Read the book: «Меня зовут Гоша. История сироты, который обрел семью»

© Машкова Д., Гынжу Г., 2018

© Мартынюк Е., иллюстрация, 2018

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Предисловие автора

Книга «Меня зовут Гоша. История сироты, который обрел семью» стала спасательным кругом, за который мы с Гошей смогли ухватиться. Когда мы только познакомились – Гоша свалился мне как снег на голову, – я увидела перед собой открытого, доброго парня. Помню, даже удивилась: «Что такой замечательный мальчик делает в детском доме? Почему до сих пор не в семье?» Хотя, к сожалению, это был не первый случай, когда приходилось задавать себе подобный вопрос. Гоша понравился мне с первого взгляда, ему не нужно было прилагать никаких усилий, чтобы вызвать симпатию. Но проблема была в другом: я понятия не имела, чем могу помочь практически взрослому парню. Учитывая, что Гоша не только стал сиротой, потеряв при рождении семью, но и успел как следует запутаться в собственной жизни, нужны были мощные стимулы для того, чтобы он сам захотел изменить свою судьбу. Никто не смог бы сделать этого, кроме него самого. На мой взгляд, самая большая иллюзия заключается в уверенности, что один человек способен изменить жизнь другого человека. Я думаю, так это не работает ни со взрослыми, ни с детьми. Можно только пробудить в другом человеке новые интересы и желание что-то в своей жизни менять.

Тогда я еще не знала, что именно может стать стимулом для Гоши. Я постоянно думала об этом после нашей встречи. Мне было приятно, что Гоша сам потянулся к общению. Он прилагал усилия, выходил на связь – это был хороший знак готовности вкладываться в отношения. Нередко в детских домах приходится видеть совсем другую картину: дети полны отчаяния, закрыты, лишены сил и желания идти на контакт; смирившись со своей ненужностью, они постепенно теряют волю к жизни. Гоша был не таким, и это вселяло большие надежды. После первой же встречи у меня не осталось сомнений в том, что наше общение продлится не один месяц и даже не один год. Но страхов и неуверенности в своих силах хватало, а главный принцип «не навреди» не позволял делать резких шагов. Для себя я решила, что готова начать с наставничества. Сработал еще один жизненный принцип: «Делай что должно, и будь что будет». Я начала пробовать разные варианты, чтобы заинтересовать Гошу чем-то социально полезным и отвлечь от привычных в детском доме, но опасных занятий. Пригласила его в фонд, в котором тогда работала, в качестве волонтера, дала возможность заглянуть в обычную жизнь обычной семьи, постаралась увлечь разговорами о жизни, помогла подработать. Одним словом, просто делала то, что понятно мне, и делилась всем, что могу сама. В той же логике пришла и идея с книгой – Гоша оказался творческим парнем. Уже на второй встрече я предложила ему написать историю своей жизни и пообещала помочь с редактурой. Мне тогда показалось, что это занятие может отвлечь его от страшных пристрастий, в которые он полностью погрузился. Хотя в том, что подросток из детского дома воровал, увлекался алкоголем и забросил школу, не было его вины – это был вполне естественный «ответ» на неестественные условия жизни.

К счастью, Гоша заинтересовался идеей книги. Я тогда просто прыгала от радости – честно! – потому что у нас с ним благодаря сотворчеству появлялось общее пространство, в котором он мог воспринимать меня как наставника, мог обращаться за помощью и поддержкой. Кроме того, мне было по-настоящему интересно – каждая история, которую рассказывал Гоша, помогала лучше понять и его самого, и устройство системы детских домов. Позволяла ощутить то, что чувствует ребенок, живя в учреждении, и пройти следом за ним по бесценной дороге жизни. Я благодарна Гоше за то, что он открыл мне двери в незнакомый мир, за то, что с самого начала был честным. Ведь если не понимаешь, не улавливаешь сути, которая спрятана в глубине, то и не можешь помочь. С первых строк у меня появилось чувство, что работа над воспоминаниями служит и самому Гоше добрую службу: он пытался многое переосмыслить, старался распутать клубок собственной жизни. Я принимала любую информацию, впитывала ее как губка и хотела стать для Гоши проводником к самому себе и во взрослую жизнь. Совместное творчество служило в этом деле прекрасным подспорьем. Поначалу было совершенно неважно, выйдет когда-нибудь история Гоши из печати или нет: главное, что у парня появилось новое занятие, которое требовало рефлексии и отчасти играло роль терапии. По себе знаю, как «лечит» возможность писать – прорабатывать душевные травмы, жизненные неудачи, рассматривать под лупой собственный опыт. Конечно, у меня не было идеи пустить процесс на самотек – Гоша работал с психологом в благотворительном фонде, у него была поддержка не только в моем лице, но и в среде профессионалов.

Летом 2015 года Гоша написал первые строчки в своем блокноте. Он присылал мне фрагменты по электронной почте и в сообщениях по телефону – иногда крошечные, всего по несколько предложений, иногда довольно большие, почти истории. Я аккуратно исправляла орфографические, пунктуационные, стилистические ошибки и возвращала текст автору. Параллельно сохраняла каждую строчку в папке на своем компьютере. Создавалась своеобразная книга жизни Гоши. За неполных три года он написал пятнадцать страниц. Для профессионального писателя – неудача, а для Гоши – огромный прорыв. Все это время он думал, вспоминал, рассказывал. Мы многое обсуждали и постоянно говорили о событиях его прошлого и о чувствах, которые он испытывал. Гоша мечтал закончить книгу, но не хватало навыков и усидчивости. К тому же вокруг него уже забурлила новая жизнь – учеба, знакомства, друзья. Весной 2018 года мы с ним решили, что теперь продолжим в новом ключе: Гоша будет рассказывать, а я записывать. Стало ясно, что книга постепенно выходит за рамки первоначальной задачи – отвлечь Гошу, переключить его внимание на новую жизнь. Это, к счастью, уже произошло. Теперь стало видно, что в тексте, словно в зеркале, отражается судьба ребенка, потерявшего семью. Рождается откровенный монолог без цензуры, без вмешательства взрослых и тех, кто точно знает «как лучше». Я изначально поставила перед собой цель не появляться в тексте, стать невидимкой, а только бережно перекладывать на бумагу все, что слышу от Гоши. Сохранять его голос и его самого. Не скажу, что работа была простой – нередко Гоша не находил слов, чтобы выразить свои мысли и чувства. Но мы никуда не торопились. Возвращались к одним и тем же ситуациям снова и снова. Искали названия эмоциям, переживаниям, событиям. Такой подход еще больше сблизил нас: Гоша открывался с каждой новой историей все больше, ему не нужно было бояться критики или осуждения, он чувствовал, что получил в моем лице надежный ретранслятор. Каждый раз, когда он просматривал новую главу, только-только законченную мной, его лицо сияло от счастья: он видел самого себя. А я радовалась тому, что мы движемся в нужном направлении. Так, общими усилиями, мы смогли добраться до последних страниц.

За три года многое изменилось. И все-таки я уверена, что сотворчество сыграло в наших с Гошей отношениях важную роль, оказалось своего рода ключом. Между нами возникло глубокое доверие, появилось безусловное принятие, произошло качественное развитие каждого из нас. Но это еще далеко не все. Переложена на бумагу реальная история, которая поможет многим взрослым иначе посмотреть на мир детей-сирот. Избавиться от мифов, стереотипов и, возможно, даже ответить себе на вопрос: «Что именно я могу сделать, чтобы помочь?»

Год за годом я и самой себе продолжала отвечать на этот вопрос. И чем глубже погружалась в социальную работу, в реальность детских домом, тем яснее осознавала важную мысль – только путем усыновления и приемного родительства проблемы сиротства в нашей стране не решить. Работать необходимо прежде всего с родной семьей ребенка, который оказался в трудной жизненной ситуации. Сопровождать необходимо в первую очередь родителей тех детей, которые уже проживают в учреждениях для сирот или вот-вот могут туда попасть. У подавляющего большинства детей в детских домах родные мамы и папы живы, но они по разным причинам не справились. Чаще всего за этим стоит семейная трагедия и тяжелая психологическая травма – то, что разрушило жизнь семьи. Как у Гоши.

В 2022 году в России Уполномоченным при Президенте РФ по правам ребенка Марией Алексеевной Львовой-Беловой был инициирован пилотный проект «Профилактика социального сиротства среди детей в возрасте до четырех лет». К счастью, нашей некоммерческой организации «Азбука семьи» выпала честь участвовать в этой работе, создавать вместе с коллегами в государственных организациях реабилитационные пространства для родных мам и пап в формате клубов «Устойчивая семья». Практика этой работы доказывает, что большинство детей в семьях, столкнувшихся с кризисом, не нуждаются в разлучении с родной семьей и их помещении в учреждения для сирот. Дети нуждаются в том, чтобы их родным семьям вовремя помогли, оказали комплексную медико-социо-психологическую поддержку. Если сегодня взять в фокус внимания и развивать именно эту работу, многих трагедий в будущем удастся избежать.

В 1999 году, когда родился Гоша, подобной помощи родным семьям, столкнувшимся с тяжелым кризисом, еще не было.

Нам с Гошей было непросто решиться на публикацию. Книга получилась слишком личной и при этом документальной. Конечно, мы понимаем, что найдутся люди – прежде всего сотрудники и бывшие воспитанники детских домов, – которые скажут: «Нет, у нас все было не так». Вполне возможно. И это тоже повод делиться тем, что именно довелось испытать: до сих пор по пальцам одной руки можно пересчитать книги, которые рассказывают о жизни ребенка-сироты от первого лица. У нас огромный пробел в историях от имени самих детей. О сиротах рассказывают чиновники, сотрудники детдомов, волонтеры, спонсоры, журналисты, кто угодно, но только не они сами. Мы видим картину глазами взрослых людей. Но рассказ Гоши – это история и голос самого ребенка. В ней много доброго и хорошего, но не меньше страшного и тяжелого. Волей-неволей книга раскрывает многие особенности жизни ребенка в системе. Она – возможность заглянуть в мир сиротства и наконец понять, какое несчастье стоит за мнимым благополучием сытой детдомовской жизни. Насколько важнее всех мыслимых материальных благ любовь и забота семьи.

Какие они, эти дети, пережившие потерю родителей, отверженность и одиночество? Благодаря истории Гоши мы можем вместе пройти этот непростой, но бесценный путь.

Диана Машкова, к.ф.н., писатель, основатель АНО «Азбука семьи», мама 5 детей

Благодарности

Мы с Гошей искренне благодарим каждого человека, который встретился нам на пути, – если бы не влияние людей, благотворное или вредное, мы не стали бы сегодня теми, кто мы есть.

От всего сердца благодарю своего мужа Дениса Салтеева за абсолютную поддержку на протяжении двадцати восьми лет нашей семейной жизни, за любовь, за общие цели и ценности. А еще – за терпение и помощь в работе над книгами, в развитии нашей некоммерческой организации и школ родителей «Азбука семьи». Спасибо всем нашим детям за то, что они есть, и за то, что меняют нас. Дают мощнейшие чувства и стимул к развитию. Спасибо моим дорогим родителям Наиле Тенишевой и Владимиру Машкову за счастливое детство и крепкую семью, которая до сих пор служит мне надежной опорой. И низкий поклон за саму жизнь – она оказалась гораздо увлекательнее и неожиданнее, чем я могла предположить.

От всей души благодарю Ольгу Аминову, основателя литературного агентства и школы «Флобериум», первого редактора книги «Меня зовут Гоша», за долгий, потрясающе интересный совместный путь. За веру, человеколюбие и непревзойденный профессионализм. Уверенность Ольги в том, что подобные книги увеличат число людей, готовых изменить судьбы брошенных детей к лучшему, служила для нас путеводной звездой.

Особая признательность – приемным родителям подростков, которые становятся им родными и как никто другой осведомлены о проблемах сиротства. Некоторые семьи действительно обладают ценными знаниями и навыками, которые помогают воспитывать самых сложных детей. Усыновление и опека – непростая стезя, это большой труд и ответственность на всю жизнь. Люди, которые выбирают такой путь помощи детям, не ожидая благодарности и отдачи, заслуживают самого глубокого уважения. Они выполняют важную работу. Кстати, некоторых друзей Гоши, которые упоминаются в книге, приняли в свои семьи именно такие люди.

Мы благодарим всех, кто еще только задумывается о помощи подросткам, попавшим в трудную жизненную ситуацию. И рекомендуем как следует подготовиться к этому непростому пути – в том числе с помощью книги-тренажера «Азбука счастливой семьи» и книги-тренажера «Азбука счастливой семьи для приемных родителей».

Спасибо всем, кто по долгу службы и по зову сердца помогает социальным сиротам восстанавливать связи с родными семьями или находить новые, приемные, семьи. И всем, кто готов услышать простую истину – подросткам тоже нужна семья.

Пролог

– Гоша, так ты не знал, как зовут твою маму?

– Нет, откуда? Это же тайная информация, нам в детдоме не говорили.

– Гоша, это не тайная информация, а твоя собственная история. Сколько лет тебе было, когда ты узнал?

– Точно не помню. Я вроде еще в младшем школьном корпусе жил, учился в четвертом классе.

