Read the book: «Во тьме безмолвной под холмом»

Name: Во тьме безмолвной под холмом
Author: Дэниел Чёрч
ISBN: 978-5-222-43749-0

Дэниел Чёрч

Font::

Печатается с разрешения автора

Часть 1. Знак беды

19 декабря

Восход: 08:17

Закат: 15:49

Световой день 7 часов 32 минуты 38 секунд

1

Над клином Тирсова дола от Воскресенского кряжа до Пологого холма раскинулось белесое небо. Лишь стены каменной кладки да черные остовы деревьев маячили на снежном покрове; ничто не нарушало безмолвия. Единственными признаками жизни были полицейский «Лендровер», припаркованный на полпути вверх по горной дороге, да женщина-полицейский в мохнатой серой ушанке, глядящая через отбойник.

Элли присела на корточки и, прищурившись, устремила взгляд вниз по склону. Мужчина скорчился на боку у подножия дерева в буковой роще далеко внизу. Одет в куртку-спецовку, джинсы и резиновые сапоги, все припорошено снегом, который застрял в спутанных волосах и облепил обращенное кверху лицо.

Вечер был прозрачен и чист, подмораживало, ни ветерка.

На заднем сиденье «Лендровера» жалась парочка туристов, которые и сообщили в полицию. В такую погодку по горам шатаются одни идиоты; не наткнись эти двое на труп – заблудились бы в метели, а Элли с Томом ищи их потом всю ночь. Или урожай нынешнего года пополнился бы еще парочкой трупов; куда без дятлов, возомнивших себя умнее всех, а уж в этой части Пик-Дистрикт¹ для них будто медом намазано. Обычно печальная участь постигала туристов, хотя пару лет назад на Фендмурской пустоши утонул в болоте какой-то археолог-самоучка, искавший развалины Флоктонской часовни. Похоже, на каждый год приходилось как минимум по покойнику.

Впрочем, тело есть тело: чей-то муж, чей-то сын. Кто-то где-то хватится бедолаги. Наверное. Всегда имелась вероятность, что он никому не сдался, – перспектива столь удручающая, что Элли старалась особо о ней не думать. Так или иначе, труп достанут, но не сразу. Элли совершенно не улыбалось встречать Рождество в больничке из-за попытки перетащить тело в одиночку.

Том Грэм с Милли Эммануэль были уже в пути; Милли поможет перенести тело, а заодно осмотрит место происшествия.

Элли потащилась обратно к своей машине. Невысокая, крепко сбитая, она уже разменяла пятый десяток, ее темные волосы подернулись сединой, и бывали дни, когда она ощущала каждый прожитый год и каждый градус холода. Вот сегодня, например.

Паренек в машине рыдал в объятиях подружки. Элли слегка смягчилась: еще дети ведь совсем. На вид им не дашь больше семнадцати, может, восемнадцати лет: как раз столько исполнилось бы Ричарду, будь он жив. Лучше пусть ее отправляют к ним по такому поводу, чем к покалеченным или умирающим.

Элли открыла заднюю дверцу «Лендровера», и от внезапного звука ребятки вздрогнули. Зная, что какое-то время ей придется провести вне дома, она перед отъездом наполнила пару термосов и положила на заднее сиденье; забрав их, она захлопнула заднюю дверцу и открыла водительскую.

– Хотите горячего шоколаду?

– Будьте любезны, – сказала девушка.

Элли протянула ей чашку.

– Осторожно, – добавила она. – Горячо. – Что вообще-то было очевидно, но Элли давно научилась не переоценивать умственные способности широких народных масс.

Девушка взяла чашку и отхлебнула. Паренек, вытирая слезы, глянул на нее с затаенной завистью, так что Элли, вздохнув, сняла чашку с другого термоса и плеснула толику и ему.

– Давайте все повторим с самого начала, – произнесла она.

– Мы не собирались заходить далеко, – сказала девушка. – Я просто хотела показать Рику Верхотуру.

Рик. Это имя вызвало у Элли приступ дрожи. Совпадение, конечно, но все равно неприятное, учитывая, что пареньку столько лет, сколько было бы сейчас ее сыну. Уже через мгновение ее отпустило, чему Элли была несказанно рада; она прислонилась к дверце машины и выдохнула.

– С вами все хорошо? – спросила девушка.

– Порядок, – буркнула Элли. Порывистый ветер гулял по дороге, заходясь протяжным тоскливым воем. Она забралась на переднее сиденье и захлопнула дверцу. – Итак, Верхотура.

– Да. Ну, знаете… – Девушка указала вверх по дороге.

– Да, я знаю, где она. – Элли с трудом подавила раздражение в голосе. – Откуда вы шли?

– С Воскресенского подворья, – ответила девушка, указав на этот раз в обратную сторону.

– Грант и Салли Бек? – спросила Элли, припоминавшая, что у них есть дочь-студентка. – Вы их дочь?

– Кейтлин Бек. Кейт. – Девушка взяла паренька за руку. – А Рик у нас в гостях. Я хотела ему показать.

Элли кивнула. А девчонка, может статься, не такая дурында, какой сперва показалась.

Воскресенское подворье находилось неподалеку от Копьевой насыпи, что тянулась от начала горной дороги через Тирсов дол к Воскресенскому кряжу. Даже этот отрезок пути был при нынешних условиях небезопасен, что уж говорить о долгой прогулке.

– Ты сказала родителям, куда идешь?

Кейт пожала плечами.

– А надо было. В ближайшие пару дней большинство дорог отрежет, а на носу новые снегопады. Если такой застал бы вас здесь, вам бы не поздоровилось, а полицейских поблизости всего двое. – Или один, подумала она: Тома можно и не считать.

История, которую поведала девушка, оказалась предельно проста. Они с пареньком устроили небольшой привал, поскольку подъем в гору был жутко крутой; перед тем как снова тронуться в путь, паренек подошел к краю дороги, чтобы полюбоваться видом, и заметил что-то лежащее в снегу.

– Я только через пару секунд понял, что это… – Паренек снова вытер глаза и робко улыбнулся Элли. – Ради бога, извините. Я немножко в шоке… никогда раньше не видел мертвецов.

Ясно, парнишка из городских: чутка, пожалуй, бесхребетный, зато воспитанный. Хорошие манеры. Такого и с родителями познакомить не зазорно.

– Тут подобное не редкость, – проронила наконец Элли. – К этому привыкаешь. Что было потом?

– Удалось словить сигнал, – ответила Кейт. – Мы и вызвали полицию.

– И тут повезло, – заметила Элли. – Связь здесь просто кошмар, особенно в такое время.

Она понятия не имела, что еще добавить, поэтому глянула в лобовое стекло. К ее облегчению, из-за поворота горной дороги выехал оливковый БМВ и направился к ним. В полиции деревни Барсолл было всего два сотрудника и одна служебная машина, так что в подобных случаях Том использовал личное авто: семиместный внедорожник, настоящий «челсийский тягач», ни больше ни меньше; на крышу он прихлобучил синюю мигалку, но второпях, как обычно, забыл включить.

БМВ остановился позади машины Элли, и Том вылез из салона.

– Здорово, Эль. Что тут у нас?

Подойдя к отбойнику, Элли указала пальцем:

– Труп, сержант.

– А, точно. – Он почесал в затылке. – Ты говорила.

Том был явно в замешательстве – опять-таки как обычно, – так что Элли пустилась в объяснения:

– Его нашли вон те юные леди и джентльмен. Если вы отвезете их в участок и возьмете показания, то мы с доктором Эммануэль сможем заняться телом.

– Ну да, резонно. – Том одарил ребят дружелюбной, хоть и слегка рассеянной улыбкой, после чего обратил взор на Элли – точнее, на ее меховую шапку. – Бога ради, ты когда-нибудь перестанешь носить на службе эту проклятую штуковину?

– В ней голове тепло, а в обычной шапке – нет. Мне нравится, когда уши прикрыты.

– Я бы так не напрягался, если б ты сняла вот это. – Тома легко было понять: шапка-то была из запасов Красной армии, украшенная красной звездой с серпом и молотом, которую Элли не могла спороть, опасаясь проделать дырку. – В один прекрасный день Эрни Штазёлек решит, что ты из долбаной Штази, и пристрелит тебя.

– Том, Эрни Штазёлек – поляк. А Штази была в Восточной Германии.

– Ладно, умники-разумники. – Том шагнул к ребятам. – Марш за мной. Как вернемся, пропустим по чайку, а?

Он, вероятно, даже не заметил, что у них уже в руках чашки, но в такой день горячее питье никогда не бывает лишним. Ребятишки последовали за ним к машине, откуда как раз вылезала Милли Эммануэль, укутанная в сто одежек. Довершали ее наряд ядовито-розовый пуховик и такого же цвета лыжная шапка, делавшие ее похожей на кочан красной капусты. Помахав Элли рукой, Милли вразвалочку направилась к ней, пока Том выполнял неуклюжий разворот в три приема, дабы выехать обратно на дорогу в Барсолл.

– Добрый день, констебль!

– Здорово, док. Не слишком легко оделась?

– Хорошо тебе говорить, а у меня папа с Ямайки, помнишь? Это ты у нас, бля, наполовину пингвин. Короче, где тут пациент?

Элли показала. Милли выглянула за отбойник.

– Сдается мне, пациент скорее мертв, чем жив.

– Что бы я без тебя делала!

– Вот именно.

– Ай, да ну тебя.

– Короче, какой план? Прошу, скажи, что ты можешь кого-нибудь вызвать.

Элли помотала головой.

