Read the book: «Артиллерист Империи»

АРТИЛЛЕРИСТ ИМПЕРИИ

Попаданец-артиллерист

Дмитрий Ставьев

© Дмитрий Ставьев, 2026. Все права защищены.

Все персонажи и события этой книги вымышлены. Любое сходство с реальными людьми, местами и событиями случайно.

Оглавление

Глава первая. Салют

Глава вторая. Фейерверкер Бабич

Глава третья. Весы

Глава четвёртая. Книга орудия

Глава пятая. Школа наводчиков

Глава шестая. Литейный завод

Глава седьмая. Склад

Глава восьмая. Следствие

Глава девятая. Состязание на Лужках

Глава десятая. Дорога на юг

Глава одиннадцатая. Орлиный Порог

Глава двенадцатая. Дуэль

Глава тринадцатая. Ночь предателя

Глава четырнадцатая. Книга стрельбы

Глава первая. Салют

Выпускной в военной академии всегда проходил одинаково: жара, оркестр, речи, фуражки в воздух. Подполковник запаса Игорь Андреевич Серов отстоял сорок минут в строю преподавателей, в тесном парадном кителе, на солнцепёке, и думал о том, что кафедра обязана выдавать зонтики.

Потом начался салют.

Учебная батарея, три орудия, стояла на краю плаца. Он знал каждую её царапину. Двадцать лет учил курсантов, как правильно закладывать, наводить, командовать. Орудия ударили залпом, холостыми. Гулкий хлопок прошёл по груди, ладони онемели, воздух пах горелой бумагой и жжёным маслом, и Серов подумал, что звук у пушки такой, какого не передаст ни одна запись.

В левой стороне груди что-то мягко, неторопливо сжалось.

«Надо было пройти диспансеризацию», — успел подумать он. Мысль показалась ему удивительно будничной. Потом плац ушёл вбок, оркестр затих, небо стало очень высоким и очень белым.

Салют прогремел второй раз, но он уже не слышал.

Потом его трясло.

Трясло долго, с хрустом и скрипом, с мерным чавканьем под колёсами. В нос лезли запахи: мокрая кожа, конский пот, дёготь, табак и сырое сукно. Он лежал на жёстком сиденье, укрытый чем-то тяжёлым и колючим, и сквозь веки пробивался серый, унылый свет.

— Ваше благородие, проснулись? — произнёс над ним хриплый, обеспокоенный голос. — А я уж думал, опять сомлели. Как тогда, в госпитале.

Игорь открыл глаза.

Напротив, на другой лавке, сидел круглолицый солдат лет двадцати пяти, в шинели нараспашку, с оттопыренными ушами и красным от холода носом. На коленях он держал кожаный саквояж. За окошком кареты тянулись мокрые поля, чёрные ёлки и ленивая рябь дождя на лужах.

— Где мы? — спросил Игорь. Голос вышел не его: выше, суше, моложе.

— Под Петербургом, ваше благородие. Через полчаса будем на Выборгской. — Солдат подался вперёд. — Вы не помните? Нас доктор отпустил из госпиталя. Полтора месяца вы там пролежали. Тиф.

— Тиф?

— Как есть. Горячка. Три недели без памяти. Я с вами сидел, ваше благородие. Евсей я. Денщик ваш. Евсей Ляпин. Неужто забыли?

«Тиф, — подумал Игорь. — Потеря памяти. Прекрасно».

— Забыл, — сказал он. — Немного. После болезни.

— Оно и понятно, — закивал Евсей. — Доктор говорил, что поначалу могут путаться. Но вы не беспокойтесь, я всё помню. Я вам, ежели что, подскажу.

Игорь сел. Голова закружилась и встала на место. Руки, выглянувшие из-под колючего одеяла, оказались чужими: узкие, длиннопалые, с тонкими запястьями и аккуратно подстриженными ногтями. Руки математика, а не артиллериста. На левом мизинце он нащупал небольшой шрам, на правом, чернильное пятно, въевшееся в кожу.

Он сосчитал пульс. Восемьдесят два. Для человека, который только что умер, показатель неплохой.

На груди под шинелью висел тяжёлый серебряный жетон, и на нём было выбито: «Шт.-кап. Ф. А. Кречетов. Арт. школа». В кармане лежали карманные часы на цепочке, записная книжка и носовой платок. На форзаце книжки чётким, ровным почерком значилось: «Кречетов Фёдор Аристархович. Преподаватель практической стрельбы».