– В девятом, когда мы познакомились, тебе было пятнадцать. Значит, в четвертом – десять. Так?

– Да.

– И до этого тебе никто ничего не рассказывал?

– Нет. Я тебе еще раз говорю – это закрытая информация.

– Почему? От тебя она не должна быть закрытой.

– Так у нас у всех было прописано ЗПР¹ и так далее. Воспитатели в баторе² говорили, что типа если мы узнаем, это еще больше усложнит ситуацию…

Глава 1. Страшная тайна

Я о себе знаю мало. Кем были мои родители? Как я родился? Без понятия. Знаю только, что меня произвели на свет и тут же выбросили, как ненужную вещь, – мать написала отказ в роддоме. Вот и хранятся у меня теперь вместо семейного архива с фотками и прочим всего три бумажки – свидетельство о смерти отца, мое свидетельство о рождении и свидетельство о моем крещении. В последнем, кстати, тоже ничего не написано: ни крестного отца там нет, ни крестной матери. Странно как-то. Я слышал, крестные как раз нужны, чтобы, если что, заменить мать и отца. А у меня ни тех ни других. Таинство крещения совершил иерей Виктор. Хоть это написано. Но его я тоже не помню. Кто он такой, что со мной делал?

Родился я 6 мая 1999 года. Крестили меня 8 сентября 2000-го. И до десяти лет я не знал, как звали мою мать. Никогда не слышал имени своего отца. Нам в детдоме говорили, что это секретная информация. Вроде как нельзя ситуацию осложнять. У нас же диагнозы у всех там прописали – ЗПР, еще что-то типа того. Поэтому мало ли. Откроют нам страшную тайну, а мы вдруг вразнос пойдем.

Но однажды, я тогда учился в четвертом классе, в наш детдом приехала комиссия. Воспитательницы вытащили из архивов наши портфолио, положили их на край стола. И мы такие: «О, что это за папки, что там про нас написано?» Они куда-то вышли, и мы давай все это читать. Так я узнал имена-отчества своих матери и отца. Мою мать, оказывается, звали Верой Евгеньевной. А отца Василием Георгиевичем. Я тогда очень обрадовался – я же Георгий Васильевич. Как бы наоборот. Еще я увидел там свидетельство о смерти своего отца, но, честно говоря, не очень понял, что это значит. До этого момента никаких разговоров о семье не было. Я никогда не спрашивал, откуда взялся. Меня не интересовал вопрос, как дети появляются на свет. Только в тринадцать лет у нас пошли разговоры о родителях. Мы уже жили в старшем корпусе, я учился, кажется, в седьмом классе. И к нам на работу пришла Татьяна Владимировна, воспитательница из другого детского дома. И вот она на некоторые вещи мне открыла глаза.

– Вообще-то я не должна вам это рассказывать, – она перешла на шепот, – потому что информация закрытая.

– Да?

– Но я скажу то, что безопасно.

– Лан.

– Твой папа, Гоша, умер еще до твоего дня рождения.

– Как это?

– Ну вот так. Примерно за три месяца.

– Ниче себе. – Я замер, впервые от нее об этом узнав.

– А мама твоя еще жива.

В ответ я промолчал. Не хотел ни о чем расспрашивать – раз жива, значит, я ей не нужен. А то пришла бы уже, за тринадцать-то лет.

– Когда ты родился, ей было тридцать девять лет.

– Ааа, – я изобразил безразличие, – значит, сейчас уже старая.

– Почему? – Татьяна Владимировна возмутилась. – Всего-то пятьдесят два года.

– Ну лан, жива, и хорошо.

А больше я ни о чем не спрашивал. Может быть, она что-то еще рассказала, а я забыл. Но сам в подробности не вдавался. Не было у меня тогда интереса, кто там остался жив, кто не остался жив. Меня воспитали другие люди, и все, спасибо. Хотя, если честно, я всегда много думал о матери. Поначалу были мысли: «Блин, поискать бы ее, посмотреть ей в глаза». Но это, наверное, больше потому, что хотелось понять, в кого я такой офигенный. Потому что мне все говорили, что я совершенно ни на кого не похож, не как все. Даже если брать нашу баторскую компашку, все равно и оттуда меня выделяли. И я хотел знать, откуда во мне такое. А еще было важно понять, как и почему умер отец. Думаю, это я в него такой прикольный. Потому что так всегда – хороших людей Бог забирает, а плохих оставляет. Мать, получается, плохая, если она меня бросила на произвол судьбы, а сама еще жива. Значит, она слабая, а я ненавижу слабых людей. Отец вот не виноват, он просто умер. Но если бы мать была сильная, она, даже несмотря на его смерть, сама стала бы меня воспитывать. Хотя я ей благодарен за то, что она меня родила. Жизнь дала. Да и за то, что оставила в роддоме, тоже спасибо. Еще неизвестно, как бы я жил. Реально слышал много страшных историй – это почти в каждой семье происходило у моих друзей, которые потом в детдом попадали, – про избиения, насилия, убийства. Отец, например, мать избивает, а маленький ребенок все это видит. Или убивали родители друг друга у детей на глазах. А они наблюдали. У меня были и друзья, и подруги, у которых в семьях это происходило. В основном мам у них били. Иногда их самих. Но это же полный треш! Когда тебя бьет твой любимый, родной человек. Ты его знаешь, он тебя растил, и тут такое. В детдоме, когда бьют, это все-таки совсем другое. Да, нас били старшаки, но это нормально. Бьет тебя совершенно чужой человек. Он тебе никто. Поэтому – ерунда. Просто как в школе, взял и подрался. Или на улице, взял и подрался. А в семье это совсем другое дело. Я бы не выдержал.

В общем, конечно, в глубине души я хотел узнать, что на самом деле было, почему меня бросили. Но не стал никого об этом спрашивать. Потому что ну на фига? Зачем мне чья-то тупая жалость? Я много таких историй видел, когда жалели других детей-сирот, и боялся, а вдруг и со мной то же самое произойдет? Все-таки жалость и я – это две несовместимые вещи. Жизнь научила меня смеяться, когда трудно, а не плакать. Меня ругали, я смеялся. Обижали, я смеялся. И когда били, смеялся тоже. Я не хотел, чтобы меня жалели. А еще, если бы я свою мать увидел, я бы, наверное, просто в себя ушел, и все. У меня встал бы вопрос: «На фига ты меня вообще бросала?» И я бы влез в это говно, остался бы там сидеть, разбираясь со всем этим. Оно мне надо? Пока жил в баторе, я не хотел погружаться в то, что было до меня, не хотел знать, почему все так произошло. Меня устраивало то, что есть. Больше мне ничего не надо. В детдоме я жил настоящим. Не прошлым и не будущим. И уже тогда, в тринадцать лет, решил для себя – если не знаю заранее ответа на вопросы, не должен их задавать. И не задавал.

Хотелось, конечно, увидеть хотя бы их фотографии. Как выглядел отец? Какой была моя мать? Но тогда мне захотелось бы узнать больше, могло появиться желание еще и встретиться. А зачем это все? Я уже знал, как отреагирую, и боялся сам себя. Боялся провалиться в бездну, возможно даже надолго. Я бы думал и думал, что там было и как. И вот мы бы с ней сидели, я бы смотрел в ее бессовестные глазки и задавал тупые вопросы:

– Почему ты меня бросила?

– Понимаешь, сынок, так получилось.

– У других так не получилось! Почему именно меня?!

– Папа умер. Я осталась одна.

– Не одна, у тебя были старшие сыновья!

– Они тогда были детьми, мне надо было всех вас кормить, растить. А папа…

– Я знаю! Он умер! Но почему ты оказалась такой слабой?!

И так бы мы с ней говорили до бесконечности. Ни о чем. Я всю жизнь был один, мне так было легче. А тут надо было бы надеть на себя громадный рюкзак из прошлого и под его тяжестью загнуться. Нет. Без рюкзака все-таки легче ходить.

Кстати, я никогда даже не видел ту самую бумагу, с которой все началось, – отказ матери от меня. Я думаю, там было написано: «Отказываюсь, потому что не могу содержать». Или еще что-то такое. Иначе как так вышло, что она смогла просто взять и выкинуть меня? Либо она все-таки была алкоголичкой, наркоманкой и так далее – то, что приписывают всем родителям детдомовских детей. Воспитатели всегда нам так говорили. Когда ругали нас, получалось примерно одинаково.

– Аааа, значит, мы вам надоели? – Софья Николаевна, моя нелюбимая воспитательница в младшем школьном корпусе, начинала распаляться на ровном месте, стоило мне пробубнить: «Не имеете права, надоели уже!»

– А че такова?

– Говори так своей мамке, которая тебя бросила! Сейчас скитается по дворам, курит, пьет, колется. Наркоманка!

– Да откуда вы знаете? – Не скажу, что я как-то бурно реагировал. Если уж сам не знаю свою мать, откуда воспитатель может что-то о ней знать?

– Все они такие! Алкоголички и наркоманки. Иди, иди к своей мамке! Она тебе не надоест. Но если ты тут, значит, ты сам ей надоел!

И я такой про себя: «Пфффф. Поорала? Успокоилась? Молодца!»

Я никогда не злился и ответить ничего такого обидного не хотел. С самого детства был добренький. Даже про свою мать никогда не думал, что она пила или кололась. Думал только о том, что она не могла меня содержать.

А вот Некит, мой друг, он да, в порыве гнева всегда Софье Николаевне отвечал. Матом, конечно.

– Ты, сука, не знаешь моих родителей, – орал он, – и какую-то тут пургу несешь!

Ну а Софья Николаевна давай сразу за телефон хвататься. Некит орал на нее и лез под стол – от греха подальше. А она начинала звонить, типа в психушку. Все знают, что тех, кто плохо себя ведет, отправляют в психушку. Но на самом деле она просто своему сыну звонила. Мы только потом это поняли. Но в основном все было проще – она шла к старшакам. И присылала их к нам в воспитательных целях. Чтобы они поговорили, провели профилактические беседы. Старшаки честно пытались словами, но уставали от такой моральной нагрузки слишком быстро. И переходили к физической. Тупо били. Или швыряли, как кеглю, от одного к другому. Забава такая. Мы мелкие были, в пятом классе. А они уже огромные – в девятом, десятом, одиннадцатом.

Кстати, не только с воспитателями, но и с друзьями мы не обсуждали эти темы про родителей. Не было такого: «А ты хотел бы, чтобы…» Нет. Мы жили здесь и сейчас. Прошлое вообще не трогали. Будущее, впрочем, тоже. Наверное, что-то обсуждали, какой-то там дебилизм из разряда: «А кем ты хочешь стать?» И все. Как и что там будет, мы просто не знали. Сидели, грубо говоря, в своей клетке. И не отсвечивали.

А если идти по порядку, от самого рождения, то маленьким я себя не помню. Как в кроватке сидел, первые слова говорил, первые шаги делал, еще что-то – вот этого в памяти совсем не осталось. И фотографий нет, так что никогда уже не узнаю.

Глава 2. Кореша

А самый первый момент помню такой – я захожу в групповую. Мне три годика, и меня перевели из дома малютки в дошкольное отделение детского дома. В группу меня привела замдиректора Надежда Валентиновна, и вот она говорит воспитателю: «Познакомьтесь, это Гриша!» Так что в дошкольном отделении я все четыре года был Гришей, а потом еще и до середины первого класса Григорием ходил. Кто-то что-то напутал в записях. Только потом посмотрели в бумагах – «О! Это же Георгий, а не Григорий». И мне говорят: «Так, стоп, ты никакой не Гриша, ты не Григорий, а Георгий. Значит, Гоша. Запомнил?» Да вообще без проблем. И я снова стал Гошей.

В группе, куда меня привели, сидели воспитатели. Вроде там была Лариса Павловна и Наталия Анатольевна. А детей пока еще не было никаких. Я оказался самым первым. И вот, помню, меня покормили, положили спать, а после тихого часа я просыпаюсь, открываю глазки – оп, еще один лежит. Это был Тимик, он потом стал моим лучшим другом. Мы, когда выросли, даже ходили с ним в дошколку к Ларисе Павловне и спрашивали: «А кто из нас первым в группу пришел?» И она говорит: «Вы с Тимуром в один день пришли. Я вышла на работу, и мне сказали, что поступили два ребенка. Открываю дверь и вижу: две черненькие головки рядом в кроватках лежат».

Там кровати очень близко стояли. Между ними еле протиснешься. С одной стороны было пять кроваток и с другой – раз, два, три… Да, точно, с другой было семь. Значит, всего двенадцать. Комната у нас была большая, посередине диван такой кожаный. И стены вроде мятного цвета – нежно-зеленые. Пахло там почему-то обойным клеем. Ну, это сейчас я так думаю, что клеем, а тогда просто не знал чем. Этот запах был и в дошколке, и потом в младшем корпусе, и в старшем тоже. Если я где-то долго находился, не в баторе – в больнице или в лагере, – а потом возвращался, то отдавало всегда этим обойным клеем. На стене у нас картина висела, правда, что на ней было нарисовано, я не помню. И еще стояли ультрафиолетовые лампы. Чтобы, когда мы уходим из группы, антибактериальную обработку делать.

