Read the book: «Аконитовые грёзы»

Пролог

 
Letum non omnia finit.
 

Смерть ещё не конец.

Аделина Буланже

Над бушующим морем нависает непроглядный туман: волны ударяют в корму корабля, ветвистые молнии режут низкие антрацитовые тучи. Небо словно рушится на нас, пока неистовый ледяной ветер треплет черные паруса и два флага: с человеческим и драконьим черепами. Безумием охваченный корабль то канет в пучину, то взмывает во тьму небосклона, а на мачтах раскачиваются повешенные тела, озаряемые яркими вспышками света. Жуткая картина, выжженная в памяти моей и отравившая.

Не кричу, когда меня волочат по палубе – идти попросту не могу, израненное опороченное тело болит, и каждый вдох, каждое неловкое движение напоминает о страшных часах, когда бунтовщики пустили единственное платье на корабле по кругу. Боли больше нет – она умерла в муках и криках, она скончалась в отчаяние и ненависти, она задохнулась в мольбах и слезах. Юбка рваная, грязная; разорвана блуза, скинут корсет. Липкая кожа. Сорванный голос. Канонир Эммануэль держит меня под руки, и мне кажется, что на долю секунды в глазах пирата скользит раскаяние.

Мерти – старпом, продавший своего капитана за пару мешков золота и возможность перехватить власть на Сердце Дракона в свои руки, – хохочет, как полоумный. Сам капитан, Гектор де ла Серна, прикован к штурвалу и почти не дышит. Его кровью залита палуба.

Изрезанная грудная клетка. Стертая железными кандалами кожа.

Собственной боли не чувствую. Думалось, что и звука больше издать не смогу, но, увидев своего капитана, вою белугой. Разрывающая сердце боль сильнее всех ухищрений предателей.

Гектор вздрагивает, пытается поднять голову, дернуть руки, но вновь безвольно обмякает.

— Хей, капитан, — издевательски шипит Мерти, хватая Гектора за волосы и вынуждая того поднять голову, — подожди ты подыхать! Неужель не взглянешь на финальный акт представления?

— Будь проклят, Мерти, и все эти вшивые крысы… — хрипит де ла Серна. — Вы поплатитесь за предательство. Вы поплатитесь за…

— Нет-нет-нет, ты ошибаешься! Мы не поплатимся, мы получим оплату, — загорелое лицо Мерти кривится в ухмылке. — Ее женишок заплатил за всё и озолотит нас сверху, когда привезем ему твою голову. Жаль он не увидел, как девка отработала каждой своей дыркой бегство, но мы постарались исполнить его волю. Но увидел ты, верно? А это главное. И, может, он в твоих стеклянных глазах разглядит действо в красках.

Гектор дергается, а старпом ударяет его под дых ногой. Всхлипываю, почти падая, но Эммануэль удерживает на ногах. В ветре тонет его тихий шепот мне в ухо:

— Аделина, простите ради Господа…

— Надеюсь, что Господь вас всех покарает, — обессиленно произношу одними губами.

Но Его здесь нет. Небеса молчат, рычит один лишь океан. Никто не пришел на выручку, никто не спас, и все мольбы оказались устремлены в пустоту. "Сердце дракона" отныне не корабль, а поле кровавой бойни, оскверненное предательством.

Палуба плывет у меня под ногами, вихрящийся ветер несет за собой смрад пота, сладковато-гнилостный запах покрытой солью плоти. Молния бьет снова, и на мгновение я вижу все до жути четко: мой разорванный корсет болтается на гвозде, будто сброшенная кожа. Вместо веревок на мачтах – кишки Барнаби, нашего кока, пытавшегося меня спрятать. Черные паруса нещадно рвет буря, и подобны они крыльям воронов в ту секунду.

— Смотри, Гектор, — пытается перекричать налетевший свистящий ветер Мерти, — я ведь говорил тебе, что девка на корабле – к беде! Ты не послушал, взял паскуду! Вот тебя беда и настигла! — старпом самодовольно становится за штурвал. — Волочите эту грязную девку на доску! Пусть прогуляется в пучину!

Толкая меня из рук в руки, команда, которая еще пару дней назад улыбалась мне и своему прежнему капитану, с упоением ожидает, когда я сделаю первый шаг на доску.

Умереть бы, да побыстрее; и, будь Бог хотя бы в этом милостив, не мучиться.

— Сквозь бури и грозы "Сердце дракона" несется по волнам вперед! — запевает Мерти скрипучим голосом, и скрежет этот сливается в какофонию звуков бушующего океана и грозы. — Оставлены Богом, и лишь морской дьявол в пучинах с объятиями ждет!

Бросаю взгляд на повешенных – тех, кто остался верен Гектору, кто не тронул меня пальцем, – на пустые глазницы их выколотых глаз, на посиневшие заплывшие лица. Перевожу взгляд на де ла Серна, с ужасом понимая, какая судьба ему светит. Мужчина пытается пошевелиться, но лишь беззвучно открывает рот, проговаривая короткое "Адель…"

— Быстрее, леди Буланже, — глумится Мерти, скалясь. — А то мы решим, что вы вновь хотите подарить нам пару сладострастных минут. — Вздрагиваю, делая скорый шаг на доску. — Не подумай дурного на нас, Аделина, но твой женишок настрого запретил оставлять тебя живой. Хотя ты вполне себе куколка, я не прочь поразвлечься с тобой до берегов Франции. Хочешь отсрочить миг смерти?

Ветер нещадно дергает из стороны в сторону, и кругом лишь кипящий ежевично-синий океан, перекатывающийся тяжелыми волнами. Узкая доска дрожит подо мной, и едва держусь на этом мосту между жизнью и смертью. Страха нет. Боли нет. Смерти нет. Лишь топящее отчаяние. Разверзлась морская пучина. Черные волны бьются о корму корабля, пенятся, ропочут, гневаются.

Босые ноги в крови. Разорванное платье оголяет тело. Порывы ветра путаются в длинных волосах. И жуткая бездна зовет, манит…

Оборачиваюсь к старпому. Смотрю бесчувственно в его красное от выпивки и вчерашнего солнца лицо.

— Однажды ты будешь молить Господа о быстрой смерти, — цежу шепотом, но звучит он оглушающе громко. — Но тебя никто не услышит.

Мерти, ошарашенный, отшатывается, не веря ушам…

А я, взглянув в последний раз на Гектора, делаю шаг в море.

Вода накрывает. Не понимаю, что происходит. Даже не пытаюсь барахтаться. Уставшее тело тоже не старается спастись. Сознание туманится, и я не сопротивляюсь.

Пузырьки воздуха ускользают вверх. Я – ниже, глубже и глубже. А когда наконец начинаю кашлять, вода быстрее наполняет легкие. Резкая боль, разгорающаяся в груди. Теряющий очертания корабль, уже такой далекий, замерший на полоске между водой и небом…

Тишина. Шторма нет. Он больше не ревёт. Осталось одно лишь безмолвие: давящее, бездонное. Лишь вода. Лишь бесконечная тьма.

Обескураживающее на мгновение чувство легкости и счастья – всё кончено.

Но внезапно тень корабля обращается в черный хвост с длинным вуалевым плавником. Силуэт, напоминающий русалку, будто сошел с книжных страниц. Ближе ко мне. Ближе. В сгущающейся тьме различаю девушку. Зеленые глаза ее переливаются, в черных волосах искрится жемчуг. Она дотрагивается до моей руки, тянет в свои объятия, а затем, махнув с силой хвостом, утягивает в бесконечную черноту глубин.

Последнее, что помню, прежде чем мир меркнет – небеса красного цвета, усыпанные звездами. Вспыхивающая тьма, из которой мне в душу смотрят глаза – черный и золотой. И голос.

"Ну же, Адель, подари мне их души. Принеси их в жертву Смерти".

Глава 1

Адель

Полутьма сепарэ скрывала меня от чудной публики Заведения. Сквозь щель в плотных темно-синих шторах струился сотканный из десятков, а то и сотен запахов аромат: дурманящий и такой же теплый, как и льющийся на пол свет.

Я сидела на мягкой софе, приводя в порядок длинные вьющиеся волосы – убирала цветы, снимала сережки и колечки, украшающие пряди, – когда мне на ноги, урча, прыгнула арасса¹.

— Амори, – мягко улыбнулась дымчатому зверьку, почесывая кроху за вполне кошачьим пушистым ушком. Она от удовольствия потянулась, нырнула под руку бархатной чешуйчатой спинкой. — Что такое? Прибежала за лаской? — зверек уррукнул, боднувшись о ладонь. — Вот ты хитрюга, конечно! Ручным питомцем не хочешь становиться, — игриво пожурила арассу, названную мной Амори, — но как ластиться, так ты всегда готова?

Зверек довольно причмокнул, устраиваясь на моих коленях, а я тихо посмеялась, продолжив почесывать шейку крохи.

Что ж, может, своевольная арасса и не признавала во мне хозяйки, но я оставалась одной из немногих, к кому Амори шла на руки и кому вообще показывалась на глаза, предпочитая обычно прятаться в тенях и не высовывать мордочки.

Арасса мягко урчала и выглядела такой же маленькой и хрупкой, как месячный котенок; но впечатление было весьма обманчивым: под хрупкой внешностью скрывалось существо с мощной магической энергией. Впрочем, если взглянуть в глаза крохи, то огонек дерзости и хитрости улавливался сразу, срывая маску беззащитности.

За время, проведенное в Межмирье, я узнала, насколько многое открывают глаза, если внимательно в них заглянуть. У одних взгляд тянул в омут – вязкий, как смола, обволакивавший сознание и не отпускавший даже после того, как ты отводил взгляд. У других – раскрывал просторы вселенной: целые миры рождались и умирали в омуте зрачков… Однако самыми опасными сущностями были те, чей взгляд казался бездонным. Такие глаза не отражали свет – они поглощали его; и если смотрели на тебя слишком долго, начинало казаться, будто ты растворяешься, сливаешься с бесконечной пустотой. В них не было ни доброты, ни злобы. Только равнодушная мощь древних стихий, существовавших задолго до того, как родился человеческий мир.

Ибо за мнимой тишиной бушуют самые разрушительные бури.

Глубоко вздохнула, задержав пальцы у ушек Амори.

Убийственная сила её взгляда пока не проявилась – детеныш еще, не подросла. Золотистые глаза изредка вспыхивали тёплым светом, когда она капризничала или играла. Но меня заверили, что даже взрослые арассы – те самые, чей взгляд может обратить врага в пепел – никогда не применяют магическую способность без крайней нужды.

"Они не убийцы, — объяснил мне когда-то Ноэ, убираясь в баре после очередной смены Заведения. — Используют свой дар лишь в целях защиты. Хотя попугать кого-нибудь любят, этого не отнять. — Он тогда многозначительно дернул бровями: — но ты особо не расслабляйся: арассы жутко любопытные, и меньшее, что она может сделать, так это залезть в твои вещи. Остальное время готовься то и дело ловить на себе её взгляд. Наблюдать за всем вокруг они обожают. И видят больше, чем дано заметить даже многим бессмертным".

Амори, словно почувствовав, о чем думаю, вдруг подняла голову и внимательно посмотрела мне прямо в глаза, а затем, фыркнув, спрыгнула на пол и скрылась за дверью в зал.

Неторопливо я проследовала за зверьком и выглянула украдкой из сепарэ, скользнула взглядом к готическим высоким окнам, за которыми клубилась мгла чернично-елочного цвета.

В Нигде не существовало ни дня, ни ночи, но вселенский мрак навис над городом плотной пеленой тумана. Там, за дверьми Заведения, по мощеным улочкам ползли тени, призраки задували свечи в фонарях, и зловещие силуэты таяли и переплетались в танце невидимых нитей. Блуждающие огоньки потерявшихся в Вакууме душ бесшумно плыли к Великому Древу, что раскинуло ветви в центре Нигде и тянулось в бесконечную тьму мироздания, сплетая собой неисчислимое множество затерявшихся в Пустоте островков-городков Межмирья, блуждающих средь Черных вод.

На улицах города тихо. На улицах – Час Жатвы, когда самые кровожадные твари и монстры выползали из убежищ на охоту. Кто им попадется сегодня? Спустившийся в Нигде божок одного из многочисленных людских пантеонов? Мифическая сущность – что в иерархии помладше, а потому не допущенная до всебожественного чертога Шуанны и живущая здесь, – не успевшая укрыться в родном доме? Затерянная людская душа, случайно оказавшаяся в Вакууме из-за ритуала, игр с магией или случайного столкновения со сверхъестественным? Так или иначе, Жатва не завершится, пока кровь трижды не окропит землю. До тех пор будет дрожать тишина, и практически никто не покажется на улочках города – ибо даже в Нигде мало существ, способных противостоять призрачным монстрам, не имеющим постоянного тела и оболочки.

Продлится ли Жатва два часа или две вечности – всё равно. В глубинах Пустоты время текло иначе, смешалось в дни первозданного хаоса в беспорядочном круговороте.

К этому привыкаешь. Не сразу, но привыкаешь.

Основной зал Заведения освещало большое количество жирандолей, свисающих на красных, тканных из звездной пыли нитях. Огонь свечей практически никогда не тух, горел ровно и спокойно. Немногие здешние сущности обладали силой, способной заставить пламя, созданное хозяином Заведения, дрогнуть. Стены из темного дерева украшали многочисленные фрески и картины, изображавшие страшные суды на любой религиозный лад, пороки и искушения, соблазны и их цену. Лунный свет лился из магического светового окна – иллюзии, скрывавшей второй этаж Заведения и удерживавшей морок одного из небесных светил, ныне избранного хозяином. Среди посетителей были те, кто стремился попасть в Заведение хотя бы ради того, чтобы увидеть луну: для исконных жителей Нигде небывалое зрелище.

Разношерстная публика расположилась за мозаичными столиками. Всюду росли вечнозеленые цветы с жилистыми глянцевыми листьями и подслушивали разговоры, перешептываясь легким трепетанием… Амори ловко взобралась на одну из лиан и торопливо скрылась в темноте теряющего очертания потолка. Я не сдержала улыбки, но уже через мгновение, посерьезнев, еще раз обвела взглядом зал.

Путники, искатели запретных знаний и погрязшие в грехах существа собирались здесь в поиске обманчивых надежд. Зловещий соблазн. Гул, хохот, звон бокалов, удары костей об игральные столы. Взлетающие карты, подчиняющиеся воле хитрого раздатчика, знали свое предназначение и готовы были исполнить его, испортив радость одному и подарив жизнь другому. Раздатчик – нарочно манерный, высокий и подтянутый стригой Ноэ – игриво улыбался и подтасовывал одинаковые черные карты с металлическим отливом. Они проявлялись в руках получателя и, казалось, магию нельзя обмануть… Но Ноэ умел, и тем создавал хаос за игральными столами. Именно потому он был одним из главных любимцев хозяина Заведения: стригой разорял нежить и божков, а если те раскрывали обман, то платили ценой даже большей – своими эмоциями.

Неуловимое очарование стригоя притягивало, и помимо того необъяснимого притяжения, что исходило от его природы, в мужчине крылась безупречная элегантность, проявлявшаяся в каждом слове и жесте. Изысканное благородство выдавало в Ноэ особу голубых кровей. Либо бесконечную муштру, которой стригой подвергался, оказавшись в Нигде.

Карты перепрыгнули из руки в руку, и Ноэ раскинул их перед собой на стол.

У всякой магии есть цена, и у всего в Нигде есть цена. Но последним, что имело в Пустоте ценность, были деньги. Играли на всё: на души, имена, оружие, артефакты, эликсиры, тела и воспоминания; на прошлое и будущее, на кровь и части сознания. Грани между светом и тьмой сливались, и никто не стремился спастись, отдавая пурпурные сердца без остатка прожорливому мраку.

