Read the book: «Зеркало лжи»

Глава 1

Маленькое счастье

Александра

Кисть нежно скользит по холсту, словно танцуя в ритме утренней симфонии. В ушах — чарующая мелодия, которая проникает в самое сердце, заставляя его биться в унисон с голосом певицы. Лёгкие наполняются свежим воздухом, и каждый вдох отзывается в душе трепетной радостью.

Это волшебное раннее утро — моё любимое время суток. Каждое утро прекрасно по-своему, но именно в эти часы мастерская становится моим личным раем. Пока весь мир ещё спит, я погружаюсь в мир красок и образов, где нет места суете и тревогам.

Здесь только я, моя безграничная фантазия и рассвет, который робко заглядывает через панорамные окна, заливая помещение тёплым золотистым светом.

Лучи солнца играют на поверхности готовых работ, оживляя их новыми оттенками и переливами. Каждая картина словно дышит, рассказывая свою уникальную историю. В этом священном пространстве, где время будто замедляет свой бег, я чувствую себя по-настоящему живой. Здесь рождаются мои мечты, здесь оживают самые смелые фантазии, здесь я становлюсь частью чего-то большего, чем просто художник.

Музыка приглушается, и я резко поворачиваюсь к телефону. Знакомый номер на экране заставляет меня нахмуриться. Сердце замирает, когда я вижу, кто звонит — это моя сестра Мария. Её лицо на экране выглядит измождённым, под глазами залегли глубокие тени, кожа бледная, с влажным блеском пота.

— Здравствуй, Александра, — произносит она нежным, но усталым голосом.

Я не могу дышать. Всё внутри сжимается от тревоги, пока я всматриваюсь в её облик. Больничная палата за её спиной подтверждает мои худшие опасения. Но вдруг… её губы растягиваются в слабой, но искренней улыбке, и моё сердце начинает биться снова.

— Ты родила, Мария! — выдыхаю я, и горячие слёзы радости катятся по моим щекам.

Её улыбка становится шире, и я вижу в её глазах столько счастья, что моё собственное сердце готово выпрыгнуть из груди.

— Да! — с трудом, но всё же смеётся Мария, и в этом смехе слышится столько счастья и усталости.

— Кто? — не могу сдержать улыбку, вытирая слёзы радости.

— Тот, кто и должен был родиться, Саша. Ты же знаешь результат третьего скрининга, — её улыбка становится ещё теплее.

Я смеюсь, потому что сестра права. Несмотря на расстояние между нами — она в Гонконге, а я здесь, — я знаю о каждом её шаге, о каждом визите к врачу, о каждой перемене в её состоянии. Мы делились всем: и радостями, и тревогами.

Мы не рядом физически, но наши души всегда вместе. Мы двойняшки, связанные невидимой нитью, и даже те шесть минут разницы при рождении не могут разорвать эту связь.

Мария — моя вторая половинка, моё отражение, моя опора. И теперь у нас есть Хим — маленький человечек, чьё имя я знала заранее, чьё появление на свет я ждала с таким же трепетом, как и сама Мария.

Нет… У нас есть с Марией родители, но их только этим словом можно назвать, а по факту они нам ими не являются. Они были рядом лишь до нашего совершеннолетия, а потом произошло то, что навсегда изменило наши отношения.

Они насильно выдали Марию замуж за китайского партнёра отца — это было не что иное, как скрепление финансовых уз, а не брачных. Отец неплохо заработал на этой «сделке», и теперь они с мамой управляют транспортной компанией по всей стране, живя в своём счастливом мире, где нет места заботам о судьбе одной из дочерей.

Я не смогла простить им этого предательства, и Мария тоже. Теперь у неё есть только я, а у меня — только она, несмотря на то, что я всё ещё живу в родительском доме. Но даже здесь я чувствую себя чужой — мне ясно дали понять, что жить одной, без их присмотра, мне запрещено.

Почему так — мне неизвестно.

Одно радует — меня, по крайней мере, замуж никто не выдаст. Когда я почти год страдала от разлуки с сестрой, родители только твердили, что мне повезло, что я должна быть благодарна судьбе. «Скажи спасибо Марии!» — орал тогда отец.

— Спасибо, Маш…

— Не начинай, — вздыхает она. — У меня вроде всё хорошо, и мы любим друг друга. Хотя эти четыре года были настоящим адом. Всё же прилюбились, как тогда говорила мать, — снова вздыхает сестра. — Только родителям ничего не говори.

— Не скажу.

В её словах столько боли и усталости, что у меня сжимается сердце. Я знаю, какой ценой ей далось это «всё хорошо». Знаю, через что ей пришлось пройти, чтобы построить свою жизнь, пусть даже и навязанную родителями.

Но сейчас главное — что она счастлива, что у неё есть Хим, что она нашла в себе силы жить дальше. А я… Я буду рядом, сколько бы километров нас ни разделяло. Потому что мы — одна душа на двоих, и никакая сила этого не изменит.

— Покажи мне племяшку, — шепчу я, затаив дыхание.

— Малыш сейчас у папы на руках. Ким дал мне отдохнуть, а я не могла не позвонить тебе сразу, зная, что ты уже в своей оранжерее, — усмехается она устало.

— В мастерской! — поправляю я с улыбкой.

— Раньше это была оранжерея, — поддразнивает сестра.

— Да, была, — соглашаюсь я, — но теперь это моя мастерская. Больно было рожать? — спрашиваю и сглатываю.

— Да, но чувство, когда его ко мне рядышком к сердцу приложили… Это было незабываемо. Такое словами не объяснить. Я надеюсь, ты сама это испытаешь, когда найдёшь свою любовь, — улыбается Мария.

— Я в заточении, — напоминаю я с горечью. — Мне её никогда не отыскать.

В моём голосе слышится безысходность. Родители держат меня словно в золотой клетке, контролируя каждый шаг. Никакой личной жизни, никаких отношений — только работа в мастерской, редкие разговоры с сестрой по видеосвязи, беседы с прислугой, словесные перепалки с ними за завтраком, обедом и ужином.

Мария молчит несколько секунд, а потом тихо произносит:

— Ты обязательно её найдешь...

Но я знаю — в её словах больше утешения, чем уверенности. Мы обе знаем, насколько сложной может быть борьба за собственное счастье, когда против тебя целая система родительского контроля и их властных решений.

Наверное, кто-то мечтает родиться в богатой и влиятельной семье, а может быть, уже родился и искренне верит, что это билет в счастливую жизнь. Но…

Мечтающий не подозревает, какой ценой достаются эти богатства, а тому, кто родился в такой семье, предстоит горькое открытие. За внешним блеском и роскошью скрывается мир, где правят балом только деньги, власть и лицемерие. Здесь плетутся интриги, расцветает чёрная зависть, а искренность и честность становятся роскошью, недоступной даже самым богатым.

В этом мире нет места настоящей любви. Она исчезает в тот момент, когда мальчик становится наследником состояния, а девочка превращается в инструмент для укрепления деловых связей. Здесь чувства измеряются не сердцами, а банковскими счетами, а счастье определяется не душевной близостью, а размером приданого.

В такой семье ребёнок учится не любить, а выживать. Он постигает науку расчёта вместо искусства быть искренним, изучает правила игры во власть вместо уроков доброты. И только редкие души способны сохранить в себе свет человечности, не позволив золотому блеску ослепить их истинное видение жизни.

Я так хочу простого человеческого счастья! Настоящего, искреннего, без условностей и расчётов.

Моя сестра… Она пожертвовала собой ради меня. В тот роковой день она сделала шаг вперёд и сказала, что Ким ей приглянулся. Она спасла меня от той же участи, что выпала ей — быть пешкой в чужой игре. Своим решением она подарила мне шанс на счастье, который я теперь обязана найти — за нас обеих.

Иногда я думаю: имеет ли она право так жертвовать собой? Ведь она могла бы жить так, как хочет, любить того, кого выбирает сердце. Но она выбрала долг, выбрала семью, выбрала меня. И теперь я чувствую эту огромную ответственность.

Каждый день я мечтаю о том, что когда-нибудь смогу отплатить ей тем же. Найти своё счастье и сделать её счастливой, показать, что её жертва не была напрасной. Но пока… Пока я словно птица в золотой клетке, красивая, но лишённая свободы.

И всё же я верю. Верю, что однажды смогу вырваться из этого замкнутого круга, найти свой путь к счастью и доказать сестре, что её жертва не была напрасной.

— Они дома? — спрашивает сестра, с трудом сглотнув.

— Да, — выдыхаю я, — ночью с Карибов вернулись.

— Александра! — раздается мамин голос где-то в коридоре.

— Сообщили, — вздыхаю я.

— Да, — вздыхает сестра, — я люблю тебя.

— Я тебя сильнее, — улыбаюсь и отключаю видеозвонок.

Кисть снова ложится в руку. Я продолжаю рисовать, погружаясь в мир красок и образов, пока мама мечется по дому, громко зовя меня.

Её крики эхом отражаются от стен, но здесь, в моей мастерской, за закрытыми дверями, я нахожу свой островок спокойствия.

Каждый мазок на холсте — это маленькая победа над реальностью. Здесь, в этом пространстве, я могу быть собой, могу мечтать и надеяться. И пока кисть скользит по холсту, я чувствую, что даже в самые тяжёлые моменты у меня есть то, что помогает держаться — моя сестра, моё творчество и вера в лучшее будущее.

Думала так я, пока не села с ними завтракать.

Глава 2

Нарушив обещание, знай что тебя возненавидят

Александра

— Родители не в духе прилетели, — шепчет Галина, аккуратно раскладывая завтрак по тарелкам.

Милая пухленькая женщина, которая относится ко мне с теплотой, несравнимой с материнской заботой. Она всегда рядом — подскажет, поможет, поддержит в трудную минуту. Её искренность и доброта согревают душу, когда весь остальной мир кажется холодным и чужим.

Возможно, именно благодаря ей я немного округлилась — ведь под её увлекательные истории и действительно вкусные блюда просто невозможно не есть. Она обладает удивительным даром — делать даже самый обычный завтрак особенным.

Хотя в талии я осталась прежней, грудь и бёдра стали более пышными. Теперь даже сложно поверить, что мы с Марией двойняшки — настолько разными стали наши фигуры. Она всегда была хрупкой, словно тростинка, а я… Я стала более женственной, более заметной.

Интересно, изменилась ли она после беременности? Так хочется увидеть её вживую, хотя бы на мгновение…

— Александра! — раздается мамин крик.

Мы с Галиной переглядываемся и синхронно закатываем глаза.

— Пошла, пока не начала визжать, — киваю я Галине и направляюсь в столовую.

Выхожу из кухни и тут же натыкаюсь на ледяной взгляд матери. Она стоит в роскошном платье винного цвета, и её пронзительно-синие глаза буквально прожигают меня насквозь.

— Я же тебя сюда привела! Как ты на кухне-то оказалась? — ворчит она, когда мы подходим к столу, ломящемуся от изысканных блюд.

Я никогда не понимала смысла этого огромного стола на двенадцать персон. С этими мыслями занимаю своё привычное место, выпрямляю спину и жду появления отца — без его разрешения трапеза не начнётся, это неприлично.

— Ножками, мама. Как и сюда пришла, собственноручно, — отвечаю я.

— Дерзишь? — усмехается она. — Похвально. В меня характером пошла, — подмигивает.

«Не дай боже», — проносится в голове. Её характер — последнее, что я хотела бы унаследовать. В нём слишком много жестокости, расчётливости и безразличия к чужим чувствам.

В воздухе повисает тяжёлое молчание, и я буквально кожей чувствую, как напряжение нарастает с каждой секундой. Спиной ощущаю, как отец спускается по лестнице к завтраку.

— Всем доброе утро! — бросает он, усаживаясь во главе стола. Мы с мамой занимаем свои места по обе стороны от него.

Кому «всем»? В этом доме, кроме нас троих, никого нет, а слуги все попрятались…

Отец берёт нож и отрезает кусочек творожного сыра. Мы с мамой машинально следуем его примеру, словно два послушных робота.

— Мария родила, Игорь! — довольно сообщает мама, явно пытаясь привлечь внимание отца.

Кошусь на его лицо — он уткнулся в свой телефон, жуёт хлеб с сыром и лишь мычит в ответ, давая понять, что услышал. Бессердечный…

— Мальчик! — продолжает мама, повышая голос.

— Кристина, — вздыхает отец и вдруг взрывается: — Мне не до этого! Ты же знаешь, что я звонка жду! Возьми и поздравь за нас двоих. Мне-то об этом зачем вещать?

Его слова хлещут словно пощёчина. Для него рождение внука — всего лишь незначительное событие, не стоящее внимания.

— Я думала, эта новость хотя бы настроение тебе поднимет, — хмыкает мама.

Поразительно…

— Настроение поднимется, только когда он мне перезвонит и сообщит положительный ответ! — ворчит папа, не отрываясь от телефона.

Интересно…

— А в чём проблема? — решаюсь я спросить.

— Вот позвонят мне, тогда и узнаешь! — рявкает отец. — А если не позвонят, тогда тоже узнаешь… Когда будешь жить в какой-нибудь квартирке без денег и питаться не крабовой пастой и икрой лососёвой, а бич-пакетами!