Кроватка у меня была – боже, я сейчас от умиления заплачу – такая маленькая, беленькая. Не для малышей, с решетками, а как в детском саду. И постельное белье зеленое с медвежатами. Мишки были коричневые и почти стертые, потому что белье мне досталось уже изношенное. Но оно все равно очень мне нравилось, больше, чем синее с вертолетиками, – когда это меняли, стелили его.

Я вообще ни капли не испугался, когда меня привели. Храбрый такой. Но на самом деле, думаю, мне просто было все равно – ну взяли из одного места, перевезли в другое. Сюда. Туда. Нормально, я привык. Скучать по кому-то или плакать – такого не было. Я понимаю, что в доме ребенка за мной кто-то ухаживал, приносил мне попить, поесть, штаны менял, еще что-то делал, но я никого там не запомнил. Наверное, не было ни с кем привязанности. Может быть, они холодно ко мне относились, поэтому ни к няням, ни к воспитателям не прикипел, но я точно ни по кому не тосковал. Получается, спокойно ушел и спокойно пришел. Нормальный такой: «Здрасьте!» А вот когда из дошколки меня переводили в младший школьный корпус 1 сентября, я уже рыдал. Потому что в дошколке у меня появились две воспитательницы, которых я полюбил, – Наталья Анатольевна и Нина Александровна. И еще много друзей.

Первым из них как раз стал Тимик. Я ему сразу очень обрадовался. Проснулся, увидел его и тут же подумал: «О, прикольно, я не один буду. Весело». Тимик был маленький такой, худощавый. Намного меньше меня ростом. Его еще потом дразнили карликом. Даже питалки³ «шкетом» называли. А он всегда возмущался и вопил: «Да я еще вас всех перерасту!» И действительно, сейчас уже вымахал – не догнать. Всех перерос. Вообще он сильно изменился с возрастом. Раньше был такой же черненький, как и я. Реально тот же цвет волос, как будто мы братья, только они у него были длинные. А потом он посветлел и начал коротко стричься. А нос как был, так и остался – огромный, гигантский просто.

Откуда взялся Тимик, я не знаю. Мы с ним это не обсуждали, даже вопроса такого не возникало. Потом узнал только, как раз когда мы до портфолио все вместе добрались, что мать его зовут Рагиля Малказенка. Я ее имя лучше, чем имя собственной матери, запомнил. Реально! Потому что это такой повод для шуток, и мы над Тимиком потом постоянно стебались: «Ну как там Рагиля Малказенка поживает?» Но не суть. Тимик пришел в группу, и хорошо. Дружба у нас с ним как-то сама собой получилась, мы же все время были вместе. Как два заключенных, ходили по расписанию в туалет, в столовую, на прогулку. В баторе, в дошколке, был строгий режим: «Построились, в туууалееет!» Не то чтобы вот прям по времени, но если один захотел, значит, захотят все. Не будешь же каждого отдельно водить. Поэтому быстро встали и пошли все вместе строем. Кто не хочет, можете просто рядом постоять. Санузел у нас был большой – рукомойники стояли, ванная комната там же была. Проходишь дальше, и стоят два унитаза, а между ними фанерные перегородки. Даже кабинки такие, закрывающиеся. И еще из туалета вела дверь запасная почему-то на лестничную клетку. И мы через нее сбегали, когда строем надоедало ходить. В общем, нормально все было. Обычное детство. Как у всех.

С Тимиком мы вместе катали машинки, строили что-то, пазлы собирали, разговаривали и веселились как могли. Мы с ним даже в куклы играли, было такое: «Привет, меня зовут Тимур». – «Привет, меня зовут Гриша». – «Давай вместе дружить». О боже! Сейчас как вспомню… Умора. В дочки-матери мы, понятное дело, не играли. Не знали, что это за игра такая. У нас с ним все куклы были дети, друзья. Никаких взрослых даже близко. А вот потом, когда к нам в группу пришли другие ребята, семейные, мы в папу-маму тоже стали играть. Образы, кажется, брали из мультиков, ну и домашние что-то привносили. Но это мы уже не в куклы играли, а сами, как умели, изображали членов семьи. У нас были папа и мама, одна дочка – это была единственная кукла – и все остальные братья. Мама папе всегда говорила: «Ты руки помыл? Давай садись, сейчас принесу тебе ужин. Только тихо, наша дочка спит». Мне роль папы не доверяли, его играл почти всегда Никита. Как самый ответственный. И он нам такой: «Братья, тихо. Будете шуметь, проснется дочка». А «мама» была все время Света, конечно, и она там готовила что-то постоянно. Сколько себя помню, у нас всегда была только одна девочка в группе, а остальные все мальчики. Слава богу, хоть сейчас в колледже наоборот – у меня в группе тридцать девочек, а я один. Вот это жизнь! Хотя тоже свои заморочки.

Кстати, у нас в то время не было никакой жестокости в играх. Мы ничего такого не делали, кукол не били. Свое зло ни на ком не вымещали. Даже когда нас обижали, мы это просто держали в себе. А может, копили.

Потом, чуть ли не в этот же, первый, день пришел другой мой лучший друг – Никитка. Он вроде из какого-то другого дома ребенка был. А может, и сразу из семьи к нам попал. По крайней мере, мне так казалось, потому что раньше я его, как и Тимика, никогда не видел. Он был такой маленький, пухленький и ходил все время красный. Чего-то там постоянно смущался, стеснялся. Но у Некита, в отличие от нас с Тимиком, была мама, которая приезжала к нему в дошколку. Я ее видел. Она ему подарила на день рождения огромный детский мотоцикл. Мы на нем все по очереди катались. Но в итоге, как обычно, чуть не подрались из-за него, поэтому питалки мотоцикл забрали. Он до сих пор стоит в дошколке, я видел. А мама Некита какое-то время ходила к нему, но потом пропала. Удивительно, но Некит как-то спокойно отреагировал – не вспоминал, не плакал, не спрашивал, когда она снова придет. Просто молчал. Как всегда, смущенно улыбался и, как обычно, краснел. Наверное, держал все в себе.

Я, кстати, совсем не завидовал тому, что к нему мама приходит. В принципе, не очень этого понимал – мне тогда что мама, что чужая женщина, все равно. Тетенькой больше, тетенькой меньше, какая разница? Их и так было слишком много перед глазами, мелькали туда-сюда. А вот тому, что у Некита был мотоцикл, завидовал. Это реально круто! Мама Некита вроде была лишена родительских прав, точно не помню, но, кажется, от кого-то слышал, что она пила и соседи на нее пожаловались. Пришла опека с полицией, и Некита забрали. Хотя, может, это и не его история, а чья-то другая. Их сотни таких было вокруг. Но для меня это все было непонятно, никаких эмоций не вызывало. Даже когда ко мне самому начала приходить тетя Ира, я тоже особо не реагировал. Но про нее я еще подробно расскажу. А вообще, я же тогда не понимал, что такое родственники, родители. Что еще за родня? Какая-такая мама вообще? Вот убей не помню, чтобы вопросы задавал: «А откуда я взялся? Как появился на свет?» Да, многие дети в три-четыре года начинают интересоваться, откуда берутся дети. Им там объясняют всякое, что у мамы из живота. Но я-то понятия не имел, что у ребенка должна быть мама. Меня воспитатели воспитывали. Мы, кстати, их мамами и называли – «мама Оля», «мама Соня», «мама Нина». Смысла никакого в это не вкладывали, просто так принято было. Традиция. И в детстве я на эти темы не загружался, как и на все остальные. В принципе, никогда почемучкой не был.

А дальше постепенно у нас в группе получилась «сборная солянка». Пришел еще Миша. И мы его так возненавидели! Вот он именно из дома пришел, из семьи. Домашние дети всегда были ужасные – капризные и гадливые. Не такие, как мы. И по Мише сразу было видно, какая это мразь. С ним невозможно было жить в одной группе. Все игрушки у нас всегда отнимал. Плакал по поводу и без повода. Наверное, из-за того, что он был семейным, характер у него оказался таким противным. И рыжий он был, как огонь. Вот из-за него я до сих пор ненавижу рыжих. Дрался он постоянно. Вечно был зачинщиком. И при этом всегда выходил сухим из воды. Если мы все вместе напроказничали – я, Тимур и он, – то Мишка чуть что, сразу же: «Это все онииии!» И мы ему такие: «Что ты творишь, Миша?» Прижимали его к стенке, учили уму-разуму, а он все равно за свое. Опять идет к питалкам и давай плакаться, жаловаться на нас. «Они меня били», «Они меня обижали» и все такое. Реально достал. Но зато однажды из-за этого придурка Миши я понял, что Некит – мой лучший друг и настоящий человек. Когда тетя Ира стала ко мне ходить, у меня впервые появилась собственная игрушка, телескоп-мозаика. Она мне ее подарила. Это как подзорная труба, смотришь в глазок, крутишь ее, а там какие-то бусинки падают, и каждый раз появляется новый узор. И вот этот гад Миша подбегает ко мне, отбирает телескоп и тут же с ним куда-то уносится. Я ему кричу: «Мишка, вернииии!» А он не слушает. Я плачу уже, реву от горя. Питалки то ли чай пили, то ли еще что-то, но они ничего не сделали, даже не вышли на мой плач. И я такой к другу: «Некит, у меня Миша телескоп отнял, можешь с ним поговорить?» И Некит пошел, поговорил. Попросту говоря, взял и навалял ему. Этот Миша, понятно, начал плакать, биться в истерике. Опять рассказал воспитателям, что мы его, бедненького, бьем-избиваем. В итоге телескоп забрали и положили на шкаф. Никому не давали – ни мне, ни другим. И я такой: «Ну все! Спасибо, Миша. Теперь ты у нас попляшешь». И весь год, который он был с нами, может, немного меньше, ему от нас конкретно доставалось. А потом его в семью обратно забрали. И с тех пор я рыжих не переношу. Это уже на всю жизнь.

Потом еще был Макуха. Не могу вспомнить, как его реально звали. Но все его называли «Макуха, зеленое ухо» с моей легкой руки. Потому что была у нас там ветрянка, а у него даже на ухе были болячки. И питалки взяли реально зеленку просто ему на ухо вылили. Я тогда тоже болел вместе со всеми. Так мучился, это было что-то с чем-то. Ходили мы все зеленые, на карантине сидели, еду нам приносили в группу. Меня даже кормили с ложечки. Потому что сам я ложку держать не мог – между пальцами и то были эти болячки. У нас хорошие питалки днем работали, я уже говорил, что мы их любили. Другие сказали бы: «Не можешь жрать, ну, и не жри». Ночная наша, например, так бы и сделала. Слава богу, она у нас только ночью, во время сна была. А эти, дневные, не такие были, возились с нами по-настоящему. Наталья Анатольевна, Нина Александровна и Лариса Павловна. Они нас даже на ручки брали. Это не часто было, но случалось. Я помню.

Ну, в общем, Макуха был у нас очень веселый, прикольный. Реально как обезьянка. Торчащие уши, весь сгорбленный и очень темный – кожа почти коричневая, как будто приехал с курорта. Откуда он в нашей группе взялся, я опять-таки не знаю. Просто бамс – и появился. Кстати, мы с ним и с Тимиком постоянно качались в кроватках. Когда спать ложились – вот прям обязательно, я это четко помню. Все вместе – рррраз, и начинали из стороны в сторону мотаться. Наяривали головами по подушкам. Я, Тимик, Макуха точно, возможно, еще кто-то. А те, кто из дома приходил, типа Миши дебильного, они не качались. Нам это как-то непонятно было. Сосед справа качается. Сосед слева тоже. Вот и ты – лег, давай качайся! Нормально, как все. Психологи говорят, так проявляется депривация – я потом уже, когда вырос, об этом узнал. Но мы тогда, конечно, думали, все дети так делают. Кстати, потом я еще очень долго жил с этой привычкой. Не на кровати уже, а так, стоя. У меня это было класса до пятого. Стою у доски, стих рассказываю – и раскачиваюсь взад-вперед.

– У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том, – а сам наяриваю, как метроном.

– Не качайся! – учительница одергивала. – Ну-ка, встань нормально!

– Валентина Ивановнаааа, я не могуууу.

– Встань, я сказала, нормально!

– Ну ладно…

И я старался стоять как мог. Мы, между прочим, всегда послушными были. Не то что семейные дети – сплошные капризы. Быстро поняли, что нет никакого смысла идти против системы. Те, кто шел против системы, всегда получали больше всех. Тот же самый Мишка. Против установленного порядка пёр, его и мутузили все. Та же ночная питалка, другие воспитатели. Я уж не знаю, что именно с ним там делали, просто уводили, и все. Очень часто. А мы-то с Некитом и Тимиком были идеальными. Паиньками. Ну разве что изредка какую-нибудь ерунду творили, тогда нас наказывали.

