постройки Эльчестера, хотя не исключено, что их он видел только в своем воображении: уже начинало смеркаться, и в такой дали сложно было что-то понять наверняка.
«Вечером станет ясно, что к чему. Если это Эльчестер, то будет видно огни», – сказал он сам себе.
Весь запас личных вещей капитана Веттели уместился в одном походном мешке, так что разобрать их было несложно. Документы он спрятал в выдвижной ящик стола, а на его суконную поверхность поставил семейную фотографическую карточку в рамке: отец сидит в кресле, в вольной позе, закинув ногу на ногу, с трубкой в руке, а рядом его маленький сын скачет на деревянной лошадке, белой в яблоках, с шальным раскосым глазом. Ради этой лошадки, нежно любимой в детстве, Веттели и таскал с собой фотографию по всем фронтам.
Несколько любимых книг заняли место на полке, рядом очень красиво встали латунная масляная лампа и несколько памятных вещиц, включая закопченный керамический обломок боевого голема. Обломок имел безобразный вид, и воспоминания с ним были связаны не самые приятные (великое чудо, что голем не угробил капитана Веттели, когда они столкнулись ночью в песках).
Все остальное, включая три пистолета с запасом патронов, наградной кортик и десяток узких метательных ножей (одним из их компании как раз и был убит Упырь Барлоу) он просто вывалил из мешка в ящик комода. Прежде он никогда не позволил бы себе подобной небрежности в обращении с оружием, но теперь началась мирная жизнь, значит, все можно.
Еще он решил выпросить у няни горшок с красным цикламеном и вышитую подушку, а еще хорошо бы…
…Из размышлений о благоустройстве его вывел негромкий стук в дверь.
– Мистер Веттели? Вы тут? Я могу войти? – Голос был женским, очень приятным.
– Да-да, конечно! – Он поспешно вскочил и отворил дверь.
Гостье на вид было двадцать с небольшим. Милое лицо, гладкие каштановые волосы собраны в пучок, веселые глаза, немного смущенный вид… Лорд Анстетт с первого взгляда счел гостью очаровательной до невозможности. Общее впечатление портили только белый медицинский халат, небрежно наброшенный поверх простого серого платья, похоже, домашнего, и подозрительный саквояжик в руках.
– Проходите, пожалуйста, – пригласил он, неловко отступая вглубь комнаты. – Вы…
– Я Эмили Фессенден, состою при школе врачом, – сообщила она, видимо стараясь окончательно справиться с собственным смущением. – Профессор Инджерсолл велел вас навестить, сказал, что после войны вы выглядите нездоровым. Наш второй врач, мистер Саргасс, по понедельникам принимает в городе. Так что придется вам смириться с моим обществом. Надеюсь, вы не станете протестовать, убегать и прятаться? А то некоторые молодые люди… – Она сделала многозначительную паузу.
– Не стану, – храбро согласился Веттели, которому при виде белого халата на самом деле захотелось именно убежать и спрятаться. Полевой госпиталь оставил не самые приятные впечатления о медицине.
– Замечательно, – похвалила она, пряча улыбку. – Тогда перестаньте от меня пятиться, снимите рубашку и ложитесь на кровать… только не на плед, он колючий.
– Разве я пячусь? – удивился Веттели. Ему казалось, он держится очень неплохо.
– Как от ядовитой кобры, – заверила она.
– Ох, простите, – пробормотал он, совсем смутившись, и больше ничего говорить не стал, лишь покорно исполнил, что было велено, зажмурил глаза и замер в неприятном ожидании.
Напрасно он так боялся. Оказалось, что медицина в лице мисс Фессенден – совсем не то, что медицина в лице полевого хирурга майора Скотта. Оказалось, что она может быть даже приятной и обходиться без кошмарных процедур вроде грубого тыканья пальцем в сломанное ребро и лошадиных доз противостолбнячной сыворотки. Не было даже неприятных прикосновений ледяного стетоскопа, его согрели в ладонях.
– Ну, вот и все, зря вы дрожали… да открывайте уже глаза, честное слово, все кончилось!
Он послушно открыл.
Мисс Фессенден успокаивающе улыбалась, но серые глаза смотрели серьезно, даже грустно.
– Разве я дрожал?
– Как первокурсник перед прививкой оспы… Знаете что? Давайте-ка вы дня три полежите в постели, это пойдет вам на пользу. Я распоряжусь, чтобы еду вам приносили в комнату. И завтра загляну к вам еще, сделаю инъекцию, так что будьте морально готовы, хорошо? А это будете пить три раза в день. – Она поставила на комод склянку темного стекла.
– Это…
– Это общеукрепляющая микстура. Она не страшная, не горькая и не кусается. Договорились?
– Так точно… в смысле, да, мисс Фессенден, – покорно согласился он по армейской привычке с медициной не спорить и вопросов не задавать, хотя никакой нужды в постельном режиме не видел. Досадно было тратить впустую три дня. С другой стороны, она обещала зайти еще раз… От этой мысли на душе сделалось необыкновенно радостно.
Теперь она уже не скрывала смех.
– Ау! Вы и дальше намерены лежать, как замороженный? Отомрите! Уже можно шевелиться! Наденьте рубашку, в комнате прохладно. И пледом укройтесь… Вставать как раз необязательно, я сама прекрасно найду дорогу до двери. А у вас тут мило, чувствуется индивидуальность. – Она с одобрением огляделась, заметила маску, которую он повесил над кроватью. – О, а это кто такой? Выглядит жутковато.
– Это какой-то восточный бог или специальный дух, предназначенный, чтобы хранить от невзгод, – пояснил Веттели, натягивая на голые плечи колючий плед.
– Вот как? Тогда передайте ему от меня, что с работой он справляется плоховато!
…Она ушла, а он так и остался лежать на спине неподвижно и думать о том, что надо же было уродиться таким непроходимым ослом! Страшно представить, что мисс Фессенден про него подумала.
Он был очень, очень недоволен собой. От этого и ужин, доставленный школьной прислугой прямо в комнату, показался безвкусным, и сама прислуга, молодая, приятная на лицо, но немного слишком пышнотелая особа в белом передничке, никакого интереса не вызвала, хотя улыбалась весьма кокетливо. Напрасно бедняжка старалась. В тот миг, когда Норберт Веттели увидел на пороге своей комнаты мисс Эмили Фессенден, все остальные женщины перестали для него существовать.
…Должно быть, сказались волнения последних дней и наступила реакция: наутро Веттели сам не испытывал ни малейшего желания не только вставать, но даже просыпаться. Так и продремал весь день в обнимку со сборником готических рассказов, оставшимся от прежнего жильца. В них были призраки, гомункулусы, вампиры, родовые проклятия, опасные эксперименты по разделению личности и многое другое. Несколько сюжетов Веттели счел занимательными, остальные были откровенной безвкусицей. Неудивительно, что они навевали сон.