«Да поскорее бы так, — думаю я с горечью. — Может, хотя бы тогда меня бы в магазин за этими пакетами пешком из дома выгоняли!»

В этот момент раздаётся звонок на его телефоне, и они вместе с мамой буквально подпрыгивают на месте. Папа начинает тяжело дышать, хватаясь за сердце, и нерешительно тянется к телефону. Мама стоит, сложив ладони и прижав их к губам, словно молится о чём-то.

Я наблюдаю за этой сценой, выгнув вопросительно бровь и машинально жуя тост с крабовой пастой. В голове крутятся тревожные мысли, пока родители разыгрывают этот странный спектакль.

— Здравствуй! — начинает отец. — Конечно, Роберт! Я всё подготовлю до завтра! Да, мы вылетим завтра! Скоро сроднимся, до встречи! — тараторит он, и последние его слова застревают у меня в горле ледяным комком.

«Сроднимся»… Это слово эхом отдается в голове.

Мама, всё ещё державшая руки у губ, наконец опускает их и смотрит на меня с торжествующей улыбкой. В её глазах читается: «Видишь, как всё хорошо складывается?»

— Игорь? — спрашивает мама, натянуто улыбаясь отцу.

Он смотрит на неё серьёзно секунду, а потом расплывается в улыбке и торжественно провозглашает:

— Собирайте вещи! Мы летим в Швейцарию на свадьбу! — громко объявляет он. — Получилось, Кристина. Он согласился выкупить у нас долю, — поясняет папа.

Я сглатываю и продолжаю непонимающе переводить взгляд с лица отца на лицо матери.

— Он возьмёт её в жёны? — уточняет мама.

— Да! — быстро отвечает папа.

— Кого? — спрашиваю я, с трудом выговаривая слова.

— Тебя, Александра! — смеётся мама. — Ты будешь завтра женой Леона Диаса!

Воздух словно застывает в лёгких. Кровь отливает от лица, а в голове начинает звенеть. Это не может быть правдой… Не может быть, чтобы они снова решили распорядиться судьбой дочери, как пешкой в своей деловой игре, ведь они обещали, что не будут…

— Нет! — кричу я, с силой ударяя по столу. — Вы обещали, что нет! Машу выдали! Сказали, что больше такого не будет! Вы же обещали! — кричу во весь голос, и слёзы катятся по щекам.

— Это ваши прямые обязанности! Обещали — да! Но у компании большие финансовые проблемы, которые создал один криминальный авторитет! Я с ним не сравнюсь! А вот влияние Леона может помочь. Поэтому ты отдана ему в жёны, чтобы он взял нашу семейную компанию под своё крыло! И мне тут очередные истерики не нужны, Александра! — кричит отец, срывая голос.

А я лишь хватаю ртом воздух, но, кажется, это бесполезно — лёгкие словно парализовало, они больше никогда не смогут дышать свободно. В голове пульсирует одна мысль:

«Это не может происходить со мной. Только не снова. Только не меня».

Мир вокруг начинает кружиться, краски тускнеют, а звуки отдаляются. Я чувствую, как земля уходит из-под ног, как последние надежды рушатся в одно мгновение. Они продали меня, как и Марию. Снова. И на этот раз уже меня.

Встаю резко со стула, смотрю на самых отвратительных для меня людей долгим, полным ненависти взглядом, пуская слёзы горечи. Мама лишь вздыхает, а папа закатывает глаза. Сглатываю ком в горле и бегу в свою комнату, чтобы позвонить сестре и выплакаться, поделиться своей болью…

Но когда оказываюсь в комнате, мой палец замирает над её именем в контактах. Внезапно приходит осознание: сегодня нельзя. Сегодня не тот день. Ведь именно сегодня она испытала настоящее счастье — родила ребёнка. Нельзя омрачать этот момент, нельзя тревожить её сейчас.

Сажусь на кровать, обхватываю колени руками и молча плачу. В этот момент в мою комнату врывается мама. Она начинает ходить, разглядывая полки, словно впервые видит, где что стоит за эти четыре года. Потом складывает руки и вздыхает:

— Саша, не всё так плохо! Твои ровесницы только о таком и мечтают! Да на Машу посмотри! Она счастлива, любит и ребёночка сегодня родила во имя любви! Меня ведь тоже насильно выдали, но я ведь люблю вашего папу! — заявляет она, пытаясь говорить ласково и успокаивающе.

И, как в тот день с Марией, добавляет:

— Прилюбится, солнышко.

Её слова звучат как издевательство. Как она может сравнивать? Как может говорить о любви, когда речь идёт о принуждении? В её логике нет места чувствам, только холодный расчёт. И теперь она пытается убедить меня в том, что я должна принять свою судьбу, как когда-то приняла она.

Но я не она.

Глава 3

Пташка

Леон

- Леон!

Дядя резко выдергивает меня из царства снов, его голос звучит как раскат грома в тихой комнате. Одеяло летит в сторону, и прохладный воздух тут же пробирает до костей.

Голова пульсирует, словно в ней устроили дискотеку с тяжёлым басом. Последствия мальчишника дают о себе знать — вечеринка, начавшаяся ещё вчера вечером, плавно перетекла в рассветные часы. Я ведь изначально не планировал участвовать в этом безумии, но как можно было отказаться, когда пацаны устроили такой праздник в мою честь? Они появились внезапно, и их энтузиазм был заразителен. Не поддержать их было просто невозможно.

Теперь же я расплатился за свою слабость головной болью и недовольством дяди, который явно не разделяет моего энтузиазма по поводу ночных гулянок.

В итоге мы в клуб перебрались и там пошалили в пьяном угаре, дальше ещё лучше. Позвонили мне и сообщили, что доставили из моего родного края крупного должника, и мы в дом вернулись. Я бил, пока он молил о пощаде, я пинал, даже когда он уже нашел в своей лысой голове возможность, где достать долг. Убил в честь зарождения новой, сука, счастливой семьи! Аха-ха-ха.

- Ты, блять, такая! Вставай! - кидается на меня Роберт, а я отшвыриваю его и с улыбкой поднимаюсь с кровати.

Беру пачку сигарет и вытаскиваю губами одну. Прикуриваю зажигалкой, а потом кошусь на время, и причина становится ясной как день, почему вдруг дядя озверел. До регистрации брака полчаса, а меня от вдоха сигаретного дыма ещё хлеще накрыло…

Ой…

Похер, я помыться успею.

- Они уже в церкви! - рычит он, встав передо мной.

Улыбаюсь, щурясь от едкого дыма, а потом в него клубок его выпускаю.

- И? Я когда-то на встречи опаздывал? Нет. Я когда не делал того, что ты просил? Нет. Да, я напился и отпраздновал свое ебанное окольцевание, что, права не имел? Нет, я имел, - вдыхаю дым сигарет и смотрю на него, улыбаясь, тыча в его грудину пальцем.

- Ты вчера значимого человека грохнул! Деньги где?! Раскромсал его как животное в клочья! Тебе пить нельзя! Башню ведь сносит! - кричит он, когда я в ванную иду.

- Всё, изверг? - спрашиваю, остановившись. - Езжай в церковь. Я скоро буду, - усмехаюсь и иду в душ.

Честно? Задолбал со своей опекой! Родителей грохнули, когда мне было пятнадцать лет. Прямо в мой третий юбилей пришли в дом и убили. Роберту пришлось в свои руки на три года всё взять, а после я права получил, но у этого фляга поехала, думая о том, что он мне наставником является по сей день.

Признаю. Роберт меня притормаживает, да и видно, что заботится. Но мне похер.

Вот даже в этом случае, точнее, женитьба эта... Она ведь не моя затея, да я вообще не согласен был, но дядя на уши сел и два дня мне кричал, что мы так корни пустим свои легально. Считай, транспортная компания по всей стране, и будет в этом наша доля, а всего-то нужно жениться на их дочке и покровительство над всей этой компанией взять.

Мне это на хер не надо было, ведь и так хорошо, но дядя продуманный и хочет для нашего бизнеса большего, чтобы рос и чтобы отросток этот легальным был. Согласился только потому, что он достал, зная, что брак ненадолго, да и нужно-то только ребенка ей заделать и всё, все счастливы.

Выхожу из душа, а мне Костян, дворецкий, уже приготовленный костюм подает. Трусы, носки, брюки, рубашка, ремень и пиджак с белым цветочком в кармашке.

- Бабочку ещё, Леон, - протягивает он мне черную.

- Роберту иди надень, - смеюсь я и, отмахнувшись, покидаю свою комнату.

Только выхожу из комнаты, как меня два придурка у дверей поджидают. Даниэль и Семиуэль, проще говоря и как я их называю - Даня и Семи.

- Зверствовал? - хмыкает Семи, говоря о Роберте.

- Насрать, - отмахиваюсь. - Выбесит и сам к алтарю пойдет, значит.

- Будешь? - протягивает бутылку абсента Даня.

Слюни потекли, и я сглотнул, пытаясь взгляд отвести и отрицательно головой покачать, да только не смог. Голова гудела и требовала тишины, ноги ломало и требовало расслабления. Потому схватился в бутылку и запрокинул, сделав внушительный глоток.

Сели в тачку, посмеялись от души, а потом вылез из тачки и под гогот друзей пошел в церковь, подкуривая сигарету. Шел и видел две довольные рожи Золотовых, которые дочь свою мне на смерть отдают.

Хмыкаю, представляя, как рыдать будут по случаю её кончины. Кстати о ней...

Стоит ко мне задом, пока я не спеша иду и зрительно ей оценку даю. Не жирная, не мясистая, проще говоря, малышка по сравнению со шведками. Тонкая талия, округлые бедра, прямая спина и в платье белом, похожем на сорочку.

Все в моей родной стране такие или мне только вот такое недоразумение досталось?

Я в своем краю в последний раз был в тринадцать лет. Родители сюда пригнали, потому что у отца проблемы были и поэтому фамилию поменять пришлось, впрочем, как и паспорта.

Надо бы наведаться на родину, посмотреть владенья свои, а то филиалы работают, ребята трудятся, а главный их до сих пор в Швейцарии скрывается. Не дело…

Смеюсь про себя, когда гогот друзей раздается по всей церкви. Подхожу к алтарю и выбрасываю сигарету в сторону. Рука в кармане, вид властелина и взгляд убийцы, чтобы святой отец молчал и не пикал.

- Заткнулись! - кричит Роберт моим гогочущим, когда я у алтаря рядом с ней встаю.

- Дилас! Так к церкви относиться нельзя… - начинает святоша, и видно, как ручки его дрожать начинают.

- Вы же знаете, я безбожник, отец. Так что не лечите мне мои мозги и крестите, - оскаливаюсь, видя его сглатывание.

- Регистрируйте, - нервно и тихо поправляет меня.

- Да мне по хер, - морщусь я и на ту, что рядом, взгляд бросаю.

Светло-русые волосы, струящиеся до талии. Стоит, дышит размеренно и смотрит на святого отца, словно ей больше смотреть некуда и её я ни хера не волную.

Носик маленький вздернутый чуть подрагивает. Губы хорошие - пойдет. В общем, милая, как говорят, хоть на этом спасибо. Пока трахать буду для продолжения рода, не противно будет.

Святоша вещает, а я на девку кошусь. Маленькая, мне так вообще по плечо. Кулачки сжимает, видно, как напряжена, а потом слегка жаль стало, что я аж чуть на всю церковь не захохотал, когда она слезинку одну пустила и я за ней проследил. Упала капля на вырез и скатилась к дорожке между грудей, которые при соприкосновении с ней сразу мурашками покрылись.

Ладно… У меня привстал.

Телефон в ее руке засветился и провибрировал, но она виду не подала, а только сильнее его сжала в кулачок и воздуха много в себя вбрала. Потом её как ветром сдуло, она сиганула к выходу из церкви.

Я ни хера делать не стал, потому что сбежать она все равно не сможет, ведь у выхода пацаны сидят и уже встали, чтобы поймать пташку.

Под крики Золотовых и закатывания глаз Роберта, продолжение речи святого отца, она бежит к выходу из церкви, а я с улыбкой ей вслед смотрю.

Красиво бежит, однако… Волосы по воздуху за ней струятся, а она свадебное платье задирает до середины бедер, а потом я ржу в голос, когда она Семи туфлей со своей ноги прям в рожу попадает, а через захват Дани и вовсе проскальзывает.

- Моя уже? - спрашиваю у святоши.

- Разве ей деваться есть куда, Дилас? В документах распишусь за вас. Догоняйте свою жену, - вздыхает святой отец и собирает свои вещи с алтаря.

Усмехаюсь ему и иду за пташкой, которой даже имени не знаю, под крики Золотовых, возмущение Роберта на них за дочь строптивую и недолжное ее воспитание, под стоны хватающегося за нос Семи и смеющегося над ним Дани.

Выхватываю у Дани бутылку абсента, влив себя несколько глотков, и выхожу из церкви, обнаруживая уехавшую черную навороченную тачку.

Подготовилась, значит.

Глава 4

Семейная драма

Александра

— Мария! — кричу я, не сдерживая слёз, и бегу босиком по холодному асфальту к маленькому дому. Сестра стоит рядом с Кимом, который держит на руках крошечное чудо.