А потом к нам в группу пришли еще двое детей – Света и Сережа, брат и сестра. Они попали к нам из семьи, к ним даже приходила мама. Они временно к нам попали. Мама навещала все время, она реально добренькая была. Дарила нам чупа-чупсы, еще что-то, кормила всех сладостями. Сережа был противным мальчиком, как и все домашние, но каким-то и удивительно приятным одновременно. Хотелось его и ударить, и в то же время пожалеть. Но, как и все домашние гаденыши, исподтишка действовал. Сидят все, играют, а он такой: «Эй, дебил!» И потом: «А че я, это не я обозвал, это вот он». Но из-за того, что его мама приносила нам угощение, мы к нему относились более-менее снисходительно. Были, конечно, разборки, мы разговаривали: «Сереж, ну что ты творишь, а? Ты либо с нами, либо будешь, как Миша, белой вороной. Не из нашей компашки». Наша компашка была – я, Тимур, Никита и Макуха. Со Светой мы мало общались. Не потому, что она нам не нравилась, просто – девочка. А так она была очень прикольная, веселая. В принципе, они с Серегой вместе были такие шкодные! И друг за друга горой! Это мило было, но иногда реально бесило. Если Света была не права, то Сереже невозможно было доказать, что она не права. Он все равно бился за нее. Мы уже уставали от этого, говорили: «Ну ты же понимаешь, что она не права?» И он такой: «Да, но все равно трогать ее не надо. Она же девочка». И мы соглашались. Наверное, благодаря Сереге со Светой и поняли, что девочек все-таки надо беречь и защищать. Именно такие случайные моменты нам рассказывали что-то о жизни. Хотели избить девочку, а ее защитил брат. И мы такие: «Да, все-таки реально, надо ценить девочек. Наверное, они зачем-то нужны».

В итоге нас там собралось семеро: я, Макуха, Некит, Тимик, Миша, Сережа, Света. И двенадцать кроватей. Возможно, кто-то еще приходил ненадолго и уходил, скорее всего, так и было, но я их не запомнил. Света с Сергеем потом тоже вернулись в семью, к своей маме. С нами они прожили год с чем-то. Мы им не завидовали, что они уходят домой, – про дом-то ничего не знали. Нам было просто жалко, что они уходят, что надо расставаться с друзьями. Даже поплакали немного.

Глава 3. Крыса

Я помню, был рыбный день. Он всегда у нас был по четвергам. И давали всем рыбный суп. А я его не любил и есть не хотел, поэтому начал капризничать.

– Не хочу кушать, не буду кушать…

Тогда ко мне подошла наша ночная питалка, мама Оля – она как назло кого-то там в этот день заменяла, – и говорит:

– Ешь!

Я опять за свое.

– Не буду, не хочуууу!

– Сейчас за шиворот вылью, – пригрозила она.

– Ну можно я не буду? – Я уже начал скулить. – Пожалуйста, можно я только бульончик?

– Нет, ешь быстро все! – Она встала, руки в боки.

– Аааа. – Я начал плакать.

И она такая схватила тарелку и – фффф – вылила мне весь суп за шиворот. Сейчас ржу не могу, блин, как вспомню: суп же не горячий был, так что все нормально. Но тогда мне, конечно, было несмешно. А страшно обидно. Я реально рыдал. Начал по полу кататься, биться головой, орать: «Что ты деееелаеееешь?!» А она как завопит на меня:

– Сел на место!!! Сел и сидишь!

Не спросила, ошпарился или нет. Не помогла переодеться. Мама Оля эта вообще была бэээ. Настоящая злюка. Она же и била нас ночью по пяткам. Брала прыгалки и давай лупить. Это если вечером мы долго не засыпали, а шептались, обсуждали то, что днем не смогли обсудить, или в войнушку играли: «Тыщ-тыдыщ-тыдыщ». И она заходит с этими прыгалками, включает свет и – пофиг, спит кто, не спит, – начинает.

– Все ноги вверх!

Если кто не слышал, спал, она подходила, специально будила, откидывала одеяло и орала в самое ухо:

– Поднял ноги вверх!

Мы понимали, что лучше не сопротивляться. Сначала, конечно, было больно. Всей группой плакали, просто ревели. Какого фига нас бьют?! За что?! А потом привыкли. Научились ноги поднимать так, чтобы можно было уворачиваться – попробуй попади. Но, кстати, спрятать ноги под одеяло никто не пытался. Мы уже знали – тогда будет что-то другое, еще хуже. Поставили бы в прихожую стоять, пока все не заснут. А спать-то хочется все равно в теплой постельке, а не в тонкой пижамке на холоде стоять. Или еще был вариант – сидеть в сушилке. Там сушили нашу верхнюю одежду после прогулок и был специальный верхний ярус для шапок, варежек, шарфов. Провинившихся сажали туда, к этим шапкам на антресоли. Места для ребенка там вполне хватало. Сажали и уходили. И было так стремно сидеть, потому что я лично всегда боялся заснуть и упасть. А уснешь, упадешь – твои проблемы. Жалеть и на раны дуть никто не будет. Поэтому изо всех сил старался не спать.

Мой друг Тимик один раз умудрился как-то слезть с этих антресолей и начал скакать по лавочкам в раздевалке, которая была рядом с сушилкой. В итоге сломал себе руку. Но это никого не остановило, как сажали в сушилку на антресоли, так и продолжали сажать. Про Тимика просто сказали, что он сбежал из группы и прыгал по лавкам в раздевалке. Поэтому директор дошкольного отделения так и не узнала, что и как на самом деле было. Директором у нас женщина была, очень добрая. Не помню, как ее звали. Но она реально следила, чтобы нас не обижали. Но ночью-то ее не было, и вот тогда все самое интересное происходило.

Еще нас наказывали кипятком. Совали в ванну и включали очень горячую воду, а мы под собственный вой плясали. Не знаю, как они это делали, но мы никогда не обваривались, только больно было. И мы отплясывали, кричали: «Не надооо, мы будем себя вести хорошоооо».

Ну и в лагере были свои наказания. Нас возили все время в один и тот же лагерь «Звездочку», до сих пор его помню. Это в Подмосковье. С нами ездили воспитатели, которые тоже в нашем баторе работали. И вот там за плохое поведение или если в тихий час не спишь, засовывали крапиву в трусы. От этого я прям реально орал.

– Ааа, мне жжет, можно я высуну?!

– Нет, – говорила воспитательница, – ты нормально спать не хотел? Теперь спи с крапивой.

И вот ложишься, как солдатик, с мыслями: «Все, главное, не ёрзать и поскорее заснуть. А дальше будет нормально». Сначала, правда, я плакал, елозил, только хуже себе делал. А потом понял, что лучше не шевелиться, а спокойно лежать. И лежал, засыпал так. Но спал чутко-чутко. Стоило чуть заворочаться во сне, и крапива начинала жечь. Но и к этому я тоже привык. Нормально. Воспитательницу, которая крапиву мне засовывала, звали Михалочка. Такая женщина XXL. Не то чтобы очень полная, но грудь – просто гора. Меня туда, как на табурет, можно было посадить, и я бы не свалился. Волосы у нее были кучерявые, выжженные пергидролем и химией, поэтому непонятного цвета и с совершенно идиотской стрижкой. Как у барана. И усы еще такие страшные, черные, заодно с бакенбардами – прямо фуууу. Прожитая тетка была, повидавшая. Наверное, где-то за пятьдесят. Она работала в одной из групп нашей дошколки. И на смену в лагерь, конечно, всегда приезжала. Хорошо хоть в баторе она не в моей группе была!

А у наших питалок такой график был, что в будние дни, например, до вечера работает Наталья Анатольевна, а в выходные – Лариса Павловна. Другую неделю в будни днем работает Нина Александровна, а по выходным опять Лариса Павловна. Но на ночь всегда приходила эта сумасшедшая мама Оля, которую я ненавидел. Потом вместо нее другая питалка появилась. Светлана какая-то, что ли. Точно не помню. Она проработала очень мало. И как раз у нее я единственный раз намочил кровать. Понимал во сне, что хочу писать, а на горшок не встал.

– Ты что наделал?! – Она не на шутку разозлилась.

– Простите, – было стыдно, – мне снился сон, я хотел его досмотреть.

– И?

– И мне во сне показалось, что я сел на горшок и пописал. А на самом деле нет.

Мне казалось во сне, что я встал, пошел на горшок и все сделал как надо. Но потом мне самому стало мокро, и я понял, что что-то не так. Хотя сначала подумал, что просто горшок переполнился.

– Ты что, с дуба рухнул?! – она начала орать на всю группу. – Посмотрите все на этого ребенка! Он опииисааался! Тебе не стыдно ссать в собственную кровать?!

– Простите, – мне уже совсем было не по себе, – такой был сон интересный.

– Мне все равно! Сон у него. Берешь быстро постельное белье и идешь его стирать!

Я пошел в ванную со своей простыней и пододеяльником, взял там тазик, начал стирать. Мне тогда было три с половиной года. После этого я больше не мочился в кровать.

Но иногда, было дело, нам надоедало быть послушными и молча терпеть, что на нас орут. Да и скучно время от времени становилось, и мы придумывали, как попить у злых питалок кровушки. Особенно хотелось насолить той самой ночной питалке маме Оле, которая постоянно нас обижала.

И вот однажды к нам в группу притащили крысу. Обычную домашнюю крысу, которая дома в клетке живет. Я тогда не знал, кто и зачем это сделал. Зато сразу заметил, что у крысы слишком блатная жизнь. Мягкая подстилка, подушка, даже одеялко. Я тогда не мог понять, что происходит: «Это же просто крыса! Зачем ей постель?!» А еще у нее была специальная поилка и крутая кормушка. Сама крыса оказалась огромной, черной, с длинным лысым хвостом. Фуууу! Сначала мы все на нее просто смотрели. Подходили к клетке и не понимали, что с ней делать. Кто ее принес, как с ней играть? А потом узнали, что это крыса той самой мамы Оли, которая била нас скакалкой по ночам. И вот тогда мы потихоньку начали над этой крысой издеваться, типа мстить ей за наши обиды. Всякие там карандаши, палки в клетку совали, тыкали ее всем подряд. Она бегала по клетке, пытаясь увернуться от наших тычков, и орала мерзко: «Эээ, ээээ». Потом мы додумались трясти клетку, когда никто не видел. Брали и встряхивали так, что крыса внутри летала из стороны в сторону. В итоге мы с ней что-то такое сделали, что она перестала шевелиться. Лежала на дне клетки и даже усами не дергала. Попытались разбудить, дотрагивались до нее карандашами. Уже не сильно, чуть-чуть. Но бесполезно. Крыса умерла. И как же мама Оля тогда взбесилась! Как она на нас матом орала!

– Вы, блядь, мудаки, что вы сделали?!

Мы только пятились от нее и прятались друг за друга.

– Дебилы! Аутисты! Отказники!

Мы стояли притихшие и думали, что нам всем теперь тоже конец. Хотя смысла ее ругательств не понимали.

Нам было тогда по три-четыре года. И это было первое животное, смерть которого я увидел. Потом мама Оля эту свою дохлую крысу куда-то унесла. Похоронила или просто выкинула, я не знаю. Нам было пофиг. Нам было важно, что мы смогли отомстить ей хоть через кого-то. Жалко, конечно, животное. Но что поделать? Крысу было уже не вернуть. Зато мы немного выдохнули. И после этого жуткая питалка в моей жизни больше не появлялась. Во всяком случае, я этого не помню. Хотя, может, просто в другую группу работать перешла.

Глава 4. За воротами

А один раз я и сам чуть не ушел в семью. Мне тогда было четыре года. Не знаю, откуда взялась эта тетя Ира, но в один день воспитательница пришла в группу вместе с какой-то женщиной и представила ее: «Гриша, это твоя тетя, ее зовут тетя Ира. Познакомьтесь». И эта женщина такая стоит: «Ты что, Гришенька, меня не помнишь?» Хотя непонятно, откуда я мог ее помнить, если все время в детдоме жил. Но это распространенный приемчик у взрослых. Так же и педофилы делали, и всякие мошенники – представлялись родственниками, – но об этом я потом расскажу. Конечно, мы с ней раньше не виделись. Или она меня спутала с кем-то. Я ей сказал: «Нет, не помню», а она ответила: «Ну ладно, вспомнишь». Эта тетя Ира была такая сухая, с морщинами, ей было около пятидесяти на вид. Сначала мы с ней просто в группе разговаривали, знакомились. Она несколько раз ко мне в детский дом приходила, приносила гостинцы. Иногда даже игрушки дарила. Я всегда со своими друзьями делился – у нас с детства так было, что мы одна семья. А потом эта тетя Ира стала брать меня к себе в гости на выходные. Просто спросила однажды: «Ты не против домой ко мне пойти?», и я очень обрадовался, сказал: «Да, да, давай!» Это был первый раз в моей жизни, когда я попал в квартиру. Не знаю почему, но я очень хотел выйти за ворота детского дома, посмотреть, что за жизнь снаружи. Мы иногда куда-то ездили с батором, и мне нравилась смена обстановки. Вот и поход к тете Ире я поначалу воспринял как экскурсию, которой очень обрадовался.