«Практической стрельбы, — отметил Игорь. — Это уже повезло».

В остальном всё было как обычно у людей, которых только что перебросило в другое время: паника, любопытство, лёгкая тошнота и странное, почти научное желание всё записать. Он давно приучил себя к одному: если ситуация непонятна, начинай с измерений. Пульс. Дыхание. Дата. Место. Должность. Выводы потом.

— Евсей. Какое сегодня число?

— Двадцать третье сентября, ваше благородие.

— Год?

Денщик вытаращил глаза.

— Помилуйте, ваше благородие... Восемьдесят четвёртый.

Игорь кивнул. Год он не знал. Но «восемьдесят четвёртый» вместе с шинелями, с каретой, с тифом и со словом «фейерверкер», которое он услышит позже, ложился в картину так точно, что спрашивать дальше не требовалось.

Карета свернула, по крыше забарабанили капли. Они ехали по узкой улице вдоль красных кирпичных стен. За оградой виднелись приземистые постройки с плоскими крышами, плац, на котором в лужах отражалось серое небо, и длинный ряд зелёных, облупленных артиллерийских орудий. Над плацем висел флаг. Игорь смотрел на всё это жадно, не отрываясь, как человек, увидевший родной дом, которого нет, и вдруг понял, что у него дрожат руки.

— Вот и школа, — сказал Евсей. — Здравствуй, голубушка.

У ворот их ждал офицер с мокрыми усами, в плаще с капюшоном, и встретил Игоря таким взглядом, будто увидел призрак.

— Кречетов?! Живой?

— Выходит, живой.

— Так-с! — раздалось из-за его плеча. Голос был густой, рокочущий, как гул далёкого орудия. — Живой, значит. Тем лучше. Вы мне нужны, господин штабс-капитан. Немедленно. Садитесь в мою коляску.

Из-за офицера вышел генерал. Невысокий, широкоплечий, лет шестидесяти пяти, с седыми, как снег, усами, тяжёлым подбородком и глазами цвета старого железа. Он был без шинели, под дождём, с непокрытой головой, и от него пахло мокрой шерстью и дымом. На плечах золотились узкие генеральские погоны.

— Ваше превосходительство, он только что из госпиталя...

— Тем более, — оборвал генерал. — Голова свежая. Садитесь, Кречетов. Едем на полигон.

Через двадцать минут они стояли на Лужках, огромном, плоском, продуваемом поле за Ржавой Заводью. Дождь прекратился. Над землёй стелился сырой, молочный туман. Вдалеке, у дальней кромки, темнели деревянные щиты мишеней, а на передней линии, на утоптанной грязи, стояли в ряд шесть орудий с расчётами.

Игорь, глядя на них, ощутил то, что ощущал всю жизнь, когда видел хорошую артиллерию: холодную, почти радостную собранность. Орудия были старые, но ухоженные. Расчёты стояли в строю, как положено. Командовал батареей высокий, красивый, самоуверенный капитан с чёрными усами и орлиным носом, от которого за версту несло превосходством.

— Тугаринов, — сказал генерал. — Лучший стрелок школы. Сейчас вы увидите, господин Кречетов, как мы стреляем. И потом скажете, что думаете.

— Слушаюсь.

Началась стрельба.

Первое орудие ударило, и сквозь туман, спустя несколько секунд, по ту сторону поля раздался глухой, мокрый шлепок. Снаряд лёг далеко от щита, в болото. Второй упал в сторону. Третий, слишком близко, взметнул столб серой грязи. Четвёртый перелетел цель и растворился в тумане.

Игорь стоял, засунув руки в карманы шинели, и считал. Интервалы между выстрелами. Положение стволов. Работу наводчиков. Дальше смотрел, как у третьего орудия прислуга, в спешке, дёрнула прицельную планку, как у шестого забыли протереть канал, как старший офицер в панике кричал одну команду, а сержант повторял другую.

И слушал.

Пятый снаряд летел странно. Не так, как остальные. С тонким, надтреснутым, чуть дребезжащим свистом, будто кто-то разгонял над полем деревянную палку. Он упал в стороне от всех, у самой кромки леса.

Игорь вынул из кармана карманные часы, посмотрел на циферблат, снова спрятал.

— Ну? — раздался голос генерала. — Что скажете?

— Это не наводчики, ваше превосходительство.

— Не наводчики?