Слёзы льются ручьём, пока я мчусь к ней, и она тоже бежит мне навстречу, плача от счастья. Время словно останавливается. В этот момент нет ни дыхания, ни сердцебиения — только чистое, незамутненное чувство воссоединения.

Все движения происходят словно на автопилоте, будто последние капли адреналина управляют моим телом. Но когда наши объятия смыкаются, сердце вдруг начинает биться с невероятной силой. Мы сжимаем друг друга так крепко, будто боимся больше никогда не увидеться.

Целуем щёки, рыдаем вместе, не в силах посмотреть друг другу в глаза из-за слёз. Радость от встречи с сестрой, от возможности обнять её, почувствовать её тепло переполняет меня. Но вместе с тем внутри каждой из нас живёт своя боль, своя горечь, и мы плачем, сжимая друг друга так сильно, что кажется, наши тела, души и боль сливаются воедино.

— Всё закончилось, Саша, — плачет она, осыпая моё лицо быстрыми поцелуями. — Я не отдам тебя, не отпущу, они не посмеют! — рыдает сестра, голос её надрывается от эмоций.

— Он ужасен, Маша! Криминальный человек! У него даже совести нет! Он страшный, — выпаливаю я, задыхаясь от боли, пока слёзы ручьём льются из глаз.

— Знаю, Саша. Я знаю… Ким рассказал, что он за человек, — всхлипывает она. — Я не отдам тебя! Я не допущу! Родители поплатятся!

В её словах звучит такая решимость, что на мгновение мне становится легче. Мария всегда была моей защитницей, даже когда мы были маленькими. Но сейчас ситуация слишком серьёзная, чтобы полагаться только на её обещание.

Ким, стоящий в стороне с ребёнком на руках, молча наблюдает за нашей встречей. В его глазах читается понимание и сочувствие, но он не вмешивается — знает, что сейчас нам нужно только одно: быть вместе, чувствовать поддержку друг друга.

Маленький человечек в его руках словно служит напоминанием о том, что жизнь продолжается, что есть свет даже в самые тёмные времена. Но этот свет сейчас кажется таким далёким…

— Частный самолёт уже ждёт! Мы сейчас улетим! Ты всегда будешь рядом! Я заберу тебя… Я заберу, слышишь?! Не плачь, Саша… Прошу, прекрати! — рыдает она, и я плачу вместе с ней.

Всё кажется возможным. Но в глубине души я знаю: это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Родители не позволят нам просто так сбежать. Они слишком много поставили на кон, слишком большие ставки сделали в этой игре.

Раздаётся звук подъезжающих быстро машин, и Ким молча подходит ближе, его взгляд полон сочувствия. Он понимает, что мы находимся в безвыходной ситуации, но не говорит ни слова, а только отдаёт Маше ребёнка и встаёт перед нами, закрывая собой и уже стоявшими с ним охранниками.

— Мы справимся, — шепчет Мария, прижимая меня к себе. — Вместе мы со всем справимся.

Я вижу за спиной Кима, как из машин вываливаются три пьяных, смеющихся тела во главе с белобрысым огромным чудовищем. Сглатываю, когда из другой машины выходят родители и Роберт.

— Ким? — удивляется отец и идёт в нашу сторону. — Это что за выходки?! — кричит он.

— Маша! Доченька! — бросается мама к нам, и Маша передаёт мне ребёнка. Маленький свёрток с младенцем ложится в мои дрожащие от горечи и страха руки. Я обнимаю его крепко, целую в маленький розовенький лобик. Улыбаюсь сквозь слёзы, глядя на это маленькое счастье, и уже слышу, как кричит Маша на родителей.

— Ничтожные! Ненавижу! Как вы могли?! — кричит во весь голос и толкает их поочерёдно с гортанным рёвом. — Вы обещали, что её это не настигнет! Вы клялись мне! Ненавижу! Чтобы вы сдохли!

Все стоят и молча смотрят, как моя двойняшка бьётся за меня и отталкивает наших родителей. Даже эти три пьяных тела, опираясь на свою машину, молча наблюдают. Роберт только позади родителей стоит и хмурится.

— Машенька, успокойся, пожалуйста! — плачет мама и тянет руки к её лицу. — Молоко ведь пропадёт, солнышко, — плачет ещё больше, когда сестра её отталкивает.

— А ну угомонись! — кричит отец на Машу. — Ты родила вчера! Ты любима! Скажи, блять, ещё не счастлива?! Деньги есть, и блага имеются!

— Твари! Ненавижу! Я её не отдам! Она моя кровь! Она моя душа! Я не позволю! — кричит она, срывая голос, и бьёт отца!

Я чувствую, как сердце готово выскочить из груди. Ребёнок в моих руках начинает плакать, чувствуя напряжение в воздухе. А Маша продолжает сражаться за меня, не боясь ничего и никого.

Её крик эхом разносится по улице, и даже пьяные мужчины перестают смеяться, поражённые её яростью и решимостью. А потом я встречаюсь взглядом с белобрысым чудовищем, и меня всю пронизывает ледяной ужас до самого основания костей.

Он вдруг оскаливается, словно животное, и молниеносным движением руки достаёт пистолет. Выстрелы разрывают воздух, эхом отражаясь от стен домов.

Раздаётся оглушительный плач в моих руках, и я сквозь слёзы пытаюсь успокоить маленькое счастье, пока люди Кима наставляют оружие на смеющееся чудовище.

Мир вокруг словно замирает. Я чувствую, как кровь стучит в висках, как дрожат руки, удерживающие малыша. Каждый вдох даётся с трудом, а сердце готово выпрыгнуть из груди от страха и напряжения.

Я понимаю, что мы зашли слишком далеко. Эта игра в спасение может стоить чьей-то жизни. Но Маша всё ещё стоит, готовая защищать меня до последнего вздоха, несмотря на направленные на неё стволы двух пьяных прихвостней Леона.

— Скажи им опустить пушки, дружище, — смеётся Леон, обращаясь к Киму.

— Больше нет дружбы, Леон. Ты превратился в ничтожество, — твёрдо отвечает Ким.

— Готов за письку жизни лишиться? — смеётся, запрокинув голову, Леон.

— За жену свою готов, — твёрдо заявляет Ким и кивает на Машу.

Леон вдруг фыркает и кивает своим людям, а те в свою очередь опускают оружие.

— Отцом что ли стал? — усмехается ненормальный, смотря на малыша в моих руках, которого я ещё крепче прижимаю к своему сердцу и, кажется, не дышу под страшным голубым взглядом Леона.

— Да, вчера, — кивает Ким, и его люди опускают оружие. — Отпусти Александру, Лео. Я заплачу. Выплачу сколько скажешь. Жене необходима сестра, — говорит он, сделав к нему навстречу несколько шагов.

— Сума сошёл? — хохочет вдруг идиот. — Нет, конечно. То, что является моим, будет рядом навсегда. Я своим не делюсь, — говорит он и поправляет ворот рубашки Киму, а потом подмигивает мне из-за его спины.

Я начинаю часто дышать и сильнее плакать, прижимая к сердцу малыша. Маша оказывается рядом и обнимает меня и ребёнка, а нас окружают люди, не давая плачущей матери посмотреть на нас и своего внука.

— Ким?! Хватит! Александра должна, как и Маша это сделала в своё время! Я отец, и решение за мной! Пусть идёт к своему мужу, ведь если не пойдёт, то не только я крах потерплю, но и ты увязнешь! — сердито говорит отец, встав между ними.

— Так ты ещё и партнёр? — смеётся Лео, смотря на Кима. — Я скучал, дружок, — отряхивает плечо Киму. — Увидимся, значит, не раз. Поверь мне, я это нам обеспечу, — подмигивает и хохочет, голову в воздух задрав.

Леон вдруг находит меня взглядом и несколько секунд смотрит, прожигая им, скользнув от моих босых ног до глаз, а после рычит:

— В тачку быстро села, пока я тут всех на хер не грохнул! Тебе, сука, секунда, чтобы ты выбор сделала правильный.

— Я не выйду за тебя! — шиплю я сквозь слёзы.

— Ты уже вышла и законной женой считаешься. Сворачивай драму, пока триггерить не начал, потому что из всех их только ты в живых останешься и страдать будешь каждую, сука, секунду! В тачку села!

Его слова звучат как приговор. Я чувствую, как земля уходит из-под ног, а малыш в моих руках начинает плакать ещё сильнее, чувствуя мой страх. Маша крепче прижимает меня к себе, но даже её присутствие не может защитить от этого кошмара.

Люди Леона сжимают кольцо вокруг нас, а я понимаю, что оказалась в ловушке, из которой нет выхода.

Ким смотрит на меня с жалостью, давая понять, что это чудовище не шутит и не пугает. Сглатывая слёзы и глядя на свою сестру, кричащую от горя, я отдаю ей малыша и целую её в лоб.

Сквозь слёзы я выхожу из круга людей Кима и иду к машине, где ухмыляются прихвостни Леона.

— Саша! Нет! О боже, Ким! Прошу тебя! Сделай что-нибудь! Я умоляю! — кричит во весь голос Маша с плачущим ребёнком на руках.

— Маша, прости меня. Я не смогу, — голос Кима ломается, когда он обнимает её и уводит подальше, закрывая мне вид на сестру.

Я сажусь в машину. Босые ступни стынут на холодном асфальте, а сердце будто разрывается на части. Последние слёзы катятся по щекам, когда я вижу, как сестра исчезает из виду.

Прихвостни Леона переглядываются и усмехаются, словно наслаждаясь моим унижением. В их глазах читается торжество, а в воздухе витает запах пороха и безысходности.

Мне больно, я плачу, а надо мной смеются люди, которые, кажется, живут тем, что ломают судьбы таких, как я. Их ухмылки — острые ножи, вонзающиеся в моё сердце. Каждый смешок, каждое издевательское слово режет душу, словно лезвие.

В салоне машины вонь пороха смешивается с запахом их пота и одеколона. Они наслаждаются моим унижением, смакуют каждую мою слезу, словно это их любимое блюдо. Их глаза полны злорадства и торжества — они видят перед собой сломленную жертву, которую можно растоптать без последствий.

Леон садится рядом, и я пытаюсь сдержать рыдания, но они вырываются наружу, превращаясь в тихие всхлипы. Моё тело дрожит, а разум отказывается принимать происходящее. Как в страшном сне, где ты пытаешься кричать, но не можешь издать ни звука, я наблюдаю, как моя жизнь рушится на глазах, и машина срывается с места, лишая меня всего…

Меня продали во имя финансов и положения какому-то ужасному человеку…

Я уже мертва.

Глава 5

Бывший друг

Леон

Упал в машину, кивнул водителю и схватился за протянутую Семи бутылку. Оглушил горечь в горле и, кажется, снова опьянел, а пока на друга бывшего своего смотрел, трезвел каждую секунду…

Признаться, я завис на перезагрузку, думая, что меня абсент скрыл, когда у меня в глазах две жены оказались ещё и по-разному одетые.

Не понял, как так быстро у неё в руках ребенок оказался. Сначала подумал, мол, нехера я бухнуть решил на десять месяцев, а потом, когда одна из двух кажущихся начала драму разворачивать, выдохнул, понимая, что моя одна из двойняшек.

А потом чуть инфаркт не словил, когда знакомое лицо и взгляд нашел. Ким — лучший друг с пеленок, который хоть и остался в той стране в тот день, но все равно летал ко мне и был рядом.

Мне его не хватало, и я это понял, как только увидел, а потом злость подкатила, когда я вспомнил, из-за чего он от меня отказался. Просто скрылся с радаров, улетел на Родину и потерялся. Кинул, ничего не сказав.

Не имел ничего общего шесть лет, а вот теперь между нами двойняшки и компания, в которой он партнером является. Заставлю пожалеть, что бросил меня, оставил с ранами и болью, когда я ещё убивался по родителям.

Я был жесток, потому что это требовало нутро: делать больно другим, когда у самого больно пиздец. Он был рядом и останавливать пытался, пока я при нем не убил…

Бывший друг возмужал, впрочем, как и я. Он всегда был физически со мной наравне и сейчас не уступает. Я ведь сначала и не признал, потому что у него и щетина теперь есть, и черты лица огрубели, ширина плеча и рост увеличены. Подкачался и теперь, наверное, ещё жестче в ринге.

Люди его все ухоженные ребята, гладко выбритые и одеты с иголочки. Пушки только старенькие, но красиво было смотреть, как он держится стойко и как его люди преданы ему.

Поднялся, значит, но как смог? На моем юбилее и его родителей ведь грохнули…

- Тусанем или в дом? - смеется и обращается ко мне Даня.

Бросаю взгляд на зажавшуюся девчонку в углу и после кивка на неё выдаю:

- Ее в комнате сначала закрыть нужно, а потом тусанем, - подмигиваю пацанам.

Напиться сейчас необходимость, потому грызут то, что на хер меня грызть не должно, а мне обрюхатить ее ведь ещё нужно. Пока напьюсь, она как раз в себя придет, чтобы ноги раздвинуть, когда я вернусь.