Мифические существа ловко перебрасывали причудливые артефакты с древними символами. Вихрем плыли перевернутые миры и загадочные рассказы, сгущаясь в хаотичной, но прекрасной гармонии. Духи далеких эпох овладевали местом, и всё в Заведении дышало магией и удушливой энергией. Безумной. Беспорядочной. Сумбурной. Истории грешников лились вместе с сухим вином, отражались в тусклых глазах, потерянных глубоко за порогами реальности. Байки познавших прелесть жизни пленили могуществом и столь желанной свободой.

В Заведении свершались искупления и наказания, абсолютные поражения и разрушительные победы. Стирались различия между праведниками и отступниками, рожденными в Межмирье или пришедшими из людского мира; нежитью и людьми, монстрами и архаичными сущностями, появившимися по воле Провидения или созданными человеческим воображением.

Улыбчивые подносильщицы в полупрозрачных шлейфовых платьях скользили между столиками, заигрывали с гостями и наполняли бокалы. Стоило кому-нибудь задержать на нимфе взгляд, и та уже знала, чего он хочет. Одному подносили вино, которое он собирался заказать, другому – чашу, о которой тот не решался попросить. Кто-то смеялся, кто-то смущённо отводил глаза, а нимфы лишь улыбались, будто слышали мысли каждого посетителя. Девы эти знали, на чьем плече задержать ладонь чуть дольше, а к кому наклониться ближе, почти коснувшись губами уха. Рано или поздно всякое смущение сменялось жадным интересом, ибо нимфы безошибочно находили желания, о которых гости предпочли бы промолчать.

Всё ради разрушительных эмоций. Всё ради сумятицы душ.

Всё во имя Хаоса.

Я лениво прислонилась к стене с рельефными завитками и сложила на груди руки. С трудом сдержала зевок; усталость давила на плечи и делала тяжелее тело. Моя смена почти завершилась. Я провела… Не знаю, сколько. Часов? Дней? Здесь трудно уловить. Но ноги ныли, платье пахло чужими духами, а горло саднило после сотен сладких песен – да и уже стало привычным любезничать с посетителями между выступлениями, вынуждая их отдаться буйной беспорядочной силе Заведения, – однако, отправиться на покой не смогу, пока не выполню желания последнего клиента. А за мою песню вновь заплатили.

Быстрее бы освободиться! Поскорее вернуться к себе, рухнуть на кровать и забыться во сне, чтобы после пробуждения вновь бежать в залы. Утомление кажется несущественным, когда знаешь, во имя чего работаешь.

В груди загорелось.

Покупайте пищу, пейте напитки, целуйте до исступления, играйте! Продавайте всех себя без остатка! Отдавайте энергию хозяину места!

И будто целая вечность состояла из этой игры в соблазнителя и обреченного. Порой забывалось, что для меня существовало что-то помимо Нигде, что была жизнь до Межмирья. Что была Франция и лавандовые поля, что было солнце и звездные ночи. Существовали превратности погоды, политические игрища королей и баронов, войны и мода. Молитвы уходили в неизвестность, и вера людей проходила вполне земные испытания. Запах соленого моря, крики чаек в предрассветный час… И что чувства были. Что внутри бурлила человеческая жизнь, страхи и желания.

Многое забылось, оказалось отдано платой за нахождение в Нигде. Но ни на мгновение не мерк в сознании миг, когда вынырнула из Темных вод, и океанская вода пошла у меня ртом и носом; когда осознала, что утонула взаправду.

Холод окровавленной воды. Глубина. Исчезающее очертание корабля. Померкшее небо.

— Адель! — сильный женский голос донесся из зала.

Я вздрогнула, очнулась. Вырвалась из полумрака мыслей, подхватила подол расшитого цветами шелкового платья и выскочила из сепарэ. На носочках пролетела тенью меж посетителями и роковыми дамами.

На балконе над сценой, где густой полумрак скрывал многое, стояла госпожа Верена, Смотрительница Заведения. Высокая, точеная, узкая в плечах; одетая в закрытое платье из серого бархата с длинными рукавами и расшитыми бронзовыми монетами манжетами. С черной меховой горжеткой на плечах и крупными перстнями поверх черных перчаток. Волосы до талии, прямые и блестящие; белые, как снег в январе. Лицо её было аристократически правильным. Губы – цвета переспелой вишни, а кожа подобна слоновой кости. Глаза – почти без зрачков, мутные, как у слепых жриц; и всё же Верена видела всех и всё. Когда хозяин Заведения отсутствовал, именно она хранила порядок.

Если слово порядок вообще применимо к Нигде.

Верена коротко кивнула мне, и я взбежала на сцену, объятая трепетом, который витал в воздухе, смешиваясь с аплодисментами. Но для меня в тот миг существовал лишь один звук – лейтмотив моей судьбы: рокот бурлящего шторма и пронзительные крики чаек, отголоски прошлого, которого будто уже не существовало. Мир вокруг словно растворялся в океане, и кругом вновь была только вода.

Момент на сцене, принадлежащий мне. Но и я, принадлежащая моменту разразившейся над пучиной грозы. Сцена, зал и эмоции – в единый комок, в неделимую кипящую червоточину… Судьба, которая случилась, но которую раз за разом чувствовала, подобно неумолимо надвигающейся.

Музыка окутала зал, поглотив и слёзы неудачников, и ликующий смех счастливчиков. А я растворилась в танце, плавном и чувственном, и запела; а голос, точно чужой, звучно разлился по залу, и слышала себя со стороны.

 
Qui sont ces louvoyeurs qui s’éloignent du port?
 

Протянула последнюю ноту чуть дольше, чем требовала исходная мелодия, позволяя строке раствориться под сводами зала. Свет слегка потускнел, погрузив Заведение в томный сумрак. Музыка покорно подстроилась под меня.

Еще в прошлом говаривали, будто мой голос подобен русалочьему – чарующий, пьянящий, способный лишить дыхания. В прежнее время, когда я пела на праздничных банкетах своего отца маркиза Буланже, такие комплименты казались мне изысканной лестью. Но в Нигде всё изменилось. Я совершенно иначе начала воспринимать подобные слова, ибо видела, как нежить замирает, прислушиваясь, как тени шевелятся в такт, а божки и черти закрывают глаза, погружаясь в мелодию песни.

"Твой голос – золотая жила в Нигде, — смеялся Ноэ в периоды, когда Заведение закрывалось, и мы со стригоем пропускали по бокалу настойки из белой омелы. — Ты чарующе поешь, Адель, даже сирены с этим соглашаются, а они обычно скупы на похвалы. Но, кажется, я разгадал, в чем дело: ты не просто красиво поешь, ты выворачиваешь сердце, в котором всё ещё живо что-то человеческое. Вкус боли вкупе с красотой дурманит и завораживает: и отвернуться хочется, и отказаться от такого лакомства немыслимо. Твой голос живой, и рождается не в горле, не в груди, а где-то куда глубже, в самой сердцевине души. Если, конечно, она у тебя ещё осталась. — Стригой помолчал немного, прикидывая, стоит ли договаривать, но под тяжелым взглядом все же сдался: — Я тоже не могу слушать тебя равнодушно. В каждой ноте – слишком много. Слишком много тебя".

Я скользила по сцене медленными шагами, позволяя шёлку платья двигаться вслед за мной. Ткань мягко облегала тело, юбка струилась волнами при каждом повороте, ловя отблески свечей.

Со временем я и сама стала ощущать воздействие своего голоса. Публика в Заведении – ведьмы, сатиры, алхимики и потерянные души, мифические твари и фольклорные сущности, – затихала, а я растворялась в музыке, в воспоминаниях, что всплывали туманом вместе со звуками… И, бросая взгляд в зал, видела: все они – те, кто никогда не знал или уже давно забыл, что значит быть человеком – слушают так, словно рожденные песнью образы говорят с ними о них же. Тонкая нить музыки – последнее, что связывает неживое с живым; и тогда мир, рождённый голосом, становился для них единственной правдой.

 
Hommagers à la vie, et félons à la mort,
 

 
Dont l’étoile est leur bien, le vent leur fantaisie?
 

Поворачивалась то к одному столу, то к другому, задерживая взгляд на лицах, но не различая их. Пред взором моим были совершенно иные глаза: коньячного цвета, томные, пленительные, в которых искрились звезды, в которых горел в один миг огонь безмятежных церковных свечей и адского пламени.

Потерянное время. Тогда или сейчас? Потерянная я. В потерянном месте. С такими же потерянными душами.

Была ли когда-то Франция? Был ли корабль? Море? Путь к далеким колониальным берегам? Бунт и шторм?

"В Нигде каждый немного искалечен, и несет бремя страстей, потерь или решений. Ведь всё имеет цену, Адель. Полной свободы не существует: можно только выбирать, каким обязательствам ты готова принадлежать. Быть может, девушка, столь мечтавшая о своенравном море, найдет утешение в хаосе?"

 
Je vogue en même mer, et craindrais de périr
 

 
Si ce n’est que je sais que cette même vie
 

 
N’est rien que le fanal qui me
guide au mourir.
 

(франц.) — Кто там, покинув порт, лавирует хитро? Чей ветер – их каприз? Звездою – их добро? И я как все: то ж море, тот же ветер. Я потонуть боялся б и дрожал перед пучиною, когда б не знал, что жизнь – всего маяк, меня ведущий к смерти.

Повернулась спиной к залу, задержалась на мгновение – нота сорвалась на надрывную хрипотцу – и обернулась через плечо, встречаясь с чьим-то взглядом. Провела пальцами по шее, убрала волосы с плеча…

И вновь начала кружиться, придерживая одной рукой край шёлковой юбки.

Казалось, что бесконечно порхала по сцене, и бусы перекатывались на тонких запястьях, и платье поднималось, оголяя икры. Но музыка затихла, свет вновь стал ярче.

Мельком взглянула на Ноэ: его едва заметный кивок подтвердил, что сегодня моя роль сыграна. Пара ведьмаков спустила у игрального стола всё, что привезла на торги в Нигде. Я уже была готова раскланяться и покинуть сцену… Но привлекло внимание свечение, что лилось из тьмы отдаленного сепарэ. Заказчик. Не видела его лица, но чувствовала пронзительный, блуждающий по моему телу взгляд. В этот же миг зал наполнился аплодисментами, а в следующую секунду легкая дымка поползла по полу, знаменуя первую пролитую за дверьми Заведения кровь.

Я преклонила голову в знак благодарности, тряхнула густыми вьющимися волосами, и поскорее сбежала со сцены.

Едва моя тень растворилась за кулисами, как по залу прокатился тревожный шёпот – сначала робкий, затем нарастающий, словно приливная волна. Воздух сгустился от внезапного напряжения, и в эту зыбкую тишину ворвался хрустальный звон разбитого стекла. Волнение всколыхнуло собравшихся: внезапная тревога, беспокойство, хаотичная буря эмоций, на мгновение дезориентирующая и роняющая сердца. Налетевший из ниоткуда сильный порыв холодного ветра заставил поежиться.

Хозяин Заведения.

Князь.

Воплощение древнего Хаоса, чьи корни уходили в пыльные равнины Месопотамии, в те времена, когда между Тигром и Евфратом ещё даже не поднимались города, а первые люди в страхе слагали гимны его непостоянной природе.

Двери распахнулись ветром, и Князь вошел с улицы уверенным шагом, вытирая окровавленную трость пепельно-голубым шейным платком. Его черные волосы были коротко стрижены и убраны назад, но одна прядь небрежно падала на высокий лоб. На темно-синего цвета сюртуке расшитые золотыми нитями вавилонские узоры оживали в переливе свечного света.

Зал замер, замолк на долю секунды, и мужчина оглядел публику. Глаза Князя, подернутые серо-лазурной дымкой и скрывающие весь безграничный мрак и хаос бытия и небытия, смотрели насквозь.

В его глазах отражались руины разрушенных империй и ещё не рождённые катастрофы. В них пульсировала та самая изначальная стихия, что когда-то заставляла шумерских жрецов в ужасе приносить жертвы и возносить молитвы.

Я невольно сглотнула, ненамеренно оправила нити корсета.

Пока одни из братьев и сестёр Князя делили между собой власть над миром – и сейчас, и многие тысячелетия назад, – он предпочитал вмешиваться в него исключительно забавы ради. Жизни для него – игрушки, которые можно время от времени перевернуть вверх дном.

Еще раз бросив взгляд к свечению во тьме отдаленного сепарэ, я скрылась за дверьми, ныряя во второй двусветный зал. Возвращение Князя редко обходилось без сумятицы, а сейчас мне меньше всего хотелось в ней оказаться. Тем более, я наконец заслужила отдыха после рабочей смены.

Увы, ближайший путь к моим покоям предстоял не из простых.

Красный свет лился со стороны кабинета-прилавка: многовековые бутылки с алкоголем, зелья на любую нужду, дурманящие настойки. Своды, колонны, окна, лестницы, балкончики второго этажа – всё заплетали растения и толстые корни. За стеклами открывалось помещение, куда стекался люд для утех. Обнажённая кожа мелькала в полумраке, тела тесно переплетались на диванах и между колоннами; чьи-то руки скользили по спинам и бёдрам, губы встречались в долгих поцелуях, лишенных стыдливости.

Из тьмы второго этажа доносились стоны, тяжёлое дыхание и приглушённый смех. Роскошь соседствовала с пороком: терпкий алкоголь, приторные ароматы дурманящих зелий, густой запах разврата, грехов и цветов смешивались в воздухе, от которого быстро кружилась голова.

Нет имён, нет прошлого, нет завтра. Только плоть, соль на губах, и вечность, которая слишком длинна, чтобы хранить добродетель.

Сделай шаг в эту залу, и мир за спиной перестанет существовать. Здесь не было места силе или воле, только соблазн, жажда, первобытный голод. Даже бессмертные не могли противиться этому мраку и энергии Хаоса.

Мороки, которые невозможно прогнать. Видения, притянутые самыми темными и сокрытыми сторонами твоего естества.

Полумрак, нечеткость. Всё влекло отдаться похоти – за стеклом менялся фантомными видениями вид. От животной грубости до нежных ласк. За мутным стеклом очертания тел находились в постоянном движении: губы жадно искали кожу, ладони скользили по спинам, сжимали бёдра, зарывались в волосы. Кто-то прижимал любовника к стене, кто-то выгибался навстречу чужим прикосновениям. И нет места сдержанности и морали, но всегда остается послевкусие, что оседает на губах горше полыни. Такова цена греха, которую предстояло платить снова и снова. Силуэты сливались, движения становились смелее, а фантомы продолжали касаться друг друга.

Я старалась быстрее миновать зал.

Неяркий свет. Огни отбрасывали на стены извращённые силуэты. Мелодия, что лилась невесть откуда, проникала под кожу, пульсировала в висках, переписывала мысли. Пугала своей гипнотической силой.

То энергия Хаоса. Древняя, беспощадная, дышащая в такт первобытному ритму. Именно она разжигала желание, разъедала разум ядом, манила в паутину, где реальность и фантазия становились неотделимыми друг от друга.

Туман ворвался под мою кожу, и я ощутила, как его холодные щупальца поползли по моему телу, сжали ребра, вытаскивая наружу то, что годами хоронила в самых тёмных уголках сознания: желания, прикосновения, образы, которым никогда не позволяла обрести форму. Я попыталась оттолкнуть иллюзию, но туман лишь плотнее обвился вокруг меня. Холод сменился жаром. По коже прошла дрожь, дыхание сбилось, а тело предательски откликнулось на то, чему разум отчаянно сопротивлялся. Я почувствовала руки, много рук, заскользивших по бедрам, животу, груди; почувствовала подушечки пальцев, как если бы те были настоящими. Потянулись шнуровки корсета, затрепыхалась юбка.