— Они делают ошибки, конечно. Но ошибки у всех разные. А вот снаряды... — Он помедлил, подбирая слова. — Снаряды летят не одинаково. Один свистит чисто. Другой дребезжит. Третий падает ближе, чем должен. Это не стрелок. Это что-то другое.

Генерал медленно повернул голову. Лицо у него было каменное, но в железных глазах мелькнуло что-то, чего Игорь пока не мог прочесть.

— Тугаринов, — сказал генерал не оборачиваясь. — Прекратить огонь.

Орудия смолкли. В поле стало тихо, только ветер шуршал в траве, где-то каркала ворона, и от орудий в мокрый воздух поднималась тонкая вонь серы и тухлых яиц.

— Вы, Кречетов, всегда были математиком, — произнёс генерал. — Лучшим в школе. Но у вас никогда не хватало духа говорить вслух. Я рад, что тиф вас переменил.

— Ваше превосходительство...

— Не перебивайте. — Генерал повернулся к нему всем корпусом. — Школа теряет честь. Комиссия из министерства приедет через два месяца. Смотр. Они увидят то, что видел сейчас я. Пушки, которые мажут. Генерал, который не может объяснить почему. И тогда нас закроют.

Он отвернулся, хмурый, тяжёлый.

— Вы математик. Вот и посчитайте, почему мы мажем.

Глава вторая. Фейерверкер Бабич

Утро в офицерской казарме пахло мышами, мокрой известью и вчерашним борщом.

Игорь лежал на узкой железной койке и смотрел в потолок, по которому ползла тонкая трещина. Комната оказалась тесной: койка, стол, шкаф, два стула, у окна полка с книгами. Повсюду царил тот безнадёжный порядок, какой бывает у людей, которые ценят вещи, но не умеют ими пользоваться: тетради стопкой, карандаши в стакане, линейки по размеру. На стене висела большая карта с красными булавками. На столе лежал томик логарифмов в потрёпанном кожаном переплёте, и по полям, мелким аккуратным почерком, шли заметки. «Расчёт неверен. Проверить». «Не сходится. Снаряд разный?»

Он взял томик и долго листал.

Фёдор Кречетов оказался человеком, который думал в нужную сторону. На десятках страниц он записывал отклонения, сравнивал, считал и каждый раз, на последнем, самом интересном месте, обрывал мысль: «Нужно проверить опытом. Но кто даст?» Вот так, подумал Игорь, умирают хорошие идеи: от нехватки смелости просить.

Он встал, умылся ледяной водой из кувшина, натянул мундир, который сидел на нём чуть свободнее, чем следовало, и вышел на плац.

Утро было серое, без дождя. Школа жила своей жизнью. Курсанты в шинелях маршировали по линии. У коновязей фыркали кони. На плацу под присмотром сержантов тренировались расчёты, и в воздухе стоял знакомый, почти уютный запах дёгтя, пота и смазки.

У парка орудий, возле длинного ряда зелёных, облупленных пушек, стоял человек.

Невысокий, кряжистый, лет пятидесяти, с широким, как лопата, лицом, прокуренными усами и огромными, жилистыми руками. На нём были выцветшая шинель и фуражка со сбитым козырьком. Он гладил ладонью казённую часть орудия, как гладят шею старой, доброй лошади, и тихо бормотал что-то себе под нос.

— Доброе утро, — сказал Игорь.

Человек обернулся и вытянулся, как струна.

— Здравия желаю, ваше благородие! Старший фейерверкер Бабич Тимофей, парк номер три!

— Вольно. Я Кречетов.

— Так точно, знаю. — Бабич прищурился. — Вернулись, значит. Слава Богу. Мы тут думали, не вернётесь.

— Почему?

— Тиф, ваше благородие. От тифа редко возвращаются. А вы, кажись, посвежели. — Он оглядел его с головы до ног. — Мундир только висит. Но это ничего. Откормим.

— Тимофей... как по отчеству?

— Силантьевич. Только Тимофеем лучше. Все так зовут.

— Тимофей, вы мне нужны. Покажете орудия?

Бабич просиял. Усы у него дёрнулись, и всё лицо стало молодым.

— Это всегда пожалуйста, ваше благородие. Вот, извольте. Это Старуха.

Он положил ладонь на ствол ближайшего орудия, и в его голосе зазвучала такая нежность, какой Игорь не слышал много лет.

— Её ещё при прежнем государе отливали. Ходит ровно, дышит без хрипа. Сколько раз я её на смотрах видел, ни разу не подвела. Это Дуняша. Помоложе, с норовом. Это Вася. Это Генеральша, с ней осторожнее: у неё характер.