Пацаны шепчутся, гогочут, а я в окно смотря, пью абсент из бутылки и продолжаю зубами скрежетать от злости на ублюдка, который меня так просто на место поставил, указав, что больше нет никакой дружбы.

Приехали к моим владениям, и я мелкую под локоть подхватив, потащил в дом. Люди двери везде открывали, а она, вытирая слезы, тащилась за мной, пока я её к ней в заготовленную комнату тащил и вливал в себя больше, ибо стремно было до сих пор.

Костян хмурится, встретив меня у её комнаты, а я в реверансе перед ним кланяюсь и за руку женушку свою показываю.

- Женился, - смеюсь.

- Вижу, Леон. Девушке больно, отпусти, - говорит он, складывая руки за спиной.

- На, - толкаю девку к нему, и он её ловит за талию. - Пусть сидит у себя и успокаивается, - хмыкаю и делаю глоток из бутылки под уставший взгляд дворецкого.

И зеленая жидкость в горле застревает, когда я вижу её синий взгляд в красивом, но сморщенном лице, наполненный злобой. Заржал, откашливаясь от увиденного.

- Что смотришь? Отсюда хер сбежишь, Саня!

- Я Александра, - шипит она, и я ещё громче хохочу, хотя внутри от ее голоса словно пробрало.

Мягкий голос, бархатный такой, словно кошечка на ушко промурлыкала, а не змея прошипела.

- Всем похуй! Будешь Саней, - подмигиваю и разворачиваюсь, устремляясь подальше и в забытье.

Вхожу в наш огромный бар, а пацаны меня с криками и свистом встречают. Смотрю, как на баре синхронно четыре телки танцуют в одних трусах, и, оскалившись, вливаю в себя последнюю каплю из бутылки.

Даня протягивает мне новую, а я, подхватив её, делаю ещё один глоток и, пританцовывая, губами вытаскиваю сигарету из пачки. Семи прикуривает любезно, а я, вдохнув полной грудью табачную гарь, в отрыв пошел.

Танцевал, пил, трогал, курил, всасывался с девичьими губами, но не входил, ибо все решил это спустить. Чтобы точно залетела и девять месяцев занята была хоть чем-то, и я ее нахер не видел перед глазами.

- Я думал, жирная будет, — падает рядом пьяное тело Дани на диван, — а оказалась плоской, хотя на лицо красивая пиздец, — бубнит и в себя вливает веселящую жидкость.

- Можешь пользоваться, но после того как она залетит от меня, — бью его по плечу и стряхиваю на голую ляжку девчонки пепел.

Она шипит от резкой боли и сильнее извивается, сидя на мне.

Ебнутая и на всё готовая шалава, я бы на её месте уже бы глотку разорвал тому, кто бы так ко мне отнестись посмел, а здесь даже не интересно…

Скидываю её с себя, передав Дане сигарету, и еле волоча ногами плетусь долг супружеский отдавать и кончать.

— Куда? — останавливает вдруг появившийся перед моими глазами Роберт.

— К ней. Ребенка делать, — усмехаюсь и толкаю его в сторону.

Он меня за шкварник хватает и со всей дури в живот бьет, от чего я сгибаюсь и ржу в голос.

— Ты сейчас кусок дерьма и в таком виде ей на хер не сдался, — шипит он мне в ухо.

— Язык шепелявый в жопу себе засунь и не учи меня! Сам же, блядь, сказал, нужно ребенка!? Ей и мне похер на то, в каком я или она состоянии, всё равно скоро сдохнет! — бью его в живот и, расправляя плечи, похрустев шеей, иду к ней в комнату.

Охране у дверей машу свалить, сам толкаю двери плечом и валюсь вовнутрь. Девчонка сидит вокруг своих чемоданов и в окно смотрит молча, даже взглядом в мою сторону не видя.

Ну и заебись…

— Саня! — окликаю её, — в кровать! — показываю пальцем, где она находится.

— Иди, — бросает она и отворачивается.

Не понял…

— Ты иди, — усмехаюсь и рубашку расстегиваю, пошатываясь на одном месте, — ложись, строй счастливое лицо и ноги раздвигай, — выдыхаю, когда наконец рубашку расстегиваю.

Она смотрит на меня скверно, словно сама вся такая скверная, а вдруг встаёт и подходит ко мне быстро. Прям вплотную херакс и рядом, да ещё и без дрожи в маленьких тоненьких конечностях и без страха в красивых синих глазах.

— Иди к черту, — шипит мне в лицо, брызгая в меня своим ядом.

Стою, хлопаю глазами, не веря и пытаясь понять, как вдруг так она бесстрашной стала, а потом оскаливаюсь и выдаю ей:

— Я там каждый день тусуюсь.

Она сглатывает, и я под локоть толкаю к кровати. Девчонка падает и ползет подальше, смотря на меня с ужасом, а у меня голова кружиться начинает.

Не вовремя… Да и похер.

Коленями на кровать встаю и ремень расстегиваю, потом ширинку и спускаю трусы с брюками до удивительно поникшего члена.

Тоже похер, ибо встанет всё равно, когда эта ноги раздвинет.

— Раздвигай, — шиплю ей, а она на мой поникший член смотрит с отвращением.

Ха-ха! Ну а чего она хотела? Какая встреча, такой и член!

— Зачем? — шепчет.

— Что непонятного? Супружеский долг!

— Ты пьян, а я девственница, — вздыхает она и отворачивается.

— Блядь такая ты, Саня! — рычу от злости, что, сука, всё самому делать придется.

Хватаю её за ступни и резко под себя утягиваю. Она колотит меня, ревет и на помощь зовет, а я ржу и руки ей над головой фиксирую.

Слёзы льет, кричит, что ненавидит меня, омерзителен я ей, что она прикончит меня и глазом не моргнет, а когда я на ней трусы рву, вдруг ещё больше реветь начинает и умоляет остановиться.

Смеюсь от того, как она быстро гнев на мольбу сменила, хватаюсь за уже стоячий член, сплёвываю себе на руку и размазываю по её киске слюну, пока она рыдает навзрыд и чуть ли не молится в потолок. Снова за член берусь и вхожу в неё по самую её глубину.

Как же она завизжала от боли, что аж в уши ударило, когда я её разорвал. Самому было больно, потому что отвратительно сухо было, но я стерпел и дальше долбить начал, держа её за руки над головой и пытаясь ей другой рукой лицо кричащее и рыдающее закрыть.

Кусается, кричит при каждом моем толчке, а я, чувствуя приближение оргазма, отпускаю её руки и толкаюсь уже со всей скорости в неё, чтобы излиться поскорее. Кусаю её за плечико маленькое, и она кричит во всю глотку, чувствуя предел наслаждения.

Толчок, и, кажется, изливаюсь в неё в самую глубь, да так, что отключку ловлю молниеносно.

Вот это да… Вот это вставило!

Глава 6

Отвращение

Александра

Он лежит на мне, находясь всё ещё во мне, а я судорожно хватаю воздух, рыдая от боли, горечи и стыда. Моё тело содрогается от каждого вдоха, а душа разрывается на части. В руке крепко зажата статуэтка — единственное оружие, которое у меня было.

Мысли мечутся в голове, как загнанные птицы. Дикое желание ударить его, защитить себя, спасти от этого кошмара борется с тем, что во мне осталось от человечности. Я чувствую, как пальцы сжимаются вокруг статуэтки всё сильнее, как нарастает желание вонзить её в его тело.

Но нет. Я не могу. Не могу отнять жизнь, как бы ни кричала моя душа об этом. Кто я такая, чтобы убить тварь божью и вершить чужие судьбы? Чтобы уподобляться тем, кто уже искалечил мою жизнь?

Плачу, пытаясь выбраться из-под огромного тела. Хватаясь за горло, всхлипываю, чувствуя, как подкатывает волна отвращения. Ноги словно не принадлежат мне, но я заставляю себя двигаться.

Пошатываясь, иду в ванную. Не чувствуя собственного тела ниже пояса — оно словно онемело, превратилось в безжизненную плоть. Добираюсь до унитаза, и меня выворачивает от отвращения. Ком тошноты поднимается из глубины горла, вырываясь наружу вместе со слезами и болью.

Рвота не приносит облегчения. Отвращение всё ещё живёт внутри, въедается в каждую клеточку тела. Я сижу на полу, прижавшись лбом к холодному краю унитаза, и позволяю себе выплакаться.

Тело дрожит, зубы стучат, а слёзы всё текут и текут. Я пытаюсь собрать себя по кусочкам, но понимаю, что сейчас не могу сделать даже этого. Только боль и отвращение — вот всё, что осталось во мне.

Сижу смотрю на себя рыдающую в зеркале, которое на всю стену этого темного замка, в котором даже стены темно-серые и красок нет никаких. И плачу сильнее, когда вижу, поднявшись, следы крови на сером полу.

Боль между ног становится невыносимой — острой, пульсирующей, проникающей в самое нутро. Она словно раскаленными щипцами сжимает каждую мышцу, заставляя тело содрогаться от каждого движения. Ноет так, что хочется свернуться в клубок и исчезнуть, раствориться в воздухе.

Каждое биение пульса отдаётся новой волной страдания, новой вспышкой боли. Я рыдаю, не в силах сдержать эти рвущиеся из груди рыдания. Отчаяние захлестывает с головой, топит в своей черноте, не оставляя ни малейшего шанса на спасение.

Тело дрожит, как в лихорадке. Руки бессильно опускаются, а слёзы застилают глаза. Я чувствую себя разбитой, уничтоженной, словно из меня вырвали самое главное, оставив лишь пустую оболочку.

В голове туман, мысли путаются, сплетаются в клубок безысходности, но я как-то добираюсь до душевой кабины и, свернувшись в клубок, принимаю телом теплую падающую воду.

Хочется закричать, но вместо этого вырываются лишь тихие, надрывные всхлипы. Боль физическая сливается с душевной, создавая адскую симфонию страдания, из которой нет выхода.

Ненавижу родителей. Ненавижу Леона Диаса, ненавижу всё вокруг, и теперь ненавижу себя за то, что не смогла отстоять себя. Но вдруг что-то щёлкает внутри, и я понимаю: больше не позволю никому так с собой обращаться. Лучше смерть, лучше боль, лучше всё что угодно, чем снова терпеть это унижение. Я буду сопротивляться, даже если это будет стоить мне жизни. Никому не позволю быть счастливым после того, как со мной так поступили.

Снимаю мокрое, окровавленное платье и, завернувшись в два полотенца, засыпаю на коврике возле туалетной тумбы. Просыпаюсь от стука в дверь и женского голоса:

— Александра? С вами всё в порядке?

— Он ушёл? — спрашиваю, пытаясь подняться на ноги сквозь боль.

— Леон? Да. Я ваша служанка, Ника, — отвечаю я, ковыляя к двери и отпирая её.

Девушка русская, маленького роста, с тёмными русыми волосами, примерно моих лет. Она стоит в форме прислуги, её глаза быстро осматривают меня, пока я стою завернутая в полотенце.

— Ты из России?

— Да, но учусь здесь и подрабатываю вот, — кивает она на свою форму, а я пытаюсь ей улыбнуться, но не получается.

Мимо неё прохожу и беру чемодан. В голове только одна мысль: я больше не буду жертвой. Я не сдамся. Я сбегу.

- Боже мой! Александра! У вас кровь, — шепчет она.

- Знаю, — вдыхаю глубже и, достав пачку прокладок из чемодана, подхватив белье и пижаму, возвращаюсь обратно в ванную.

- Мне нужно сообщить, — нервно произносит она, плетясь за мной.

- Сообщай, ведь это твоя работа.

- Но…

- Иди, Ник, - шепчу я и смотрю на свои ноги в крови, - потому что, кажется, помощь мне и вправду необходима.

Она стремительно покидает комнату, а я, ковыляя, направляюсь в ванную. Касаюсь умывальной тумбы и бросаю взгляд на своё отражение, пуская слезу от своего жалкого вида. Кожа бледная, губы посинели, белки глаз покраснели — внутри всё болит, и это явно читается на моём лице.

— Блядь! — раздаётся резкий голос из дверей.

Леон стоит по пояс обнаженный, сверкая своими бицепсами и мышцами, напрягая свои кубики на животе, и смотрит на меня хмурым взглядом. Когда его глаза опускаются на мои ноги, по которым стекает кровь, он проводит обеими руками по лицу и, тяжело вздыхая, произносит:

— Приведи себя в порядок. К врачу поедем, — говорит он твёрдо и хлопает дверью ванной комнаты, скрываясь за ней.

Его слова звучат как приказ, но в них слышится что-то ещё — может быть, удивление или даже сожаление? Нет, не может быть.

Я смотрю на своё отражение, пытаясь собраться с мыслями. Кровь на ногах, боль внутри — всё это словно кричит о том, что произошло. Каждое движение даётся с трудом, но я заставляю себя двигаться дальше. Привожу себя в порядок, хотя каждая секунда этой процедуры отзывается острой болью.

Я выхожу из комнаты с помощью Ники и замечаю охрану у дверей — сбежать отсюда невозможно. Мы идём по коридору и спускаемся по лестнице, где нас встречают насмешливые взгляды прихвостней Леона.