А внутри тягучее, постыдное, сладкое…

Внезапно под мои ноги вылетела Амори. Она, пища и мявкая, обхватила лапками мою лодыжку и, прицелившись, со всей силы куснула мелкими острыми клычками.

Резкой боли хватило, чтобы улетающее сознание ворвалось обратно в тело и я, освободившись из объятий фантомов и перехватив арассу на руки, перебежала зал и выскользнула в коридор, захлопнув дверь. Прижалась к стене. Холодные камни под лопатками прерывистое дыхание, стук сердца – слишком громкий во внезапной пустоте.

Прохлада. Тишина. Пахло воском и старым деревом.

— Спасибо, — я, сглотнув, улыбнулась зверьку. Амори, прострекотав, повиляла хвостом. — Знаешь, пусть в Нигде понятия дней не существует, но сейчас я чисто по-человечески заявляю: на сегодня всё. Время отдыхать.

Коридор поглотил звук шагов, и я пробралась в свои покои незаметной тенью.

***

Теплое свечение от фонариков, бархат стен. Большая кровать. Искрящиеся нити воздушного балдахина дрожали от сквозняка. Пахло травами, пряностями, морской солью. Из приоткрытого окна по подоконнику струился густой туман, растворяясь в воздухе при падении на пол.

На столе, на расстрелянной пурпурной шелковой ткани, сохли цветы аконита.

Арасса спрыгнула с моих рук и, быстро шлепая лапками по дубовому полу, добежала до кровати. Зацепилась за покрывало, взобралась ловко, также стремительно сворачиваясь в клубок. Чешуйки на ее спинке перекатились перламутром, и зверёк точно окаменел, погружаясь в сон. Только медленно покачивающееся от размеренного дыхания тельце напоминало о том, что на постели моей не скульптура, а живое существо.

Я выдохнула, развязывая тугой пояс, и на секунду закрыла глаза, ощущая окружающий мир остро и четко: запахи, легкое колыхание воздуха, далекий шум. На миг даже различила звук шуршащего прибоя, пробивающийся из прошлого сумрачными воспоминаниями.

Пожалуй, я могла полюбить Нигде без остатка. Полюбить так же, как любила прежнюю жизнь…

И понимала: единственное, что сейчас отделяло меня от безграничной свободы – такой, которую только Межмирье мне могло даровать – собственное желание мести. Именно оно обязывало служить Князю, хитрить и юлить на ярмарках, выманивая необходимые для зелья ингредиенты; играть по правилам сильных мира сего, позволяя управлять собой, как марионеткой. Я соглашалась на роль фантоша, ибо знала – по истечении условленного срока получу награду, оборву нити жизней и обращу во мрак тех, кто лишил меня всего.

"Две вечности пройдет, Адель. Сменится россыпь призрачных огоньков на Древе в центре Нигде. Сотня жатв останется позади, и я наполню твою златую чашу моей кровью, и ты выпьешь свое аконитовое зелье и рискнешь дарованным бессмертием ради возможности вернуться в людской мир и обагрить кровью воды бурного океана".

Я повторяла обет Князя, как мантру, молитву, манифест, как выжженное парками на полотне моей жизни предзнаменование. У меня всё было готово для темного, древнего зелья, и оставалось лишь получить дарованную первозданной сущностью силу – каплю, крупицу! – данную по собственной воле, данную с искренним желанием.

Добрела до кровати, невесомо касаясь пальцами обивки софы да резных колонн, поддерживающих высокий потолок, теряющийся во мраке. Каждый раз, когда поднимала глаза, я вновь видела бесконечную морскую бездну, засасывающую, захватывающую в холодные объятия... И вспоминала Циару, сирену, что увидела мое бездыханное тело и забрала сквозь тонкую ткань мироздания, утянула на самое дно; настолько глубоко, что низ стал верхом, и бездна разорвалась поверхностью Черных вод иного мира.

Хвост Циары обратился на суше в вуалевое черное платье. Чешуя покрыла предплечья воздушным кружевом. Сирена привела меня в Заведение Князя, где он растворил мою боль в дымных напитках, иссушил слезы безумным круговоротом жизни, влил мне в уста забвение и принятие... И на какую-то долю вечности погрузил мой разум в переплетенную сеть вселенской бескрайности, где я познала мир обратной стороны. Маленькой точкой среди мириад звезд наблюдала за битвами богов и появлением чудищ; за сотворением монстров и сущностей, рожденных людским разумом. Короткий миг, когда легкие мои наполнила пустота и архаичный мрак, и в этой вспышке жизнь собственная почудилась песчинкой, оказавшейся среди неисчислимого множества подобных ей в вихре титанических бурь.

И из помутнения, где пьяным становился разум, и время сменялось запахом кожи переплетенных в полумраке Заведения тел, меня вырвал собственный голос. Песня, полная тоски и боли: история о бороздившем моря корабле с драконьим сердцем, на котором бежали от мира и пытались отыскать счастье двое влюбленных. Об отважном корсаре и о леди, ускользнувшей к нему из-под венца. Об оставленной Франции и черном небе, обнимающем океан... Вокруг меня в исступленном наслаждении вилась похоть, а я, точно окаменев, пела, и слезы текли по щекам, и в груди горело единственное желание: не обратить всё вспять, нет; но покарать тех, кто лишил меня человеческой слепоты к мифической стороне, кто наполнил легкие мои океанской водой, кто оборвал жизнь моему капитану.

В Нигде я стала тенью – не человек, не сущность; не одарена магией, не способна подчинять себе мистические артефакты. Пустышка для пустоты. Тень.

Я часто спускалась к Черным водам, теряющимся в тумане, садилась на берегу и, кладя голову на колени, пела. Слова появлялись сами собой, вырывались из груди раскаянием и исповедью, тоской и бессилием; и, казалось, даже волны переставали накатываться на гальку. Черные воды замирали, прислушивались, и блуждающие огоньки ложились на их поверхность отражением звездной россыпи человеческого неба, что таилось на дне пустоты, раскинувшейся вокруг Нигде.

Циара не была единственной, кто поднимался слушать песни; но единственная вышла ко мне на берег и села рядом. В зеленых глазах ее мелькнуло понимание: словно в моей истории она видела отражение собственных воспоминаний.

А я тихо пела, да только всепоглощающая тишина делала голос глубже, проникновеннее, и летел он во все стороны, скользил по водной глади, проносился меж домами извилистых улочек города.

— Пленительным голосом обладаешь, потопленница. Нечеловеческим, — помню, сказала Циара, выйдя ко мне в первый раз на берег. — Услышишь раз – вовек не забудешь.

— Если бы мог он унять мою боль, — ответила ей, не скрывая печали. Тоску мою даже Князь не пытался заглушить; и Циара не стала пытаться, но предложила взрастить в ней возмездие и рассказала об Аконитовом зелье.

Опасное снадобье, способное перекроить саму суть испившего его. Энергию первозданного существа парки вплетали в нити его судьбы, заставляя тело и душу принять новую форму. Зелье не создавало сущность из ничего, оно пробуждало то, что уже дремало внутри: древнюю кровь, забытых предков, едва уловимые задатки чужой природы. Человек мог обрести облик потустороннего для людей мира, получить способности, невозможные для смертного.

Но если откликнуться было нечему, если задатков не существовало или зелье оказывалось приготовлено неверно – испивший исчезал. Сливался с бесконечностью, что впитывала подобно чернильному пятну, растворяя сознание в холодном, безличном ничто. Душа не умирала, душа стиралась – и короткий миг испарения для человека чудился вечной агонией.

Не смерть. Хуже.

Боялась ли я? Да, боялась, и до ужаса. Но слишком желала призрачной силы, слишком верила в собственный голос.

Я боялась, что зелье меня погубит. Но еще больше страшилась того, что страх окажется могущественнее меня, а этого точно допустить не могла.

Может, моя людская жизнь стала далекой и туманной, но я точно знала, что никогда не была из робких. Никогда не была трусливой. И среди океанских бурь и штормов, среди корсарской удали и абордажных залпов ни разу не опускала глаз; а оказавшись в Нигде испытала, насколько вкусно съедать собственный страх.

Продолжала лежать на кровати, глядя на теряющийся во тьме потолок.

За что же мне хотелось отомстить сильнее? За отобранную у меня свободу? Или за мужчину с глазами коньячного цвета?

Аделина Буланже

Берег Средиземного моря. Начало лета. Покинутый Марсель и переезд в пригород. Всё вокруг пропитано ароматом соленого воздуха и сладким запахом цветущих цитрусовых деревьев. Мне всегда казалось, что отдых в усадьбе, увитой зеленью старых оливковых рощ и виноградников, лишен всяких неожиданностей; но в этот раз, приехав в сей тихий уголок, вижу причаливший к пристани темный корабль под черными парусами.

Никогда не забуду тревоги матери и явного недовольства отца. А еще больше – своей восторженной реакции.

Ранний рассвет. Розовое зарево застилает горизонт; поднимающееся солнце растрескивает поверхность морской глади на тысячи сверкающих расплавленным золотом осколков. Одновременно величественный и угрожающий корабль – то ли из грез, то ли из кошмаров. Волнение внутри – не то тревога, не то невообразимое влечение – и быстро колотящееся сердце, разгоняющее жар под ребрами.

Вот она – детская мечта наяву. Такая близкая, такая невообразимо далекая; сколько неизведанных берегов повидал корабль? Как много еще увидит, когда пересечет горизонт?

Родители стараются удержать, следят за моими перемещениями, буквально контролируют каждый шаг, но мне раз за разом удается сбежать – от приставленных дам, вооружённой охраны и вездесущего камердинера, – ибо большее внимание, чем я сама, приковывает лишь моя предстоящая осенью свадьба.

Подумать только! Оденется в золото природа, а на меня наденут кандалы. Свершится соглашение, заключенное родителями с моим будущим супругом лет десять назад. И хвала Господу, что я не видела избранника, благородного представителя дворянства шпаги, вживую, ибо отчаяние стало бы еще горче!

Его милости герцогу – сорок семь. Меня пугала разница тридцати лет в возрасте. Пугало то, что шептали в светских гостиных – о его привычке подавлять непокорных, о злопамятности, превращающей оплошности в пожизненные клейма. Говаривали, что он ломал пальцы служанкам, а первую свою жену, не дожившую и до двадцати, похоронил через год после свадьбы.

Мороз шел по коже, и паника давила грудь от одной только мысли о герцоге. Чем ближе осень, тем острее мне казалось, будто внизу, под рёбрами, что-то сжималось – будто там уже лежал камень с выгравированной датой: "Здесь покоится Аделина Буланже. Родилась в весну. Умерла в зиму".

А море тянет к себе, нашептывает о возможности просто уйти туда, где никто не знает моего имени, не знает, за кого мне надлежит выйти замуж и какой должна быть моя жизнь. Потому, наверное, опасные черные паруса так манят. Под ними ходят люди, которые сами выбирают, куда плыть, кому подчиняться и где жить. Темный корабль в бухте словно обещает свободу, бескрайнее море, новые берега и чужие земли. Жизнь, далекую от чужой воли и предрассудков.

Жизнь, сильно отличающуюся от той, что мне рисует предначертанное родительским титулом и их стремлением его сохранить.

Я сбегаю по утрам, когда дом еще спит. Одеваюсь без камеристки, сама шнурую корсет. Зачастую даже не обуваюсь – выскакиваю на рассветную росу босиком, придерживая подол платья и обувь одной рукой, а шляпку другой. Бегу в старый заброшенный парк, где полуразрушенные античные колонны оплетены виноградной лианой, и смотрю оттуда на чарующий корабль. Ощущаю свободу, забываю о своих обязанностях, о том, что придет вместе с осенью. Они принадлежат лишь мне, эти минуты рассвета, когда солнце только всходит над горизонтом, и море искрится в первых лучах приходящего дня, и от легких прохладных порывов ветра невесомо поднимаются флаги…

Два черепа. Человеческий и драконий.

Ох, если бы было можно навсегда остаться в этих мгновениях, в тишине парка, где слышны только пение птиц, шепот ветра и шорох прибоя! И кажется, что все дни стираются и забываются, и остаются лишь часы рассвета и редких ночей, когда вновь удается вырваться из клетки усадьбы, лап высокопоставленных гостей, званых обедов, придворных слуг и нескончаемой подготовки к "основному событию моей жизни".

Проходят три долгие недели, и мое лето пахнет морской солью и лавандой. В один из дней мы прогуливаемся с Валери – давней подругой – под руку по запутанным аллеям городского парка; обсуждаем дворцовые сплетни, но неизбежно разговор скользит к таинственному кораблю в порту.

Волосы у Валери темные, почти черные, и она любит вплетать в них белые цветы. Глаза васильковые, миндалевидные; и платья подруга нарочно выбирает синих оттенков, чтобы глаза еще ярче казались.

— Может, его конфисковали? — вопрошает подруга, пожимая плечами. — И потом, я ни разу не видела ни одного "моряка", — девушка многозначительно проговаривает последнее слово сквозь зубы. — Скорее всего, судно просто ждет решения властей. Неужели пираты осмелятся швартоваться настолько близко к Марселю? Их бы давно направили в подобающие места.

— О, многоуважаемая дама, — из-за стены кустарника (словно накликали!) выныривает поджарый мужчина, пугая нас до ужаса; мы с Валери сжимаем до боли друг другу руки, делаем несколько шагов назад, — вы даже представить себе не можете, как многое достижимо за щедрую оплату!

Его обветшалая льняная рубаха больше напоминает выцветшую тряпку, пропитавшуюся пылью и потом. Кожаные штаны грубо стянуты широким поясом, а сапоги, когда-то черные, теперь поблекли от палящего солнца и морской соли.

Слышу, как у Валери начинают стучать зубы. Сама же выпрямляюсь, набирая в грудь больше воздуха, кажущегося в ту секунду раскаленным.

— Негоже пугать дам таким внезапным появлением, — стараюсь произнести непринужденно, с игривым укором, медленно оттягивая Валери назад.

— А разве гоже караулить по утрам чужие корабли? — скалится незнакомец, и я чувствую, как перехватывает дыхание.

— Мерти, хватит. Где твои манеры? — раздается за спиной. Не успеваю обернуться, а второй мужчина лет тридцати уже перегораживает первому дорогу. — И что с твоим внешним видом? После вчерашней гулянки так и не отошел? — следом он круто оборачивается к нам с Валери. — Прошу прощения за моего старпома, сеньоры. Он не хотел вас пугать, — незнакомец переводит взгляд на меня.

Глаза его – цвета коньяка. Глубокие. Томные. И в них такой контраст эмоций, что теряешься. Глаза, горящие изнутри – словно адское пламя, словно недвижные церковные свечи. Белая рубашка мужчины расстегнута до груди, и привлекательно оттеняет смуглую кожу. Широкий расшитый пояс, туго затянутый на талии, делает покатые плечи еще более выразительными. Объемные брюки, заправленные в начищенные сапоги, словно только вышли из-под руки портного…

Даже не верится, что мужчины могут быть знакомы, настолько разительны они в восприятии.

— Мы принимаем извинения, — отвечаю сдержанно. — Прекрасного вам дня! — и тяну Валери прочь, к выходу из зеленого лабиринта, на улицу, где будут зеваки.

— Благодарим от всего сердца! — раздается вслед голос темноглазого мужчины. — И, к слову, сеньоры; если какая-нибудь морская кры.. Кхм. Я хотел сказать, какой-нибудь сеньор с корабля еще ненароком вас напугает, просто скажите ему, что отвечать за сие действо придется перед Гектором де ла Серной.