Я, кстати, тогда удивился, что у нее дома много новых игрушек. И были еще какие-то фотографии семейные, я их не очень запомнил. Вроде мужчина и ребенок, наверное, бывший муж и сын, что ли. Но в квартире никого не было, кроме нее. Она жила одна. Вопросов я, как обычно, никаких не задавал, поэтому до сих пор без понятия – кто там был у нее или не был на самом деле. А квартира мне очень понравилась. Трехкомнатная, если я ничего не путаю. В спальне стояла огромная двуспальная кровать, такая красивая, белая. В гостиной, где я спал, был классный, очень удобный диван. По дороге из детского дома мы с ней всегда заходили в магазин «Седьмой континент» и покупали творожок с джемом внизу. Малиновым или персиковым. До сих пор такие люблю. Порядок у нас был такой: выходим из дошколки, идем в «Седьмой континент», покупаем мне творожок и только после этого направляемся домой. Я сейчас вспоминаю и понимаю, что мне этот ритуал очень нравился. Мы приходили к ней домой, и я чувствовал совершенно другой запах. Не как в баторе. Мне кажется, такого запаха я больше нигде и никогда не встречал – тогда еще не знал, что дом каждого человека пахнет по-своему. И вот я заходил, переодевался, снимал свои огромные зимние боты, комбинезон. Справа от входа стояла вешалка для одежды, там очень много всего висело – шубы, пальто, плащи. Слева было большое зеркало, просто огромное. И вроде в прихожей были обои на морскую тему. Дальше проходишь – кухня. Там у нее гарнитур стоял прикольный, светлый с черной столешницей. И даже телик в кухне был. Я в первый раз пришел, смотрю, на столе в вазочке что-то непонятное лежит.

– А что это такое? – спрашиваю.

– Это орешки, – она мне улыбнулась, – хочешь?

– Хочу.

И вот я сидел в кухне, смотрел мультик «Ледниковый период» и ел эти орешки из вазочки. Никто меня не дергал, не отвлекал, в ухо не сопел. И так хорошо это было. Я сразу полюбил дом тети Иры. И обстановка приятная, и еда такая вкусная, домашняя. Мне эта еда больше нравилась, чем баторская. Пюрешка с котлетой или макарошки с мясом. И котлетка всегда такая поджаристая, а не бледная, как медуза, и порция большая.

Дальше по коридору была гостиная, спальня и еще какая-то комната, кажется, кабинет. Туда она мне почему-то не разрешала входить, хотя я все время рвался – мне казалось, надо и туда обязательно игрушки свои положить. Вроде как повсюду отметиться, о себе заявить. Но она мне все время говорила: «Гриша, выйди, Гриша, выйди!» И в свою спальню тоже не разрешала входить. У нее там как раз на белом комоде и стояли разные семейные фотографии, всякие статуэтки. Но я все равно как-то туда просачивался. И помню, довольно долго стоял рассматривал все эти безделушки. У меня они и сейчас словно перед глазами стоят.

Тетя Ира меня каждый выходной забирала, мы с ней гуляли, в зоопарк пару раз ездили. Но в основном дома сидели. И я там ходил-бродил. Носил игрушки из комнаты на кухню, с кухни в комнату. Потом наоборот. О чем мы с ней говорили, не помню. Но мне у нее дома было приятно. Я там как будто отдыхал от шума и беготни. И постепенно привык.

Она даже поставила у себя дома мое фото. Я там маленький такой, красивенький, у меня волосы еще были длинные. Я стоял в синем огромном комбинезоне, и на мне была голубая безрукавка. И вот я стою такой с баторской игрушкой – дебильская божья коровка, непонятно, для чего она вообще придумана. Эту фотографию тетя Ира сделала, когда мы с ней только начали общаться. Прямо в баторе меня сфотографировала – там, где у нас сушилка. И вот эта фотка у нее дома стояла, и я каждый раз, когда приходил, спрашивал: «А это я?» Как будто не верил, что у моей фотографии в ее доме есть свое место. И она мне всегда отвечала: «Да, это ты». Этот повторяющийся слово в слово диалог – ритуал даже – начался, когда меня перевели в третью группу. То есть мне уже было пять лет, вот-вот должно было исполниться шесть. Значит, тетя Ира долго меня к себе забирала, точно больше года. И когда я был уже в третьей группе, я очень хотел остаться у нее жить. Даже вслух о своих желаниях начал говорить: «А можно, пожалуйста, я не буду уходить?» И ждал, когда она меня насовсем заберет, – все-таки моя тетя. Я тогда уже сам хотел в это верить и верил.

Но кончилось по-другому. В один прекрасный день она дала мне понять, что больше к себе не возьмет и мы прощаемся навсегда. Настоящую причину, почему она от меня отказалась, я до сих пор не знаю. То ли сам достал ее своим плохим поведением, то ли к ней реально должны были приехать какие-то гости, как она мне сказала. Так и объяснила: «Ко мне скоро приезжают гости, тебе нельзя будет больше приходить. Я бы не хотела показывать им тебя». То есть два года она меня к себе брала, а потом в один день вдруг стало нельзя. Из-за каких-то гостей. Конечно, я ничего не понял. Почувствовал только одно: даже когда гости уедут, если они настоящие, а не выдуманные, мне все равно будет к ней нельзя. Теперь уже никогда.

Не могу сказать, что я именно из-за тети Иры страдал, не хотел ее терять. Хотя, конечно, привязался к ней сильно за это время. Но расстроился больше из-за дома, из-за семейной атмосферы. Там было хорошо. Я спал на большом диване, в котором вертелся как угодно: хочешь вдоль, хочешь поперек, хочешь вообще звездочкой, как я люблю. А в баторе у меня была маленькая кроватка, в которой не разгуляешься. У тети Иры было уютно, красиво, всякие там безделушки и еще кнопочки. Однажды я на одну такую кнопку случайно нажал, и буквально через несколько минут раздался звонок в дверь – приехала полиция. Оказывается, я случайно их вызвал. А они такие в форме, с собакой. Круто! Там я, сколько хотел, смотрел телевизор, ел сколько угодно и то, что мне нравилось. Боже! Это была не жизнь, а сказка. Она меня ничего делать не заставляла – только убрать свои игрушки и пойти помыться. Иногда она со мной играла. Иногда читала мне книжки перед сном. «Пряничный домик», «Гуси-лебеди». Мы, правда, мало разговаривали. Возможно, я сам еще был не слишком разговорчивый, а может, она была такая закрытая. Но когда она приводила меня обратно в группу, то каждый раз целовала меня на прощание. Это я точно помню.

И потом бросила. На память о ней у меня остался фотоаппарат, который она мне подарила, когда я уже в младшем корпусе был, в младшей школе учился. Настоящий, пленочный. Это был первый фотоаппарат в нашей группе. Пластмассовый такой, желтый, но фоткал по-настоящему, и можно было распечатать снимки. Если бы он сохранился, я бы увидел, каким был маленьким. Но его вроде тоже питалки забрали, или я его сам раздолбал – точно не помню. И больше у меня от нее ничего не осталось. Ни фамилии, ни адреса. Знаю только, что она где-то недалеко от детского дома живет. Когда подрос, несколько раз пытался ее дом по памяти найти. Это был шестой или седьмой класс, я уже сбегал иногда из батора и гулял один. Очень часто в такие моменты я искал дом тети Иры. Сначала шел правильно – было чувство, что эта дорога мне хорошо знакома. Шел-шел, заходил во дворы. И там каждый раз терялся – то куда-то слишком далеко забредал, то блуждал кругами. Так я ее дом и не нашел. Но мне всю жизнь хотелось найти тетю Иру, подняться в ее квартиру и спросить: «Почему ты меня не забрала? Почему бросила?» Я не понимал. Но про себя, если честно, думал, что сам во всем виноват. Я реально пакостил тогда очень много, кнопку еще эту дурацкую зачем-то нажал, вызвал ментов. Игрушки иногда не хотел убирать, вредничал время от времени, кричал. Я никогда не думал о том, что у нее могли быть какие-то свои причины. И в гостей не поверил, думал: «Тупая отмазка. Просто не хочет мне говорить, что я плохой». Самое смешное, даже сейчас мне важно это узнать – почему? Может быть, когда-нибудь соберусь с духом и поеду в дошколку к любимым воспитателям – некоторые до сих пор там работают, только у них там дети-инвалиды сейчас живут – и расспрошу про тетю Иру. Должны были сохраниться в архиве хоть какие-то документы, не просто же так меня ей отдавали, наверняка какие-то бумаги она оформляла. Может, еще увижусь когда-то с ней и задам свой вопрос.

Глава 5. Новое пристанище

В дошколке нас с Некитом и Тимиком, двумя моими лучшими друзьями, разделили. Меня перевели в третью группу, а Некита с Тимиком в пятую. Зачем, непонятно. На нашу дружбу никто не посмотрел, взяли и вот так распределили. Очень резко это произошло. Неожиданно. Меня не готовили к переводу, ничего мне не объясняли. И, главное, из всей нашей группы только я один попал в третью. Наверное, там просто до полного комплекта одного ребенка не хватало, и вот меня туда добавили. Я не протестовал, конечно, истерик никаких не закатывал. Но огорчился очень сильно. И Тимик с Некитом тоже.

– Но мы же будем приходить друг к другу?

– Даааа.

И на этом все. Нам было тогда по пять лет. С тех пор до начальной школы мы с Тимиком и Некитом нормально общались только летом, когда ездили в лагеря. А в баторе почти не пересекались.

И вот я пришел в третью группу, а там уже новые питалки. Лариса Юрьевна и Татьяна Игоревна, кажется. Лариса Юрьевна перед отбоем пела нам песню «Белые медведи» из мультфильма про Умку. У нее был такой приятный голос. Я ее за это полюбил и на всю жизнь запомнил. Но все равно в этой новой группе я не мог нормально уснуть, потому что рядом со мной спал Павлик, который постоянно писался в кровать. И хоть нос затыкай – жутко воняло. Я терпел, конечно, говорил себе: «Ладно, и это пройдет». Но мучился от вони страшно. А вот вторую дневную воспитательницу, Татьяну Игоревну, я не очень хорошо запомнил, она мне не нравилась. Была такая широкая, с пацанской стрижкой, седыми волосами, и нос у нее был картохой. А еще очень грубый голос. Но она не орала, а постоянно бубнила что-то себе под нос и так невнятно, что мы ее не понимали. Что-то не то у нее было с речью – щеки надувались, глаза выкатывались, а голос получался сдавленный, как из подвала. Так она и ругала нас, этим загробным голосом, когда мы баловались. Но в целом она вполне нормальная была – особенно если мы хорошо себя вели, ходила себе тихонько, не отсвечивала.

А ночная воспитательница в новой третьей группе была Марина Николаевна. И опять не тетка, а ночной кошмар какой-то. У нее морда крысиная была такая, острая. И вот прям очень некрасивой она была, просто как мужик. Все время на нас рявкала: «Так, сидите тихо, я пойду курить», «Сказала, сидите тихо, че вы мне не даете покурить?!» И именно она показала нам, пятилетним, первый в жизни фильм ужасов. Такая блевотная была страшилка, что после нее никто не мог уснуть. Помню, мы тогда сидели напротив телика, а она с другими питалками собралась пить чай. И спрашивает:

– Ну что, страшилку хотите?

– Да, да, да!

Мы загалдели радостно, не знали же, что нам покажут. Вот она включает нам видеомагнитофон, и мы замерли с выпученными глазами. Я не помню, как этот фильм назывался, сейчас уже, наверное, никто такое не смотрит, но там настолько все было ужасно. Какая-то жижа, кишки, кровь беспрестанно. Нам было очень страшно. Непонятные перекошенные морды, каждую минуту кто-то кого-то убивает. И вот мы сидели, прижавшись друг к другу, и реально дрожали от страха. У меня до сих пор перед глазами остались картинки, как кто-то кого-то зверски сжирает, кто-то кому-то со смаком отрезает руку, ноги или голову. И все эти люди были какие-то синие, но при этом не мертвецы – полутролли, полу-непонятно кто. Мы потом еще долго всей группой спать не могли, несколько месяцев. Но я уверен, наша питалка и не подумала о том, что после этой страшилки с нами будет. Ей надо было спокойно чаю попить, с другими воспитателями потрындеть, и чтобы мы при этом сидели тихо, не путались под ногами. Многие воспитатели беспокоились только о том, чтобы угомонить нас в конкретный момент, а что там будет в результате – через день, через неделю и тем более через десять или пятнадцать лет, – их не волновало. Они понимали, что не будут всю жизнь за нас отвечать. Поэтому пофиг, что дальше. Но еще раз повторю – таких мы сразу видели и с первого дня не любили. А любили тех, кому было по-настоящему не все равно.

Мужчин среди воспитателей не было. Во всем детском доме мужчинами были только охранники. Они тоже иногда к нам в группу заходили – с питалками чаю попить. И еще приходил муж Натальи Анатольевны. Боже, как он однажды меня напугал! Помню, все пошли мыться, а я еще только собираюсь в душ. Ищу свое ножное полотенце, трусики сменные, еще что-то, и тут неожиданно – ты-дыщ! – в окно мощный такой удар. Я испугался до смерти. Тем более после этого гребаного фильма. А потом еще раз – ты-ды-дыщ! И тут я как заору: «Ведьмаааа!» И со всех ног бросился к воспитательнице, которая в тот день дежурила.

– Наталья Анатольевнааа, там что-то в окно бросается!

– Что?

– Ведьма в окно стучит!

Она ничего не поняла, но все-таки поверила мне.