— Александра, вам плохо? Вы так сильно кончили, что кровь изверглась? — произносит один из них, а я не могу даже губы раскрыть.

Чувствую, как силы покидают меня, как невыносимо болит, пульсирует и ноет всё тело.

— Заткнись, Даниэль! Иначе я Костиану пожалуюсь! — шипит Ника.

— Я уже видел и слышал сам, — раздаётся вдруг рядом на лестнице, и я замечаю, как нас обгоняет тот самый Костиан. — Оба исчезните с глаз! — рычит он, хватая за грудки Даниэля.

Парни усмехаются, подмигивая мне одновременно, и уходят за лестницу. Мы с Никой уже спустились, и благородный старичок протягивает мне свой локоть, принимая мои вещи из рук Ники.

— Прибери в комнате, Ника, — кивает он ей.

— Вас бояться? — еле слышно спрашиваю я.

— В этом доме все под моим влиянием, кроме Леона и Роберта. Так было все двадцать восемь лет. Отец Леона мне доверял, а я по сей день предан ему. Потому да, меня боятся, — говорит он и вздыхает, приложив ладонь к моей руке.

Он ведёт меня к машине, у которой уже стоит Леон — он курит, прищурившись, в чёрной водолазке и классических брюках.

— Александра, я попрошу вас молчать о случившемся, ведь иначе у вас будут проблемы. И это не угроза, я просто предупреждаю вас об этом, чтобы вы сделали правильный выбор. Врачу сообщите, что у вас ещё и жар, — говорит он, помогая мне сесть в машину.

— Я не дура, Костиан. Но спасибо за предупреждение.

В голове крутятся его слова. Он прав — говорить об этом опасно. Но если бы я даже и была полной дурой, то сейчас все равно не сумела бы сбежать или доставить какие-то проблемы им, ведь сил у меня никаких не осталось…

Мы едем уже довольно долго — кажется, прошли десятки минут. Моя сумка несколько раз вибрирует от звонков телефона, но у меня нет сил ни с кем говорить. Я словно на грани обморока.

Смотрю в окно на мелькающий пейзаж, вдыхая пропитанный запахом табака воздух. Музыка внезапно затихает, и Леон, шумно втянув воздух, резко произносит:

— Как мне эту херь перед тобой загладить?! — шипит он.

— Отпусти меня, — едва шевеля губами, шепчу я.

— Ага. Хер там. Думай, пока я добрый.

— Сдохни тогда, — бросаю я.

— Когда-нибудь, конечно, — усмехается он. — Но ты этого не увидишь, — шипит. — Ну и?!

Собрав остатки сил, я выпаливаю на одном дыхании:

— Выдели мне место с хорошим освещением в доме для моей мастерской. Поставь там мольберт и краски. Я хочу, чтобы утреннее солнце попадало в окна.

— Ладно, — после паузы отвечает он.

Моё единственное спасение — искусство. Если Леон предоставит мне мастерскую с окнами на улицу, это даст хоть какую-то возможность дышать свежим воздухом, видеть небо, пусть даже через стекло. Главное, чтобы помещение было на первом этаже…

Машина останавливается, и Леон приказывает следовать за ним. Едва держась на ногах, я вываливаюсь из машины и плетусь за ним. Он идет, и все вокруг перешептываются, прячут глаза, смотрят в пол.

Навстречу выходит мужчина в белом халате. Они с Леоном о чём-то говорят по-шведски, потом пожимают руки. Леон приказывает следовать за врачом, а сам идёт позади, словно опасаясь, что я сбегу. Но сейчас я едва могу стоять на ногах…

Из кабинета выходит женщина. Тот самый врач что-то говорит ей, но она, не дослушав, бросается ко мне. В её глазах ужас и сострадание. Она уводит меня в кабинет.

— Александра, меня зовут Татьяна. Вы сможете раздеться самостоятельно или вам помочь? — спрашивает она.

В этот момент мир начинает кружиться перед глазами, во рту пересыхает.

— Я… — начинаю говорить, и ноги подгибаются. Я валюсь без сил прямо в её объятия.

Она что-то кричит по-шведски, а я лежу в её руках, чувствуя, как дыхание становится всё более редким и поверхностным.

Глава 7

Задница Амура

Александра

Я просыпаюсь и вижу перед собой свои разведённые ноги, но не чувствую их.

— Не беспокойся, это анестезия. Ты потеряла много крови, поэтому и обморок случился, — Татьяна держит меня за руку и гладит по волосам, словно я её родной человек.

— Вы так добры ко мне. Почему? — едва слышно произношу я.

— Достаточно было увидеть, с кем ты пришла, Александра, и услышать твои симптомы, — поджимает губы Татьяна. — Да и я скучаю по дочери. А ты как раз её возраста. Я только в отпуск в Россию вернусь. Так что ты уж прости, что я слишком нежна с пациентом, — слегка улыбается она.

— Ничего, — улыбаюсь в ответ. — Что со мной? Почему была кровь? — спрашиваю, когда она помогает мне свести ноги и подняться.

— Четыре разрыва. Сказала бы по-научному, но ты ведь не поймёшь? — улыбается, помогая мне надеть трусики и серые спортивные штаны.

—Нет, — хмыкаю и ложусь на кушетку.

— Ты была девственницей, и первый раз оказался неудачным, потому и такие последствия. Диасу я сообщила то же самое. Скажи, Александра, это было насильно? — садится она в кресло за стол и что-то пишет.

— Нет. Просто я не думала, что он настолько большой, — сглатываю, вспоминая ощущения, от которых снова подкатывает отвращение.

— Хм, — хмыкает Татьяна. — Почему тогда Леон спрашивал, есть ли в тебе его семя? — смотрит она на меня.

Идиот… Он, видимо, думает, что кончил в меня и спать увалился!

— Что вы ему сказали? — сглатываю.

— Правду. Что в тебе нет ни единой его капли. Что даже твоей естественной смазки практически не было, — отвечает она.

Значит, Леон будет спрашивать…

— После этого я была в душе…

— Однако ты бы не смогла это вытереть за один раз, Саша…

— Извините, мне нужно идти, — поднимаюсь я.

— Хорошо. Вот рецепт на обезболивающие таблетки и мой номер телефона, — протягивает она печатный эпикриз на русском языке. — Близостью не заниматься около двух недель.

— Спасибо большое, — киваю и направляюсь к выходу.

Я осторожно выхожу в зону с диванами и замираю, услышав за углом голос Леона:

— Слышь, по идее, ты виноват во всём! Нехер было меня злить, Роберт! — шипит он.

Сердце замирает от тревоги. Что происходит между ними? Почему Роберт виноват? Я напрягаю слух, пытаясь уловить каждое слово, но дальше слышу только приглушённые голоса.

— Не делай мне мозги, Лео. Тебе лишь нужно, чтобы она родила от тебя, да хоть котенка, а ты её расхерачил так, что теперь только молиться нужно, что ты хотя бы в матку попал. Ребенок унаследует ее долю. Ты же, как второй родитель до совершеннолетия, будешь являться его законным представителем и владеть сразу двумя долями. И надо было-то всего лишь пестик трезвым вставить, вдуть. Она бы родила, а ты ее грохнул. Всем спасибо, и мы счастливы, а ты дальше бухать и зверствовать.

Я вжимаюсь в стену, хватаясь за неё трясущимися руками, и словно перестаю дышать. Боль становится всё сильнее, пронзая тело острыми иглами. В голове пульсирует одна мысль — жизни для меня больше нет. Всё предрешено, и впереди только тьма и смерть.

Мысли мечутся в голове, как загнанные птицы. Я понимаю, что беременность сейчас стала бы настоящим кошмаром. Нельзя допустить, чтобы это произошло.

— Я, похоже, в нее не кончил, — смеется Леон, — хотя, блядь, ощущения были такие, что да.

— Придурок! Теперь этим три недели себе отсрочил! — шипит Роберт.

— Завали и вали уже, — рычит Леон.

Я быстро восстанавливаю дыхание и, сделав несколько шагов вперёд, опираюсь на стену, всем видом демонстрируя свою болезнь.

Они оба поднимаются с дивана, замечают меня и переглядываются, словно пытаясь понять, слышала ли я их разговор. Чтобы развеять все сомнения, я первая нарушаю молчание:

— Доброе утро, Роберт.

Он расплывается в улыбке и подходит ближе. Протягивает мне свой локоть, и я, ухватившись за него, опираюсь телом. Он ведёт меня к выходу из клиники.

— Какое же доброе, Александра? Мы все так напугались! Ты уж прости моего племянника! Ему просто пить нельзя, потому что в обезьяну бешеную превращается, — говорит Роберт с наигранным сочувствием.

— Не думаю, что алкоголь делает его хуже, чем он есть сейчас, — ворчу я. — Могу я попросить у вас об одолжении? — играю свою игру с Робертом.

— Конечно!

— Кастрируйте свою обезьяну, — улыбаюсь я устало.

Роберт клюёт на провокацию и смеётся. Он больше не пытается искать в моём лице подтверждение того, что я могла что-то услышать.

— Непременно, — улыбается он и помогает мне сесть в машину.

Он закрывает дверь, одарив меня улыбкой, а потом я замечаю, как он кивает Леону. Глубоко вдыхаю, пытаясь унять страх, и мысленно готовлюсь к очередному удару, который, несомненно, нанесёт Леон.

Он садится за руль, весело хватает пачку сигарет и, открыв окно, прикуривает. Нажимает на газ, и машина трогается. Затем следует ожидаемый вопрос:

— Как так вышло, что я в тебя не кончил?

— Я тебя статуэткой приложила, — отвечаю я.

На секунду в машине воцаряется тишина, а затем Леон начинает хохотать. Его смех звучит неестественно, словно он пытается скрыть что-то за этой показной веселостью.

— Пиздишь.

— Это была статуэтка сидевшего Амура со стрелой и луком. Я хотела сначала стрелой по голове тебе приложить, но всё же передумала убивать и приложила тебя его задницей, — объясняю я.

Он вдруг хмыкает, хотя я ожидала чего угодно: крика, рычания, даже удушения или выстрела в висок. Затем он добавляет:

— Я бы грохнул даже задницей Амура.

— Я почему-то даже не сомневаюсь, — мысленно закатываю глаза, но продолжаю смотреть в окно.

Мы подъезжаем к его дому, и я впервые могу рассмотреть его масштабы. Он похож на настоящий замок — огромный, построенный из тёмного кирпича, с чёрными металлическими пиками на крыше. Когда я замечаю на них горгулий, у меня перехватывает дыхание.

Кошмар…

Этот дом словно воплощение Леона Диаса — мрачный, величественный и пугающий. Здесь каждая деталь кричит о власти и жестокости своего хозяина.

Он паркуется у входа в дом, и я вижу приближающегося к нам Костиана. Несмотря на это, я сама открываю дверь и практически вываливаюсь наружу. Дворецкий успевает подхватить меня под локоть и доброжелательно кивает, вероятно, довольный тем, что я держала язык за зубами.

В голове мелькает тревожная мысль: знает ли он о планах избавиться от меня после рождения ребёнка?

Пока мы идём в дом, я лихорадочно обдумываю план побега. В голове крутятся одни и те же мысли: как выбраться отсюда?

Единственный выход — связаться с сестрой, попросить помощи, узнать всё о Диасе, раздобыть любую информацию, которая поможет мне спастись.

— Александра, вы будете завтракать в столовой? Или принести еду в комнату? — спрашивает Костиан.

Я не люблю есть в одиночестве. Если я смогла терпеть присутствие родителей за столом, то уж этот лживый дом точно переживу. К тому же, в столовой я смогу подслушать разговоры и, возможно, узнать что-то важное.— В столовой, — киваю я, стараясь держаться уверенно, хотя внутри всё дрожит от страха.

Глава 8

Кто сел на её место?

Александра

Костиан галантно отодвигает для меня стул в конце длинного стола, рассчитанного на двенадцать персон. Каждый стул украшен набором начищенных столовых приборов, ожидающих своих владельцев. Я сажусь и с удивлением разглядываю множество тарелок перед собой.

Неожиданно рядом со мной усаживается Ника. Я непонимающе наблюдаю, как она кладет полотенце мне на колени, и задумываюсь, уместно ли ей находиться здесь. Но, увидев Костиана, занявшего место напротив неё, а рядом с ним двух прихвостней Леона, понимаю — за этим столом завтракает весь дом.

Постепенно стол заполняется: приходят ещё шесть мужчин и полненькая женщина, внешне похожая на Нику.

— Мама? — киваю я в её сторону.

—Да, — отвечает Ника. — Как вы, Александра?

— Всё пройдёт, и будет хорошо, — киваю я, стараясь звучать уверенно.

Передо мной усаживается Роберт, его улыбка кажется слишком игривой, словно он искренне рад меня видеть, а не планирует убить. Приходится ответить ему улыбкой.

Внезапно дверь из кухни с грохотом распахивается, и в столовую врывается взбешённый Леон Диас. Его появление нарушает спокойную атмосферу завтрака, и все присутствующие замирают, чувствуя нарастающее напряжение.

— Это что за хрень, Роберт?! — Леон швыряет свой телефон прямо на пустую тарелку перед Робертом.

— Потом обсудим, — спокойно отвечает тот и отодвигает телефон.