Что-то непостижимое задерживает меня на месте. Валери дергает меня за руку, но я останавливаюсь и оборачиваюсь.

— "Гектор де ла Серна"? И почему это имя должно кого-то остановить?

— Потому что никто не захочет отвечать перед капитаном, — ворчит в ответ мужчина, которого Гектор представил своим старпомом Мерти, а у меня отчего-то сердце трепещет в груди раненной птицей в клетке.

Голос Валери тонет, не замечаю и уходящего Мерти. Смотрю на Гектора, что продолжает несколько вальяжно стоять, заложив руки за спину. В уголках его губ играет улыбка. Темные волосы ниспадают на плечи, но несколько прядей аккуратно забраны на затылке, обнажая в левом ухе массивную серьгу и еще несколько тонких колец.

— Вы… Пересекали экватор? — спрашиваю несмело, неожиданно для самой себя. — Или достигали мыса Горн?

В глазах капитана загорается любопытство.

— С чего такой вопрос, сеньора?

— Насколько мне известно, подобные подвески в ушах… — запинаюсь на мгновение, боясь произнести слово "пираты", — представителей вашей профессии – это символы дальних странствий и сложных путешествий. Говорят, серьги дарят, когда впервые моряки пересекают экватор или же достигают мыса Горн.

Мужчина заливается искренним смехом.

— Все верно, сеньора. Открою вам тайну: я делал обе эти вещи неоднократно. Завершившиеся войны за испанское наследство заставили бороздить морские просторы бескрайнее число раз, можно было бы создать новую карту мира, — улыбка его обезоруживает, голос бархатист...

И я не могу не улыбнуться ему в ответ.

Князь

Тьма дышала. Воздух вибрировал от густых, осязаемых эмоций. Отдаленно напоминало час перед грозой в древнем Уре, когда боги еще ни разу не спускались к людям. В пелене хаоса заблудшие души находили независимость, и вселенский мрак становился их спутником, наполняющим жизнь чувствами, которые лишь в темноте могли приобрести истинный смысл. Шум, гвалт, сумятица, ругань, внутренние конфликты и ломающиеся оковы собственных ограничений… Лишь в балансе хаотичности открывается, насколько существование остается уникальным и интересным.

Спустя тысячи лет жизни осознаешь: самый изысканный вид хаоса – не тот, в котором участвуешь, а тот, за которым наблюдаешь.

Сидеть в стороне и смотреть, как мир рушится сам по себе – крайне привлекательная красота. Хаос искренен в своей эстетике. Прямодушен в желаниях. Элегантен в деталях. Он не маскируется под гармонию, не прячет уродство; нет, он вечно пребывает в движении и перетекании форм. И беспорядок становится восхитительным и приятно волнующим, когда ты просто катаешься на его волнах, наблюдая и чувствуя, как сущее вокруг тебя разваливается и перестраивается.

Пожалуй, это самый честный способ понять непредсказуемую природу жизни, и самый лакомый вид свободы.

А я среди этой свободы и зритель, и сцена.

Потеряшки и искатели наживы. Прожигатели жизни и жаждущие испить ее сполна. Все они – поленья для вечного движения мира; и в горне увенчанного обломками искусств и жизней Заведения их эмоции сливались в непредсказуемый танец бытия. Счастье, страсть, боль, разочарования – потрясающее разнообразие вкусов.

Мягкое, чуть дымное свечение струилось из отдаленного сепарэ, отгороженного от основного зала тяжелым черным бархатом.

Я не удержал легкой полуулыбки. Какая ирония, искатель покоя и искупления становился завсегдатаем обители Хаоса! И как много сумятицы приносили его мятежной сути эти походы, как упоительно соблазн рушил его нынешнюю форму! В сердце безумия глупо искать умиротворения и бесстрастности, и я ощущал в воздухе горьковатый вкус сомнений и попыток держать огненный норов демона в узде.

Что ж, еще немного, и томящийся зверь освободится, неся за собой разрушение и беспорядок. Признать, я с превеликой радостью взглянул бы, как вырвавшийся из оболочки дракон разнес бы половину города. Столько силы в том будет, столько сладкой первозданной энергии!..

А еще поучительного урока: от себя не сбежишь, и нутро на привязь не посадишь. И уж тем более не стоит рядиться в праведника и проповедника, пытаясь навязать другим отравившую тебя мысль об искуплении.

Подошел к кабинету и небрежным движением трости распахнул бархат, входя в сепарэ.

— Ияр, — протянул я, и глухое эхо лениво отозвалось в тенях, — и вновь ты мой гость! Рад видеть, — играючи склонил голову в знак приветствия и вальяжно сел на диванчик напротив мужчины.

— Князь, — глухо ответил он в приветствие.

Внешне Ияр всё так же молод: не увидеть в нем древней сущности, умудренной опытом. Одет просто: светлая рубаха и такие же брюки. На груди виднелось золотое украшение, составленное из незамысловатых пластин. Жемчужно-белые волосы падали на плечи, а глаза демона отливали серебром. В целом, вполне малопримечателен для жителя Нигде. Но если быть чуть внимательнее, присмотреться к шее и запястьям, то можно различить едва заметные переливающиеся чешуйки, сокрытые под человеческой кожей… А вот уже такие сущности даже для нашего чудного города диковинны.

Если, конечно, это не старый знакомый, решивший зачастить с визитами.

— Я уж сбился со счета, сколько раз за последнее время ты успел посетить Заведение, — произнес я слегка насмешливо, закидывая ногу на ногу. — Неужто решил сменить бескрайние заснеженные просторы собственного дома и переселиться в туманный Нигде? Или всё никак не можешь насытиться песнями моей очаровательной работницы?

— Не слышу в твоем голосе радушия, Хаос, — Ияр усмехнулся в ответ.

— А я и не собирался играть гостеприимного хозяина. Твой свет – скверный товар. Он распугивает грешников и безумцев, а для меня они куда ценнее. Одни хотят испробовать всё, другим нечего терять. Я их привечаю и берегу, а из-за твоей ныне целомудренной ауры посетители становятся слишком правильными. Мне здесь праведность не нужна.

— Мне казалось, я достаточно плачу за посещение твоего Заведения.

— О, более чем! Но не столько, сколько приносит вульгарная нежить или развратные сновидцы. И явно меньше, чем мне могла бы принести толпа чертей, суккубов или ожидающих отправление в чистилище людей, — пожал плечами, не переставая, однако, улыбаться. — Да и, знаешь, я ценитель здешней атмосферы: искренне горжусь своим детищем и не хочу его пачкать сдержанностью. Так что рекомендую тебе с большей охотой включаться в предлагаемые в Заведении активности, иначе наступит час, когда на моих дверях появится табличка "огнедышащим тварям вход запрещен". И приписку сделаю: "даже если они находятся в человеческом обличье".

— Даруй мне Мардук покоя, — пробормотал Ияр, качнув головой. Выждал паузу, а следом громче добавил: — ты так язвителен сегодня, Князь. Неужто опять перенял чью-то манеру общения? Твои давние друзья в гости наведывались? Я не замечал адских лошадей в Нигде с позапрошлой Жатвы; проглядел?

Я сжал зубы, на секунду щурясь, а затем вновь принял выражение лица совершенно безмятежное:

— А ты чрезмерно напряжен, — парировал, склонив голову к плечу. Предпочел вернуть диалог к прежней теме, не заостряя внимания на тех, на кого намекал дракон. Легкое свечение вокруг Ияра мелко подрагивало, и холодный туман клубился у его ног. Я хмыкнул. — Мысли твои растленны, но ты не даешь им волю. Мечешься между покаянием и желанием, и своей упрямостью портишь атмосферу Заведения.

Ияр недолго молчал, крутя в руке фиолетовый дымчатый напиток, что переливался серебром в хрустале.

— Я много раз предлагал соглашение и просто просил тебя. Отдай мне Адель, и я больше не потревожу твое царство беспорядка.

— "Отдать"? Она не вещь, не моя собственность и не моя рабыня. — Голос мой стал ниже, тише, тверже. — Мы заключили с девушкой сделку, и пока она соблюдает свои обязанности, и соблюдаю свои.

— Всё может быть иначе: выиграешь и она, и ты.

— Я держу свое слово и не собираюсь повторять тебе неизменный ответ тысячу раз. Или тебе нравится испытывать моё терпение? Оно не безгранично, Ияр, а наша старая дружба умерла слишком давно, чтобы…

— "Дружба"? — перебил меня с искренним смехом демон. Я и сам посмеялся грудью. — Использовать других в своих целях – не значит "дружить".

— У нас бывали хорошие времена и веселые дни.

Посерьезневший Ияр ответил не сразу.

— Да. — Сказал глухо. — Бывали.

Где-то внутри я ощутил, как Адель вырвалась из мороков алого зала, и довольно хмыкнул.

Адель никогда не была покладистой. Она служила в Заведении – услаждала взоры и слух гостей. По собственному желанию девушка могла исполнять разного рода просьбы посетителей и получать за это личную оплату, не идущую в счёт моей прибыли. Я не был против. Адель и так хорошо помогала выкачивать нужную мне энергию из гостей. Я, в свою очередь, даровал ей покровительство в Нигде, дал кров и пищу, платил за её услуги и, как и для прочих работников, создал защиту от попыток испить её жизнь и душу посредством имени – девушка вполне могла называть его и откликаться без страха. Безусловно, моя защита не могла уберечь её от тех, чья магия рушила щелчком такие незатейливые чары, но сильным созданиям обычно не было дела до подобной лёгкой добычи.

Да, пожалуй Адель была притягательной людской девушкой. Утопленница, которой повезло. Её привела ко мне Циара, помнившая ещё собственную человеческую жизнь и не сумевшая сдержать сочувствия; а быть может, ощутившая в Адель зачатки энергии Межмирья. Разницы, в общем-то, никакой для меня не было. В Адель кипело желание мести, боль раскроила сердце; а вместе с непоколебимой тягой к свободе, необузданной смелостью и отчаянным упорством рождалась сила, хаотичная и неудержимая, подобная стихии.

Наше сотрудничество – взаимное паразитирование, единственно искренний и самый целесообразный тип отношений.

Ияр встретил её случайно – на ярмарке в центре Нигде, где Адель бродила с Ноэ, выбирая шелка и вина для Заведения – и в тот же миг возжелал. Он наивно полагал, что ему будет достаточно просто появиться в ее жизни, предложить успокоение тревог. Его чаяния не были лишены здравого смысла – Ияр привлекателен, да и природного драконьего магнетизма у него не отнять: дамы всегда слабели перед его обаянием, готовые отдаться ему хоть на одну ночь, – однако Адель не просто сопротивлялась его чарам. Они на нее не действовали. В привычном, конечно, для Ияра смысле.

Околдовывать Адель он не хотел, магическое воздействие посчитал бы собственным проигрышем, и проще всего для дракона стало найти причину отказа девушки в ее работе в Заведении. Словно то было следствием влияния моей энергии на ее мысли, и она принимала решения, не осознавая их последствий. Избегала его ухаживаний из-за меня, а не потому что Ияр не стал ей интересен.

— Ты травишь ее хаосом, но я чувствую в ней свет, — неспешно сказал мужчина то, что я вполне ожидал услышать.

— Мы, вроде, закончили.

— Я прошу тебя дать её чуть больше воли, чтобы я…

— Чтобы ты "что"? Удовлетворил похоть и утихомирил рвущийся норов?

— Спас её, — отрезал демон, сжав следом губы.

Я ухмыльнулся, побарабанив пальцами по спинке диванчика:

— Она не твоя искупительная свеча.

— Я не пытаюсь искупить прошлое спасением одной жизни. Но я мог бы подарить ей забвение прошлого и покой. Раз уж Адель оказалась в Межмирье, пусть бесконечность проведет без дурных воспоминаний и отравляющих мыслей. Я могу подарить ей иную участь. И другую сторону Пустоты, отличающуюся от Нигде.

— Мой любезный Ияр, с каких всё-таки пор ты помышляешь, что можешь судить о "добром" и "злом"? Неужели уверовал в присказки о "темном" и "светлом"? Это иллюзия. Не твоя уверенность, нет: само деление на плохое и хорошее, на правильное и ложное. Это старые сказки. Удобные, но лживые.

— Её месть ничего не переменит.

— Да. Ничего не переменит, — пожал я плечом. — Но определенное удовлетворение принесет.

— Разве что отравит разум.

— И, вероятно, излечит. Уж явно не хуже, чем твой благочестивый покой, — вновь усмешка. — Сейчас для тебя желание мести чудовищно. А для нее оно спасительно. Ты уверен, что ей нужен твой свет, но она раз за разом его отвергает и предпочитает ждать от меня частичку хаотичной энергии. Потому что, знает – она подарит ей желаемое. Да и не тебе говорить о свете, — ухмылка стала жестче, я чуть наклонил голову, глядя на Ияра из-под бровей, и по сепарэ прокатился холодный ветер, родившийся из ниоткуда и канувший в никуда.

— Никак не можешь избавиться от любви к магии, которую украл у Пазузу²? — бесстрастно поинтересовался демон.

Я рассмеялся.

— Не пытайся сместить акценты, Ияр. Не тебе говорить о свете, — повторил жестче, посерьезнев. — Или мне напомнить, старый друг, о временах, когда ты носил иное имя? Когда звался Асагом ³нес мор, пламя и разрушения? Когда сжигал города дотла, и тысячи людей сгорали заживо в твоем огне? Чума на крыльях, пожирающая целые поколения. Помнишь, как тебе нравились предсмертные вопли? Как чернели легкие младенцев от твоего дыхания? Ты пришел в Нигде с новыми глазами, Асаг, но истинное имя твое все ещё за тобой шепчет.

Ияр сжал губы в тонкую полоску, и на щеках его заходили желваки. Злость демона осталась сладковатым привкусом на кончике языка, и я посмеялся в бороду, опираясь о трость.

— Прекрати, Князь.

— Почему? Я лишь пытаюсь понять, чего ты ищешь в Адель, почему именно она? Вряд ли девушка напомнила тебе кого-то из ушедшего прошлого. Неужто действительно такой голод будит в тебе её свет, её боль, её страсть от отчаяния? Или девичий отказ раззадорил интерес? — И, почти хищно глядя на Ияра, проговорил последнюю фразу тихо, хрипло, чеканя каждое слово: — или чарующий голос ее коснулся твоего давно угасшего угольного сердца?

Дракон напрягся, но не вспыхнул. Только сквозь зубы выдохнул:

— Ты не изменяешь своей философии, Хаос, и во всем видишь игру и фальшь. А мне впервые за тысячу лет показалось, что я полюбил.

И я не сдержал смеха. Мой хохот откликнулся эхом по всему Заведению, задрожали свечи, на короткий миг утих шум, чтобы в следующую секунду усилиться.

— Мы не можем любить, Ияр, это не в нашей природе.

— Ты просто не знаешь, каково это.

— И хвала каждому богу, Первозданной материи и самой Безликой! Очень надеюсь, что так и останется до конца сущего.

— Ты надеялся и до конца сущего проходить неназванным, — вдруг желчно заметил Ияр. Улыбка спала с моего лица, я сощурился, глядя на собеседника. — Ходят слухи, что тебя прокляла Всадница Смерти. Говорят, что она нарекла тебя именем, и что теперь ты пытаешься обратить ее магию вспять. Наслышан и о твоих безуспешных попытках снять ее заклятие, — Ияр уколол в ответ, и в глазах его блеснул привычный плотоядный огонь; я стиснул зубы, — и о жертвах, что приносишь в бесчисленном количестве, лишь бы избавиться от имени. Скажи, Хаос, неужели за тысячу лет не устал от обезличенных обращений? Разве не ощутил себя после наречения более живым? Какое имя она тебе дала? Корвус?