– Пойдем-ка вместе посмотрим.

Мы пришли в спальню, она открыла окно, выглянула – и давай улыбаться во весь рот. А потом как крикнет в окно:

– Ты мне ребенка пугаешь! Подожди, сейчас выйду!

Оказывается, это муж к ней пришел. Она вышла, открыла ему.

Еще из мужчин к нам приходил дядя Артем, жирный такой огромный охранник, сын питалки из пятой группы, Татьяны Федоровны. У нее как раз были Тимур и Никита. Вот он всегда приходил и орал на нас – его питалки звали, когда мы не слушались. А сама Татьяна Федоровна, кстати, добренькая была. Так что Тимуру и Некиту повезло, жизнь у них шла хорошо. К тому же они были любимчиками у мамы Тани. Вечером, когда все ложились спать, она их звала к себе и подкармливала домашними разносолами – они там и малосольные огурчики, и соленые помидорчики кушали. А еще они все время смотрели телевизор, пока остальные спали. Ну как спали. Лежали и завидовали им белой завистью, слюнями давились.

В третьей группе у нас началась подготовка к школе. Мы сидели, как все нормальные дети, и занимались по тетрадкам, книжкам, палочки какие-то складывали. Еще, помню, там мы дни рождения отмечали. Всегда каждому отдельно, у нас не было такой дури, как во многих других детдомах: «А сегодня мы отмечаем дни рождения всех, кто родился в мае». Это полный бред! Мы обычно собирались, чтобы поздравить, после тихого часа, и всегда ребенку дарили какую-нибудь игрушку, с которой потом играли все вместе. Кстати, своих собственных игрушек или вещей у нас в дошколке еще не было. Одевались мы так – шортики, под шортиками колготки и хэбэшные рубашечки. Когда одежда пачкалась, ее забирали в стирку, а потом шортики, в которых ходил ты, доставались другому мальчику, рубашечка еще одному, а тебе выдавали что-то другое. А вот трусы у нас у каждого были свои, именные. Их подписывали нестираемым маркером. У меня на попе, на трусах, было написано «Гриша».

Но хорошего много было. Мы, например, любили моменты, когда всей группой ложились на пол и смотрели телевизор. Помню, у нас был огромный барсук – игрушка такая прикольная, в красных штанах, – вот он лежит, и мы такие вокруг него. Маленькие спиногрызы. Смотрим КВН, «Кривое зеркало» или еще что-нибудь смешное – Лариса Юрьевна это любила. Она тоже вместе с нами сидела, только на диване, а мы занимали очередь, чтобы ее причесать. Нам разрешалось прически ей делать, и это было очень прикольно! Мне нравилось трогать ее волосы, приглаживать, заплетать. Такой кайф! И вот однажды, когда подошла моя очередь, я решил проявить чуть больше фантазии. Стою у нее за спиной и думаю: «А что, если сделать вот так и вот так? – Волосы приподнял, открыл ей шею. – Должно быть нормально». Еще раз проверил, точно хорошо.

– Эй, – я шепотом подозвал Макуху, – принеси мне ножницы.

– А где они? – Он даже не спросил зачем.

– Там, у нее в столе, – говорю. А сам продолжаю расчесывать, наглаживать. Полные штаны счастья. Но только мне ножницы принесли и я начал стричь, как питалка очнулась, оторвалась от телевизора.

– Гынжу, что ты там делаешь?

Отогнала меня и что-то там быстро сделала со своими волосами, заколола, и я остался ни с чем. А мне так нравилось! Я потом даже в старших классах хотел из-за нее парикмахером стать. Курсы прошел бесплатные, которые нам в баторе проводили, и конкурс парикмахерский выиграл. Так что у нас реально были нормальные питалки, мы их любили. В новой группе у нас было четыре комнаты. В одной у питалок была переодевалка и что-то типа комнаты отдыха. В другой комнате девочки спали. Еще в одной мы с Павликом были. А в последней жил Дима – еще один мой друг на всю жизнь – и другие мальчики. Диму я как раз встретил в третьей группе, там же познакомился с его братом, Даней, и еще одним мальчиком, Максимом. Он был темноволосым, с квадратным лбом и страшно умным. Все время с книгами сидел, раньше всех научился читать. И еще у нас в третьей группе были девочки Яна и Лиза, которых быстро забрали. Все дети пришли в эту группу из приюта, но кто и как попал в приют, я не знаю. В общем, получается, в третьей группе у нас были я, Павлик, братья Дима и Даня, Максим, Яна и Лиза.

Лиза была толстая, рыжая, противная такая. Но ее почему-то забрали в Америку. Все это реально как по щелчку произошло. Я даже не помню, как она исчезла, – взяла и исчезла, вот и все. То ли в тихий час, то ли сразу после. Нам никто не говорил: «Дети, Лиза уезжает навсегда, попрощайтесь с Лизой». Ничего подобного. Просто была Лиза, и вот ее не стало. Я только потом уже, когда вырос, узнал, что ее удочерила семья из Америки. Потом так же и Яну забрали. Не знаю, кто и куда. В голове у меня только одно отложилось: вот мы празднуем чей-то день рождения, водим хороводы. А потом празднуем следующий день рождения, и Яны с Лизой уже нет. Я не завидовал им. Не думал в те моменты, что мог бы и сам уйти. Просто становилось грустно оттого, что кто-то покидает группу. Вот мы вместе играем, тусим, и вдруг – он или она пропали. Куда делись? Неизвестно. Это раздражало, потому что полная неизвестность. А вдруг завтра кто-то еще так пропадет? Вдруг это будет мой лучший друг? И опять никто ничего не объяснит.

Из дошкольного корпуса мы никуда не выходили. Улицы и дома за забором детского дома видели только те, кого забирали в гости, – как, например, меня. А все остальное время мы ездили на детдомовском автобусе, если куда-то спонсоры приглашали. В «Макдаке» несколько раз были. Однажды нам там выделили отдельную детскую комнату, какой-то праздник у нас был, что ли. И нам носили детскую еду, а мы, такие радостные, все это ели и бесились от счастья. Нас потом наказали за то, что мы плохо себя вели – кидались друг в друга стаканчиками, все перевернули вверх дном. Еще нас возили в цирк, в зоопарк. Точно помню, что был в цирке на проспекте Вернадского. Нас загружали в автобус, прямо во дворе детского дома, мы ехали, потом выходили у цирка, строем шли ко входу, проходили на места, смотрели представление, и так же обратно – строем. Об общественном транспорте я тогда почти ничего не знал. Не знал, что такое метро, как оно называется, на троллейбусах, трамваях не ездил и названий их тоже не знал. Только видел, что ездят они по дорогам, когда с тетей Ирой домой к ней ходил. Кажется, пару раз мы катались с тетей Ирой на автобусе – в зоопарк ездили или куда-то еще, точно не помню.

В третьей группе, в пять лет, я попробовал первую сигарету. Видел, как питалки курили, а потом выкидывали бычки, не затушив. И я тут как тут: «Интересно, что это такое? Как это делается?» Поднял окурок, это была тонкая сигарета, розовая, и докурил. Не по-настоящему докурил, так, баловался. Дым в легкие не затягивал, а просто в рот набирал. И вот с того раза я стал подбирать бычки. Если видел, что валяются, обязательно поднимал и пробовал. Даже не знаю, зачем мне тогда это было надо. Наверное, просто такой возраст, что хотелось копировать взрослых.

И еще в то время стало интересно, чем девочки отличаются от мальчиков. Тем более в третьей группе нас уже разъединяли, чтобы мыться. Мальчики мылись отдельно, девочки отдельно. Раньше-то мы мылись все вместе, и вопросов не возникало. Точнее, возникал один вопрос, но совсем примитивный, и ответить на него никто нам не мог.

– А почему это у меня что-то свисает, а у тебя нет? – спрашивал я у девочки, которая стояла рядом в душе. Это года в три-четыре.

– Не знаю, – удивлялась она. Девочки сами не понимали разницы.

– Понятно. – Хотя, конечно, ничего не понятно. И все отличие было в том, что у меня что-то есть, у нее этого нет.

А как стали разделять, мы поняли, что есть мальчики и девочки. Но вот чем одни от других отличаются – загадка. В чем реальная разница между мужчиной и женщиной, нам никто не рассказывал. Мы видели только то, что видели, – одежда разная, у нас шортики, у них платьица. Наверное, если б мне тогда сказали: «Гриша, ты девочка», я бы ответил: «А, здорово, но почему я тогда не в платьице хожу?» И еще, когда мы в лагере ходили купаться, мальчикам разрешали купаться голыми, а девочкам нет. Им говорили: «Нет, вы в трусиках купаетесь». Вот и вся разница.

Кстати, мне тогда первый раз в жизни понравилась девочка. У Натальи Анатольевны была дочка Настя, и мы с ней дружили офигенно. Даже целовались. Она приводила свою дочку к нам в группу, и мы с ней играли, вместе по лужам бегали. Были типа друзья, но на самом деле у меня была какая-то такая первая неосознанная любовь. Я ее задирал, дразнил немножко.

– Толстая, толстая!

Она бежала к маме жаловаться:

– Мама, он меня называет толстой!

– Гриша! – Наталья Анатольевна укоризненно смотрела на меня.

– Ну она же толстая, – не сдавался я.

– Она не толстая, а полненькая, – объясняла Наталья Анатольевна.

Так мы и жили. В своем закрытом от всех мирке и с вопросами, на которые не знали ответов.

Глава 6. Грустный праздник

Но жизнь в дошколке подходила к концу. Летом, перед лагерем, собралась комиссия, чтобы определить, кто из нас будет учиться в нормальной школе в нашем детдоме, а кто поедет в другой детский дом, коррекционный. Конечно, нам этого не говорили. Просто собрали всех рядом с групповой и вызывали по 2–3 человека для тестирования. Слоги какие-то мы читали. Рисунки рисовали специальные. В прописях что-то там заполняли. И по результатам, после того как мы вернулись из летнего лагеря, нас 1 сентября разделили на две группы. За первой группой приехал чужой автобус, из другого детского дома. Их одели в новую школьную форму, выдали им ранцы и загрузили в автобус. Так они отправились в новую жизнь. Не помню, чтобы их предупреждали об этом. А остальные, тоже в новой школьной форме и с ранцами, пошли в младший школьный корпус.

Я только потом, в третьем классе, узнал от своей учительницы, что меня тоже хотели отправить в коррекционный детский дом. Испугался задним числом страшно. Уже видел пару раз своих прежних приятелей, которых в коррекционку отвезли: они там стали совсем другими, превратились из обычных детей в вялых старичков с тупыми лицами. Но меня спасла наш психиатр, Анна Анатольевна. Она сказала: «Я в нем что-то вижу, есть потенциал, пусть идет в обычную школу». И потом меня воспитатели к ней чуть что отправляли со словами: «Лучше бы тебя в коррекционку отвезли».

И вот 1 сентября мы построились парами и пошли. Все наши игрушки, вещи, одежда – все осталось в дошкольном корпусе. Штанишки, шортики, рубашечки, любимые игрушки достались следующим поколениям сирот. С собой нам разрешили взять только новый портфель, который нам подарили на 1 сентября. В нем были пенал, тетрадки, ручки – то, что нужно для школы. Нас всех одели в новую школьную форму – праздник же, парадный костюм, – и в этой новой, пока чужой мне одежде, с новым рюкзаком я шел в строю через дорогу в новую жизнь. Было так страшно! Аж коленки тряслись. Я понимал – там будет что-то совсем другое. Все воспитатели, к которым мы привыкли, которых любили и не очень, но уже хорошо знали, остались в прошлом. А я к ним прикипел, мамками всех называл, и тут – раз! – и все изменилось, все вокруг новенькие. Просто ужас! А главное, непонятно зачем? Зачем надо было постоянно разлучать меня с людьми, к которым я привык? Наших дневных воспитателей мне было тяжело терять. Очень больно. Наталья Анатольевна, Нина Александровна, Лариса Юрьевна и Татьяна Григорьевна – самые дорогие для меня люди. И даже с ними у нас не было никаких прощаний, ничего такого. Нас просто одели во все новое и повели в неизвестную жизнь. Пока шли, мы еще ничего не понимали. Но когда пришли в огромное незнакомое здание – там и младший школьный корпус, и старший, а между ними еще учебный, – начали плакать. На торжественной линейке мы стояли и громко, хором, рыдали. Были в слезах и соплях. А нам там про праздник, блин, про День знаний.

Мы видели гигантскую толпу детей, они все были старше нас – на голову, на две, а то и на три выше. Кругом стояли чужие взрослые, которых мы не встречали ни разу в жизни. Другая атмосфера, другие звуки, другой запах. Я плакал и думал, что очень хочу вернуться назад, в свой старый корпус. Там мне было хорошо. И вот я реву, а солнце светит, погода прекрасная, выступающие произносят торжественные речи, кто-то там говорит: «Вот наши первоклассники, наше будущее, наша надежда». Много ненужных, лишних слов. Лучше бы успокоили как-то. После линейки, не заходя в свои новые комнаты, мы пошли в класс. Там нас встретила наша первая учительница – Валентина Ивановна Додонова. Святой человек. Я ее потом очень полюбил. Она была уже старенькая, волосы седые такие, волнистые, лицо морщинистое. И еще она хромала – ходила по классу, раскачиваясь, как моряк. У нее то ли мизинец, то ли большой палец на ноге удалили. И зубы у нее уже не все свои были, местами серебряные стояли, а где-то золотые. Но она была преподаватель со стажем, учитель года. Хоть и строгая, зато добрая.