— Говори, пока я тебе глотку не разодрал?! Какого хера ты филиал закрыл?! С хера ли ты право имеешь?! Кто, блять, ты такая, тебе вообще согласия дал?! — Леон стоит и орёт на всю столовую, пока все присутствующие молчат, боясь даже шелохнуться или издать звук вилкой о тарелку.

Атмосфера накаляется до предела. Я чувствую, как напряжение разливается по комнате, заставляя каждого затаить дыхание. Никто не смеет вмешаться или даже просто пошевелиться в присутствии разъярённого Леона. Его гнев словно осязаем, он заполняет всё пространство, заставляя каждого ощущать свою беспомощность перед его яростью.

— Не надо было Халаима убивать, Лео. Что он должен был после твоего поступка, то должны теперь мы, — спокойно отвечает Роберт.

— Не мы! А я! Знай своё место! — кричит Леон во всю глотку, а потом, бросив взгляд на стол, говорит спокойнее: — Приятного аппетита.

Все хором отвечают ему «спасибо» и бросаются к еде. Поразительно…

Он, выдохнув, обводит взглядом всех присутствующих. Когда его взгляд останавливается на мне, его голубые глаза расширяются, а скулы зловеще играют.

— Какого хера она здесь сидит?! — показывает рукой на меня и кричит в сторону Роберта и Костиана. — Это место моей матери!

— Ты же сидишь на месте отца, — спокойно отвечает Костиан.

— Я право имею! Я сын его!

— А она, — дворецкий показывает вилкой на меня, — твоя жена!

В столовой снова повисает тяжёлое молчание. Все замерли, словно статуи, боясь пошевелиться. Я же, воспользовавшись моментом всеобщего внимания и переполненная внутренней злобой к Диасу, демонстративно откусываю хрустящий тост.

Звук хруста словно ножом режет напряженную атмосферу, заставляя его нервно моргнуть и злобно уставиться на меня.

Его глаза сверкают от ярости, но я не отвожу взгляда, продолжая жевать с нарочитой медлительностью. Этот маленький акт неповиновения приносит странное удовлетворение.

Он фыркает от раздражения и, резко отодвинув стул, садится во главе стола, словно пытаясь вернуть себе утраченное превосходство. Но я уже одержала маленькую победу — пусть символическую, но важную для моего морального духа.

— Семи! Что с поставкой? — рычит Леон, зло намазывая масло на хрустящий тост. Внезапно тост ломается пополам, и он со злостью ударяет по столу.

Я продолжаю громко и демонстративно хрустеть своим тостом, словно наслаждаясь каждым кусочком, пытаясь ещё больше вывести его из себя.

Ну а что? Вдруг кто-то там, наверху, сжалится надо мной и прикажет ему в порыве гнева перерезать самому себе горло?

— Прибыла, Лео. По пунктам развезли. Отчитался каждый. Всё в порядке, — отвечает Семи с набитым ртом, жуя свой завтрак.

— Ника! Чтобы все на хер статуэтки из её темницы убрала! — рычит он, смотря на неё, а ножом указывает на меня.

— Да, — соглашаюсь я. — А Амура с голым задом желательно в его темницу поставить, — предлагаю я Нике, и она кивает нам обоим.

— Нахер мне твой Амур? — смотрит он на меня.

— Тогда оставь его мне? — отвечаю я, стараясь не выдать своего страха дрожью в голосе.

— Хер тебе! У меня пусть стоит! — отрезает он.

Этот ответ застает меня врасплох, ведь я совершенно не ожидала, что вот такое чудовище, оказывается, легко поддается манипулированию, что ведь явно мне на руку.

Ника любезно провожает меня в комнату, и когда она уходит за статуэтками, я наконец вспоминаю о телефоне. Смахнув экран, мои глаза округляются, а сердце начинает бешено колотиться. Дрожащими пальцами перезваниваю сестре на девятнадцать её пропущенных и замираю, не дыша, в ожидании ответа.

— О боже! Саша! — плачет в трубку сестра.

— Что? Что случилось?! — продолжаю не дышать.

— Это ты мне скажи, почему этот ублюдок сказал, что ты сдохла?!

— Ты ему звонила? — затихаю я.

— Нет, конечно! Но ты столько времени мне не отвечала, что я заставила это сделать Кима. На что этот конченный психопат сказал, что ты где-то в канаве сдохла, а он за тобой в экскременты не полезет. Мол, пусть приезжает и ищет сам!

Идиот…

— И ты собралась? — хмыкаю я, тому что сестра явно на эту манипуляцию повелась.

— Я да, а Ким сказал, что этот ублюдок просто насмехается, поэтому остановил.

Играет с нами, значит, как кошка с мышкой.

— Саша? Ты здесь? Ты меня слышишь? — голос сестры доносится будто издалека.

— Да, слышу. Сядь лучше, Мария, потому что мне нужно тебе обо всём рассказать и снова умолять тебя о помощи.

Я рассказала всё, что произошло с того момента, как села в машину и в последний раз посмотрела на сестрёнку. Мария слушала и плакала, кричала, что прилетит за мной прямо сейчас, а я не проронила ни слезинки — наверное, во мне уже не осталось солёной жидкости.

— Тебе нельзя беременеть, пока мы не придумаем, как тебя оттуда спасти, — всхлипывает она.

— Есть же противозачаточные? — вздыхаю я.

— Нет, это опасно для тебя. При первом же его вопросе о том, почему ты не забеременеешь, он отправит тебя к гинекологу, а там сообщают о таблетках. Он тебя от них ограничит и сделает своё дело. Я попробую у своей спросить, может, есть какие-нибудь китайские препараты, которые при обследовании не выявляются…

— Зачем ему ребенок?- шмыгаю я,- почему нельзя просто убить меня?

— Потому что ребёнок — это доказательство союза, это гарантия того, что семья останется единой. Это способ закрепить власть и влияние, — объясняет Мария.

— Я не знаю, как мне терпеть это всё, Маш, — стону я. — Ладно, две недели он меня трогать не будет, а дальше что? Мне просто принимать его в себя и принимать что-то, чтобы не забеременеть?

— Александра! С этим человеком твоя жизнь стоит на весах! Секс или жизнь?! Конечно, жизнь! Ведь иначе я без тебя жить не смогу, — снова плачет сестра. — Мы найдём способ! Я обещаю! Я вытащу тебя оттуда! Клянусь! Просто потерпи, Александра. Пожалуйста, будь сильной!

Глава 9

Цветочная арка

Александра

Днём Ника принесла мне таблетки, прописанные врачом Татьяной. Этот факт говорил о том, что Леон явно заинтересован в моём скорейшем выздоровлении.

Я спрятала лекарства в ящик комода и твёрдо решила не принимать ни одной таблетки. Но когда действие анестезии закончилось, боль вернулась с новой силой. Она была настолько невыносимой, что к ночи я не выдержала и всё-таки приняла таблетки.

Облегчение пришло почти мгновенно. Организм, измученный борьбой с болью, тут же откликнулся усталостью. Я провалилась в глубокий сон, пропустив и обед, и ужин.

В голове промелькнула мысль о том, что, возможно, я только что сделала шаг навстречу своей судьбе, не подозревая, какие последствия это может иметь. Но боль была настолько сильной, что у меня просто не осталось сил сопротивляться.

Утром проснулась от звонка сестры, потому видео отключила и просто приложила телефон к уху, чтобы видом своим её не пугать, ведь по ощущениям он явно был плох.

— Саша! Я каждый месяц буду отправлять тебе китайские травы в таблетках. Первую партию отправила вчера. Заваривай как чай и пей каждый день по одной кружке. При обследовании ни один гинеколог не найдёт причину, — быстро выдаёт Мария, её голос дрожит от волнения.

— Каждый месяц? Но как я… — мой голос срывается, в горле ком.

— Александра! Возьми себя в руки, прошу! — в её голосе слышится отчаяние. — Я понимаю, как будет сложно и как тебе будет тяжело, но пойми, что по-другому в нашей ситуации никак нельзя! — всхлипывает сестра. — Ким… Ким сказал, что есть один только вариант, но ему нужно много времени. Диас не серьёзный человек, а страшный, и если мой муж пойдёт на это, то ему нужно подготовиться, причём серьёзно. Ведь мало того, что их связывает компания наших родителей, так оказалось, что Ким и Леон очень давно друг друга знают, и он прекрасно понимает, с чем ему придётся столкнуться. Прости меня, — плачет Мария, — прости и потерпи, прошу!

Слёзы наворачиваются на глаза, ком встаёт в горле, а все конечности начинают дрожать от осознания того, что мне предстоит и что меня ждёт. Внизу живота пульсирует боль, между ног снова стреляет, и я рыдаю уже от безысходности, от чувства полного бессилия и отчаяния.

— Буду, Маша. Я буду сильной, — плачу и сбрасываю трубку, не в силах больше сдерживать рыдания.

Моё тело содрогается от безнадёжности. Я остаюсь одна в этой огромной комнате, наедине со своими страхами и болью, чувствуя, как рушатся последние надежды на спасение.

Успокоившись после разговора с сестрой, я иду в душ. Когда выхожу, замечаю, что дверь в ванную приоткрыта, хотя я точно помню, что закрывала её. Холодок пробегает по спине от этого осознания.

Быстро вытираюсь, накидываю шёлковый халат и выхожу из ванной комнаты. Там я застаю Нику — она раскладывает мои вещи из чемоданов. Девушка замечает меня и виновато опускает голову, словно в чём-то провинилась.

— Что ты делаешь, Ника? — спрашиваю настороженно.

— Леон заходил к вам, пока вы были в душе, — вздыхает она. — Он вызвал меня и приказал разложить ваши вещи.

Значит, он заходил в душ… От этой мысли внутри всё закипает от гнева и отвращения. Этот человек не знает границ!

— Я сейчас оденусь, и мы вместе всё разложим, хорошо? — киваю ей, стараясь сохранять спокойствие.

Ника наконец-то улыбается в ответ. Беру нижнее бельё из чемодана и ухожу за ширму переодеваться. Выбираю простые домашние штаны серого цвета и белый топ. Собрав волосы у виска, зафиксировала резинкой их на макушке, потом возвращаюсь, чтобы помочь Нике разобраться с моими вещами.

— Александра, до завтрака Леон просил отвести вас в вашу мастерскую, — говорит Ника, когда мы заканчиваем с вещами.

Я замираю, не в силах поверить в услышанное. Неужели он правда сделал это? Ведь я говорила об этом в бреду, а он всё равно распорядился! Смотрю на Нику, а она хмурится, наклоняет голову, словно пытаясь разгадать мою реакцию. Но я не могу показать, как внутри меня что-то ликует — ведь это сделал Леон. А мне от него ничего не нужно!

— Пойдёте смотреть? — давит на меня Ника.

Я кусаю ногти, борясь, а потом всё же сдаюсь и натягиваю на лицо радостную улыбку, хотя внутри всё кипит от противоречивых чувств.

— Пошли скорей! — тяну её к выходу, и Ника тихо смеётся.

В глубине души я понимаю, что это маленькая победа — возможность заниматься любимым делом может дать мне силы и надежду. Но гордость не позволяет мне признать, что даже такой человек, как Леон, способен сделать что-то хорошее. Я должна оставаться настороже, но в то же время не могу не радоваться этой возможности.

Мы выходим из комнаты, и я сразу замечаю отсутствие охраны. Видимо, моё замешательство и растерянность настолько очевидны, что Ника спешит объяснить:

— Леон… Я слышала, как он говорил Роберту, что охрана не нужна. Потому что вы… — она осекается.

— Говори, Ника. Я уже ничему в этом доме не удивлюсь, — вздыхаю я.

— Он сказал, что вы всё равно никогда отсюда не сможете сбежать, — виновато смотрит на меня она.

— Угу, в этом он прав, — закатываю глаза. — Знаешь, Ника, мне не нравится, что ты обращаешься ко мне на «вы». Давай уже на «ты», ведь между нами всего пара лет разницы. Хорошо?

— Хорошо, — улыбается она, когда я подставляю ей свой локоть.

Она радостно берётся за него, и мы направляемся в мою мастерскую. Внезапно Ника ведёт меня дальше к выходу из дома, и я начинаю часто дышать от волнения — я так рада, что наконец-то покину эти стены!

И это «дальше» оказывается удивительной оранжереей — стеклянной, куполообразной, наполненной множеством разнообразных растений. Солнечный свет заливает всё пространство, создавая волшебную атмосферу. Я замираю от восторга, вдыхая свежий воздух, наполненный ароматами зелени и цветов.

Когда замечаю мольберты, стульчик и подставки под краски, я едва сдерживаюсь, чтобы не завизжать от радости. А когда в глаза бросаются чистые холсты и листы, я всё-таки не выдерживаю, потому визжу как маленькая девочка и с восторгом бросаюсь ощупывать всё своими пальцами.

Всё новое, всё чистое, всё аккуратно разложено и так маняще выглядит. Я нюхаю кисти, холсты, бумагу и не могу сдержать радостный смех.

— И нахера это нюхать? — раздаётся сзади холодный голос, и всё моё счастье мгновенно улетучивается, словно его и не было.