Вихрь ледяного ветра пронесся по Заведению. Сбил бокалы и бутылки, потушил на долю мига свечи.

— Ты напряжен, дружище, и позволяешь себе непозволительную дерзость, — ответил я дракону предостерегающе тихо. Осклабился. — Не переживай, я помогу тебе избавиться от тяжести, — и хлестко щелкнул пальцами.

Воздух зашевелился. Он густел и извивался, как дым из курильницы, и фантом быстро стал обретать очертания: сначала силуэт, потом черты, наконец – кожа, взгляд, дыхание. Полупрозрачные ткани застелились по точеным изгибам фигуры, морок провел тонкими длинными пальцами по бедрам, подтянутому животу, аккуратной груди…

И морок воплотился в Адель. Она как бы невзначай потянулась к Ияру, но, рассмеявшись, тряхнула волосами и села на мои колени, принимаясь ластиться, как кошка, и легкая вуаль на ее плечах совершенно бесстыдно открывала взгляду юную красоту. Ее кожа светилась в полумраке.

Я коснулся ее, легко, почти нежно – и в этой мнимой ласке было больше издевки, чем страсти. Провёл пальцами по ложбинке меж грудей и выше, к шее. Сжал ладонь под ее челюстью, скользнул большим пальцем по пухлым податливым губам. Бросил взгляд на бледного замершего Ияра.

Аура дракона стала чуть холоднее, темнее. Фантомная Адель тем временем перехватила мой палец губами и, прикрыв глаза, принялась посасывать его, скользя влажным языком по фаланге и тихо постанывая.

— Прекрати, — твердо проговорил Ияр, оставаясь, однако, на месте.

— Зачем? Разве это не выглядит чарующе? — Адель тем временем изогнулась на моих коленях, тёплая, послушная. Провела ногтем по моей груди, осыпала шею поцелуями и прижалась телом. Я позволил ей стечь с коленей и встать передо мной на колени, подобно тому, как встают перед алтарём. Лишь тогда я лениво кивнул в сторону дракона. — Но еще слаще забываться в грезах. Они сладки и горячи, Ияр, и знают твои желания лучше тебя самого.

— Это не более чем иллюзия. Твоя иллюзия, испорченная и извращённая. Ловушка, чтобы отравить сознание и парализовать волю.

— Так насладись этим ядом. Пусти себе под кожу немного хаоса и позволь ему сжечь твои внутренности дотла. Тебе понравится, — сказал я, поднимаясь, пока Ияр пытался перехватить руки опустившегося пред ним на колени фантома.

Её тонкие, почти невесомые пальцы коснулись ткани его одежды. Легкие, будто случайные касания скользнули по его бёдрам, потом к животу, затем – к поясу. Она смотрела на него снизу вверх, глазами, в которых не было ни человеческого тепла, ни страха. Лишь голод. Тот древний, неутолимый, что веками будоражил собственное нутро Асага.

В иллюзии была доля правдивых грез. И в этой доле – его слабость.

Пока Ияр сдержанно, но судорожно пытался остановить её руки, его пальцы проходили сквозь фантом, будто через плотный пар, и лишь усиливали тусклый жар, поднимающийся в груди чувствующего касания демона.

К сожалению для него, призрачная Адель могла стать физически им ощутимой лишь в том случае, если он принимал и вступал в её игру.

— Позволь ей подарить тебе сладкую ночь. За счет Заведения, — и я круто развернулся, покидая сепарэ.

— Князь! — услышал за своей спиной хрипловатый оклик Ияра. Обернулся, видя, как ладони Адель скользнули под рубашку дракона, а губы оставляли влажную дорожку поцелуев на его животе. — Убери свои мороки.

— Ты ведь сам того не хочешь, — искривил я губы в усмешке. — В противном случае она бы уже исчезла. Тебе это нравится. Так зачем обманываешься? — золотистое свечение от мужчины густело тьмой, и плечи фантома стали физически ощутимы под сжимающими их ладонями древней сущности. — Позволь яду Венеры отравить твой разум без остатка.

Я вышел из сепарэ. И, как только шагнул за порог, улыбка сошла с моего лица.

Тысячелетия прошли, а Ияр не изменял себе – всё так же самодоволен, всё продолжает играть драматические роли – и тщетно пытался подчинить первозданную энергию разрушения. Тратил ее понапрасну, сдерживая в оковах неподходящей ему плоти. Неужели он, распространявший язвы одним дыханием, верил, что из отравленного может вычленить живое?

Но боле прочего противила его попытка уколоть меня. После бесчисленных поучений демон решил, что смеет сыпать остроты? Играть с огнем опасно, он может разгореться, и глупо, что дракон забывает эту простую истину.

В череде забытых воспоминаний скользнула Месопотамия, горящие города, охваченные кусающим небеса пламенем, и сладкий вкус людской паники на моих губах. Славные времена были. Да и я был еще юн и горяч, полный ярости и стремления к бесцельным разрушениям…

Но длительное пребывание в людском мире отравило вполне человеческими болезнями: тоска, усталость, ощущение времени, которое для людей существовало. Нахождение в их клетке опротивело, божественный чертог не прельщал никогда, и лишь в Пустоте я нашел себе место, только в Нигде смог остаться, почувствовав себя дома.

Посетители Заведения покорно расступались, пропуская меня вперед, а я и не замечал многообразия публики вокруг.

В один только миг вдруг замер и оглянулся, нахмурившись. Показалось буквально на секунду, что среди нежити и монстров мелькнул женский силуэт в алом плаще. Незнакомка точно обернулась. Я не успел различить ее лица, но ярко сверкнула подвеска на ее шее…

Прошедший мимо кинокефал смахнул морок, и на месте, где только что на фоне мрака Заведения горело красное пятно, не осталось ничего. Отражение свечи в бокале. Стол, за которым пара ведьм играла на три последних вдоха.

Я тряхнул головой и, прокрутив трость, стремительно направился к себе. В груди загорелось. Видения. Даже в нашем мире ничего хорошего они не сулили. Особенно, когда являлись первозданным сущностям.

Тем более, когда являлись первозданным сущностям.

— Князь! — Ноэ внезапно появился по правую руку и почтительно склонил голову. — Двенадцать земных ведьм, рожденных шестого числа каждого людского месяца, собраны.

— Уже? Прекрасно, — глянул на стригоя, что заложил руки за спину и важно вышагивал рядом. В лице его, которое он старался сохранить серьезным и невозмутимым, скользила юношеская радость. Я остановился, кладя ладонь на его плечо. — Ты быстро справился, хвалю.

— Покорнейше благодарю, Князь! Почитаю за честь служить вам, — вновь поклон. — Прикажите подготовить к ритуалу?

— Как только завершится жатва, — ответил, оглянувшись. Зацепился взглядом за сепарэ, где должен находиться Ияр. Да, было бы отлично, если бы истинная сущность дракона вырвалась и разгромила город. Столько хаоса, столько энергии, которой можно насытиться, которую можно перенаправить в необходимое мне русло. — Хотя, повремени. Держи их под присмотром, не давай повода бояться. Мне нужно, чтобы их страх был свежим, острым, оглушающим. Одари очарованием, увлеки в соблазны, развлеки, коль потребуется. Пускай остаются в Заведении и набираются сил, пускай забудутся здесь.

— Будет сделано в лучшем виде.

И после слов Ноэ я щёлкнул пальцами и, обратившись в воздушный вихрь, растворился в воздухе на сотую долю мига и тут же материализовался в покоях своего поместья. Тьма, ползущая по полу, пугливо расступилась, призраки растаяли.

— Приведите мне Циару. Сию секунду, — хрипло отчеканил в пустоту, скидывая на пол камзол.

Неспешно дошел до козетки, вальяжно развалился на ней, закидывая ногу на ногу, а руки – на спинку. Ощущал, как желваки перекатываются на щеках. Прикрыл глаза, прислушиваясь к себе, и внутренняя сущность ответила бесконечностью, рождением и смертью миров, кричащей тишиной и беззвучным коллапсом, взрывами звезд и первым стуком сердца.

А затем ощутил, как женские ладони легли на плечи. Пальцы скользнули вниз по груди, задевая многочисленные цепи на жилете. Не двинулся, когда горячее дыхание коснулось шеи, а теплые губы, задевая мочку уха, прошептали:

— Неужто сменил гнев на милость, сладкий?

— Осторожнее, Циара, — ответил холодно, продолжая неподвижно сидеть с закрытыми глазами. — Мне не доставит труда сменить пешку.

Слышал, как сирена усмехнулась; как зашуршало платье, когда девушка обошла козетку и опустилась в подготовленное кресло напротив.

— И я скучала, Княже. Зачем позвал?

— Девчонка. Адель. Которую ты притащила в Заведение. Скажи ей, что я готов изменить условия. Сделка преждевременно вступит в силу, и ей не придется ждать. — Открыл глаза, упираясь взглядом в лицо Циары. — Я дарую ей кровь, если она сможет вынудить Ияра скинуть оболочку. Если сможет вывести его на эмоцию, что освободит зверя.

Сирена, в глазах которой мелькнул интерес, едва заметно приподняла бровь.

— Хочешь проучить старого знакомого, да?

— Время ей, пока песочные часы Ноэ не обронят последнюю песчинку, — ответил, проигнорировав слова девушки.

Та помедлила. Чуть склонила голову на бок, обнажая белоснежную шею, на которой красовалась кружевная бархотка:

— Почему ты не предложил это Адель сам? К чему посредник?

— Считаешь, что смеешь задавать мне вопросы? — поинтересовался лениво.

— Каким мы стали злюкой, — сирена театрально надула губы. — Неужели до сих пор сердишься из-за такой мелочи? Неужели готов забыть все те сладкие моменты, что мы провели вместе, из-за призабавной шутки? — я вскинул бровь, молча глядя на Циару. — Признай, Князь, это ведь был самый приятный просчет в твоей жизни. К тому же, за что мне твоя немилость? Тебе следует обозлиться на Всадницу, это было ее закляти...

— Молчи.

Девушка покорно замолчала, игриво поджав губы, а я, выдохнув через зубы, помассировал лоб.

Клятый миг наречения! Кто бы мог подумать, что меня так легко надурят?

Я и сейчас мог воскресить в памяти свои покои. Нахождение на грани меж миром сущего и призрачного. Разгоряченное тело Циары – мое, принадлежащее лишь мне; покорное, податливое, – рваные движения, исступленные поцелуи. Прекрасная игра, которая нравится нам обоим... Ожерелье, похожее то ли на ошейник, то ли на цепь. "Князь, позволь надеть на твою шею? Хочу оседлать тебя и заставить задыхаться от моей близости". А игры занимательны, когда могут удивлять. Игры забавны, когда сильный игрок изображает покорность. И Циара надевает ошейник мне на шею. Щелчок замка, натянутая цепь. Быстрее, глубже; ее губы на моей шее. Потеря контроля, а вместе с тем – острая, всепоглощающая боль. Перед глазами мелькает вселенная, объятая огнем, и вспыхивающая золотом тьма черных глаз; внезапно пропадает воздух в легких, и чувствую, как от ошейника по телу змеится сильный яд, прожигающий кости, отравляющий энергию. Пытаюсь вырваться, пытаюсь заглушить, подчинить, разрушить – но смертельный могильный холод точно в камень обращает, и я слышу, как стонами из Циары рвутся слова: "Исполняя волю... Всадницы Смерти… Нарекаю... Тебя отныне и до скончания времен... Пока Страшный суд... Не обратит слова в прах... Корвусом...". Дрожащее тело сирены изгибается, она сжимает до боли мои плечи.

"Корвус".

Треклятый "вороненок"!

Невольно скривился, в который раз ругая себя за глупость. Смерть отравила ошейник своими чарами, и я по собственной глупости надел его на шею и позволил яду распространиться по своим жилам.

Самым отвратительным стало то, что наречение не являлось ни проклятием, ни магическим обетом, ни чарами. Колдунья словно перекроила меня изнутри. Нашла момент, когда я не буду ожидать подвоха и стану уязвим, и надела на меня наречение руками той, которой не опасался.

Побарабанил пальцами по спинке козетки.

Впрочем, опрометчиво было и Циаре доверять: она тоже играла от скуки. Потеряв человеческую жизнь и очнувшись сиреной в Черных водах, ощутила силу. Возжелала большего. Забылась ею французская Фронда, исчезло из памяти прежнее имя. Лишь холодное прикосновение кулона в форме сердца – подарка тетки-ведьмы, той самой, что некогда предрекла ей гибель от любви – напоминало Циаре о том, что когда-то она была смертной. Очнувшись в Нигде, сирена была во власти гнева и мести: частые эмоции людей, потерявших жизнь и ставших частью Межмирья. Но затем, упоенная новыми возможностями, Циара осознала, что нашла приют среди могущественных морских созданий, которые обитали в этих мрачных водах.

Потопленница, обвиненная в ведьмовстве и сброшенная в бурные воды собственным суженым – может потому она так прониклась Адель, чьи легкие поглотил океан?

За смятением пришло принятие, и получившая имя Циара влилась в сумбурный Вакуум, наполненный такими же потерянными, искателями, дельцами, одиночками, отверженными и находящими. Она жадно училась. У травниц и ведьм, у шаманов и фокусников. Судьба привела Циару к стенам Заведения, а желание познать свою тьму заставляло сирену остаться подле меня. Вспыхнувшая страсть дурманила рассудок, но раз за разом Циара сбегала, отправлялась в плавание по неприглядным глубинам, стремясь разыскать древнюю магию, способную исполнить её растущие желания. Больше получаешь, больше жаждешь; да и пучина подначивала сирену и нашептывала ей: "Ты была жертвой, но станешь хищницей".

В бездонных Черных водах Циара впервые ощутила вкус власти – горький и опьяняющий.

Сирена становилась всё сильнее и увереннее, всё независимей и хитрее. Я не мог злиться на нее за стремление играть теми, кто рядом, ибо, к чему лукавить, сам в ней то и воспитал.

Всегда. Всегда я наслаждался силой. Контролем. Тем, как трепещет мир под моими пальцами. Доводил прочих до крайности, играя с эмоциями и жадно наслаждаясь каждым манипулируемым движением. Ибо мир скучен. Статичен. Понятен и прост до пошлости и тошноты.

А когда к тому же твоя жизнь непозволительно длинна, ничего и не остается, как искать себе праздных развлечений. Притворяться. Обманываться и обманывать. Примерять роли. Скрывать маски.

Не существует ни верности, ни предательства. Не существует уз и привязанностей. Нам никто не может изменить, но нам не на кого и положиться. Никто не может нас предать, потому что никто никогда и не принадлежал нам.

Мы все играем, и вопрос только в том, как к этому относиться и какие правила принимать.

Я усмехнулся, и Циара, державшаяся до того расслаблено и слегка насмехательстки, напряглась.

Желание вернуть Циару в эту "незавершенную партию" – всего лишь очередной каприз. Разве не иронично? Сначала она помогала Всаднице наречь меня, а теперь будет невольно способствовать снятию этого же имени. Забавно.

В свое время немало веселило желание Циары привязать меня к себе: желала она этого не столько из-за чувств, сколько из стремления ощутить превосходство. Наше влечение друг к другу напоминало жажду, испепеляющее дерзновение. Мне нравилась ее строптивость и, пожалуй, сирене действительно удалось запомниться среди череды лиц и событий моего существования. Наши встречи в какой-то момент стали двусмысленными: я осознавал нарастающую зависимость, но одновременно не мог отказаться от странного удовольствия, которое мне приносила девушка своими играми.