И вот мы заходим в класс – там парты, стульчики, все незнакомое. Видим, на краешке парт лежат чупа-чупсы. Хоть тут у нас проснулся интерес, мы чуть-чуть успокоились и всхлипывать перестали. Только на леденцы и смотрели. Нас Валентина Ивановна очень ласково пригласила, сказала: «Где хотите, там и садитесь». Конечно, мы тут же уселись за те парты, на которых лежали чупа-чупсы. Сидим радостные, сосем леденцы. Пришли наконец в себя и стали осматриваться.

Нас в классе оказалось семь человек. Пять человек моих друзей, приятелей и еще двое добавились – Саша и Егор. Они из второй группы пришли. А из «стареньких» – я, Тимик, Никита, Максим и Дима. Как же я был рад Некиту с Тимиком! Мы снова были вместе. Да и с Димой уже хорошо общались, с Максимом тоже. Максим в первом классе очень быстро начал читать и потом постоянно читал, читал, читал. Про космос, про динозавров, про историю, про все, что на глаза попадется. А мы сидим рубимся в какие-нибудь игрушки электронные – покемоны, еще что-то. Максим все с книгами да с книгами, играть его не дозовешься. Мы: «Эу, Максим, иди с нами играть!» А он: «Не, пацаны, попозже». Его еще в младшей школе забрали в семью. И еще у нас, как обычно, оказалась одна девочка на всю группу, то есть на весь класс, – Саша. Мы с ней раньше виделись в дошкольном отделении, в столовой, но 1 сентября познакомились. Когда класс представлялся.

– Дети, давайте познакомимся, – сказала учительница, – я Валентина Ивановна, – и посмотрела на меня, – а тебя как зовут?

– Я Гриша.

– А тебя? – Она посмотрела на Сашу.

– Саааша.

Так и узнали друг друга.

А после этого нас повели в спальный корпус, где нас встретила новая воспитательница Софья Николаевна. И мы сразу поняли, что это зверь. Стоим мы перед ней, сосем эти огромные чупа-чупсы, которые у Валентины Ивановны в классе получили – они то ли черничные были, то ли со вкусом кока-колы, – только-только все успокоились, слезы утерли. А питалка что-то нам говорит-говорит, распинается: «Это ваши новые спальни, это групповая, это ваши столы, здесь мы будем проводить большую часть времени». А потом вдруг резко бросилась к Тимику и как заорет: «Прекрати сосать!!! Дай сюда!» – выхватила чупа-чупс и выкинула его прямо в мусорное ведро. Вот за что?! Некит тогда как настоящий друг отдал Тимику свой чупа-чупс. Но мы все сразу сжались в комок, опять чуть не плачем. А нам показывают спальни, новую одежду и комбинезоны для прогулок. Красные такие. Мы по всем комнатам прошлись. В одной комнате было четыре кровати – там разместили пацанов. В другой комнате спала в итоге только одна Саша, хотя там две кровати было. И в третьей спальне тоже две кровати стояли, там спали два человека. Я потом во всех этих трех комнатах побывал – то тут спал, то там. Но первая моя комната была самая ближняя к групповой, где две кровати, и это оказалась самая стремная комната. Когда был отбой и питалки уходили в групповую, они слышали все, что творится в нашей спальне. Даже если разговаривал шепотом, чуть что на меня орали: «Гынжу, рот закрой!» Но зато был свой интерес – можно было как следует питалку злить. Типа она заходит, мы спим. А как только вышла – давай опять по кроватям скакать и болтать. Вот она и бегает полночи туда-сюда. А еще у нас в стене была дырка, которая вела в комнату Саши. И мы всегда с ней переговаривались. Сначала, правда, не поняли, что это дырка, – она была набита какими-то старыми журналами. А когда мы эти журналы, комиксы повытаскивали, то увидели, что там дыра в девчачью комнату. И сразу подумали: «Класс, можно болтать». Так до конца третьего класса через эту дырку по ночам и общались. С Сашей мы очень сдружились, я реально воспринимал ее как сестру. Классная она девчонка.

Кстати, каким бы зверем ни была наша новая питалка, зато это она заметила где-то в середине первого класса ошибку в моем имени. Пришла ко мне и говорит:

– Тебя зовут Гоша.

– Что?

– Имя у тебя другое. Никакой ты не Гриша. А Гоша. Георгий. Запомнил?

– Ага. – Гоша так Гоша.

– Ну-ка, повтори! Как тебя зовут?

– Меня зовут Гоша.

– Молодец!

Я быстро перестроился. Что Гоша, что Гриша, какая разница? А вот дети еще долго путались, по старой памяти меня Гришей называли. И Софья Николаевна их без конца поправляла.

– Не Гриша, а Гоша.

– Ой!

– Ну-ка, все вместе, – она заставляла учить мое имя как стих, – Го-ша! Го-ша!

Так постепенно все и запомнили. Я стал Гоша Гынжу.

Но вернусь к 1 сентября. После экскурсии нас повезли на какое-то мероприятие, где собрали чуть ли не всех сирот Москвы. Мы даже не переодевались – так и поехали в новой форме, которую напялили с самого утра. Я, правда, не помню, где мероприятие проходило. Но там были накрыты для нас огромные столы, а при входе всех встречали клоуны на ходулях. Там мы веселились, играли, наедались разными вкусностями на всю оставшуюся жизнь. В детском доме-то свой режим питания, никаких сюрпризов. Четверг рыбный, вторник – обязательно свекла, среда – пюре из картофеля и так далее. Каждый день недели повторял меню, которые мы знали наизусть. До оскомины на зубах. Неделя за неделей одно и то же. Только если какой-то праздник, выпускной например, тогда могла быть жареная картошка. А на этом мероприятии нам и салатики вкусные давали, и тортики, и конфеты. Чего только не было! Так что мы наелись как следует. Потом приехали обратно в детский дом, переоделись, еще немного побродили по своей новой группе, осмотрелись – и легли спать. А на следующий день начались обычные будни.

Глава 7. Баторские будни

Утром 2 сентября мы все дружно встали и сначала вышли на зарядку. И 3 сентября, и 4-го, и 5-го, и всегда было так. Начались одинаковые дни – я даже сам в них путаюсь и не помню, что было в первом классе, а что в третьем или втором. Потому что похоже одно на другое, как день сурка.

Проснулись. Сделали зарядку. Прибрали постели. Почистили зубы. Дальше назначался один дежурный, который убирает спальню. Пока три дежурных убирают три комнаты, все остальные сидят в групповой. Дальше мы собираемся и идем на завтрак в столовую. После завтрака – на учебу, после учебы – второй завтрак, и если на дворе тепло, поздняя весна или ранняя осень, – мы выходили на улицу на прогулку. А после – опять учиться. Дальше обед, тихий час, полдник. Потом игровая деятельность. Затем ужин. Уборка, опять игровая деятельность и второй ужин. Умыться, подмыться и спать. У нас всегда висело на стене расписание, где все было расчерчено по минутам – подъем, уборка, учеба, прогулка и так далее, до самого вечера. И так каждый день. Без изменений. Учеба – еда – игра. Учеба – еда – игра. Ничего не менялось. Бесило однообразие, а еще то, что не можешь сам ничего захотеть. Ну вдруг захотелось есть, когда уроки делаешь. Или выйти погулять. Или хотя бы просто что-то сладкое. Нет. График не нарушается никогда. На школьном этаже – все младшие классы учились в своем корпусе, никуда не ходили – тоже шла однообразная жизнь. В одних и тех же стенах. Перешел на другой этаж, и вот уже сидишь в своем классе. А рядом те же дети, которые живут с тобой в группе, спят с тобой в одной спальне. Один котел, в котором все варятся. Не было такого, как у домашних, – вышли из дома, пошли в школу, после школы в музыкалку или на секцию, потом погуляли во дворе. У них там везде люди разные. Пространства разные. Интересно! А у нас – один детдом и те, кто в нем живет. Надоело или не надоело, а деться друг от друга некуда.

В школе мне, кстати, никакие предметы не нравились. Разве что уроки труда – вырезать аппликации, оригами, картинки разные рисовать, вот и все. А на всем остальном я сидел как дятел. Конечно, старался поначалу и даже что-то понимал, но давалось мне это тяжело. Если бы не награда, вообще забил бы сразу. У нас тогда вместо оценок были наклейки, и вот это мне нравилось – я старался их получить как можно больше, они у меня красовались в тетрадях. Было чем гордиться. Но когда во втором-третьем классах пошли оценки, да еще и задачи начались по математике, на этом все. Я перестал воспринимать информацию. В учебниках меня интересовали только картинки, а не то, что написано. Любопытства я за собой никакого не помню, чтобы было интересно что-то учить, узнавать. Такого точно не было. Как в младшем возрасте не был почемучкой, так и в школе любознательным не стал. Хотя родился я совершенно здоровым, никакой умственной отсталости или чего-то такого в помине не было. Потом слышал, что так депривация влияет и интернатные условия – тормозится умственное развитие, память ухудшается, тыры-пыры. Ну вот, наверное, оно и было. Диагноз-то у меня никакой не стоял, хотя и собирались отправить в коррекционный детский дом для детей с особенностями умственного развития. Кстати, и у многих других ребят, с которыми мы были в дошколке и которые потом попали в коррекционку, тоже диагноза не было. Поначалу. Я хорошо помню, например, Родика. Такой веселый был мальчишка в соседней группе, постоянно какие-то игры придумывал, косячил, как все. Лицо живое, глаза горящие. И вот его как раз отправили перед первым классом в коррекционку – наверное, тоже тесты плохо написал, – и я потом видел его в летнем лагере через несколько лет. Как я испугался! Это был совсем другой человек. Не знаю, как так может быть, но у него было лицо абсолютного дебила. Разве что слюни изо рта не текли. Наверняка уже и умственная отсталость, и все что хочешь – все диагнозы. Тупой, безразличный, он больше ничего не придумывал, а слонялся туда-сюда без цели. Я тогда просто офигел и подумал, что сам был от этого на волоске. Несколько дней ходил пришибленный. Хорошо, что родился таким везучим! Тоже мог бы в коррекцию загреметь. И диагнозы бы уже стояли.

В общем, учеба меня сразу не заинтересовала. Скучно так, что просто жесть. Но в младших классах я делал то, что велят.

– Первый урок у нас чистописание, – говорила Валентина Ивановна, – открывайте тетрадки на третьей страничке.

Мы открывали, шуршали страницами. Она ждала.

– Видите чертежи? – Наконец все в классе находили то, что надо. – Теперь обводите их по схеме. И с третьей по шестую страницу работаем.

Что тут может быть интересного?! Мы сидели и, кто как может, что-то там обводили. Смертная скука. Но были в классе исключения. Самородки. Когда я слышу, что все дети в детских домах не хотят и не умеют учиться, то есть такие, как я, меня это реально бесит. Конечно, нет! Все разные. И к учебе мы относились по-разному. Да, многим из нас не до школки было – кто мать из тюрьмы ждет, кого постоянно задирают, и он думает, как бы в очередной раз не огрести, кому с утра до вечера новая семья мерещится, и он сидит в баторе как на чемоданах. Да мало ли что. Но вот у нас в классе подобралась сильная компания, и были ребята, которые учились с настоящим интересом. Максим, Никита и Саша. Тимик, конечно, особо не напрягался, как и я. Дима тоже. Надо учиться, и мы сидим за партой. Все. Но вот таких любопытных у нас в классе, которые бы дополнительные вопросы учителю задавали, чего-то там больше или лучше хотели понять, я все равно не помню. Не было принято. Валентина Ивановна сама нам все объясняла, не было ни у кого лишних вопросов.

С другими ребятами – не из нашего класса – мы пересекались в основном на прогулках. Правда, были еще на нашем этаже две другие группы, с ними мы хочешь не хочешь встречались часто. Одна группа – это пятый класс, и вторая, кажется, шестой. С пятиклашками мы общались, иногда нам какие-то общие игры устраивали. Они были до нас как раз у нашей питалки, то есть она эту группу из начальной школы выпустила и потом нас взяла. И конечно, старшие нас то и дело воспитывали. В основном когда в туалете кто-нибудь умудрялся отличиться. Пятиклашки тут же прибегали к нам в группу и начинали вопить:

– Кто это сделал?!

– Че такое опять?

– Задолбали ссать мимо унитаза!

Мы находили крайнего, чаще всего сам провинившийся сознавался.

– Быстро взял тряпку, пошел вытирать! – командовали старшие пацаны.