– Легче шлюху застать в трусах, чем поймать сигнал, а основные дороги все позамело.

Милли застонала.

– А нельзя его снежочком еще присыпать и оставить до весны?

– Хорошо бы.

– Ладненько. Ну что, потягаем тяжести?

– Мне еще нужно твое врачебное мнение, док.

– Я тебе не патологоанатом.

– Зато под рукой.

– Справедливо. – Пар изо рта Милли клубился в морозном воздухе. – Но советую приберечь на будущее бутылочку доброго винца.

– Сделаю что смогу. Если хочешь, могу пока угостить горячим шоколадом.

Они забрались в «Лендровер», и Элли подъехала к подножию холма. Она расчистила заднее сиденье, расстелила одеяло, еще одно повесила на руку и взяла маленький черный пакет. Открыв, проверила содержимое – латексные перчатки, пакетики для улик, пара маленьких фонариков, – перекинула пакет через плечо и отвернулась. Она не ожидала найти ничего подозрительного – скорее всего, пьянчуга поскользнулся и упал с тропинки, а остальное довершил холод, – но лучше перебдеть.

Милли уже перелезла через отбойник и дожидалась ее. Элли вылезла за ней. То и дело начинал сеять снег. Узкая тропинка бежала вниз по склону, вдоль границы угодий Харперов, к безмолвным деревьям.

2

Тропинка, зажатая между склоном справа и каменными стенами вперемешку с проволочными изгородями слева, и в лучшие времена сплошь камни да кочки, была скользкой от льда и слежавшегося снега. Тело лежало там, где земля вздымалась горбом, а дальше начинался более пологий склон, по которому какой-нибудь смельчак вполне мог бы вскарабкаться на дорогу. Склон тянулся вниз, пересекая тропинку, и охватывал примерно тридцать ярдов леса, прежде чем выровняться у каменной стены, окружавшей поля Харперов.

Элли заметила широкую борозду, не до конца занесенную вчерашним ночным снегопадом, которая рассекала сугробы на тропинке, уходя вниз по склону к деревьям.

– Смотри под ноги, – напутствовала она Милли и начала спускаться по склону, следуя вдоль борозды.

Хотя с дороги труп было легко заметить, оказавшись среди деревьев, Элли едва могла различить поля и ферму за ними. Скорее всего, Харперы весь день не высовывали носу из дома, но если бы и высунули, то могли бы стоять на границе своих владений и не заметить покойника. Ирония судьбы, поскольку Элли уже почти не сомневалась, кто он.

– Интересно, они хотя бы его хватились? – заметила она вслух.

Милли, нахмурившись, проследила за ее взглядом.

– Думаешь, это один из них?

– Зуб даю, что Тони Харпер.

– Черт. Нормальный был парень.

– Сравнительно. Когда трезвый.

Милли почла за лучшее не обсуждать Харперов или досадную эпопею их взаимоотношений с Элли. Присев на корточки рядом с трупом, она подергала его за ноги в сапогах; они оказались тверды, как дерево.

– Труп порядком окоченел.

– Ясненько. Время смерти?

– Ты же понимаешь, Элли, что все это лишь догадки.

– Говори, не стесняйся.

– Окоченение занимает от двух до шести часов после смерти и достигает максимума в течение двенадцати, а этот парень совершенно задубел. Итак… по самым осторожным прикидкам, – она взглянула на часы, – я бы сказала, что он умер сегодня ночью не позднее двух часов. Впрочем, это без учета холода. Мог и дольше проваляться, но нет никаких признаков, что им поживились хищники.

– А кроме того, – Элли взглянула на борозду в снегу, – случись это раньше, следа бы уже не осталось. А то и самого бы занесло снегом, и те ребятишки его бы не увидели.

– Скорее всего, – сказала Милли. – Но весь снег бы осыпался, когда он свалился.

– То есть как свалился?

– Дай-ка фонарик. – Элли протянула ей фонарик, и Милли посветила на труп. – Посмотри на его позу. Одна нога вытянута, другая согнута в колене. Видишь? А спина прямая.

– И что? – Тут до Элли дошло. – Он раньше сидел?

– Да. Он умер в каком-то другом месте, наступило окоченение, и он свалился сюда.

– Или кто-то его принес и бросил. – Элли застонала. – Ну вот на хрена его снегом не занесло? Мне б до оттепели не пришлось с ним валандаться.

– Не он, так был бы кто-то другой, – заметила Милли. – Знаешь ведь, как оно бывает. Каждый чертов год, как по расписанию. – Она вздохнула. – Видно, ничего людей не учит.

– Знаю, знаю.

Повисло молчание. По-прежнему шел снег, снежинки оседали на мертвом теле.

– Но зачем было бросать его здесь? – спросила Милли. – Место не самое подходящее.

Элли посветила на борозду. Потом нахмурилась и проследовала по ней обратно к тропинке, прежде чем переместить луч выше по склону.

– Милли? Кажется, я нашла ответ.

Милли вперевалочку подсеменила к ней, схватив за руку, чтобы не упасть.

– Что ты нашла?

Элли провела лучом фонарика по мертвой растительности на склоне над тропинкой. Со вчерашней ночи ее обильно завалило снегом, но они обе увидели, что многие растения сильно примяты.

– Он свалился сверху?

– Я полагаю. Может, кто-то скинул его с дороги?

– Может быть. – В голосе Милли звучало сомнение. – А это что? Видишь? Вон там…

Она указала рукой. Элли перевела луч выше по склону. Здесь снега лежало меньше, чем внизу, так что никаких следов она не видела, но тремя метрами ниже дорожного полотна находился уступ. Он выпирал примерно на три с половиной метра и выглядел так, словно кто-то вырубил в скале аккуратный продолговатый карниз.

– Помнишь его позу? – спросила Милли. – Спина прямая, одна нога вытянута, другая согнута.

– Как будто он сидел, – добавила Элли. – Сколько там ширина примерно? Меньше метра?

– Где-то так.

– То есть он подтянул ногу, чтобы упереться и не упасть. Но как его туда вообще занесло?

Ответа у Милли не нашлось. Холод пробирал до костей, и осознание предстоящей мороки не добавляло Элли радости. Придется навестить Харперов, что и в других обстоятельствах не доставило бы ей ни малейшего удовольствия. И стандартным допросом родни погибшего тут может не обойтись.

– Все верно. Давай щелкнем пару снимков – и назад.

Милли кивнула на труп:

– А он как же?

– Я поговорю с Вазончиком в «Кооперативе». Поглядим, найдется ли у него местечко в морозильнике.

Милли скривилась:

– Ну вот, теперь я временно буду вегетарианкой… Э! Ты куда?

Элли указала наверх:

– Я вернусь на дорогу, поснимаю тот уступ сверху. Если наш покойник был там…

– Резонно. – Посмотрев на труп, Милли опять поморщилась. – Только недолго, ладно?

– Постараюсь как можно быстрее.

Возвращение к машине заняло у Элли намного меньше времени; в покорении подобных дорожек у нее опять-таки было побольше опыта, чем у подруги. Она поставила машину на участке, с которого открывался вид на лес, перегнулась через отбойник, пока не разглядела уступ, и сделала серию широкоугольных снимков на телефон, со вспышкой и без, прежде чем приблизить изображение.

Том Грэм заморачиваться не стал бы: подумаешь, несчастный случай. Но Элли служила не за страх, а за совесть. Все равно ничего не осталось в жизни, кроме работы. А кроме того, она не утратила профессиональной хватки, побуждавшей ее глядеть в оба.

Она увеличила изображение на различных участках уступа, снова фотографируя со вспышкой и без, переходя от одного края к другому. Харпер должен был сидеть на краю справа от нее – его правая нога была вытянута для равновесия, следовательно, он бы в ту сторону и свалился.

Она приблизила изображение, и если б не увеличила, то кое-что пропустила бы. Участок скалы, свободный от снега, был испачкан чем-то похожим на сажу и покрыт лишайником, на котором темнели пятна засохшей крови. Чтобы запечатлеть их, Элли пришлось перелезть через отбойник и наклониться, что было довольно рискованно, но обошлось.

Тут-то она и обнаружила, что пятно сажи – никакое не пятно, а какой-то символ: прямая вертикальная линия с тремя горизонтальными черточками слева, должно быть нарисованная углем. Что бы он ни значил, Элли не распознала его.

Она навела резкость на символ и сделала еще несколько снимков.

– Ты там еще не закончила, Дэвид Бэйли пальцем деланный²? – рявкнула Милли с тропинки.

Элли снова перелезла через отбойник.

– Я все. А ты?

– Уже пять минут стою и гляжу на тебя, как щенок на пудинг.

Элли спустилась на тропинку и рысцой подбежала к Милли.

– Есть чего? – спросила она, пока они вдвоем пробирались назад через заросли.

– И да, и нет.

– Что там?

– Есть несколько царапин и порезов – тот, что на лбу, слегка кровоточил.

– Драка?

– Или заработал при падении. В такую погоду это несложно, особенно если не один раз грохнешься.

– Как оно и было, это же Тони.

– Не дурак прибухнуть?

– Только по выходным, но вчера-то был вечер пятницы. Так что, насколько я его знаю, он квасил до закрытия… – Элли остановилась и нахмурилась, вглядываясь сквозь деревья.

– В чем дело?

– Чуть попозже объясню. Так что, говоришь, «и да, и нет»?

– Травмы незначительные. Но взгляни на это. – Посветив фонариком, Милли смахнула снег с лица покойника – смуглого, хоть и тронутого мертвенной бледностью, и красивого какой-то угловатой, ершистой, нестандартной красотой. Иссиня-черная щетина, длинные черные волосы, в ухе поблескивает золотое колечко. Тони Харпер собственной персоной.