— Князь? — наконец не выдержала Циара.

— Отправляйся к Адель. Сообщи ей мое решение да убеди, чтобы приняла новый вариант сделки.

— Ну, раз ты так просишь и нуждаешься в моей помощи… Всё равно собиралась заглянуть к ней. Передам твои слова.

— Убеди ее.

— И какова же будет оплата, Княже? Что я получу за свою услугу?

Я улыбнулся, обнажая зубы:

— Опыт.

— Опыт? — из груди Циары вырвался смешок.

— Именно. Потренируешь искусство убеждения. Полезный навык.

— Хорошо, — согласилась сирена даже слишком легкою — Но ты явишься в мой дом, когда придет и завершится следующая жатва. — Не сдержал смешка. — Хочу побыть с тобой наедине, без приставучих призраков, теней и фантомов, обитающих в твоем доме, — она поднялась с кресла и театрально потянулась.

Я, не скрывая любопытства, следил, как она неторопливо подошла, дотронулась до моей щеки острыми темными ногтями.

Поймал запястье, ощутив под пальцами лёгкий пульс. Сжал крепче, не сводя взгляда с глаз сирены. А сердце её заколотилось быстрее.

— Корвус, — томно протянула сирена, и голос ее был мягким, но неясным, словно запел дальний ветер. — Я бы вырезала и съела твоё сердце, Князь. Как жаль, что его у тебя нет.

— Единственное, зачем ты бы могла вырезать мое сердце – чтобы заполнить собственную пустоту в груди.

Звучный смех девушки прокатился по поместью, а сама сирена уже испарилась туманной дымкой, оставив за собой лишь сладко-дымный шлейф аромата ее кожи.

Глава 2

Аделина Буланже

Сначала мы пересекаемся словно случайно – находим друг друга глазами средь людей, сталкиваемся на прогулках, – затем намеренно ищем встреч взглядами и обмениваемся благожелательными улыбками. Постепенно наши встречи становятся регулярными. Общение начинается с непринужденных разговоров о погоде, морских пейзажах; и мужчина рушит всякое мое представление о пиратах: он образован, оказывается сведущ в музыке и литературе. На одной из встреч мы почти полчаса обсуждаем назначение Андре Кампра⁴ генеральным инспектором Королевской академии музыки.

Гектор де ла Серна.

Радуюсь, когда наши случайные встречи на улице перерастают в преднамеренные свидания, когда мы согласовываем время и место следующего рандеву. Я стараюсь улизнуть от присмотра родителей и прислуги, благо, в усадьбе постоянно шумно, приготовления к свадьбе не стихают ни на час.

Удивительно то, что так много этих приготовлений в моей жизни – они нескончаемы, бесконечны, воруют мое время от утра до ночи, – но я абсолютно не помню их. Званые обеды. Гости, примерки, согласования… Всё стирается, когда я ускользаю на свободу, когда диалог с корсаром уводит далеко от дворянской суеты.

Говорить с Гектором легко. Слушать его приятно. Приятно находиться в его компании, делиться чаяниями о грядущем, фантазировать о том, что еще сокрыто от человеческих глаз в этом огромном мире.

Наше взаимное любопытство растет: с каждой встречей мы становимся ближе, понемногу открываемся друг другу, делимся мыслями, надеждами и мечтами. Однажды вечером, когда закат окрашивает море в цвет старого вина, я узнаю, что много лет назад Гектор бежал из дворянской семьи, подобной моей, лишь рожденной иным государством. Некоторое время он служил во флоте, но довольно скоро оставил привычную службу и сменил ее на корсарскую.

— Я оставил родной дом и семью, и отец без толики сомнения отрекся от меня, — признается Гектор, опершись о грубое каменное ограждение старой пристани. — Он считал, что честь дворянина – в послушании, а не в доблестных делах, способных лишить жизни. Наверное, я даже могу понять его: отец похоронил много братьев и двух старших сыновей, стремящихся прославить имя подвигами, и не хотел потерять и меня, но… Получилось обратное.

— Не жалеешь, что разорвал связь с семьей и домом?

Гектор медлит.

— Они остались по ту сторону Пиренеев слишком давно.

— Это не ответ.

— Нет, — соглашается он, негромко смеясь грудью. А у меня начинает покалывать кожа внизу спины: то ли от смеха де ла Серна, то ли от ветра с воды. Затем корсар оборачивается и несколько мгновений внимательно смотрит в мои глаза. — Не жалею, сеньора. Никогда не жалел.

— Почему?

Мужчина пожимает плечами, будто теряясь от вопроса. Переводит взгляд к морю, и закат очерчивает его бронзовый профиль золотом.

— Наверное, как ни странно, для меня уход из семьи стал делом чести. Может, то бурлила горячая юная кровь, но я нестерпимо желал доказать отцу, что способен без его громкого имени получить и славу, и богатство. — Он недолго молчит, прежде чем отстраниться от ограждения и протянуть мне руку. — Прогуляемся?

Солнце медленно закатывается за горизонт, шуршит прибой, и теплый ветер ласково касается кожи. Гектор терпеливо отвечает на мои вопросы, рассказывает, а у меня в груди горит, и не могу объяснить себе природу этого жара.

Из рассказа де ла Серна постепенно складывается история бесстрашного человека, который, не боясь ответственности и риска, еще совсем юным начал строить свой путь к успеху.

Гектор быстро заслужил уважение команды и прошел путь от канонира до квартирмейстера, не раз он вел абордажную команду и сам оказывался в самой гуще схватки; а когда у берегов далекой Америки в налетном сражении погиб капитан корабля, команда единогласно избрала Гектора ему на смену.

Первый раз он вернулся в отчий дом спустя пять лет после бегства. Вернулся, уже являясь капитаном быстроходного и смертоносного "Сердца дракона", чтобы показать отцу, что отвага, которой тот так в нем боялся, вовсе не обязательно должна привести к могиле. И отец с гордостью принял возвращение блудного сына. Он, должно быть, впервые за долгие годы посмотрел на Гектора не как на мальчишку, бросившего семью из безрассудства, а как на мужчину, сохранившего дух, которым некогда славился род де ла Серна.

"Не зря в тебе течет кровь конкистадора!"

Впоследствии темпераментный Гектор поступил на королевскую службу, но быстро понял, что казённое жалование и указы из Мадрида не для него.

— И тогда ты выбрал пиратство? — осторожно спрашиваю, и тут же осекаюсь.

— Мы корсары, леди Буланже, — с мягкой улыбкой поправляет он, — Мы – волки с королевским ошейником. И это чудесно. "Сердце дракона" стоит в порту легально, и через месяц я получу каперскую лицензию. А потом… — его глаза вспыхивают. — Потом – никаких приказов, кроме собственных. Никаких границ, кроме горизонта. Да здравствует море, да грядет свобода!

Искренне улыбаюсь его воодушевлению, но тут же вспоминаю о другом, куда более существенном вопросе, и недоверчиво хмурюсь:

— Но если ты испанец, почему твой корабль стоит в Марселе? Разве тебе здесь рады?

— Рады? Нет, не особо. Но пока я топлю английские суда и делюсь добычей с французской короной, делают вид, что не замечают моего акцента.

"Сердце дракона", корабль, известный своей скоростью и силой, стал легендой на море. Гектор и его команда совершали успешные плавания, занимались налетами и грабежами, исследованием новых земель и охотой на врагов короны. Их слава росла, обрастая слухами и преувеличениями, а одно только упоминание "Сердца дракона" вызывало страх и трепет среди недругов.

В воздухе пахнет солью, дегтем и пряным табаком. Ветер с моря запутывает пряди моих волос в кружевном воротнике, а запах водорослей и кожи самого де ла Серна – дикий, сотканный будто из можжевельника, железа и пряностей – обволакивает подобно дыму.

Я слушаю Гектора и теряюсь в рассказах о далеких берегах – о небе, где совершенно иные звезды сияют совершенно иначе, где воздух другой. Представляю себя там, на другом конце света, дышащей морским бризом и погруженной в чарующую красоту природы.

Гектор, которого в моих кругах называют не иначе как "испанским дьяволом", говорит о людях иных стран, о городах, по которым ему доводилось ходить, о незнакомых улицах и домах, совсем не похожих на те, что я привыкла видеть. В его словах столько жажды приключений и неизведанного, что я жадно ловлю слова и образы. Мне всё сильнее хочется увидеть эти далёкие берега самой: открыть новые миры, встретить новых людей и узнать, что ещё есть там, за горизонтом, где каждый вечер прячется солнце.

Ах, как чарующе было бы увидеть это вместе с Гектором!

***

К середине июля Гектор начинает являться в наше укромное место в заброшенном саду, и мы встречаем рассветы вместе, глядя на искрящееся море и подернутый сиреневой дымкой горизонт.

Я все чаще думаю, что живу в клетке. В золотой, ухоженной, сверкающей, полной дорогих тканей и шелков – но клетке. Каждый шаг должен быть выверен, каждая улыбка должна приходиться к месту. Даже мое молчание должно быть одобрено. Груз чужих ожиданий давит, пока не начинает вызывать страх оступиться и опозориться; больший ужас рождает лишь неминуемое приближение осени. Дни и недели проносятся быстрее ветра, и время утекает, как песок сквозь пальцы. Я чувствую, что опаздываю, что уже опоздала. Потеряла собственную жизнь, еще и не успев обрести над ней контроль…

И на все мои сомнения – скрытые мольбы о помощи – ответами от матери и отца служат очередные нравоучения и указания. "Ты будешь хорошей женой. Будешь хорошей хозяйкой. Родишь Луи наследников. Полюбишь Париж. Qui ne peut ce qu'il veut doit vouloir ce qu'il peut⁵, Аделина"... А я, не смотря в лица родителей, ловлю в окнах, за деревьями, маленький кусочек лазурного моря, и чувствую его соль на своих губах.

Я умираю от этих званых обедов. Опротивели прогулки со знатными особами. Каждый день – как подделка под жизнь. Я будто забываю себя между уроками хороших манер, подбором цветов для свадебного букета и дрожью в коленях от усталости перед новым гостем в парадной.

Только рядом с Гектором оживаю. Только рядом с ним будто и дышу взаправду.

А он, заметив однажды это, слегка напрягается.

Валери догадывается о моих встречах с корсаром, но ничего не говорит ни мне, ни моим родителям, за что ей бесконечно благодарна. Лишь однажды подруга выкажет беспокойство, однако убедившись, что я отношусь к этим встречам без легкомыслия и действительно доверяю Гектору, больше не станет поднимать тему.

Правда, моих слов ей всё равно будет недостаточно: Валери не верит мужчинам настолько, насколько верит женщинам. В её понимании мира даже самый достойный из них не может гарантировать женщине безопасность, а потому продолжит молча злиться на мою "беспечность" так же сильно, как продолжит тревожиться. И всё так же будет оставаться рядом, готовая в любой момент встать на мою сторону, если мне понадобится помощь…

Сегодняшний рассвет я вновь встречаю с Гектором.

Корсар лежит на траве, приподнявшись на локте. Я сижу рядом и долго молчу, глядя, как поднимается солнце из-за кромки воды, расплескивая золото вслед за волнами.

— Хотела бы я себе иной жизни, — признаюсь, обнимая себя за ноги. — Хотела бы быть свободной, как само море. Увидеть, что скрывает горизонт. Не думать об общественном мнении, регламентированном распорядке дня и о том, какое платье следует подобрать к тисовому балу. Мне не нужны литературные салоны, я не желаю обсуждать сюжеты романов. Я хочу стать его главной героиней, — оборачиваюсь к Гектору, что смотрит на меня улыбающимися глазами и держит в зубах длинную травинку.

— Дитя Фортуны, что жизнью стремится в роман, — протягивает он игриво.

— Разве не прекрасно? Довериться судьбе и удаче?

— Прекрасно, но слепое доверие редко заканчивается сказками. Должна быть непоколебимая уверенность…

Я нарочито цокаю и опускаю взгляд на траву, краем глаза замечая, как Гектор садится.

— Аделина, свобода – это не только отсутствие ограничений, но и колоссальная ответственность за свои поступки. Одна лишь удача не даст тебе желанной воли. К тому же Фортуна строптива: сопутствует смелым, но наказывает зазнавшихся. Ты грезишь о море, но и оно, — мужчина бережно приобнимает меня рукой за плечи, другой осторожно берется за подбородок и поворачивает лицом к водному пейзажу; Гектор так близко, что ощущаю его щетину на своей щеке, — не всегда спокойно. Там бушуют грозы и штормы, стихия поглощает людей и сжирает корабли. Непогоды не избежать, не миновать волнений, тревог и разочарований. И жизнь такая же. Бури сменяются штилем, за ночью приходит рассвет; солнце скрывается за дождевыми тучами… И благодаря тому, что переживаем разное, мы не теряем способности чувствовать. — Перевожу взгляд на Гектора. Уголки его губ слегка подняты. — Да, жизнь не всегда складывается, как мы хотим, и не всегда кажется нам прекрасной, но несмотря на все ее превратности – жить все равно замечательно.

— Намекаешь, что мне следует довольствоваться своей жизнью? — хмыкаю, принимаясь перебирать пальцами кружево на юбке.

Гектор не торопится с ответом, старательно подбирая слова:

— Твоя жизнь не плоха. Судьбой тебе даровано родиться в обеспеченной семье в прекрасные годы.

— Это не жизнь, а блестящая клетка. И чем ярче позолота – тем безнадежнее мой плен.

— Аделина…

— Ты тоже был рожден в обеспеченной именитой семье. Но ты сбежал, Гектор, — вновь оборачиваюсь к корсару, заглядывая в его медовые глаза. — Почему же сам не довольствовался? Почему ты, рожденный с правом на комфорт, на богатство и почет, выбрал грязные палубы, страх, кровь и ветер? — он медлит, невесомо выводя узоры пальцем по моему колену, а я меж тем продолжаю: — потому что ты хотел сбежать из-под опеки своей семьи, принадлежать одному себе. Чтобы не фамилия диктовала тебе жизнь, чтобы сама жизнь сделала тебе имя. Ты забрал силой и упорством возможность выбирать, и ты выбрал путешествовать, покорять новые горизонты и открывать неведомые миры, — откидываю чуть вьющиеся длинные волосы на спину. — А представь, какого мне? Я никогда не выбирала. Никогда. Ни слова, ни шага, ни желания – всё заранее предписано. Сейчас я в подчинении отца, скоро стану в подчинении мужа. Которого, к слову, тоже себе не выбирала.

— И что бы ты сама себе выбрала? — улыбается Гектор в усы, и в тоне его слышится не насмешка, но нечто настороженное, как будто он сам боится ответа, зная его наперед.

Опускаю подбородок на колени, глядя, как птицы кружатся над мачтами кораблей у горизонта.

— Наблюдать закаты и восходы солнца, засыпать под пение чаек и просыпаться под шум волн. Чувствовать, как солёный бриз наполняет грудь, словно сама жизнь вливается в меня с каждым порывом ветра. Встречать утро где угодно: на тёплом песке, у рыбацких лодок, на скалах, залитых первым светом. Жить в согласии с природой и нести в себе её первозданную силу, — на сердце в эту минуту легко, тепло, спокойно; и внутри ширится целый мир, куда больший, чем существующий. — Но, самое важное, быть свободной от страха. От страха собственной судьбы, от страха проходить сквозь жизнь с непосильными тяготами роли счастливой жены и хозяйки очередного поместья. Быть такой, у кого нет границ и ограничений. Быть собой, быть настоящей, беспечной и неукротимой. Быть свободной, как сам океан.