— Вы всем орудиям дали имена?

— Как же иначе, ваше благородие? Пушка без имени, она как собака без клички: ни ответа, ни привета. Пушка слёз не любит, но ласку уважает.

Игорь улыбнулся.

— А записи есть? Книги по каждому орудию?

— Какие книги? — не понял Бабич.

— Ну, сколько раз стреляли, какие снаряды, как ложились. Какой был ветер.

— Нет, ваше благородие. — Бабич смутился. — У нас этого не заведено. Помним.

— Что помните?

— Ну... как стреляли. Что и как. Я вот знаю, что Старуха вправо уводит, когда сыро. Дуняша кладёт короче, когда холодно. А Вася только по утрам ровный.

— А новый человек, который встанет к Старухе завтра, откуда это узнает?

Бабич долго молчал. Усы у него шевельнулись.

— От меня, — сказал он наконец.

— А если вас не будет?

— Тогда... — Он развёл руками. — Тогда спрашивать не у кого.

— Вот в этом, Тимофей, и есть главная беда. — Игорь достал из кармана записную книжку и карандаш. — Давайте проведём один опыт. Простой. Орудие, расчёт. Тренировка без стрельбы. Покажите мне, как вы наводите. Я хочу посмотреть.

— Сейчас?

— Сейчас.

Через пять минут у Старухи стоял расчёт: четверо рядовых и Бабич. Рядовые, молодые, испуганные, выстроились по стойке «смирно», и по их лицам было ясно, что штабс-капитан Кречетов, вернувшийся из тифа, кажется им существом более опасным, чем любой генерал.

— Давайте, — сказал Игорь. — Условная цель, вон тот белый столб. Наведение. Ровно как в бою. Я засеку время.

Он вынул карманные часы, открыл крышку и скомандовал:

— Раз!

Расчёт закрутился. Двое, гремя, крутили винты. Третий выкрикивал цифры. Четвёртый, не успев за остальными, споткнулся о колесо. Бабич ругался сквозь зубы. Через сорок секунд расчёт замер. Игорь записал время.

— Ещё раз.

Второй раз вышло тридцать пять секунд. Третий, пятьдесят. Четвёртый, двадцать восемь.

— Вы замечаете разницу? — спросил он у Бабича.

— Замечаю, ваше благородие.

— Почему?

— Ну, нервничаем. Бывает.

— Это не нервы. — Игорь убрал часы. — Это разные порядки. Каждый раз вы делаете одно и то же в разном порядке. И каждый раз по-разному ошибаетесь. Если в бою, например, один человек из расчёта выбыл, вы потеряете не четверть скорости, а втрое больше.

Бабич хмурился, жуя ус.

— Это оно, конечно, так...

— Тимофей, скажите мне прямо. Что, по-вашему, главная причина, что батарея мажет?

Старый фейерверкер огляделся, понизил голос и, наклонившись к самому уху Игоря, сказал:

— Снаряды, ваше благородие.

— Что с ними?

— Разные. — Он оглянулся ещё раз. — Все мы это знаем. Одни лёгкие, как пустые. Другие как гири. Идёшь на парк, берёшь из ящика, и не знаешь, что в руках. Я тридцать лет в артиллерии. Раньше такого не было. А как Лузин стал поставлять, так и пошло.

— Лузин?

— Гордей Маркович. Из Петербурга. «Лузин и сыновья». Поставщик. — Бабич поморщился. — Купец. Вежливый, с гостинцами. Только снаряды у него, как у той бабы мёд: с виду хорош, а в банке полбанки.

— Вы пробовали сообщать начальству?

— Пробовал. Раз. Мне сказали, что это тоска ветерана.

Игорь долго стоял молча. Над плацем тянул сырой ветер, звякали цепи, где-то кричали сержанты. Он смотрел на старую, облезлую, нежно любимую пушку по имени Старуха и думал, что с неё придётся начинать.

— Тимофей, — сказал он. — Принесите мне один снаряд. Любой. Из ящика, который лежит в парке.

— Один?

— Для начала.

Бабич ушёл и вернулся через пять минут, неся на руках блестящий, тускло-серый снаряд. Игорь взял его, подержал, переложил из руки в руку. На боку, под слоем грязи, был выбит знак: два скрещённых молотка и буквы «Л. и с.».

— Тяжёлый, — сказал он.

— Этот нормальный, ваше благородие.

— Сходите ещё раз. Принесите второй. Из другого ящика.