Милли очистила его правую руку, наполовину занесенную снегом. Пальцы сжимали раскрытый складной нож с самодельной рукояткой из старой ружейной гильзы.

– Давай уложим его на одеяло и пойдем отсюда, – сказала наконец Элли.

У них ушло почти двадцать минут, чтобы перетащить труп в «Лендровер», перевалить через отбойник и погрузить на одеяло в багажнике. Элли накрыла Тони вторым одеялом и захлопнула заднюю дверцу. Когда Милли забралась на пассажирское сиденье, у нее стучали зубы. Элли включила обогреватель и подала ей термос.

– Плесни-ка себе.

– Спасибо.

Элли подождала, пока Милли наполнит свою чашку и закрутит термос, и направила машину обратно в деревню.

– В чем дело? – спросила Милли.

– Ни в чем.

– Эль, да ладно. Мне же все понятно.

– Стихами заговорила?

– Я поэт, зовусь я Милли. Ну так в чем дело?

– Начнем с того, что Тони Харпер единственный в этой семейке… БЫЛ в этой семейке более-менее похож на человека. Пока не примет на грудь и не начнет буянить. Но я никогда не видела, чтобы он хватался за нож. Я к тому, что иначе он бы давно кого-нибудь прирезал, сел в тюрьму, и одним Харпером на нашу голову стало бы меньше.

– Ну, сейчас так оно и есть.

– Ха. – Они миновали склон над рощей. – Нет, когда доходило до мордобоя, он ограничивался кулаками. Ну, с ноги мог зарядить.

– Но не вчера ночью.

– Ты в курсе, что он их делал сам?

– Что?

– Ножики. Толкал всей деревне, на пиво зарабатывал. У меня дома лежит парочка. – Элли фыркнула. – Уж конечно, ты догадаешься, кому пришлось с ним разбираться, когда он прогулял денежки и устроил махыч. Подкинула себе работенку, называется. К тому же в Барсолле два паба, и Тони в оба вход заказан: единственное место, где ему еще наливают, – «Колокол» на Северной дороге. Там он нажирается в хлам и чешет домой. Но путь к ферме на другой стороне долины, и…

– И в итоге он до смерти замерзает на полпути наверх, к дороге, – закончила Милли. – За ним кто-то гнался?

– Да. И он не отбивался. Он пытался убежать и спрятаться… – Элли подумала о склоне. – Сумей он проделать остаток пути, добрался бы до Барсолла. Значит, нападавший был не один. Его окружили, и он достал нож, чтобы не подпустить их.

– Не подпустить кого?

– Тут-то и зарыта собака, не так ли?

Несмотря ни на что, Элли бедняга Тони скорее нравился. В глубине души он был неплохой парень, несмотря на семейное окружение, которое по идее должно было вытравить в нем все хорошее. И, несмотря на хулиганский нрав, ему было не занимать мужества. Он вступил в драку со своими братцами, когда Пол Харпер попытался надругаться над местной девчонкой, получил перелом руки, но продолжал бороться с ними, пока не прибыла Элли. А теперь его не пустили на порог собственного дома, и умер он на карнизе, загнанный в угол.

Они добрались до поворота дороги недалеко от вершины холма.

– О господи, – проговорила Милли, указав пальцем.

Верхотура представляла собой плоский уступ за поворотом, утыканный мусорными урнами и столиками для пикников, обнесенный по краям перилами. Отсюда открывался вид на Тирсов дол, Воскресенский кряж и Фендмурскую пустошь, подпорченный лишь столбами электропередачи, что тянулись от Кряжа до Пустоши, огибая по кривой вересковую топь. Это место каждое лето привлекало небольшие толпы туристов, но сейчас внимание Элли было приковано к стене черных туч, катившей к вершинам через долину.

– Опять сегодня навалит снегу, – сказала Милли.

Элли не ответила. За Верхотурой дорога делала поворот на Колодезный тракт, ведущий в деревню. Дом близко. Элли нажала на педаль газа. Дел невпроворот, а скоро уже стемнеет.

3

Двадцать лет назад Энди Брейлсфорд отряхнул пыль Барсолла со своих ног, поклявшись никогда не возвращаться. Вопрос, в самом ли деле он орал «Покеда, лошары!» из окна уносившей его машины, оставался спорным, но уж про себя-то твердил это наверняка: когда тебе двадцать один год, всегда чувствуешь себя первым умником, способным покорить мир. Пять лет назад Энди вернулся с брюшком, лысиной и семьей. За минувшие годы он успел перепробовать себя во множестве дел, в числе которых оказалось управление парой разорившихся садовых хозяйств, и потому кто-то, очевидно запомнивший его предполагаемые прощальные слова, окрестил беднягу «Вазончиком» – кличкой до того прилипчивой, что, по слухам, его теперь так величала даже собственная жена.

Вазончик получил должность управляющего в «Кооперативе»; охотно ли он согласился работать в том же магазине, где когда-то по субботам загружал полки в рамках внешкольной подработки, – опять-таки вопрос спорный, но в том, что он не горел желанием предоставить магазинную морозилку под хранилище для трупов, сомнений не возникало. Впрочем, место для тела Тони Харпера он все-таки выделил; Милли была терапевтом, а не патологоанатомом, так что, пока дороги не расчистят, о вскрытии можно было забыть.

Неприятная повинность обыскать тело принесла плоды в виде бумажника с водительскими правами и страховым полисом на имя Тони Харпера; Элли запечатала их в разные пакетики для улик и сунула в карман куртки.

– Уговор в силе? – спросила Милли.

– Скорее всего. Сначала нужно сделать пару остановок.

– Харперы?

– Ага.

Милли ткнула ее пальцем в руку:

– Ты только осторожно, лады?

– Об этом можешь не беспокоиться. – Элли поморщилась. – Жаль, что не всегда можно приходить с оружием.

– Не забудь прикупить винишка.

Подъехав к участку, Элли обнаружила, что Том Грэм с парнем и девушкой уже собираются уезжать.

– Все в порядке, Элли. Просто отвезу их домой.

– Я сперва поеду в «Колокол», а потом известить Харперов.

– Резонно. – Если Грэма и озадачило, что ей нужно в «Колоколе», уточнять он не стал. Для него полицейская работа была нехитрым ремеслом, которое Элли зачем-то всегда усложняла, принимая слишком близко к сердцу. Он проморгал бы половину того, что они с Милли заметили на месте происшествия, а если бы и обратил внимание, все равно пришел бы к выводу, что Тони Харпер заплутал в метели и замерз по пьяни.

– Не задерживайся. Судя по последним прогнозам, опять будет снегопад, да покруче предыдущих. Даже горную дорогу может завалить. Не хотел бы я там застрять.

– А сказали, когда будет?

– Не позднее шести.

– Ясненько. Спасибо, Том.

На заднем сиденье Томова внедорожника жались друг к дружке Рик и Кейт. Девушка слабо улыбнулась Элли и помахала рукой. Элли кивнула в ответ и проводила их взглядом.

Снежок по-прежнему то сеял, то прекращался. На часах было чуть больше трех; полтора-два часа до наступления темноты и (предположительно) три до того, как грянет буря, но Элли давно усвоила, что не стоит доверять свою жизнь синоптикам. Хорошо бы оказаться дома не позже пяти, но и это слишком поздно.

– Тогда лучше поторопиться, – проворчала она и поехала к Низинной дороге.

Деревенские полицейские участки Дербишира много лет назад закрылись в пользу более крупных центральных, вроде участка в Мэтлоке, к которому Элли с Томом формально были приписаны. Обычно им поручали округ Барсолла, поскольку они там жили; знание местности могло сыграть решающую роль в поисках заплутавших туристов. Старый участок полагалось продать, да покупателей не нашлось, и деревенский совет решил превратить его в музей или центр культурного наследия. Из этой затеи тоже ничего не вышло, и, хотя синяя лампа и другие опознавательные знаки были убраны, участок на Низинной по-прежнему принадлежал полиции Дербишира. В основном там хранили аварийное снаряжение, а когда непогода, как сейчас, отрезала деревню от мира, он служил оперативной базой. Пережиток другого времени, застрявший в некоем подобии лимба; Элли такое состояние было знакомо.

Джули Робинсон сидела за старым сержантским столом с чашкой кофе. Вообще-то она вместе со своим мужем Филом управляла почтамтом, но в такие моменты брала на себя обязанности диспетчера.

– О, Элли, привет.

– Слыхала о Тони Харпере?

– М-м. – Джули вздохнула. – Бедный малый.

– Он был вчера ночью в «Колоколе», так что я возьму показания у Фамуйива. После этого мне предстоит визит на ферму Харперов.

– Боже. – Джули скорчила гримасу. – Ладно хоть тебе, а не мне.

– Угу.

Серьезные преступления были в Барсолле редкостью, и со стандартным снаряжением в виде перцового баллончика, наручников и телескопической дубинки Элли обычно чувствовала себя вооруженной до зубов; но поскольку эти редкие злодеяния почти всегда совершали Харперы, сегодня был не тот случай. Она прихватила еще пару наручников на всякий пожарный. Раньше на складе хранилась парочка электрошокеров, но в конце прошлого года управление в Мэтлоке забрало их обратно. Чертовски жаль, особенно сейчас.

Возвращаясь через деревню, она снова зашла в магазин и купила две бутылки «Мерло». Уговор дороже денег, да и выпить ей потом все равно понадобится. Еще взяла холодный корнуолльский пирожок и прикончила по дороге.