Как раз с того времени и пошла мода вызывать старшаков, если нужно было кого-то из нас угомонить. Питалка всегда к своим бывшим воспитанникам за помощью обращалась: чтобы пришли и провели воспитательные беседы. Те с радостью приходили, на самом деле с нами разговаривали и еще придумывали какие-нибудь наказания. В основном они поначалу были связаны с физической нагрузкой. Например, надо было взять подушку, присесть с ней на полусогнутых ногах и держать ее на вытянутых руках. Или еще было наказание: лестницу мыть с первого по четвертый этаж. Или еще что-то делать за шестиклашек в плане уборки. Вестибюль у нас огромный, холл большой – драй, сколько влезет, до блеска. Так что тех, кто без конца косячит, воспитатели постоянно передавали старшим, а сами занимались нормальными детьми. Теми, кто вел себя тише воды ниже травы и поэтому не драил постоянно холл и вестибюль. Я, конечно, к таким не относился – часто не слушался, убегал, кричал: «Надоеееели! Отвалите, не буду ничего учить!» – вот меня и наказывали. В основном доставалось мне по двум причинам: во-первых, не хотел уроки делать, во-вторых, разговаривал после отбоя. В общем, мне постоянно попадало. Но со второго или третьего класса мы стали умнее. Поняли, что если уж косячить, то лучше вместе.

Мы часто не могли уснуть ночью, постоянно всей группой срывали отбои. Выглядывали из дверей спален, перебегали из комнаты в комнату, шептались, что-то там еще устраивали. В итоге питалки не выдерживали:

– Я сейчас позову старшаков!

– Не надо, – мы сразу затихали, – мы больше не будем!

Но тишины хватало ненадолго. Все равно продолжали шептаться. Тогда питалка все-таки выполняла угрозы, шла в старший корпус. В этот момент мы лежали и думали: «Хоть бы ее послали, хоть бы ее послали». Но все равно каждая питалка находила какого-нибудь добровольца. Вот приходит такой старшак и сразу орет на нас:

– Встали!!! Вышли из комнаты! Кто разговаривал?!

Мы лежим и думаем: «А зачем выходить? Вдруг не спалит. Подумает, что мы спим». И тогда питалка – у нас тогда, кстати, ночная была такая противная белая моль – рассказывала ему, кто шептался, кто выходил из спальни и нарушал порядок. Это обычно были я, Тимик, иногда еще пара пацанов.

– Ну что, – старшак вытаскивал нас из кроватей, – любим бегать, не спится? Давайте, подушечки взяли – и к стеночке.

«О боже!» – думали мы. Упражнение было такое – опираешься спиной о стену в полуприсяде и держишь на вытянутых руках подушку. И так стоишь, качаешь ножки с ручками. По времени я точно не знаю, сколько он заставлял нас так стоять, но ноги отваливались. Некоторые просто падали. Но чаще у нас подушки выпадали из рук. И он ставил нас и предупреждал:

– Считаю до двадцати!

Мы кряхтели, скрипели, но стояли. Если у кого-то в течение этих минут подушка падала, старшак давал новую команду:

– Упор лежа!

И тогда мы отжимались. И так руки уже дрожали от этих подушек, а на отжимании еще хуже становилось. Такие вот тренировочки у нас были по ночами. Каждый старшеклассник выдумывал наказания кто во что горазд. Хоть тут им была возможность для творчества.

Глава 8. Робин Гуд

Но все эти скачки по кроватям и срывание отбоев были цветочками. А первое серьезное дело у нас было такое – мы своровали у нашей Сирень Ивановны, это уборщица, ключи от бытовки и стали таскать оттуда сладости.

До четвертого класса все подарки, которые нам дарили, воспитатели уносили и складывали в бытовку. Даже если кому-то бабушка или тетя лично гостинец принесла, все равно забирали и потом, на втором ужине, делили на всех – давали с кефирчиком что-нибудь сладкое перед сном. Ну или когда было чаепитие, чей-нибудь день рождения, доставали конфеты. Только в четвертом классе у нас завелся другой порядок – если нам подарили, то это наши конфеты и наши угощения. Сами ими распоряжались и сами делились. А раньше – нет. И вот когда мы решили залезть в бытовку, это было не потому, что мы никогда не видели сладостей и хотели именно конфет. Просто нам было обидно, что все подарки от нас уносят. Мы ничем сами не распоряжаемся. Гостинцы наши туда кладут, конфеты и подарки тоже. Что это такое?!

Я точно не помню, кому и как пришла в голову мысль «вернуть свое», но мы разработали план. Во время уроков я отпросился у Валентины Ивановны: «А можно быстренько сбегаю в туалет, пожалуйста?» Меня отпустили. И мы вместе с Егором пошли «на дело». Кабинка Сирень Ивановны была в мужском туалете – там хранился ее инвентарь, тряпки, еще что-то. Я снизу, под дверкой, пролез в ее кабинку и достал ключи – взял связку от всего нашего четвертого этажа, огромную такую. И мы с Егором стали подбирать подходящий ключ под вторую бытовку, где хранились подарки, сладости, деньги. В учебное время коридоры спального этажа пустые, воспитателей там не было, уборщица после того, как делала свою работу на нашем этаже, уходила мыть лестничные пролеты, выносить мусор или болтать к своей подруге на третий этаж. Так что мы с Егором спокойно все успевали, куча возможностей. И вот стоим пробуем все ключи подряд. Оп, нашли! После того как ключ удалось подобрать, мы сняли его со связки и оставили себе. А все остальные ключи вернули на место, откуда стащили. Так у нашей компашки появился собственный ключ от бытовки с подарками. А рядом с той находилась другая бытовка, где сушились куртки, обувь. И туда ночью отправляли в качестве наказания тех, кто не спал, а болтал с соседом. Когда меня в очередной раз отправили ночью стоять в бытовку, я и воспользовался ключом. Конечно, стремно было, но все равно пробрался тихо по коридору, открыл дверь и стал все рассматривать, где что лежит. Набил битком карманы конфетами и вернулся стоять в первую бытовку, которая для наказанных. А там уже попрятал конфеты в такие места, куда точно не сунет нос никто из взрослых. Потом пришла воспитательница, погнала меня в кровать и сама тоже спать пошла. А наутро я быстро все пересказал друзьям, куда конфеты спрятал, и мы вместе пошли за ними и всю мою добычу съели. Много раз по ночам мы ходили за конфетами. Кого наказывали, тот и ходил – набирал полные карманы, а потом со всеми делился. Коробка с конфетами там стояла огромная, туда новые подарки высыпали постоянно. А брали мы не так много, поэтому очень долго никто ничего не замечал. Тем более мы с первого класса были как одна семья, стояли друг за друга горой и воспитателям своих не сдавали. А если кого-то из наших били, то мы все тут же приходили на помощь, и нам было пофиг, насколько наш враг сильнее и старше нас. Мы были одной семьей.

Но вот как-то воспитатели все-таки обнаружили наши проделки, и больше всех досталось не нам с Егором, а Саше. За то, что она все знала и прикрывала нас. Раньше воспитатели считали Сашу настоящим ангелом. Но после этого все изменилось, она уже не была для них ангелом. Я тогда за Сашу очень переживал. Как так? Таскали конфеты мы, а досталось ей. Несправедливо! Но что я мог сделать?

Постепенно наша группа начала меняться – она то увеличивалась, то сокращалась. Новые дети то приходили, то уходили. Началось предательство, эгоизм и тому подобное. И все из-за этих домашних! Когда в нашу группу начали поступать новенькие, мы, словно в тюрьме, прижимали их к стенке и рассказывали им, кто они такие и какое у них место среди нас. Если новенькие забывались, то мы им напоминали. К тому времени уже знали от старшаков баторскую поговорку: «До головы не доходит, до почек дойдет». Все, как в тюрьме. Хорошо хоть костяк нашей семейки все-таки остался – ушли только двое: Максим и Егор. А теперь уже кто где, большинство не собрать.

Во втором классе у нас начались серьезные перемены в компашке. Самое ужасное – в баторе появилась противная девочка Яна. Она пришла к нам из семьи, ее родителей лишили родительских прав. Мы ее с первого дня возненавидели всей душой. Мало того что она была первой новенькой, так она была еще и девочкой. Это разрушило наш семейный очаг, если так можно сказать, весь наш уклад. У нас всегда была только Саша. И тут еще какая-то! Стало две самки на всю стаю. Нет, простите, мы привыкли к одной. Мы Яну невзлюбили, и все. Из-за нее Саша сама стала разгильдяйкой. Испортилась. Понятно, что нам это не нравилось. Раньше только мы, пацаны, косячили, нас ставили в холл или в бытовку, где мы и стояли до потери пульса, развлекаясь воровством конфет. А тут я в одну из ночей прохожу мимо бытовки, и хоп – там Саша стоит. Говорит мне такая: «Привет, Гоша!» Я чуть не упал. Никогда раньше Сашу не наказывали. Жили девочки, естественно, в одной комнате. А там они спелись: «Оооо, теперь нас будет двое». И это плохо повлияло на дальнейшее развитие ситуации. Яна оказалась тихушницей. Все делала втихомолочку, сама воспитателям улыбается, а когда их нет рядом – что-нибудь разобьет, испортит, сломает и потом: «Это не я». Даже воспитатели со временем поняли, что она собой представляет. К моменту ее отъезда уже говорили: «Эта Яна такая чертовка!»

Потом еще приходили дети, еще. Все семейные, которые попадали в батор, нам не нравились. Они нас бесили, потому что не умели жить в коллективе. И они были совсем другие. У нас, в банде тех, кто с рождения или очень давно в баторе, все друг с другом общаются. Мы как единое целое. А посмотреть на банды домашних – у них одна большая стая, внутри этой стаи другая стая, поменьше, в этой стае еще одна и так далее. Там вообще ничего не поймешь, так напутано! Я сейчас четко вижу эту разницу и понимаю, что так сложно устроено все общество людей. Но у нас-то в баторе модель была совсем другая, гораздо проще: мы все в одном коллективе, все как один. Если кто-то опрофанился, его наказывали все. Были свои методы – мы не отчитывали, не разговаривали, зря время на это не тратили. Просто игнорировали человека – делали вид, что его нет, он больше не существует. До тех пор, пока сам не поймет, за что его наказали. Он мог подойти сказать: «Пацаны, реально простите, что-то я лажанул». Тогда принимали обратно. Обычно не дольше суток на все это уходило, вместе с выяснением причин. Долго мы бы не выдержали – месяц, например, без одного из нас было бы слишком. Мы не хотели терять своих, но и чужих нам не надо было.

Яну мы, конечно, не приняли за то, что она чужая. Мы ее пытались как-то вытолкнуть из компашки, подставить. Постоянно подглядывали за ней, трусы ее выкидывали в мусор. Делали все, чтобы ей было как-то стыдно, чтобы она опозорилась. Чтобы приходилось идти к питалкам и объяснять всю эту мутню.

– У меня трусы пропаааали.

– Как это?!

– Я не знаю, – она плакала, – дайте мне, пожалуйста, другие.

– Какие еще другие? Тут тебе не магазин! Куда вы ее трусы дели?

– Не знаем, – мы изображали возмущение, – мы-то тут при чем?

– Ну куда-то же трусы подевались?

– Сама потеряла, – мы стояли на своем, – может, сушить повесила, и они упали куда-нибудь.

И еще мы моделировали ситуацию, будто Яна что-то своровала. Не так часто, как потеря трусов, но все же случалось. Сами тащили какую-нибудь вещь и подкидывали ей. Она плакала, сопли по лицу размазывала: «Это не я, я не ворюга», а мы ей: «Ворюга-ворюга». Тут уже шло такое психологическое давление. Травили мы ее с большой радостью. И даже сейчас, понимая, что по большому счету виновата она была только в том, что нарушила нашу идиллию, причем не по собственной воле, у меня нет к ней жалости. А тогда-то была просто злость.

Она нам, кстати, первых вшей принесла. То ли из приюта, то ли из больницы, то ли из дома. В итоге, конечно, и у Саши эти вши появились, и мы такие ходили, от нее тоже шарахались.

– Саш, прости, конечно, но нет. Мы с тобой играть не будем.

– Почему?

– У тебя вши!

– Я же не виноваааата.

– Все равно, – мы начинали веселиться, – вшивая овца!

– Отстаньте от меня! – Она, бедная, начинала плакать.

– Вшивая овца! Вшивая овца!

Волосы у Саши были кудрявые, очень красивые, и мы тогда за это ее дразнили «овцой». Ее воспитатели чем-то там мазали, как-то постоянно вычесывали. В общем, мы от этой Яны много гадости увидели, включая вшей. И вообще, приходя к нам, надо быть нормальным человеком. Как те домашние, которые сразу понимали, что надо смириться и жить по нашим правилам. Они принимали баторские порядки и говорили: «Будь по-вашему». Вот их никто и никогда не подставлял! С такими, покладистыми, мы жили более-менее нормально. А Яна в итоге вернулась в свою кровную семью. Кажется, мамка ее как-то там восстановилась в правах и забрала дочь. И прекрасно! Долго мы бы ее не выдержали.

В итоге у нас во втором классе такая картина была – в одной комнате три мальчика, в другой комнате три мальчика и в третьей комнате две девочки. И в классе мы точно в таком же составе учились. То есть и днем и ночью вместе. Но в учебном крыле на втором этаже, конечно, были не только люди из нашей группы, но и другие, поэтому было весело. Там были Филипп, Настя, Алиса и остальные.