Резко оборачиваюсь и встречаюсь с его насмешливым взглядом. Он стоит в проходе, небрежно прислонившись к цветочной арке, и наблюдает за мной с явным презрением. Его присутствие словно тушит мой восторг, как вода гасит пламя.

— Тебе не понять, — морщусь я, но тут замечаю, как Ника несёт в своих руках новый бежевый фартук и чистейшую белую палитру для смешивания масляных красок.

Всё раздражение мгновенно улетучивается. Я бросаюсь к ней, снова не сдерживая радостного визга, а она, глядя на моё воодушевление, смеётся вместе со мной.

Беру фартук и палитру, ощупываю их, словно драгоценности.

— Пиздец. Визжать закончите, на завтрак приходите. Ебнутые. — усмехается он, а мы с Никой одновременно его злобным взглядом провожаем.

Идиот.

Глава 10

Эмоциональные качели

Александра

Как только мы с улыбками вваливаемся в столовую, все присутствующие изумленно оборачиваются в нашу сторону. Столкнувшись с ледяным взглядом Леона, я мгновенно теряю всё своё веселье. Улыбка мгновенно сходит с лица, словно её и не было.

Мы подходим к своим местам, и я замечаю, как дворецкий встаёт со своего места, огибает стол и направляется ко мне. Я замираю, когда он отодвигает для меня стул и жестом приглашает сесть.

Все пристально наблюдают за этой сценой, а Леон закатывает глаза и бросает гневный взгляд на Костиана, когда тот возвращается на своё место и невозмутимо продолжает трапезу.

— Ну и нахера? — не выдерживает Леон.

Признаться, мне тоже становится интересно, поэтому я, схватив ложку и зачерпнув икру, смотрю на дворецкого.

— Так твой отец всегда делал для твоей мамы, — невозмутимо пожимает плечами Костиан.

Замечаю, как недовольно фыркает Роберт, и как дворецкий реагирует на это фырканье с едва заметной улыбкой превосходства. Между ними явно существует какое-то соперничество.

Интересно…

— Александра, можно я поинтересуюсь о причине вашего отсутствия на обеде и ужине? — тихо спрашивает Костиан.

— Плохое самочувствие. Дойти до стола не смогла, — хмыкаю я, ловя на себе пристальный взгляд Роберта.

— Могли бы сообщить Нике, и она бы принесла вам в комнату, — продолжает Костиан.

— Это твои обязанности следить за её состоянием, Костиан, — твёрдо произносит Роберт.

— Если по-правильному, то это обязанность мужа, а если в этом нашем случае, то это должна делать Ника, — отвечает дворецкий и снова улыбается, подмигивая Нике.

Что происходит?

— Да хера с два, Костик! Я что, задницу ей вытирать, скажи ещё, должен?! — вклинивается своим противным бархатным голосом Леон.

— В этом нет необходимости, — отвечаю я с улыбкой. — Но если я вдруг сдохну в канаве с экскрементами, то именно ты должен будешь меня достать, — говорю я, наблюдая, как он начинает кашлять. Кусаю свой бутерброд с икрой и кровожадно смотрю на его мучения.

Костиан смотрит на меня и почему-то кивает с улыбкой. Почему?

Роберт словно читает меня насквозь, надменно выгибая бровь. Ника тихо смеётся, а Леон одним глотком осушает свой компот.

— Послушай, Саня! Ты если туда ебнешься, то радуйся, что именно там сдохнешь! — шипит он в мою сторону, пока я наблюдаю на счастливую реакцию Роберта.

Не понимаю…

— Я — Александра, — поправляю его.

— А для меня — Саня, — усмехается этот идиот.

— Ты меня не спасёшь? — бросаю я, и Роберт вдруг прочищает горло.

— Нахер ты мне в экскрементах нужна? — брезгливо спрашивает Леон.

Роберт улыбается, а Костиан поджимает губы. Кажется, одному нравится придурошное поведение этого идиота, а другому — наоборот, и этот другой — дворецкий.

— Значит, я могу уйти, обмазавшись…

— Саня, Саня, Саня! — вдруг смеётся Леон, перебив меня. — Ты в таком виде можешь уйти, но именно в канаву мёртвая и свалишься, потому что я и глазом не моргну, когда пулю тебе в затылок пускать буду. А тело твоё доставать сестрёнка твоя прилетит, — смеётся он.

Его слова о моей сестре, произнесённые с такой усмешкой, разозлили меня до предела. Я не выдержала и, сжав вилку, ткнула ею в его руку. Сейчас страха не было, потому что умереть я уже не боюсь, а злость была, потому что он личное задел. То, чего его мерзкий язык даже трогать не должен!

— Вот же с… — зашипел он и спрятал руку под стол, корчась от боли.

— Саня? — спросила я, пристально глядя на его искаженное болью лицо.

— Сука! — крикнул он так, что всё в столовой стихло.

— Ублюдок! — прошипела я и покинула стол, оставив за спиной его ярость и всеобщее молчание.

Вернувшись в свою комнату, я наконец-то осознала одну важную вещь: у этого идиота словно есть два начала — ангел и чёрт на плечах, которые явно манипулируют им. Особенно показательно было то, как Костиан пытался воздействовать через манеры, а Роберту это явно не нравилось.

Признаться, в этом всем сюре мне понравилось только одно — видеть Леона, корчащегося от боли. Я бы с удовольствием пересматривала это снова и снова. Да, мои чувства были насквозь пропитаны злорадством, но разве он не заслужил это?

В итоге я сделала для себя важный вывод: я могу дать ему отпор и заставить пожалеть о каждом грубом слове в мою сторону. Нужно только не бояться устраивать ему эмоциональные качели, раскачивать его с максимальной силой и при этом аккуратно манипулировать. Если у этих двоих получается, значит, и я смогу — ведь для моего выживания это необходимо!

Теперь я понимаю: слабость — это не мой путь. Нужно использовать все доступные инструменты, чтобы оставаться в живых и сохранять рассудок в этом кошмаре. И если манипуляция — это оружие, то я научусь им пользоваться лучше любого другого.

Мне просто-напросто деваться некуда!

Леон о себе напомнил, конечно же, сразу, ведь он дверь мою пнул и влетел в комнату, словно взбесившееся дикое животное. Голубые глаза сверкали молниями, а густые светлые брови лежали на переносице. Нос раздувался гневно, а скулы квадратные ходуном ходили, и всё это при столкновении со мной взглядом озарилось зловещим оскалом.

— Ну ты и сука, Саня! Я тебе мастерскую, а ты мне в руку вилку?!

— Вилка в твоей руке оказалась, потому что ты мое сокровенное задел, на что право не имеешь. Мастерская — это твое извинение за изнасилование! — повышаю я голос и медленно отступаю назад, пока он медленно наступает на меня.

— Какое, блядь, изнасилование? — хохочет вдруг. — Ты кончила, когда я тебя за плечо тяпнул, и завизжала, сжимаясь вся внутри!

Я же говорю, идиот…

— Мне было больно от укуса, — вдыхаю глубже и делаю на него шаг. — Больно внутри от тебя. Мне было противно твое тело на мне, — ещё один шаг, и Леон теперь пятится назад.

— Ты заставил меня потерять кровь, свалиться в обморок, — продолжаю наступать на него, а он, нахмурившись, бегает по моему лицу глазами и отступает. — Меня тошнило в унитаз, у меня четыре разрыва, и что из этого могло бы свидетельствовать о том, что я испытала оргазм? — спрашиваю, когда он из моей комнаты выходит.

— И да, я даже не мокла от тебя, потому что ты самое противное на свете обличие человека, — говорю я и захлопываю перед его лицом двери.

Стою перед дверным полотном и не дышу, зато мысленно считаю уже до десяти, а когда слышу уходящий топот, то наконец хапаю ртом воздух и радуюсь тому, что у меня вышло! Боже, да!

И, как и следовало ожидать, Леон даже взгляда на мне более не останавливал, намеренно не замечал, обходил стороной и больше не появлялся в моей комнате ровно шесть дней. А когда пришли таблетки, отправленные Марией, мне пришлось эту тишину спокойствия нарушить самой.

Это произошло во время ужина. Леон, как обычно, крутил в руке стакан с коричневой жидкостью и рычал на Роберта. Я же спокойно ела десерт, запивая его чаем с молоком, как и сидящая рядом Ника.

— Костиан, могу я попросить Нику завтра съездить за посылкой, которую прислала моя сестра? — чуть наклонившись, шепчу я.

— Завтра выходные, Александра, — тихо смеётся Ника.

— И что? — улыбаюсь я в ответ.

— Александра, завтра суббота, и Ника будет отдыхать, точнее, учиться. Она не сможет забрать вашу посылку, — тихо говорит дворецкий и снова незаметно подмигивает моей служанке.

Но я всё замечаю!

Спустя некоторое время Костиан вдруг произносит:

— Вы можете попросить мужа.

В этот момент диалог между Леоном и Робертом резко стихает. Услышал, идиот!

— Что попросить? — раздаётся его голос.

Стараюсь не смотреть в его сторону.

— Я план побега придумываю, вот Костиан любезно предложил у тебя спросить, может, у тебя есть идеи, как мне лучше это сделать?

— Есть, но они у меня все противные, — отвечает он спокойным тоном, но последнее слово произносит по слогам.

Закатываю глаза и, бросив взгляд на Костиана, пожимаю плечами, давая понять, что точно не стану просить об этом чудовище.

Костиан правильно понимает мой жест и говорит чуть громче:

— Я отвезу вас сам, Александра.

— Костик, ты против меня что ли играешь?! Какой, на хер, побег?! — шипит Леон.

— Костиан давно не с нами, — хмыкает Роберт. — Чему удивляться?

«Давно не с ними…» — проносится в голове. Интересно… Может быть, он вовсе и не знает, что ждёт меня в случае рождения ребёнка?

— Спасибо, Костиан, — киваю ему с улыбкой.

Поднимаюсь из-за стола:

— Сообщите мне, когда быть готовой, — бросаю ему с улыбкой и покидаю столовую.

Глава 11

Упряжка

Леон

Как же они меня оба достали! Все вышли из-за стола, когда Саня столовую покинула, потому что Костик жестом всем это сделать приказал. А потом понеслось…

Я давно раскусил обоих: дядя вечно сует свой нос в мои дела, пытается управлять, пока я отвлечен чем-то другим, или даже нагло действует за моей спиной. Взять хотя бы тот случай с филиалом, который он не имел права закрывать! А Костик — тот вообще как наседка: постоянно пытается исправить моё поведение, ходит за мной по пятам и грозит пальчиком.

Их интересы в отношении меня явно не сходятся, потому они не переваривают друг друга совсем. Что я так и не понял за последние года, так это их цели, а спросить напрямую — ложь лишь навешают, потому я для каждого держу свою дистанцию и просто кайфую, когда они начинают, как сейчас, словесно друг друга поносить.

Я в этот момент передышку делаю от их манипуляций, но что удивило, так это Саня. Девка-то не хухры-мухры оказалась… То задом Амура меня приложила, то вилкой руку мне чуть не проткнула, то словесно меня вчера обтекать заставила! Тоже с ними в упряжку захотела! Манипулировать мною начать решила.

Ха-ха-ха. Зачем? Видимо, только одной дуре и известно.

Не выдерживаю больше их перепалок, ведь внутри всё закипает.

— Заткнулись оба! — рявкаю я. — Роберт, исчезни! — шиплю сквозь зубы.

Он вскакивает, с грохотом отшвыривает стул и вылетает из столовой.

— Что за хрень, Костик?! Что опять за палки в колёса?! — продолжаю шипеть, пока он невозмутимо разворачивает конфету.

— Александра спросила, можно ли отправить Нику за её посылкой от сестры, а Ника не сможет. Поэтому я сам отвезу её завтра. Нет никакого побега. Не нужно пугать девушку своим поведением.

Что? Это что за посылка такая от сестры?! Что удумали на этот раз?

Что сестра ее из канавы с дерьмом прилетит вытаскивать, это стало очевидно, когда мне вдруг Ким набрал. Я ахуел, но звонок все же принял.

— Где она?! Что ты с ней сделал?! — с ходу заорал мой друг.

— И тебе привет, дружище, — рассмеялся я.

— Он её убил? Ким? Уговори его отдать её, прошу! — запричитала на заднем плане его жена.

— Где она?! — не унимался Ким.

И я разозлился, что причиной его звонка стала сестра его драгоценной жёнушки, а не я!

— В канаве сдохла, и я за ней в дерьмо лезть не собираюсь! Хочешь? Сам прилетай и ищи! — проорал я и бросил трубку.

Не надо быть гением, чтобы понять: эта молодая семейка будет всячески пытаться забрать девчонку, спасти или выкрасть. Потому и посылка эта мне теперь покоя не дает.

— Сам я её отвезу за этой посылкой, — шиплю я, резко поднимаясь из-за стола.

— Она ведь на твою мать похожа, — неожиданно тихо хмыкает Костик.

— Ни малейшего сходства не нашёл, — отрезаю я.