Элли обогнала Тома, который двигался со своей обычной черепашьей скоростью, и поехала по горной дороге мимо Воскресенского подворья, вдоль Копьевой насыпи к Северной дороге, проходящей вдоль подножия Воскресенского кряжа.

Холмы и перевалы, через которые вела Северная дорога, были уязвимы для зимних штормов, часто отрезавших Барсолл от внешнего мира. Одной из причин сильного чувства локтя в деревне (оно стало одной из причин, почему Элли здесь так понравилось) было то, что для выживания не оставалось ничего другого, кроме как полагаться друг на друга. По словам местного викария Мэдлин Лоу, даже это не всегда спасало, и одна особенно затяжная и суровая зима – «Злая», как всегда называла ее Мэдлин, с заглавной буквы – почти опустошила деревню в Средние века, оставив к весне лишь горстку выживших.

Тем не менее по этому участку Северной дороги пока можно было проехать. Однако и в лучшую погоду поездка была долгой и изматывающей, так что возможность завернуть в паб ради обеда или пинты пива выглядела заманчиво, особенно если все равно собираешься пополнить бак. «Колокол» был построен в семнадцатом веке, но его нынешние хозяева шли в ногу со временем и установили рядом бензоколонку.

Фамуйива выкупили заведение у предыдущих владельцев пять лет назад и сохранили в былом виде. Поскольку их бизнес целиком зависел от путешественников, особенно зимой, выбирать клиентов не приходилось. Вот почему Тони Харпер постоянно там околачивался.

Элли не увидела никого на заправке, но в окнах паба горел свет, а рядом стоял новенький «Вольво», явно городской. В такую погоду уютный паб радовал глаз, а еще там можно было неплохо пообедать; в других обстоятельствах Элли выкинула бы к черту остатки пирожка и заказала пюре с сосисками. Однако штормовое предупреждение никто не отменял, да еще предстояла встреча с Харперами. Времени в обрез. Элли заперла «Лендровер» и вошла в паб.

В зале было пусто, если не считать пожилой пары, потягивавшей кофе над остатками ужина в углу (очевидно, это владельцы «Вольво»), и Шарлотты, дочки Йоды, протиравшей стаканы за стойкой. Элли остановилась у столика стариков, чтобы уточнить, куда они путь держат; путь они держали в деревню в трех милях к югу, дорогу к которой пока что не замело. Убедившись, что супруги слышали штормовое предупреждение, Элли двинулась через зал. Драный красный ковролин давно следовало заменить, но его пылесосили и мыли шампунем; обшитые дубовыми панелями стены и висевшие на них медные канделябры были отполированы до блеска. Рядом с тяжелыми старинными часами с маятником, установленными над камином, из стеклянной витрины смотрело на Элли чучело щуки, словно рыбина винила ее в том, что оказалась здесь.

Не на меня смотри, подружка: смотреть надо было, что в рот берешь (как сказал епископ актриске).

Элли облокотилась на стойку:

– Привет, Шарлотта.

– Наше вам.

– Ты вчера вечером была в баре?

– Нет, слава богу. Дэйв возил меня поужинать.

Дэйв Чэппл, двадцати трех лет от роду, был старше Шарлотты на три года. Он работал на своего отца, владевшего половиной арендуемой в Барсолле недвижимости, что делало бы Дэйва неплохой партией, имей он хоть малейшее представление о такой штуке, как половая верность. Элли понятия не имела, насколько Шарлотта осведомлена на сей счет, но бедная девочка, как видно, до сих пор полагала Дэйва своим обратным билетом к огням Манчестера. Элли не раз подумывала о том, чтобы высказаться, но какая двадцатилетка станет слушать старших? В этом возрасте вам кажется, что вы все знаете. Сама была такая.

– Стало быть, в баре был твой папа?

– Ну не мама же, верно?

– Ой. – Элли всегда нравилась Шарлотта, и некоторую дерзость с ее стороны она вполне могла бы снести, но всему же есть предел. – Вот этого не надо.

Шарлотта картинно вздохнула.

– Пардон. Я хотела сказать, – добавила она с подчеркнутой учтивостью, – подождите, констебль Читэм, я сейчас же за ним сбегаю.

Она вышла из-за стойки. Рядом со стойкой находились еще с полдюжины обеденных столиков, используемых в короткое время летнего наплыва туристов, бильярдный стол и лестница на второй этаж. Девушка сняла цепочку с надписью «Только для сотрудников», прицепила ее обратно и побежала наверх. Элли пожалела, что не может позволить себе пропустить стаканчик. Или закурить. И что в барах вообще больше не разрешают курить.

Потянуло сквознячком, и чей-то голос произнес:

– Пока.

Обернувшись, Элли увидела, как пожилая чета выскользнула за дверь. Та захлопнулась, отсекая стенания ветра, а через несколько секунд синий «Вольво» выехал на Северную дорогу. Счастливого пути, ребята. Снег теперь падал не переставая и гуще, чем раньше.

Элли повернулась обратно к стойке, когда кто-то протопал по лестничной площадке наверху и стал спускаться по лестнице.

Йода Фамуйива перешагнул через цепочку у подножия лестницы и прошагал к барной стойке. Не великан, но около того: рост шесть футов пять дюймов, косая сажень в плечах, и почти не растерявший мышечной массы, даром что ему перевалило за полтинник. Тренажерка у него была той же модели, что у Элли, – собственно, она свою и купила по его совету, благо он явно знал в этом толк. В нем только и было мягкого, что брюшко, обтянутое клетчатой рубашкой, да округлая физиономия с пухлыми щеками.

– Привет, Элли. – Он выглядел уставшим, впрочем, как обычно. Работа в пабе, жена и дочь отнимали много времени. Элли отметила, что в уголках его глаз пролегли морщинки, которых в их последнюю встречу не было, а на висках и в аккуратно подстриженных усах прибавилось седины.

– Йода. – Они, как обычно, пожали друг другу руки; в этом он был удивительно щепетилен. – Как там Барбара?

– В основном так же. Может, малость похуже.

– Ужасно сочувствую.

Он пожал плечами:

– Что имеем. Чем могу помочь?

– Шарлотта говорит, ты вчера вечером присматривал за баром?

– Ее куда-то вытащил ее… молодой человек. – Йода подчеркнул эти последние слова, показывая тем самым, что мог бы подобрать для Дэйва Чэппла пару эпитетов похлеще, ни один из которых в приличном обществе не допустим.

– Тони Харпер был?

Йода вздохнул.

– Что опять он натворил? – Как и Элли, он питал некоторую симпатию к паршивой овце в благородном семействе Харперов. Тони отвечал ему взаимностью, во всяком случае настолько, чтобы устраивать мордобои на стоянке, а не в самом пабе.

Элли пропустила вопрос мимо ушей.

– Он не бедокурил?

– Вообще-то нет, – сказал Йода. – А я пару раз думал, что без этого не обойдется. Заглянули к нам трое-четверо парней из деревни. Не знаю, что они тут забыли – может, им тоже нигде больше не наливают, – но они в основном резались в бильярд, а Тони сидел себе вон там, в уголке, – Йода кивнул в сторону зала, – и пил. Один из парней даже пролил его пиво – сдается мне, нечаянно, они не нарывались на драку, – а он спустил на тормозах.

– И много он к тому времени выпил?

– Ну, кружек шесть-семь.

На данном этапе Тони обыкновенно гулял по тонкой грани между «весь мир обнять готов» и «че зыришь, давно в лоб не получал?».

– Может, его что-нибудь беспокоило?

Йода пожал плечами.

– Да он был не особо-то разговорчив, разве только просил добавки, но как будто беспокоило.

– Во сколько он ушел? – В это время года Йода часто не закрывал паб до раннего утра, чтобы выцедить побольше из просевшей торговли.

– Ровно в полночь. – Йода указал на часы с маятником. – Знаешь ведь, эта штука отбивает время, как Биг хренов Бен. Тони эдак навалился грудью на стол, и я не знал, как с ним быть – думал, он закемарил. – Чтобы Тони заснул в баре? Это что-то новенькое. – Ей-богу, жалко. Ему, наверное, не стоит так много пить.

– И много он приговорил до ухода?

– Да как обычно, кружек десять-двенадцать. Но он вроде бы проснулся, когда понял, что уже пора. Допил свое пиво, вежливо так попрощался и ушел.

– А что другие выпивохи?

– Едва внимание обратили. Они засиделись до двух ночи.

К этому времени Тони Харпер, вероятно, был уже мертв.

– По имени кого-нибудь знаешь?

Йода вспомнил два имени, которые Элли прилежно записала.

– Спасибо, дружище. Передавай привет Барбаре.

– Всенепременно. А что случилось-то? Он вляпался?

Элли покачала головой:

– Пара туристов обнаружила его сегодня возле горной дороги. Похоже, он замерз насмерть.

– О господи. Совсем молодой еще.

– Да.

Йода ни словом не обмолвился о матери Тони – в конце концов, он, как и Элли, имел удовольствие общаться с Лиз Харпер. Если у него и возникли вопросы о том, как Тони оказался на горной дороге посреди ночи, он держал их при себе.

Своих забот хватало.

Выйдя на улицу, Элли припустила к «Лендроверу». Снег повалил сильнее, а небо еще больше потемнело. Она не знала, связано это с приближением ночи или с грядущей бурей, но время в любом случае поджимало, так что, как бы ей ни было тошно, придется ехать на ферму Харперов.