— Леди Буланже, что за непристойности, — игриво посмеивается Гектор. — Где ваше дворянское стремление к стабильности? Где женское желание теплого очага?

Вместо ответа, наигранно возмущенная выпрямляюсь и толкаю мужчину на землю. Он падает на спину, приминая траву и лиловые цветы фиалок, которыми усыпана поляна.

Гектор перехватывает меня за предплечья, утягивая за собой на цветочное ложе.

— Каков нахал! Я открываю ему душу, говорю совершенно искренне и от чистого сердца, а он смеет смеяться! — продолжаю театрально возмущаться. — Вы хотите быть вызваны на дуэль, господин де ла Серна?

Мужчина замирает, внимательно смотря в мое лицо, и глаза его искрятся.

— Боюсь, Аделина, я уже проиграл тебе.

И у меня загорается на сердце, столь откровенны и интимны слова бесстрашного корсара.

Я робко замираю, когда он перекатывается, оказываясь сверху меня, и аккуратно прижимает мои ладони к земле по обе стороны от головы. Дыхание спирает от необъяснимого счастья и быстро разрастающегося сладкого волнения в груди. Гектор смотрит внимательно, тепло; и проводит языком по своей нижней губе, прежде чем улыбнуться…

А я так надеюсь, что он поцелует меня, и от одной лишь этой мысли хмелею.

Но Гектор оставляет только один невесомый поцелуй на моей ключице. Затем, посерьезнев, поднимается спешно, подает мне руку, помогая встать на ноги.

— Время, моя солнечная леди, — говорит он тихо, поднимая глаза к листве на деревьях. — Тебя будут искать.

А я понимаю, что Гектор в ту секунду думает об осени, что приближается неминуемо. О том, что ему предстоит отплыть. О том, что мне предстоит свадьба.

О том, что придет конец сладкой иллюзии и столь желанному образу нас двоих, бороздящих морские просторы вместе.

Адель

Поначалу чудилось, что в Нигде вечная серость – не меняет цвет небо, не бывает иной погоды, кроме сумрака или тумана. Но спустя время, пропитываясь здешними запахами, утоляя жажду местной водой и насыщаясь пищей, вбирая в себя саму ткань пространства, я стала яснее различать переливы серого в бесконечном куполе раскинувшейся пустоты. Вакуум был полон тумана, но даже он обладал разными запахами и оттенками. Иногда серость начинала золотиться, и я представляла, что так приходит рассвет. Когда мрак густел до грязно-серого – думала, что настает вечер. Черно-зеленой считала ночь, а пурпурно-черной – жатву. Я училась понимать эти полутона неизменяемого мрака, считывать, что – или кто – за переменами последует, чего ожидать, к чему готовиться.

Мир приобрел краски и, кажется, стал только насыщеннее. На фоне многогранной глубины туманного серого, и остальные цвета становились гуще и плотнее: удивительная гармония шума и тишины.

Заведение опустело. Из второго зала доносилось монотонное завывание фантомов, очищающих пространство от чужих мыслей и ненужных снов: их сметали, подобно мусору, в мешки, которые были сотканы из звездной пыли и заковывали в себя грезы, как в клещи. Грязь, помыслы и грехи растворялись в никуда, не захламляя ни Заведения, ни самого Нигде: стирались, будто их и не было.

Посетители обители Князя знали, что могут не переживать о сохранении своих тайн. Он свято чтил минуты помутнения и позволял каждому ощутить свободу от пересудов.

Сейчас в Заведении царило дрожащее спокойствие и непривычная тишина. Всё казалось родным и уютным, и временами даже трудно было вообразить, что вскоре стены вновь наполнит шум и гам. Дремали цветы. Потухли свечи. Магическое световое окно пока пропало, обнажив лепнину на потолке.

Я стояла в центре зала, привалившись к метле, и её деревянная рукоятка впивалась в ладонь. На пол оседала пыль – она посверкивала изнутри рапсовым светом. Точно золото.

Маленькие бестелесные удуги ⁶– сгустки темной материи размером с ладонь – шныряли тут и там, помогая с уборкой на стенах и потолках, и во всех далеких или сложнодоступных закутках; удугов у Князя было с два десятка. Они добросовестно чистили и следы магических вмешательств, и отпечатки святости, и даже адские метки. Незлобные, но злопамятные, и потому я обычно старалась не мешаться удугам и держаться подальше от них для своего же спокойствия.

За барной стойкой переговаривались подносильщицы, что начищали до блеска увесистые граненые бокалы. Я слышала их голоса, но не особо прислушивалась к разговорам, казавшимся лишь фоновым монотонным гулом, незначительным шепотом в море собственных мыслей.

—.. говорю тебе, в этот раз на Ярмарке будут и сирены с западной глаубергской отмели, и та девица-гидра с шестью глотками, — хихикнула одна, в кружевном чепце. — Помнишь, как она в прошлом году всю судейскую тройку в экстаз довела?

— А потом в небытие отправила, вот смеху-то было!

— На этот раз привезут редкие амулеты из Нижнего мира, — вполголоса включилась в разговор третья; её длинные густые волосы с трудом держались заколотыми на голове, и девушка то и дело убирала падающие пряди под заколку и за уши. — Появился новый торговец, у него будет целый шатер с зельями. Говорят, что сердце у него человеческое: родился от земной женщины; да вот только в крови ад струится…

— Ах, да, я слышала о нем! — томно вздохнула вторая, поправив передник. Она напоминала мне кого-то из прошлой жизни, но я никак не могла припомнить, кого именно. Темные, почти черные волосы; синие глаза, обрамленные длинными ресницами… — Говорят, он писаный красавец и жадный до знаний странник. Следопыт и охотник…

— Да-да; привлекательный мужчина, осознающий свою привлекательность. Опасный тип, я бы советовала тебе остерегаться его.

— Надеюсь, на этот раз обойдется без очередных разборок с марами, — отвлекла подруг от торговца первая, поправив чепец; я невольно улыбнулась, глядя, как обе девушки, поджав надувшиеся губы, бросили на нее осуждающие взгляды: посплетничать о горячем во всех смыслах торговце получеловеке-полудемоне было куда интереснее. — В прошлый раз едва не вспыхнула драка из-за какой-то древней монеты.

— Эллинской, если мне не изменяет память.

— Не той ли, что на глазах Менелая лежала? Я точно помню, как на ярмарку прибыл взбешенный Харон…

— А я помню, как потом этих самых мар изгнали на три сотни людских лет из Нигде за подстрекательство к концу света.

— Это хорошо еще, что Смерти с Войной не было, те бы не оценили шутки о внеплановом армагеддоне.

— Ой, а я вообще волнуюсь! — наконец не сдержалась в полуголосе третья. Копна волос на её голове покачнулась, и свет заструился по локонам плавленым золотом. — Каждый раз, когда в Нигде случаются такие масштабные ярмарки – всяко жди беды! Вечно потом то кровавые расправы, то клятвы и попойки, то неудачные сделки и встречи заклятых врагов. И раз за разом городу потом восстанавливаться…

Один из удугов, проплывавший мимо меня, замер у подола юбки. Помедлил с мгновение, а затем накрыл плотным пятном один из цветочных орнаментов, которыми был покрыт край ткани. Темный сгусток недолго покружился, а затем, издав скрипучий писк, отдаленно напоминающий кваканье лягушки, также безмятежно поплыл по полу дальше.

Орнамент, на котором еще минуту назад были выбившиеся нити, вновь выглядел, как новый.

Посмотрев на удаляющегося удуга, я приложила руку к груди и кивнула в знак благодарности.

— Что для Нигде – разруха, для Князя раздолье, — рассуждала тем временем первая подносильщица. Я продолжила подметать пол.

— Но во всем же должны быть пределы? Пусть хотя бы в этот раз никакой умелец не станет приносить себя в жертву какому-нибудь позабытому божку и возвращать его из-за грани межмирья. Нам хтонических тварей и без того хватает.

— Ну, ты знаешь, Нигде не терпит скуки. Покой не для здешних мест, да и в сумраке всегда должны быть свои огни и тени…

— …и, судя по всему, болтливые мыши, — бесстрастно раздалось с балкона.

Подносильщицы замерли и замолкли. Я тоже остановилась и перевела взгляд. На ступенях, ведущих вниз со смотрового балкона, стояла госпожа Верена.

Все присутствующие в зале склонили головы в приветственном поклоне.

— Приятно осознавать, что Заведение служит ещё и центром информационного обмена, — произнесла Верена сухо, — хотя обычно он предполагает что-то ценное, а не сплетни. — Она, высокая и статная, неторопливо спустилась по лестнице. — Однажды, девушки, вы всё же докажете, что язык страшнее всякой магии, — Смотрительница остановилась, поправила подсвечник. — Прекратите пустую болтовню и завершите уборку. Здесь еще полно пыли чужих ошибок, — добавила Верена с брезгливостью, — а Князь не любит, когда Заведение пахнет старым страхом.

Подносильщицы растерянно замельтешили. Верена же на мгновение задержала взгляд на мне:

— Подойди, — поманила она меня пальцем, и я торопливо поспешила.

Нельзя было не уважать эту холодную женщину за безукоризненный порядок, за власть, ощущавшуюся её по праву рождения, за то, как она одним взглядом могла поставить на место. Но сближаться с ней никогда не стремилась и уважала издалека, предпочитая держать дистанцию.

Страх перед ней был иным, чем перед Князем. Менее иррациональным. Более человеческим.

— Госпожа, — как-то интуитивно сделала реверанс перед Вереной.

Та чуть наклонила голову:

— К тебе гости, дитя. Сирена Черных вод пришла с поручением от Князя. Увидься да послушай, а потом вернешься к работе.

— Как скажете, — отозвалась, вновь слегка приседая.

Смотрительница же, слегка усмехнувшись, пошла во второй зал, растворившись в полумраке и оставив за собой едва ощутимый шлейф полыни, пепла и чернильной бумаги, а я почувствовала, как по телу прошла теплая дрожь.

Легкая приятная сонливость на короткий миг наполнила грудную клетку и тотчас испарилась. Смутное дежавю — раннее утро, солнце ещё не взошло, морской воздух врывается в распахнутое настежь окно, колыша бесшумно тонкие занавески — улетучилось столь же быстро, как появилось. Верена. Это её воздействие, способное заставить человека переживать собственные воспоминания снова и снова, пока от переизбытка чувств тот не потеряется.

Любая эмоция, если заставить её переживать достаточно долго, в конце концов превращается в усталость, а за усталостью приходит покорность.

Обменявшись парой фраз с тремя подругами и получив от каждой поцелуй в щеку, я спешно устремилась на второй этаж, чтобы встретиться с Циарой.

На лестнице пришлось придержать подол юбки, чтобы не наступить на него. Один из удугов скользнул навстречу, таща за собой с потолка тонкую полоску темноты, и я машинально прижалась к перилам, пропуская его. Где-то наверху хлопнула дверь, и послышались негромкие голоса.

***

Когда я, встревоженная и задумчивая, вернулась на первый этаж, в зале почти ничего не изменилось. Пахло теперь горящим в камине деревом, острыми специями и чистотой. Было пусто: удуги и нимфы ушли, из соседнего зала доносился приглушенный шелест голосов и шум продолжающейся уборки.

Я перехватила оставленную на стойке тряпку и, не особо замечая помещение вокруг, подошла к оставшемуся из закрепленных за мной игральных столов. На его поверхности едва различались следы пальцев, крошечные пятна от вина и тонкая сероватая пыль, осевшая в резных углублениях.

Вздохнула, сжимая зубы и принимаясь вытирать стол. Смотрела куда-то в сторону окон, пока в голове продолжало шуметь, подобно морским волнам… И раз за разом прокручивала в мыслях недолгий разговор с Циарой – она спешила и не стала особо подбирать выражения – и предложение Князя, принесённое её устами.

Вариант изменения договора казался манящим, а новые условия обещали значительно сократить срок моей службы Князю. Долг был бы погашен гораздо раньше. Желаемое оказалось бы в моих руках намного скорее.

Я остановила тряпку посреди столешницы.

Перед глазами появился образ Ияра, долгое время старающегося заполучить мое внимание. Этот мужчина немного пугал меня, и каждый раз я не могла избавиться от чувства, будто пытаюсь бежать от зверя, что подходит ближе… Собственно, мои ощущения с лихвой объяснялись истинной природой Ияра. Только глупец бы не робел и не осторожничал.

Опасно ли было испытывать его? Да. Но опасность и страх – слишком малозначительные эмоции, чтобы принимать их во внимание и отступать. К тому же, я не была уверена, что чудовища еще взаправду наводили на меня ужас. Самыми ужасными монстрами в моей жизни были ни демоны и ни инфернальные сущности, а самые обыкновенные люди, из плоти и крови.

Так мог ли Ияр напугать меня сильнее? Могло ли случиться что-то страшнее того, что уже пережила? И имело ли это значение, если приготовленные для аконитового зелья ингредиенты ждали своего часа, а я могла его приблизить?

На мгновение показалось, что желаемое так нестерпимо близко, что стоит лишь руку протянуть, дабы его коснуться…

Способов заставить дракона выжечь в себе человека, оставив только зверя, будто предостаточно. Особенно когда знаешь, что он жаждет тебя.

Но насколько всё это правильно? И "правильно" по каким меркам? Человеческим? Местным? Существует ли понятие "правильности" в этом случае? И что мне делать? Думать о чувствах Ияра? Или о своих потребностях? А может о том, что принесет собой обращение мужчины в огнедышащего змея? Насколько он велик? Опасен? Зачем это нужно Князю – ведь он не станет делать что-то без личной выгоды, – и важно ли мне об этом заботиться или стоит думать лишь о последствиях для себя? Готова ли я сыграть на чувствах Ияра? Действительно ли меня не заботит результат обращения?

Вопросы – горькие, неудобные – вспыхивали один за другим. Я старалась отмахнуться, но разум не умолкал.

Для Циары моей дилеммы словно не существовало:

"К чему столько вопросов и излишние волнения, сладкоголосая? Ты в Нигде. Здесь нет хороших и плохих последствий, есть только выбор, и зачем делать его в противоположную от себя сторону?

Князь утоляет свою жажду: не единожды он повергал всё Межмирье в смертельную опасность лишь потому, что заскучал, решил показать гордость или потешить самомнение. Он постоянно играет с огнем, с друзьями Всадниками устраивая бесконечные споры. Ияр хочет утолить свой голод: ты стала его навязчивой идеей, и он бы не стал гнушаться грязной игры, чтобы заполучить тебя. Он не околдовал тебя драконьими чарами не из уважения к твоему выбору: они просто не сработали, ибо сердце твое отдано, а душа строптива. Жители Нигде? О, они достаточно привыкли к здешней вакханалии! Столько всяких плотоядных тварей вокруг да оживших кошмаров, но никто не стремится с этим бороться, отнюдь. Лишь здесь всё сосуществует в гармонии, ведь, когда можно быть самим собой и не надевать маски, нет смысла томиться в недовольствах от жизни.

Боишься сделать Ияру больно? Не хочешь управлять им ради своих интересов? Закопай ты уже в сыру землю людскую совесть! Аделина Буланже давно мертва: ее легкие полны воды, а останки пожрали во тьме вод рыбы. Ты больше не человек, Адель. Ты тень, призрак; и, может, ты не стремишься получить Аконитовым зельем себе оболочку сущности, но жаждешь мести.

Здесь все играют, сладкоголосая, и разве память твоего капитана не стоит того, чтобы попробовать себя в этой нехитрой забаве? Играет Князь. Играет Ияр. И почему мы не можем сыграть ими?"