— Внешне — конечно нет, — вздыхает он, — но вот внутренне… Умеет себя в руках держать, наглядно показывает свою выдержку и воспитание. Чистая душа и наивная доброта, но стоит ей только выпустить когти, как там просыпается нечто такое, от чего тебе явно не поздоровится. Твой отец всегда боялся маму разозлить, — усмехается он. — Александра очень умная девушка, и я даже готов поспорить, что она от тебя сбежит. Она обязательно найдёт способ.

— Какая к черту выдержка? Что за херню ты опять несёшь? Она же вилку мне в руку воткнула! — взрываюсь я.

— А ты её сестру оскорбил, — спокойно парирует он.

— Всё! Я ее завтра везу, а ты свои эти серенады иди лучше Роберту пой. Глядишь, подвывать тебе начнет, — хохочу я.

Весело покинул столовую. Разгрёб дела в кабинете: проверил отчёты от смотрящих, принял несколько важных звонков. Допив четвёртый бокал виски, отправился спать, проигнорировав предложение пацанов найти на свою задницу приключения.

Утром встал и поехал с Робертом по делам. В этой стране у меня всего один небольшой офис, где работают исключительно русские специалисты. Они трудятся на меня как папа Карло — бухгалтеры, экономисты и юристы. Лично заниматься обналичиванием денег и прятать их от налоговых служб здесь и на родине я, конечно, не собираюсь.

Пару раз в неделю приходится наведываться в офис, чтобы следить за кассой, которую пополняют мои филиалы по всей родине.

Крупных и влиятельных должников привозят сюда на «казнь». Часто одного моего вида достаточно, чтобы у них внезапно появлялись деньги. Но бывают и те, кого приходится заставлять попотеть. Я своего рода банк — выдаю крупные суммы и гарантирую безопасность, пока срок не истечет.

Филиалы — это компании, через которые проходит денежный оборот. Они также занимаются приёмом оружия, которое должны доставить по указанным пунктам.

Крупным «рыбам» мы предоставляем защиту, а они платят за это. Мои филиалы контролируют целые регионы, а я сижу в Швейцарии, скучая по родине…

— Что там с транспортной компанией Золотова?

— Люди приставлены, защита предоставлена, финансовый поток скрыт наилучшим образом, — отчитывается руководитель Алексей, — но мы заметили кое-что странное, — хмурится Алексей и словно боится посмотреть на Роберта.

Потому я встаю из-за кабинетного стола и иду к выходу из кабинета, бросив через плечо Алексею:

— Идём, Лёха, кофе со мной выпьешь.

Леша поднимается, и дядя за ним тоже, как и ожидалось, что значит, сучара чего-то скрывает и боится, что Лёха это сейчас мне обнародует.

— На место сел, — киваю дяде, и он удивлённо бровь изгибает.

— Такие дела нужно решать вместе, Лео.

— Любые дела моей компании я должен решать один, Роберт. Если я посчитаю нужным к тебе обратиться, то только тогда ты можешь совать нос дальше, чем тебе позволено. Прекращай ветки вить у меня под носом, иначе я тебе пасть разорву! — прошипел я и хлопнул дверью.

Леха слышал, и он же за чашкой кофе поведал, что есть некий человек, из-за которого к нам Золотов и обратился, но этот человек имеет достаточные связи да и возможности, из-за которых наш скрытый финансовый поток подвернулся кибер атаке, выбрав данные о истинном местонахождении главного офиса, в котором сейчас сижу я.

Зачем эти данные этому человеку и для чего? Хрен его знает.

— Почему на Роберта косишься?

— Я ему не доверяю и недолюбливаю, — морщится Лёха.

— Ты что блять? Дядю моего не любишь? — смеюсь я. — Есть повод не доверять?

— Только чуйка, Леон. Пока ничего нет.

— Пока? Капаешь на него, что ли?

— В свободное время, конечно. Не думай ничего плохого, — улыбнулся Алексей. — Просто вся эта история с Золотовым слишком мутная. Мне как будто не хватает какой-то важной детали для полного понимания. Обычно такие люди раскрывают о себе всё без утайки. А Золотов явно что-то скрывает, и Роберт слишком активно в это дело ввязался.

— Понял. Продолжай копать, Лёха. Только держи меня в курсе, — подаю ему рукопожатие.

— Леон, можно мне в этом месяце на три недели улететь на родину? Жена вот-вот родит, и я бы хотел первые недели побыть с ними рядом… — просит Алексей.

— Только будь на связи и людей к себе приставь, — отвечаю я, и он кивает в знак благодарности.

— А про Кима что-нибудь выяснил? — спрашиваю я вдогонку.

— Ваш друг — умный человек, Леон. Уже неделю никак не могу к нему подобраться, — хмыкает Алексей, словно удивляясь и отдавая должное ему.

— Ясно, — закатываю я глаза, понимая, что бывший друг — гандон предательский, а вовсе не умный человек.

Выхожу из офиса, и следом, как назойливый хвостик, плетётся Роберт. Догоняет меня и взрывается:

— Девку к гинекологу надо свозить, у неё в эпикризе написано — через неделю на обследование. Ты, блять, смотрел вообще его? У нас руки связаны, пока ребёнка нет, и она остаётся с долей!

— Свожу сегодня.

Глава 12

Изо

Леон

Вваливаюсь в комнату девчонки, а там пусто. Спускаюсь в столовую и сразу замечаю Костика — сидит и фундук щёлкает.

— Где Саня? — спрашиваю и закидываю себе в рот орешек.

— Александра в оранжерее рисует, — отвечает он, пристально глядя на меня и раскусывая орех. — Завтрак пропустила, — берёт ещё один. — Она очень худая, Лео. Кажется, решила морить себя голодом, — хмыкает. — Кстати, проснулась в четыре утра и до сих пор оттуда не выходила. Может, уже сбежала?

— Попизди мне тут ещё, — шиплю я.

Прохожу через задний двор к оранжерее, по пути кивая Дани, который у бассейна решает дела по телефону.

Даня отвечает за преданность наших ребят — без его одобрения не принимают в братву новых членов, все смотрящие с ним согласовывают вопросы, и именно он решает, кому давать повышение. Неудивительно, что он постоянно на связи — то по телефону, то за ноутбуком, а потом со мной за бутылкой.

— Саня! — кричу, когда в оранжерею вхожу, но на мой зов — молчание.

Чувствуя, как вскипать начинаю, потому что ни единого звука среди цветов не слышу. Если девчонка сбежала, то я её точно в самое дерьмо окуну, когда поймаю.

Иду и мысленно себя разгоняю, а когда ее пишущей картину застаю, то замолкаю и мысли все сами собой изгоняются.

Саня сидит на стульчике в джинсах в облипочку и рваных, на ней серый короткий топ на бретельках и фартук бежевый поверх, а на голове какая-то бабкина гулька. В ушах наушники, и она словно под музыку пальчиками по холсту быстро и держал размазывает краску. Двигает корпусом в ритм того, что слушает, и проводит пальчиками по своей картинке.

Её картина изображает китайский город — видны вывески с иероглифами. Она так увлечена работой, что полностью погружена в свой мир, не замечая ничего вокруг. И спустя секунду, видимо почуяв мое присутствие, змея оборачивается, вздрагивает и падает со своего стула.

Меня смехом пробирает, даже когда я перед ней встаю, так и не могу перестать улыбаться, ведь её лицо, оказывается, было всё в краске. Сидит на полу в моих ногах и смотрит на меня сверкая своими синими огромными глазами.

Саня нажимает на экран смарт-часов, выключая музыку в наушниках, и выдаёт:

— Что тебе нужно? — вздыхает и поднимается, пока я с улыбкой наблюдаю за ней.

— Заканчивай своё ИЗО и собирайся. У тебя двадцать минут, — бросаю взгляд на часы и смягчаюсь. — Ладно, лучше тридцать.

— Я с тобой никуда не поеду, — морщится она.

Вот это заявление… Вот это неожиданно… Вот это поворот!

— Саня, ты что, слишком сильно жопой ударилась? — смеюсь я.

— Я - Александра, - закатывает она глаза.

— Я сказал — ты сделала! Я назвал Саней, значит ты, сука, Саня! — рычу, и она вздрагивает.

Хлопает своими глазками и пятится назад, нервно сглатывая. Я улыбаюсь и более спокойно добавляю:

— К гинекологу на повторный приём поедем и за твоей посылкой. Быстрее, Саня, — оскаливаюсь, когда она, сглотнув, уходит и опустив глаза в пол.

Смотрю на картину, оперевшись на стол, где лежат краски в тюбиках и банках, кисточки валяются разной формы и толщины, а потом замечаю другие её работы.

Четыре картины, выполненные разной техникой, какая-то красками, какая-то карандашом, где линии ровные, а где-то кривые, и на каждом изображение природы, по которой я скучаю. Просторы, по которым я мечтаю. На каждой из них изображена моя родина.

И на одной сердце забилось слишком часто, да и дыхание перехватило, ведь смотря в неё, казалось, что я там. Что чувствую этот хвойный запах, ощущаю ногами эту влажную лесную траву и слышу спокойный шум качающихся сосновых веток.

— Можешь взять, если понравилась, — вдруг раздаётся её тихий, неуверенный голос.

Кошусь на неё и невольно сглатываю. Неудобно стало от того, что она заметила, как я залип на картине. Слишком уж внимательно рассматривал? Как она поняла, что она мне понравилась?

— Ты ещё здесь?! — шиплю я.

— Я телефон забыла, — закатывает она глаза и хватает свой гаджет, лежащий рядом со мной.

Саня уже направляется к выходу, а я не выдерживаю борьбы с желанием забрать эту картину. Кричу ей вслед:

— Я возьму!

— Бери, — коротко отвечает она, не оборачиваясь.

Беру картину в руки и провожу пальцами по искусно нарисованным веткам сосны. Воспоминания накатывают волной, унося меня в прошлое.

Помню, как мы с отцом ездили на охоту в такой же лес. Как было весело и беззаботно в те дни! Мама собирала цветы на полянках под руку с подругой, а папа сажал меня за руль квадроцикла, смеясь со своим другом. Я был так счастлив, пуляя шишками в Кима, что даже сейчас улыбка сама появляется на лице.

Картину разместил перед кроватью, на комод, отодвинув нелепые вазы и подсвечники, и ещё долго пылился на неё, вкушая ещё уловимый запах родины. Счастье мое было только там, я беззаботно смеялся и радовался каждому дню, а как мы прибыли в Швейцарию, так и счастье это оборвалось.

Я ждал завтрака, обеда и ужина как долгожданный подарок, чтобы увидеть отца и получить его улыбку, а вскоре вообще стал свидетелем того, как родители одновременно глаза свои навсегда закрыли. С этого момента и закончилось счастье мое навсегда. Потому что я встал на тропу наследника криминального авторитета.

Убийцу родителей я так найти и не могу, потому что я в Швейцарии, а искать надо на родине, ведь он там, потому мы и покинули её срочно. Казалось, мой отец никого не боялся, но, видимо, один такой человек был.

Это гложит, это вибрирует и приводит в ярость, что он где-то живет, а мои родители нет. Однажды я вернусь и заставлю его собственные кишки глотать, чтобы смотреть на это мне и наконец дышать свободно.

Вытащил сигарету губами из пачки и закурил, облокотившись на машину. Стряхнул пепел и выпустил дым в сырой воздух после недавнего дождя.

Саня вышла из дома в светлых джинсах, белой рубашке и клетчатом жакете с коричнево-бежевым оттенком. Ухватилась за предложенный локоть Костиана и улыбнулась ему, а старый пройдоха что-то оживлённо ей рассказывал. Она вдруг рассмеялась, и я ухмыльнулся, выбрасывая сигарету.

Обогнул машину и сел за руль, наблюдая, как дворецкий открывает ей дверь. Она с весёлой улыбкой поблагодарила его реверансом и села рядом.

Глупышка даже не подозревает, что скоро погибнет. Улыбается, сверкает глазками, будто ей всё нравится. Нет, змея просто играет — я это чувствую.

Только сейчас, когда машина тронулась, я спросил себя: будет ли тяжело её убивать? И тут же ответил — нет. Я согласен с Робертом: мне нужно легальное дело, чтобы вернуться на родину и свершить возмездие.

На Саню мне глубоко похер. Она всего лишь пешка, скорее обуза, но с долей, которая мне необходима. Я убью её, оставлю её ребёнка от меня, потом придёт черёд её родителей, и получу полный контроль над крупнейшей транспортной компанией. Единственной помехой остаются Ким и его жена.

Но и это я за девять месяцев решу…

В клинике, пока она на приеме ноги развивает, мне уже сообщают, что всё в норме и затянулось, можно возобновлять интимную жизнь, но бережно, соблюдая гигиену и бла-бла-бла…

Она выходит из кабинета врача, а гинеколог меня отчего-то подозрительным взглядом награждает. Впрочем, как весь вид людской, который чисто на интуитивном уровне чувствует, что от меня держаться подальше нужно. Потому и реакция моя на этот взгляд типичная: оскал и только.

Садимся в машину. Я вытаскиваю сигарету из пачки под звук заводящегося двигателя и спрашиваю, где именно нас ожидает загадочная посылка от сестры. Получив информацию, жму на газ и уже предвкушаю увидеть яд, оружие или какое-нибудь средство для избавления от меня.

Ну что ж, посмотрим.