У нее возникло искушение вернуться обратно в Барсолл, а допрос семейки отложить до завтра. Но это будет несправедливо: Харперы имеют право узнать. Кроме того, если они хоть что-то знают о случившемся, Элли должна быть в курсе – а завтра из-за метели вряд ли получится сюда добраться. Поэтому она проехала по грунтовой дороге, которая вела на Тирсов дол, открыла ворота с накарябанными от руки надписями («ЧАСТНАЯ ТЕРРИТОРИЯ» и «ВАЛИТЕ К ЧЕРТЯМ»), провела «Лендровер» и захлопнула их за ним.

Трасса была каменистая, вся в колдобинах, и Элли, трясясь в машине, возблагодарила привод «Лендровера». Пробираясь сквозь мрак и вьюгу, она включила фары на полную мощность. Ей бы следовало немедленно повернуть назад: к тому времени, как она здесь со всем закончит, возвращаться в Барсолл будет форменным самоубийством.

– Ну нафиг, – пробормотала Элли.

Наконец она поравнялась с еще одними воротами. Элли отодвинула засов и распахнула их, преодолевая вес ячеистого шлакоблока, прикованного к ним цепью, чтобы удерживать их закрытыми.

Она проехала мимо мешанины из грязи и сорняков, вероятно служившей огородом, кучи ржавеющей техники, которую Харперы никак не могли утилизировать, старых протекших мешков с цементом и покосившегося сарая, пока не выехала на асфальтированный двор перед кирпично-каменной громадой Курганного подворья.

Более десяти лет назад дом покрыли белой штукатуркой; большие куски отслоились, а остальное выцвело от грязи и плесени. Крыша лишилась примерно четверти черепицы и просела посередке, а в двух окнах были дыры, заклеенные пленкой. Здание выглядело грязным, обвисшим и каким-то угрожающим, точно огромная серая жаба, с холодной терпеливой жадностью поджидающая добычу.

Господи, она в самом деле слишком выкладывается. Сидела бы сейчас дома, забравшись с ногами в кресло, да кофеек с ромом потягивала. Или с виски. В бутылке, которую Милли и Ноэль подарили ей на день рождения, еще оставалось несколько дюймов «Лагавулина». Вообще-то Элли считала, что сдабривать кофе добрым односолодовым – жуткое расточительство, но сейчас это казалось декадентским удовольствием, которому стоит предаваться у камина, заперев наглухо двери.

Ну, сейчас ты здесь.

Она по-прежнему может развернуться и уехать.

Но тут в окне дрогнула занавеска. Они ее увидели.

Даже если сейчас уехать, все равно придется возвращаться.

Кто-то должен сообщить им.

Элли дважды перепроверила снаряжение на поясе. Никогда не завидовала обычаю американской полиции обвешиваться оружием, но в доме полно огнестрела, а Харперы непредсказуемы. Она сняла ушанку и положила на сиденье: меховые уши могут ограничить ей боковое зрение, а рисковать не стоит.

Мрачная серая громада Курганного подворья сгорбилась перед ней, словно изготовившись к прыжку. Элли вышла и заперла машину. С темного неба валил снег.

4

Толстая деревянная дверь была на вид еще прочной, но под многолетней коркой красной краски порядком прогнила и крошилась снизу. Элли стукнула позеленевшим дверным молотком, и свирепый дворовый пес забрехал как бешеный, потом захлебнулся хрипом, придушенный цепью, которую Дом Харпер отстегнет по первому слову Лиз. Заверещал младенец – завопил дурниной, – и сипатый женский голос проревел:

– Заткни своего пиздюка, а то, бля, клянусь, бля!..

Поднялся страшный гвалт – на сей раз кричали мужчины и девочка, – потом послышалась какая-то возня и раздался плач.

Другая женщина заорала:

– Джесс! Оставь ее в покое!

А третья:

– Ну мам, она первая…

– Заткнись, пизда тупая, – выплюнула первая женщина. – Делай, чо те, бля, сказали, засранка!

Грохот – залепили чем-то в стенку, решила Элли.

– А тебе бы тоже заткнуть поддувало, Кира Лукас. – Судя по голосу, вторая женщина была старшей из троицы. Голос угрюмый, брюзгливый. – Ну вы, все, хорош! Джесс, завали еблет и иди открой.

Шаги в коридоре. Вопли младенца зазвучали ближе. Девочка бормотала, пытаясь его утихомирить. Элли медленно выдохнула. Спокойствие, только спокойствие. Не нарывайся. Ты здесь, чтобы сообщить семье плохие новости. Вот кто они. Семья. Люди. Какие ни есть.

В замке повернулся ключ. Дверь приоткрылась, натянув цепочку. В проем выглянул темный глаз на бледном личике сердечком в обрамлении спутанных волос. Глаз моргнул на Элли. Младенец завизжал.

– Ш-ш, – шикнул мягкий, с придыханием голос – по нему Элли поняла, что перед ней третья женщина. Она обращалась к грудничку. – Ну-ка, ш-ш! Заткнись. – Голос плаксиво дрогнул. Младенец немного притих – возможно, выдохся. Темный глаз вновь сосредоточился на Элли. – Че надо?

Элли выдавила улыбку.

– Джесс, милочка, привет. Мамка-то дома? На пару слов.

Ребенок снова заверещал; полускрытое лицо скривила досада. Джесс стала качать малыша – неуклюже и слишком сильно.

– А че такое?

Элли стало страшно – не за себя, а за ребенка в этих кривых руках.

– Это насчет вашего Тони. Послушай, я могу войти?

Джесс моргнула, закусив губу, кивнула. Из всей семейки она была наиболее близка с Тони. Его смерть станет для нее ударом. Джесс была единственной из Харперов, не считая Тони, на кого Элли еще не махнула рукой. На фоне прочих уроженцев Курганного подворья – почти ангелочек.

Она сняла цепочку, открыла дверь, пинком отбросив прокладку для защиты от сквозняков, сделанную из колготок, набитых ватой вперемешку с бумагой, и пошатываясь побрела назад по полутемному коридору.

Элли потребовалось все самообладание, чтобы не отшатнуться от вони, когда она последовала за Джесс. В доме было жарко – густая влажная духота – и смердело потом, гниющими объедками, плесенью, не смытым сортиром, мокрой псиной и едкой собачьей мочой, что напомнило ей о лае, который она слышала.

Джесс качала младенца, но тот орал без умолку. От его старого комбинезончика ужасно пахло, круглое сморщенное личико покраснело. Джесс что-то нашептывала ему, чуть не плача от отчаяния. Малыш казался для нее слишком большим; крошечная, едва пяти футов ростом, тонкокостная и щуплая, с плечами, сгорбленными от сколиоза, она сама во многом оставалась еще ребенком. Элли подалась вперед, протягивая руки:

– Ты слишком резко его качаешь. Давай покажу, как надо?

Джесс шарахнулась, прижав малыша к груди. Чужаки отнимут ее дитя, стоит ей дать хоть малейший повод: так ей сказала мать.

– Я его не обижу, – заверила Элли, – и забирать не стану. Только покажу, как надо его укачивать.

Джесс была в своем роде такой же непредсказуемой, как и Тони. Она могла быть нежной и добросердечной, но все равно оставалась одной из Харперов, со всеми вытекающими – в первую очередь это значило недоверие и враждебность ко всем, кто не член семьи. А кроме того, ей пришлось хлебнуть лиха. Шестимесячный ребенок, а ей нет еще и семнадцати. Папаша неизвестен – во всяком случае, не отмечен в свидетельстве о рождении, – но соцработник, занимавшийся Джесс, подозревал ее братца Пола. Пол Харпер изнасиловал трех женщин и девушек, еще четверых пытался, и это только те, о ком Элли знала.

Впрочем, в случае Харперов «знать» и «доказать» – это, как говорится, две большие разницы, не в последнюю очередь из-за того, что любой, кто им не нравился, навлекал на себя гнев всего клана. Пол отсидел лишь за одно из своих многочисленных нападений, а Джесс всячески отрицала, что он отец ребенка. Впрочем, никто и не ждал от нее чего-то другого. После последнего случая, когда малолетняя Тара Кэддик отказалась свидетельствовать против Пола, Элли прозрачно намекнула Лиз Харпер: если еще кто-то из местных девочек пострадает, она не ручается за безопасность ее сыночка. Это вполне могло толкнуть семейку на тропу войны, но Элли было уже глубоко насрать. Она порой представляла, как однажды наведается к Харперам с дробовиком и канистрой бензина, дабы раз и навсегда навести на ферме порядок, но мысль о Тони и Джесс останавливала ее.

Пол маленько попритих и свои потребности удовлетворял теперь в соседнем городке (дай-то бог, чтоб только с проститутками), но Эллино предупреждение подозрительно совпало по срокам с беременностью Джесс. Элли почти хотела, чтобы Пол сегодня полез на рожон; уж больно заманчивой была мысль отоварить его по башке дубинкой.

Элли понадеялась, что эти кровожадные намерения не отразились у нее на лице. Если и так, Джесс этого не заметила и все-таки отдала ей ребенка.

– Тише, тише. – Элли не спеша укачивала малыша. В глазах защипало, горло сжалось… Нет. Ты здесь по работе. А это дело второстепенное. И ничего больше. И ради бога, держи ухо востро. Джесс-то ладно, мухи не обидит, но остальной выводок – другое дело.

Едва она сосредоточилась на ребенке, все пошло как по маслу. Все равно что ездить на велосипеде; некоторые старые навыки не забудешь и через пару десятков лет. Воркуя, она укачивала малыша, и он притих. Даже улыбнулся. Теперь, когда он успокоился, личико стало уже не таким красным. А ведь славный малыш: светлые волосики, глазки голубые. Он потянулся к ней, и Элли увидела, что на его правой руке всего два пальца. Бедняжка.