Циара была права. Или мне просто хотелось, чтобы она была права, чтобы ощущение глупой вины растворилось.

— Прошу! — внезапно раздалось из-за плеча, и я, вздрогнув и резко обернувшись, едва не хлестнула тряпкой отшатнувшегося Ноэ. — Адель, прошу, без избиений!

Я несколько раз моргнула, пытаясь вернуть окружающему миру привычные очертания. Сердце колотилось быстрее обычного, а в голове ещё шумели отголоски недавних мыслей.

— Напугал, — сипло выдавила, опершись о столешницу.

— Прости, sora⁷, — виновато улыбнулся стригой.

— Всё хорошо, просто задумалась, а тут ты…

Ноэ, слегка опустив к груди подбородок и играючи посмотрев мне в глаза, протянул бокал с серебристой жидкостью, напоминающей плавленый металл:

— Подношение от Князя. Во имя хаоса и мрака!

Звон наших со стригой бокалов слился с переливающимся бренчанием напитков подносильщиц, донесшихся из соседнего зала.

Я сделала несколько глотков, и по телу разлилась горячая горечь, быстро сменившаяся пряной сладостью. Еще одно несложное зелье. Именно с его помощью Князь даровал нашим именам "защиту". Хотя, насколько мне стало известно, для "умерших" и для "теней" в Нигде и защита не нужна; в нас нет ни силы, ни жизненной энергии. Ноэ же принимал несколько иной напиток, ибо в Вакууме обитал под новым именем, а истинное его знал разве что Князь.

Стригой задержал на мне взгляд. В глубине его перламутрово-серых глаз перекатилась алая луна.

Я поставила бокал на стол и сняла кружевной фартук:

— Думаю, уже достаточно с уборкой. Заведение готово принимать новых гостей, — постаралась сказать непринужденно и так же легко улыбнуться, но Ноэ хмыкнул, слегка сощурившись. — Что? Я забыла что-то?

— Нет, ты сделала всё. Время отдыхать. — И, спустя выдох, добавил: — поговорить надо, Адель.

Помедлила.

— Циара уже передала тебе завет Князя? — постаралась спросить спокойно и вновь взяла бокал. По рукам прошла мелкая дрожь.

— Нет. Мне дал указания сам Князь, — и стригой махнул головой на дальний столик у окна.

Я ничего не ответила и направилась туда. Ноэ тем временем убрал в чулан фартук, метелку и тряпку, оставленные после уборки, а затем подошел ко мне, устроившейся в глубоком кресле и взявшей бокал обеими руками. Хотелось сохранить спокойствие, но пальцы предательски дрожали…

А за запотевшим окном оживленные улочки Нигде напоминали маскарад. Острые шпили высоких темных зданий терялись в туманной дымке, блуждающие огоньки скользили меж нелюдей к Древу, и тягучее время Межмирье неслось своим чередом, смешивая прошлое и будущее в настоящем туманного города на грани миров. Умиротворение. Прав Князь: среди хаоса, шума и нескончаемого движения покой ощущался необыкновенно. И всё вокруг давно уже не казалось чужим.

Ноэ подошел ко мне, аккуратно поправляя объемный воротник кремовой рубашки – "Вот так лучше…" – и элегантно опустился в кресло напротив. Перевел, вслед за мной, взгляд на улицу за окном и сделал глоток плотной буро-алой жидкости из бокала. Он не торопил ни себя, ни меня.

Самый верный слуга Князя. Не страх удерживал его рядом с ним, не алчность и не желание спастись от другой твари в стенах Заведения. Ноэ был предан Князю всецело.

О прошлом стригоя я знала не много, хотя немалое время прожила с ним бок о бок в стенах Заведения. Он не был словоохотлив о периоде своей "людской жизни" и любые рассказы начинал с 1555 года, когда его повесили на главной площади одного из городков близ Куртя-де-Арджеш⁸.

Подносильщицы перешептывались, что убийство Ноэ – тогда носившего совсем другое, истинное имя – было связано с родословной: он был незаконнорожденным, но любимым сыном знатного господаря, обучающего мальчика и желающего узаконить его в фамилии. Правда это или слух – никто не знал. Сам Ноэ говорил, что пробудился, когда над городом взошла полная луна и осветила стены монастыря: распахнул глаза и осознал, что удавка держала его высоко над землей, но боли и страха не было. Лишь злоба и жгучая жажда крови. Обратившийся стригой он поверг в хаос родной город, за несколько дней пожрав младенцев каждой семьи, что скандировала "вздернуть!" на площади.

И чем больше Ноэ ел, тем сильнее становился его голод.

Ему тяжело давалось вспомнить те дни. Он рассказывал о том, как сначала по городу поползли невнятные слухи о пропажах новорожденных. Паника и страх проникли в каждую семью, но никто не мог представить, каким кошмаром обернется зачинающаяся серия загадочных исчезновений. Сначала Ноэ охотился на новорожденных. Затем на детей. Следом начали исчезать молодые люди. Город быстро "старел", и стригой вынудил вздернувший его совет в бессилии наблюдать за растущей горой трупов.

Внезапно выпавший той ранней осенью снег обагрился кровью.

Людей не спасал от стригоя ни металл, ни зелень. Не был ему страшен шиповник, не пугали пучки любистока. Злость его была так сильна, что охотники на нечисть испугались, бежал из города инквизитор. Подносильщицы шептались, что у Ноэ была сестра, но в порыве жажды он выпил всю её кровь, иссушив до костей… А когда осознал – взвыл, закричал, да так громко, что вой его услышали в Межмирье.

На вкус паники и разрушения явился, точно падальщик, Князь. Не знаю, что он делал в людском мире, зачем спускался – или поднимался? – из Нигде, но встреча с ним перевернула жизнь Ноэ.

"Он вернул мне рассудок, – признался мне стригой в один из темных часов перед Жатвой, когда мы с ним вдвоем, точно так же, как и сегодня, сидели у окна и наблюдали за густеющим туманом. – Князь по щелчку пальцев снял кровавую пелену с моих глаз, и я наконец услышал среди неразберихи чужих голосов в голове свой собственный. Город превратился в алтарь хаоса, и я пред Хаосом склонил колено".

А теперь стригой сидел напротив меня, показательно манерно держа хрустальный бокал и неспешно попивая приготовленное специально для него зелье: оно усмиряло безмерный голод Ноэ, которому мужчина давал волю лишь изредка, в часы избранных Жатв.

Голод Ноэ никуда не исчез. Стригой просто научился его контролировать.

Почему Князь заинтересовался Ноэ? Почему взял его под покровительство? Что в нём разглядел среди тьмы? В чём причина самоотверженной верности стригоя? Любопытство не давало мне покоя, но время жизни в Нигде ясно дало понять: не следует задавать вопросы, когда тебе уже отказали в ответах. Не в моем случае, не в моем положении. Да и терять дружеское расположение Ноэ я не хотела – он стал очень дорог мне, – а стригоя крайне сильно злил интерес к его персоне.

На противоположной стороне улицы из богатого дома вышла фигуристая рогатая девушка с темно-шоколадной кожей, отливающей рубиновым. Она лениво присела на порожек, неторопливо поправляла чулок. Из двери показался следом её любовник – не об этом ли торговце говорили нимфы, натирая сегодня бокалы? – всё ещё тяжело дышащий и застёгивающий рубашку. Он улыбнулся суккубу и оглянулся на окна второго этажа, а она только усмехнулась и затянула на бедре тонкую подвязку.

Я сделала глоток из своего бокала, прокручивая в голове слова Циары: "Князь всё равно получит желаемое. Ты либо добровольно станешь участницей маскарада, либо окажешься в него втянута: и от этого зависит, что тебе придется отдать, и что ты получишь взамен. Делай выбор, учитывая свои потребности, и не надейся, что слова Князя – предложение в чистом виде. Он дает тебе шанс согласиться и получить что-то взамен. В ином случае станешь его марионеткой просто так".

У Циары не было нужды приукрашивать или запугивать. Она хорошо знала Князя.

Ияр куда проницательнее меня. Удастся ли его обмануть?

— От тебя пахнет страхом, — вдруг тихо произнёс Ноэ, не поворачивая ко мне головы. Он наблюдал за суккубом, пославшей торговцу воздушный поцелуй и, качнув бедрами, направившейся в сторону лавки с магическими травами. — Это дурной запах, Адель.

Его голос был почти ленивым.

Почти.

Я ответила не сразу, и Ноэ обернулся ко мне спустя мгновение. В глазах стригоя читались внимание и... Что-то, напоминающее тревогу.

— Надеюсь, тебе хватит ума не покидать Заведение, пока не приведешь чувства в порядок, — сказал он с деланным безразличием. — Страх привлекает хищников.

— Ты тоже хищник, — отметила спокойно, попытавшись подхватить бесстрастный тон стригоя.

— И хорошо, что ты об этом помнишь.

Время не щадит и ничего не обещает. Я могла, согласно прежнему уговору с Князем, служить в Заведении и петь песни, очаровывая и дурманя посетителей; но какова вероятность, что не растеряю остатки себя? Что действительно не рассыплюсь пылью тени? Что не стану одним из призраков-фантомов, служащих Князю безропотно?

За окном узоры тумана тянулись по камням мостовой.

— Ты собирался поговорить со мной.

— Да. Вот только слов всё пока не нашел, — признался с тяжелым вздохом стригой. — А еще мне необходимо вручить тебе мои часы, если ты… Согласна с предложением Князя, — добавил на выдохе, следом сжав зубы. На щеках Ноэ перекатились желваки.

— Ты бы советовал не соглашаться?

— Какая разница, что посоветовал бы я, если ты уже давно для себя все решила? — из груди его вырвался смешок, но какой-то не очень веселый. — Я и от самой идеи создания Аконитового зелья не в восторге был, но ты у нас любишь играть с удачей на случай.

— "Дитя Фортуны, что жизнью стремится в роман"... — тихо сорвалось с моих губ, и я слабо улыбнулась. Стригой тоже потянул уголок губ. — Скажи, Ноэ, твои песочные часы… — решилась осторожно начать; он заинтересованно склонил голову набок, оправляя пышный воротник. — Насколько быстро истечет время?

Стригой чуть приподнял подбородок. Вдохнул медленно, глубоко – грудь под рубашкой плавно поднялась, воротник едва заметно качнулся у горла – и не спеша провёл пальцами по цепочке, вытягивая кулон из-под рубашки. На мгновение задержал его между пальцами, прежде чем позволить часам повиснуть на цепочке.

Я, оставив бокал на столе, невольно подалась вперёд.

Часы были крошечными — не больше трёх дюймов, — заключёнными в тонкую оправу. Стекло казалось почти невесомым. Песочные часы, в которых не было песка.

— Но… В них пусто? – то ли вопрос, то ли сухое утверждение.

— Разумеется, — добродушно усмехнулся стригой, обнажая заостренные клычки. — Измерить время там, где его не существует – задача непростая.

— И что с этим делать? — спросила с искренним недоумением, качнув подбородком в сторону кулона.

— В часах нет песка, ты права, но в них заключена жара шумерских пустынь. В полной тишине даже шорох дюн всё еще можно расслышать. Ориентируйся на звук часов и температуру; особенно на неё. Полагаю, — Ноэ закрыл глаза, втянул воздух носом, провел заостренным языком по губам. Помолчал. — Да, полагаю, если запустить часы сейчас, — произнес тише, урча, — последняя песчинка упадет к часу завершения следующей Жатвы. Ровно один цикл, чтобы исполнить волю Князя.

— И как понять, что мне хватит времени? Или что оно истекает? — я продолжала рассматривать подвеску в руках стригоя, что зачаровывающе переливалась.

— На первый вопрос я не смогу ответить. Я не знаю, насколько упрям Ияр, будет ли сопротивляться или еще что… — Ноэ потупил взгляд. — Но ты можешь попытаться использовать непостоянство времени в свою пользу. В Межмирье есть места, где оно будет медленнее, чем в Нигде, так что…

— Ладно, допустим. А второе? Как я пойму без визуального ориентира, что отведенное время заканчивается?

— Часы будут становиться горячее и горячее, начнут обжигать. А когда время будет на исходе, станут нестерпимо огненными и опалят кожу.

Я неопределенно кивнула.

— Мне придется забрать твою подвеску? — человеку, не знавшему, насколько Ноэ дорожил этим кулоном, вопрос мог бы показаться глупым; однако мне было ведомо, что стригой никогда не снимал золотой цепочки со своей шеи.

Правда, я заметила только сейчас, что сплетена она была очень похожим на удавку образом. Звенья цепи буквально напоминали петлю. Уж не ту ли, на которой оборвалась людская жизнь Ноэ?.. Чья это паршивая шутка? Или Ноэ нарочно напоминал себе о прошлом, продолжая молча нести груз вины за мертвый город?

Стрига скривился, нехотя кивая – моему ли озвученному вопросу или тем, что вопрошала в мыслях? – и протянул кулон:

— Да. Я отдам часы тебе на время. Перед следующим открытием Заведения.

Я вытерла вспотевшие ладони о юбку.

Чего таить, бездна привлекательна; и я будто всю свою жизнь была готова пасть в ее тьму. А если уж мне суждено погибнуть от аконитового зелья, не достигнув цели, то чего ждать? Получу всё или всё проиграю – лишь два исхода игры в кости с судьбой. Полумеры, кажется, никогда для меня не существовало.

Однако руки дрожали.

— Хорошо, — сказала твёрже, чем ожидала. — Я попробую расколоть оболочку дракона. Как пойму, что он начинает обращаться?

— В его груди вспыхнет огонь, прямо внутри. Свет прольётся сквозь кожу, — качнул головой Ноэ, — чешуя проступит. Его охватит огонь, и он обернется, — стригой недолго помолчал, пока я пыталась представить, как это будет выглядеть. — Признаться, я сам ни разу не видел этого. Да, знаешь, честно говоря почти никто из наших мест не был свидетелем превращения дракона. Это редкость. Почти миф. Но всем прекрасно известно, что сама трансформация не представляет опасности для тех, кто находится рядом: то не взрыв, не вспышка ярости, а скорее миг вне тела и вне сознания. Всё совершается не физически, а волей. Только намерение и пламя. Но исход обращения рискован.

— В Нигде нельзя не рисковать.

— Да, — глухо, тихо, спустя паузу.

— И всё же ты беспокоишься, — заметила я.

— Разве нет причин? — стрига вновь взглянул на меня. Что-то мелькнуло в его взгляде. Боль? Нежность? Бессилие? И исчезло прежде, чем успела разобрать. — Я видел, как многие рвутся в бездну, считая это прыжком в свободу. Но из бездны редко кто возвращается.

— Однажды бездна меня уже поглотила, — усмехнулась горько.

Ноэ помолчал, прежде чем ответить:

— Верно, — и вновь умолк. Забарабанил длинными бледными пальцами по подлокотникам, отвернувшись к окну. Затем шумно выдохнул, обернулся, буквально впиваясь в меня внимательным, почти жестким взглядом. — Ты хочешь сыграть в игру Князя – хорошо. Но ты должна понимать: он редко делает ставки, в которых готов проиграть.

— Я не собираюсь проигрывать.

— Именно поэтому мне страшно.

На миг между нами повисла тишина, и только Ноэ решился ее прервать, как за окном, в подернутом сизым туманом пространстве, внезапно полыхнула вспышка. Подобно молнии без грома. То одним мгновением открылся и закрылся портал – кто-то "разрезал" ткань мироздания, чтобы совершить скачок вне туманных дорог Межмирья.

Тени на улицах замерли. Кто-то из нелюдей поспешно растворился в воздухе. Даже Ноэ напрягся, и желваки перекатились на его щеках.