Второй оказался заметно легче. Не на глаз, на руку: разница ощущалась сразу, как у двух булок хлеба, одной свежей, другой вчерашней.

— Вот так, — сказал Игорь. — Тимофей, у меня к вам просьба. Только это между нами.

— Слушаю.

— Мне нужны весы.

— Какие?

— Точные. Аптекарские. Такие, чтобы взвешивать на золотники. Где у нас есть?

Бабич подумал.

— В лазарете, у фельдшера. Но он, ваше благородие, зануда.

— Я тоже, — сказал Игорь. — Мы договоримся.

Глава третья. Весы

Школьный фельдшер оказался маленьким сухоньким старичком с трясущимися руками и огромным носом, на котором едва держались круглые очки. Звали его Модест Ильич. Он принял Игоря в лазарете, среди запаха йода, мяты и жжёной пробки, и сначала, нахмурившись, отказывался выдавать весы.

— Господин штабс-капитан, это инструмент деликатный. Для порошков. Для лекарств. У нас тут не мясная лавка.

— Я пришлю вам ящик с яблоками, — сказал Игорь.

— При чём тут яблоки?

— Для вашего удовольствия.

— Яблоки... — Модест Ильич задумался. — А какие?

— Какие захотите.

— Ну... антоновка. — Старик потёр нос. — Только если можно.

— Можно.

Весы принесли в казарму: аптекарские, в деревянном футляре, с латунными чашками и набором гирек, разложенных в бархатные гнёзда. Игорь поставил их на стол, протёр, проверил равновесие, как проверяют перед экзаменом, потом позвал Евсея и велел принести из парка, не привлекая внимания, ящик снарядов.

— Двадцать штук, ваше благородие?

— Двадцать.

— Они тяжёлые.

— Тогда по пять, в четыре захода.

Евсей, сопя, таскал снаряды всю вторую половину дня. К вечеру на полу казармы выстроились два рядка тускло блестящих металлических цилиндров, и Игорь, закатав рукава, засел за весы. Он взвешивал каждый по три раза, записывал цифры в тетрадь, сверял, вносил поправку. Когда в окне потемнело, он зажёг лампу и продолжил.

Цифры складывались в простую и неприятную картину.

Снаряды из одного ящика не совпадали. Не на пылинку: на заметную, ощутимую, почти полуфунтовую долю. Разброс был огромный. Самый лёгкий из двадцати весил почти на десятую часть меньше самого тяжёлого. Игорь переписал результаты в таблицу, подчеркнул дважды и откинулся на стуле.

«Вот почему они мажут, — подумал он. — Любой наводчик, хоть лучший в мире, не может попасть, если каждый снаряд, как отдельный зверь».

Он вернулся к столу, достал второй ящик, начал взвешивать. Потом третий. К полуночи в тетради значились результаты по шестидесяти снарядам, и закономерность отчётливо вырисовывалась: чем новее партия, тем больше разброс. Самые старые ящики, ещё с клеймом другого поставщика, колебались в пределах пары золотников. Партии Лузина прыгали как кузнечики.

В дверь тихо постучали.

— Входите.

Вошёл Бабич. В руках у него был чайник с кипятком и две кружки.

— Я подумал, ваше благородие, вы не ели.

— Спасибо, Тимофей.

— Посмотреть можно?

Игорь подвинул тетрадь. Фейерверкер долго шевелил губами, водя заскорузлым пальцем по строчкам. Потом поднял голову.

— Это вы за один день?

— За один.

— И что вышло?

— Что вы правы. — Игорь налил себе чаю. — Снаряды разные. Не чуть-чуть. Разброс такой, что стрелять по цели нельзя.

— А я что говорил, — тихо сказал Бабич. И вдруг, к удивлению Игоря, сел на пол, прямо у стола, и закрыл лицо ладонью. Плечи у него вздрагивали.

— Тимофей?

— Ничего, ваше благородие. Ничего. Я просто... — Он вытер глаза рукавом. — Я тридцать лет это говорю. Тридцать лет. Мне говорили: «У тебя глаз не тот». «У тебя рука дрожит». А оно вот как. Не рука. Снаряды.

Игорь налил ему чаю и молча пододвинул кружку.

— Теперь надо доказать.

— Кому?

— Генералу. Для начала.