Младенец радостно загукал, и Элли передала его обратно Джесс. Девочка улыбнулась, покраснев.

– Пасиб.

– Тебе просто надо…

– Ебать-копать, тупая мандавошка! Хуле ты ее впустила?

Голос Киры Лукас и в лучшие времена был визгливым и скрипучим, и редко в нем не звучало злобы – на памяти Элли такого не случалось ни разу. Ребенок опять заплакал, и лицо Джесс закаменело, точно сжатый кулак.

– Ты! – сказала Кира. – Хуле ты тут забыла?

С тех пор как умер Ричард, в душе Элли поселился гнев, подобный злобному, буйному зверю. Она обуздала и укротила его, чтобы он не причинял никому вреда, и настолько к нему привыкла, что порою целыми днями не вспоминала о нем. Но зверь был хитер и при малейшей возможности грозил вырваться на свободу. Все в гражданской невестке Лиз Харпер подстегивало его, и Элли так и подмывало дать ему волю.

– Слышь, я тебя, бля, спрашиваю, – рявкнула Кира. – Хуле ты делаешь у нас дома?

Это была жилистая особа лет двадцати с небольшим, чьи маленькие жесткие глазки и толстогубый широкий рот делали ее похожей на хищную рыбу, безмозглую, но злобную. Не в первый раз Элли представилось, как ее кулак в перчатке врезается в уродливую пасть Киры, и ее кариозные желтые зубы разлетаются шрапнелью. Жаль, что это лишь фантазия. За такое могут попереть с должности… Пусть она не сколотила блестящей карьеры, кроме работы у нее ничего нет.

– У меня разговор к Лиз, – произнесла она.

– Лиз, значит? Когда это ты заделалась ей в подружки? – Кира покачнулась; на ней были тапочки, но ходила она будто на восьмидюймовых каблуках. Опять налакалась джину. Элли едва не вздрогнула от кислого запаха можжевеловки и перегара. – Э? Я вас спрашиваю, констеблядь. – Она постоянно так называла Элли; такое вот чувство юмора. – Э? Немножко, бля, уважения, э, под крышей миссис Харпер.

– Ладно, Кира. – Элли изо всех сил постаралась не лезть на рожон. – Мне нужно поговорить с миссис Харпер. На самом деле – со всей семьей, если это возможно.

– Че, правда? Ты серьезно?

– Кира, – произнес второй голос, который Элли слышала за дверью, и Кира тут же захлопнула варежку. – Пригласи ее. Приведи Фрэнка и мальчиков.

– Лан. – Кира потопала наверх. – Фрэнк! Дом! – Она не стала звать Пола – видно, хотела дождаться остальных, дабы не оказаться наедине с Тирским Пиздоломом, как она его величала.

– Идемте, – пролепетала Джесс Харпер, указывая в глубь коридора и укачивая ребенка на руках (уже не так неуклюже, как раньше).

Элли проследовала по провонявшему, выстланному обшарпанным грязным ковром коридору, стены которого помимо черной плесени украшали несколько художественных гравюр 70-х годов, купленных, как и выцветшие, истлевшие обои, в те времена, когда хоть кто-то тут еще заботился об уюте. При каждом вдохе ей хотелось прикрыть рот и нос; все и вся в поле зрения вызывало зуд. Когда она вернется домой, не помешает принять душ или горячую ванну.

Джесс толкнула кухонную дверь и отступила в сторону. Лиз Харпер восседала во главе длинного деревянного кухонного стола, а на старой газете перед нею было разложено с полдюжины дробовиков – одноствольные, двуствольные, вертикалки, горизонталки и одинокий помповик. У Харперов было десять гладкоствольных ружей и пара винтовок – во всяком случае, из учтенных. Несомненно, имелись и другие, но спрашивать, что из выложенного на стол числится в документах, было бы весьма не вовремя: Лиз чистила промасленной тряпицей дробовик двенадцатого калибра, а под рукой у нее стоял коробок с патронами.

За ее спиной под большим кухонным окном (грязным, потрескавшимся и заклеенным скотчем) помещались газовая плита и керамическая раковина. Древний холодильник канареечного цвета притулился в углу. Прикованный к плите пес, мускулистый и поджарый, с безобразными белыми шрамами под короткой песочного цвета шерстью, расхаживал по старой газете, испятнанной мочой и усеянной какашками. Снова загавкав, он бросился на Элли, но натянутая цепь остановила его.

– Псина! – рявкнула Лиз, и пес съежился, заскулив. – Псина, – повторила она уже тише. Пес умолк и улегся на свою грязную бумажную подстилку. Большинство шрамов у бедной животины остались после собачьих боев, что устраивал Дом Харпер, остальные были от побоев. Но, как бы жестоко ни обращались с ним Харперы, он по их команде кинется на любого. Этого-то они и добивались: человека или зверя, попавшего под их влияние, лишали свободы, уродовали, безжалостно выбивая все светлое и чистое, и делали частью клана, чтобы он сражался за них, вымещая боль и гнев лишь на тех, на кого укажет Лиз Харпер.

– Ну? – промолвила Лиз. С ее губы свисала сигарета. На столе стояла потертая пластиковая пепельница, какие держали в пабах до запрета на курение. Старый кардиган и синяя фуфайка были присыпаны пеплом. – Чем обязана?

Наверху что-то орала Кира, громыхали шаги.

– Это насчет вашего Тони, – сказала Элли.

Лиз вздохнула. Она была коренастая, бесформенная под своими свитерами и кардиганами. Лицо бледное, обрюзгшее, скуластое. Спутанные сальные волосы помойного цвета, глаза тускло-серые, точно мокрый камень. Как и ее жилище, она всегда напоминала Элли присевшую жабу. Впрочем, половина ее толщины приходилась на слои одежды, остальное – сплошные мускулы.

– Что еще он натворил? – Она скрестила руки, нацепив на лицо обычную мину, с какой выслушивала, что кто-то из ее отпрысков устроил очередную драку, попался на очередной краже, совершил очередное изнасилование: смесь равнодушия, нахальства и оскорбленной невинности. В такие моменты ее рожа просила кулака не меньше, чем Кирина.

– Он ничего не натворил, – сказала Элли. Зря она сюда приехала: Харперы и раньше будили в ней зверя. Но она обязана сообщить новость. А Лиз Харпер все-таки мать. – Мы сегодня нашли тело. – Лиз открыла рот («Мой сын никого не убивал, у вас в полиции чуть что – сразу мы крайние»), но Элли опередила ее: – Это был Тони, Лиз. Он мертв. По-видимому, застрял на морозе и замерз…

Джесс взвыла в горе и неверии, а шум наверху оборвался. Лиз воззрилась на Элли не мигая, обрюзгшее лицо ничего не выражало. А потом она закричала – не от горя, не от ярости даже, а от дикого ужаса. Движение наверху возобновилось, на лестнице послышались шаги.

– Эта проклятая легашка! – заорала Кира. – Проклятая легашка что-то сделала!..

Пес лаял и рвался с цепи, вскидываясь на дыбы и молотя по воздуху передними лапами. Элли развернулась боком и отступила к стене – дверь с одной стороны, а Лиз и пес – с другой. Все равно загонят в угол, но хоть спина будет прикрыта. Она положила одну руку на перцовый баллончик, другую на дубинку: если понадобится, будет прорываться с боем.

За окном стемнело, кружила вьюга. Бог знает, сможет ли Элли добраться в таких условиях до Барсолла, но в данный момент ей оставалось лишь надеяться, что у нее вообще будет такая возможность. Тут распахнулась дверь, и парни Харперов повалили на кухню.

5

Первым вошел Фрэнк, самый крупный и старший из парней, мнивший себя хозяином в доме и главой семьи, на самом же деле – ручной песик своей матушки, хотя в глаза ему этого никто не говорил. Почти двухметрового роста, с мясистой рожей, унаследованной от матери, и суровыми серыми глазами на квадратной бритой башке. Заляпанная жилетка с британским флагом открывала мускулистые, разбухшие от стероидов ручищи и плечи в синих тюремных наколках.

– Ты. – Он нацелил толстый палец на Элли. – Ты че нашей мамане сделала?

Рядом с его локтем высунулась Кира, скаля зубы в ухмылке. Следом вбежал Дом Харпер, удивительно проворный для своей комплекции, второй по старшинству после Фрэнка. Тоже бритоголовый, однако гораздо ниже ростом, с жабьим телосложением Лиз, но без намека на мускулы, с широкой курносой физиономией. Фетальный алкогольный синдром: пока Лиз его вынашивала, ее зверски тянуло на джин. Его синяя толстовка с капюшоном и серые легинсы заскорузли от грязи; когда он проходил мимо, Элли обдало вонью. Он присел рядом с псом и, что-то бормоча, стал возиться с цепью у него на шее.

Пол Харпер захлопнул дверь и подпер ее спиной, с ухмылкой глядя на Элли. Из всех мужиков он выглядел наименее внушительным – тощий дылда с хвостиком сальных, рано поредевших волос, в грязных, скрепленных скотчем очках, – но, как могли засвидетельствовать его жертвы (или свидетельствовали, прежде чем отозвать показания), силушкой он был не обижен. Элли опасалась его больше всех.

– Эй, – рявкнул Фрэнк. – Я с тобой разговариваю! Хуле те надо?

– Хватит! – завопила Джесс, перекрикивая орущего младенца. – Хватит, ну пожалста, хватит!

Кира тут же напустилась на нее:

– Заткнись, тупая мандавошка, и заткни своего блядского мутанта…

– ТИХО! – Лиз грохнула кулаком по столу, и на кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь хныканьем ребенка. Джесс изо всех сил старалась укачать его, как показала Элли, и он немного успокоился. Дом прижал пса к себе, по-прежнему что-то бормоча; тот лизнул его в щеку. Пол достал один из самодельных ножей Тони и принялся чистить им ногти.

Кира попятилась за спину своему сожителю, укрываясь от возможного гнева Лиз. Фрэнк в свою очередь уставился на мать.

– Мамань? – проговорил он. – Мама-ань? Че?

К неудовольствию Элли, Лиз снова взяла двустволку и стала чистить. Лицо ее стало пепельно-серым, руки дрожали.

– Дело в твоем брате, – произнесла она наконец.

Взгляд Фрэнка обежал кухню и снова остановился на Элли.

– Тони?

Теперь все Харперы глядели на нее. Ребенок хныкал, размахивая двупалой ручонкой; Джесс шепотом успокаивала его, а Дом успокаивал пса. Пол Харпер перестал ковыряться в ногтях и прижал нож к бедру.

Фрэнк размял свои мясистые лапищи, поигрывая наколками на костяшках.

– Че ты сделала нашему Тони?

Элли взглянула на Лиз, но та не проронила ни слова – знай себе чистила ружье с непроницаемым видом. Премного благодарна, старая свиноматка.

– Сегодня днем мы обнаружили тело, – повторила Элли. – В роще. Это ведь ваша межевая стена неподалеку от горной дороги?

Фрэнк нехотя кивнул.

– Да, там. Это был ваш Тони.

– Не-е, – протянул Фрэнк.

Элли подумывала показать фотографию тела со своего телефона, но решила, что это слишком жестоко. Вместо этого она достала водительские права и удостоверение из пакетиков для улик. Фрэнк взял их в руки и поднес к глазам.

– Фрэнк? – окликнула Кира.

– Это Тонины, – сказал Фрэнк. Он хотел положить документы в карман, но Элли подняла руку.

– Пока верни их, Фрэнк. Это улики.

– Это наше.

– Ты хочешь, чтобы того, кто это сделал, поймали?

Она сразу поняла, что сболтнула лишнего; все снова уставились на нее, а Лиз защелкнула стволы дробовика.

– Кто это сделал? – осведомился Фрэнк.

– Заткнись, Фрэнк. – Лиз бросила двустволку на стол и подалась вперед. – Ты говорила, что он застрял на морозе и замерз.

– Я…

– Мамань, она брешет, – как всегда плаксиво прогундосил Пол. – Все копы брешут, ты ж знаешь.

– Он замерз, – проговорила Элли, – но…

– Заткнись, констеблядь, – перебила Кира. – Брехло ебучее, блядь.

– Надо ее проучить, – Пол ухмыльнулся Элли. Слюнявая губа отвисла. «Да ладно?» – подумала Элли, положив руку на дубинку.

– Пол, – уже тверже произнесла Лиз, смежив веки. – Кира. – Открыв глаза, уставилась на Элли. – Говори.

– Похоже, он замерз насмерть, – проговорила Элли. – Но есть некоторые обстоятельства…

– Какие обстоятельства?

– Для начала, у него был нож. – Элли кивнула на нож Пола. – Один из этих.

– Тони ни на кого с ножом не лез, – заявила Кира, – ты лживая пиз…

– КИРА, – сказала Лиз. Она говорила тихо, сдержанно, исполненная решимости сохранять контроль. – Смени уже, блядь, пластинку.

– Я знаю, что не лез, – сказала Элли. – Он был в «Колоколе» до полуночи, потом пошел домой. Но он оказался на другой стороне Тирсова дола, и, судя по тому, каким мы его нашли, он был загнан в угол.

– Чушь собачья. – Дом впервые подал голос, сиплый и шепелявый. – Наш Тони никогда не давал заднюю. Стоял насмерть. – Он заморгал слезящимися глазками, поглаживая пса по голове. – Наш Тони был храбрец.

– Был, милый, был. Но… – Лиз смолкла.

– Но что? – спросила Элли.

– Но ничего. – Руки Лиз снова легли на дробовик. Незаряженный. Там нет патронов. Верно? Отпустив ружье, она положила руки на стол. – Продолжай.

Продолжаем, королева дает добро. Элли продолжила, зная, что ничего от них не добьется, и желая только вернуться в свою машину и поехать домой. Достав телефон, она открыла фотогалерею и просмотрела снимки с места преступления.

– Хуле ты теперь делаешь? – спросила Кира. – Лиз, она тут свою переписку, бля, проверяет…

– Вот этот символ вам о чем-нибудь говорит? – спросила Элли, предъявив телефон Лиз. Она остановилась на самом лучшем и четком снимке угольного знака на уступе, какой смогла найти. – Мы нашли его на месте происшествия. Пытаемся понять, есть ли тут какая-то связь.

Лиз уставилась на символ – и прямо на глазах у Элли побелела лицом.

– Лиз? – повторила она. – Вы когда-нибудь…

– Нет, – сказала Лиз. Она все еще была бледна, бледнее, чем обычно, но расслабленность исчезла с ее лица, вытянувшегося, закаменевшего. – Никогда в жизни такого не видела.

Ложь, но что это значит? Элли показала снимок остальным.

– Кто-нибудь из вас узнает это?

Хор невнятных отрицаний был ей ответом. Кира покачала головой и пожала плечами, что по ее меркам было любезностью. Их реакция выглядела вполне искренней, хотя они вряд ли признались бы, опознав символ. Элли убрала телефон и продолжила:

– Должно быть, его остановили по дороге домой. Вероятно, на вашей земле.

– Хуле ты нам, бля, втираешь? – осведомилась Кира.

– Скорее всего, навалились толпой, – продолжала Элли, глядя на Лиз в упор. – Вы правы, в ином случае Тони не стал бы избегать драки. Разве только еще по какой-то причине.

– Че ты ща пытаешься…

– Вы знаете кого-нибудь, кто хотел бы причинить вред Тони или всей вашей семье?

– Нет, – отрезала Лиз.

Если б и знала, не сказала бы. Господи, пустая трата времени. Следующий вопрос обязан задать любой полицейский, но с тем же успехом можно было бросить в кухню гранату. Честных ответов все равно не дождешься; гораздо разумнее выразить соболезнования, попросить Лиз подтвердить личность покойного и убраться восвояси. Именно так поступил бы Том Грэм. «Моя хата с краю».

Но это было бы трусостью, и Элли на это не пойдет.

– Где вы были вчера между полуночью и двумя часами ночи?

Даже младенец перестал реветь, а Дом Харпер, сидевший на корточках рядом с псом, поднялся во весь рост.

– Ты. Бля. Че? – осведомилась Кира.

– Кира, – рыкнул Фрэнк.

– Лиз, она говорит, что мы его грохнули, эта сука сказала, что мы нашего Тони…

– Я обязана задать этот вопрос, чтобы… – Но Кира уже разошлась.

– Она говорит, что один из вас грохнул собственного брата. Ты не спросишь за предъяву, Фрэнк? Под твоей собственной крышей?

Лиз не проронила ни слова, в глаза не смотрела. Неужели Элли затронула больную тему? Если вы коп, люди постоянно вас удивляют, и редко в хорошем смысле. Работа такая, ничего не попишешь: большую часть времени приходится разгребать последствия жадности, тупости или обыкновенного паскудства, и Элли ждала от Харперов любой гнусности. Но только не такой. Единственным положительным качеством Харперов было редкое чувство семейного единства, пусть даже не вполне здоровое и подчас выходящее за рамки вплоть до инцеста. Они дрались, порой весьма ожесточенно; Элли могла бы еще допустить, что Тони во время семейной свары неудачно упал и проломил себе череп, но не больше. Убийцы, кем бы они ни были, окружили его и смотрели, как он умирает. Большего хладнокровия нельзя и вообразить. Харперы так не поступают… во всяком случае, со своими.

Так о чем Лиз не хочет говорить? Что она скрывает?

– Ее нужно проучить, – повторил Пол. Он двинулся к Элли; Кира вынырнула из-за спины Фрэнка и тоже устремилась к ней.

Элли выхватила баллончик и дубинку, выдвинув ее на всю длину. Кира попыталась вцепиться ей в лицо, и Элли с близкого расстояния прыснула ей в глаза из баллончика. Кира с визгом опрокинулась навзничь; Элли развернулась к Полу, но тот вскинул левую руку, защищая глаза, а в правой держал наготове нож.

Это что, на самом деле? Это действительно происходит? Я чертов сотрудник полиции, вы…

Она с размаху опустила дубинку, угодив Полу по коленке. Он с воплем повалился набок; Элли перемахнула через него и опрометью бросилась к двери.

Чья-то рука перехватила ее руку с дубинкой и развернула Элли кругом. Толстомясая харя Фрэнка побагровела и еще сильнее раздулась от бешенства, кулак взлетел для удара. Элли и его угостила перцовкой; взревев от боли, он зашатался, но не разжал хватку и втащил-таки Элли обратно в кухню. Кира визжала и сыпала проклятиями, пытаясь встать и царапая теперь уже собственные глаза; Пол катался по полу, держась за колено и заблевывая каменный пол. Лиз не двигалась с места: ни слова, ни дела. Дом прижался к раковине, вереща и возясь с собачьей цепью, Джесс всхлипывала, пытаясь спиною просочиться сквозь стену, а ребенок орал благим матом.