Генерал Штрик принял его на следующее утро в своём кабинете: большом, сумрачном, с высокими окнами, портретами императоров на стенах и огромным письменным столом, заваленным ведомостями. Он слушал, не перебивая, глядя в окно, где по мокрому плацу маршировали курсанты. Когда Игорь закончил, генерал долго молчал, потом, не оборачиваясь, произнёс:

— Лузин поставляет снаряды двадцать лет.

— Я понимаю, ваше превосходительство.

— Он даёт взносы в школьный фонд. Покупает учебники. Платит стипендии сиротам.

— Я не сомневаюсь.

— Он друг генерал-интенданта.

— Ваше превосходительство, я не говорю, что он злодей. Я говорю, что партии разные по весу. Вот цифры.

Он положил на стол тетрадь. Генерал повернулся, медленно взял её, раскрыл, надел очки и долго смотрел на таблицу. Лицо у него оставалось неподвижным, только жилка на виске чуть дёрнулась.

— Это вы сами?

— Сам.

— Один?

— С помощью старшего фейерверкера Бабича.

— Бабич. — Генерал поморщился. — Он всегда был ворчуном. — Он закрыл тетрадь. — Так-с. Цифры у вас красивые, Кречетов. Но этого недостаточно. Комиссия не станет слушать математику. Им нужна стрельба.

— Я попрошу у вас две недели, ваше превосходительство. Три орудия. И сто снарядов.

— Для чего?

— Чтобы провести опытные стрельбы. По-настоящему. Одно орудие, одна погода, один заряд. Сначала со снарядами как есть. Потом со снарядами, рассортированными по весу.

— А если не получится?

— Тогда я признаю, что был неправ.

Генерал снова посмотрел на него долгим тяжёлым взглядом. Потом тихо, глухо, почти ворчливо сказал:

— Вы переменились, Кречетов.

— Тиф.

— Нет. — Генерал покачал головой. — Не тиф. — Потом добавил: — Хорошо. Пять дней. Три орудия. Пятьдесят снарядов. Остальное потом.

— Благодарю.

— Не благодарите. Благодарить будем, когда выйдет.

Из кабинета Игорь вышел с чувством, которое трудно было назвать радостью. Скорее, напряжённой осторожностью человека, который сделал первый шаг на льду и услышал под ногой тихий хруст.

На лестнице, у выхода, ему преградил дорогу высокий, лощёный господин в сером сюртуке, с блестящими седыми кудрями, круглым румяным лицом, ямочками на щеках и тёплой, как свежий хлеб, улыбкой. От него пахло дорогим табаком и одеколоном с нотой лаванды.

— Господин Кречетов! — воскликнул он, и в его голосе зазвенела такая искренняя радость, будто они были лучшими друзьями. — Наконец-то! Позвольте представиться: Лузин, Гордей Маркович. Поставщик школы. Очень, очень рад. Слышал о вашем возвращении. Какое счастье! Тиф ужасная вещь.

— Рад знакомству.

— Взаимно, батюшка. Взаимно. — Лузин взял его под руку, как старого приятеля. — Скажите, вы не составите нам компанию сегодня вечером? У меня дома. На Каменноостровском. Пирог, жена испекла. Поговорим по-семейному. Я хотел бы лично поблагодарить вас... за заботу о школе.

— О какой заботе вы говорите?

— Ну как же! — Лузин улыбнулся ещё шире. — О снарядах. Я слышал, вы интересуетесь качеством. Это так похвально! Молодёжь, горячие головы. Мне нравится. Я сам такой был.

У Игоря под ложечкой медленно и холодно сжалось. О взвешивании он не рассказывал никому, кроме Бабича, Евсея, старого фельдшера и самого Штрика.

— Благодарю, но боюсь, не смогу.

— Не откажите, батюшка. Прошу. — Лузин сжал его локоть, мягко, но ощутимо. — Мы не любим, когда хорошие люди обижаются. Мы любим дружить. А дружба, она ведь всегда на пользу.

— Я подумаю.

— Подумайте. — Купец улыбнулся и отпустил руку. Глаза у него, голубые, добродушные, на секунду стали очень тихими и холодными, как мартовская вода. — Земля у нас скользкая, батюшка. Не усердствуйте. А то, не дай Бог, поскользнётесь.

Он поклонился, повернулся и пошёл вниз по лестнице, насвистывая. У самых дверей остановился, обернулся и крикнул, с прежней искренней теплотой:

— Приходите в среду!

Игорь стоял на лестнице, глядя ему вслед. Потом медленно разжал кулак, в котором, оказывается, всё это время сжимал карандаш. Карандаш был сломан пополам.