Элли дважды топнула Фрэнку по ноге, колотя его свободной рукой по запястью, пока его хватка не ослабла. Она вырвалась и тут же перетянула его дубинкой по животу, а когда он скорчился в три погибели, еще добавила. Самооборона, ваша честь, он первый начал, не могла же я позволить ему еще одну попытку. Всякое удовольствие, полученное мною в процессе, совершенно случайно.

– Фас, Палаш! Ату ее, стерву! – заорал Дом, и Элли увидела, что он снял-таки с пса цепь. Тот с рычанием бросился к ней. Джесс завизжала, прикрывая собой ребенка. А Лиз Харпер сидела себе за столом, давила бычок – и ничего больше не делала.

Элли захлопнула за собой дверь кухни, и пес врезался в нее с такой бешеной силой, что весь дом содрогнулся. Пусть вообще нахрен обвалится, рухлядь гнилая. Элли помчалась по коридору ко входной двери. Пожалуйста, будь не заперта. Если понадобится, она высадит окно. Дверь открылась на пару дюймов и рывком остановилась. Цепочка. Блядство! С кухни доносились приглушенные вопли и лай собаки. Внезапно они зазвучали громче – распахнулась кухонная дверь.

Элли захлопнула входную дверь и стала возиться с цепочкой – давай, давай, черт возьми, – пока та не соскочила. Элли распахнула дверь, выбежала на крыльцо – надо было захлопнуть за собой – и бросилась к «Лендроверу». Снег валил вовсю, и земля стала скользкой; Элли поскользнулась и чуть не упала.

Ключи… ключи…

Она нашаривала их, а пес уже галопом мчался через двор. Вот черт. Вот блядство. Не хотелось Элли его бить. Она любила собак – пожалуй, побольше многих людей. Но этот гавкал как бешеный, скаля обметанные пеной клыки.

Взмахнув дубинкой, она рявкнула:

– Ну, попробуй подойди!

Пес остановился как вкопанный, однако лаять не перестал.

Ключи, ключи, долбучие ключи…

Она нашла их, нажала на кнопку, и «Лендровер» пиликнул. Вспыхнули фары, щелкнули замки, но стоило Элли отвернуться, как пес кинулся на нее. Она замахнулась дубинкой, и он отскочил назад – несомненно, бедная животина привыкла уклоняться от побоев.

Из дверей с ревом вывалился Дом. Элли забралась в «Лендровер», захлопнула дверцу, завела мотор и, переключив передачу, дала задний ход. Пес погнался было за ней, потом отстал.

Приближались ворота, но Элли не остановилась, чтобы открыть их: ей хотелось, чтобы металлический корпус машины отделял ее от Харперов, пока она не покинет Тирсов дол. Она нажала на газ; «Лендровер» на скорости пятьдесят миль в час влетел в ворота и снес их с петель, прежде чем промчаться по грунтовой дороге и наполовину прорваться сквозь живую изгородь.

На какой-то ужасный миг Элли была уверена, что он перевернется или заглохнет, но машина сохранила равновесие, и мотор продолжал работать. Элли переключилась на передний ход, и машина, вырвавшись из живой изгороди, встала на все четыре колеса, слегка покачиваясь. Элли прибавила скорость и помчалась вверх по трассе: уже почти стемнело, и в свете фар виднелись лишь клубящиеся снежные вихри.

Элли не смотрела в зеркало заднего вида: не было ни времени, ни возможности отвлечься от дороги, да и вряд ли Харперы кинутся в погоню. Кира, Фрэнк и Пол сейчас ни для кого не угроза, Джесс не умеет водить машину, а Дом не допетрит, если только Лиз ему не прикажет.

Что до Лиз, бог весть о чем она думает. Она же не дура, понимает, что Элли обязана попросить членов семьи отчитаться о своих передвижениях. А она просто сидела и ни во что не вмешивалась. Почему? Разве она не хочет, чтобы убийцы Тони были найдены?

Возможно, Харперы их уже знают. В таком случае она сама хочет с ними разделаться.

Допустим, так и есть, но это ничего не объясняет. Они могли подтвердить, где находились, не сообщив ничего конкретного. Даже по меркам Харперов нападение на представителя власти – уже перебор, особенно если бы Полу удалось совершить задуманное. Конечно, в итоге досталось им самим, и они непременно предъявят ей обвинения, но, как только дороги будут расчищены, именно Харперов ждут вызовы в суд, штрафы, а то и тюремные сроки, хоть и незаслуженно маленькие.

Тогда зачем?

Элли добралась до вторых ворот. Помедлив, она вылезла из машины и открыла их обычным способом, оглядываясь через плечо, чтобы разглядеть в метели приближающийся свет фар. Но ничего не увидела.

Лиз добилась своего: Элли свалила с ее территории, не успев задать лишних вопросов.

Она выехала за ворота, закрыла их и на полной скорости помчалась домой сквозь туннель кружащегося снега.

6

У нее возникло искушение остановиться на Воскресенском подворье, пока не пройдет буря, но она застряла бы там на ночь, а ей ужасно хотелось уюта в собственных четырех стенах. Сейчас она чувствовала себя слишком уязвленной, слишком много скрытых вещей грозило всплыть на поверхность. Гнев, насилие и утрата. Нет. Ей нужна безопасность. Приют. Святилище. Дом.

Вообще-то, следовало сразу отправиться в участок, чтобы заполнить отчет об инциденте на Курганном подворье. Но ее до сих пор трясло от выброса адреналина и от ухабов на горной дороге, занесенных снегом. Короче, долбись оно все конем.

Дом Элли, один из первых на въезде в Барсолл, находился в нескольких шагах от перекрестка и военного мемориала в виде стелы. Элли выбралась из «Лендровера», заперла его, доковыляла враскачку до входной двери, переступила порог и захлопнула ее за собой.

В доме было тепло и тихо. Толстовка и легинсы висели на батарее в гостиной, дожидаясь хозяйку. Она сняла бронежилет, пояс и остальную униформу, бросила их на кресло и натянула мягкую теплую одежду.

Руки дрожали, есть хотелось зверски; на кухне Элли поставила чайник, съела четыре ломтика хлеба и заварила кружку растворимого кофе, щедро добавив сахару. Обычно она предпочитала чай, но следовало успокоить нервы. Мультиварка и рисоварка исходили паром, все было готово к приходу Милли и Ноэля; Элли насыпала в кастрюлю чили и рис.

Довольно. Спокойно. Держи себя в руках.

Она вдохнула, потом выдохнула. Медленно. Спокойно. Все под контролем. Набрала обещанную себе горячую ванну, влила колпачок «Радокса», разделась и погрузилась в горячую воду, чтобы прогнать дневной холод из костей и очиститься от воспоминаний о встрече с Харперами.

Там ее могли убить. Избить – уж точно. Может быть, изнасиловать.

Раз там был Пол Харпер, никаких «может быть».

Вдохни. Выдохни. Сейчас ей не хотелось об этом вспоминать. Как и о приливе адреналина. О лихорадочном возбуждении от внезапной опасности. О схватке.

И о жестокости. Наконец-то выплеснувшейся.

Ты наслаждалась этим. Признай.

Еще как наслаждалась. Раньше Элли работала в одном из самых неблагополучных участков в центре Манчестера; с тамошней публикой миндальничать не приходилось, но это не составляло для нее проблемы, куда сложнее было себя обуздывать. После смерти Ричарда и ухода Стэна стало только хуже. Она поняла, что рано или поздно зайдет слишком далеко. Потому и перебралась в глубинку. Прощай, уголовный розыск и повышение, но после развода и потери ребенка поневоле пересмотришь приоритеты.

Вдохни. Выдохни.

Откинувшись на спину, она тихонько хохотнула. Помимо разрядки, она получила удовлетворение от того, что причинила Харперам заслуженную боль, особенно Полу. Девяносто процентов безобразий сходило им с рук; несколько ударов дубинкой хоть чуточку восстановили попранную справедливость.

Господи, Элли.

В такие моменты, ясно понимая, как работает часовой механизм у нее внутри, она не шибко гордилась собой. Впрочем, Элли не была уверена, что вообще собой гордится.

Она вылезла из ванны, вытерлась полотенцем и снова оделась. Вытерла волосы полотенцем, напечатала отчеты о смерти Тони Харпера и визите на Курганное подворье, после чего отправила их по электронной почте Тому Грэму. Значок в виде песочных часов крутился долго, но стоило ей решить, что время ожидания истекло, сообщение отобразилось как отправленное. Облегченно вздохнув, она плюхнулась на кровать, чтобы расслабиться, и тут позвонили в дверь.

Элли спустилась в прихожую, но вдруг остановилась. Ни для кого не секрет, где она живет; Харперы легко могли это выяснить. Она прошла в гостиную и взяла дубинку.

В дверь снова позвонили, а потом забарабанили кулаками.

– Элли! – гаркнула Милли. – Впусти нас, бля.

Элли выглянула в глазок, так, на всякий случай: образ Пола Харпера, приставившего нож к горлу Милли, был столь же настойчив, сколь и нежелателен. Но увидела только Милли и Ноэля; улица позади них была пуста, если не считать снега.

– Элли!

Она открыла дверь.

– Простите…

– Пиздец! – Милли пронеслась мимо нее по коридору. – Ты смерти нашей хочешь?

– Привет, Милли, – бросила Элли вдогонку. – Ты как, Ноэль?

– Неплохо, Эль. А ты?

– Более-менее.

– Где клятое вино, что ты мне обещала, Читэм? – крикнула Милли.

– Черт. Оставила в машине.

Милли выхватила у нее ключи и бросила вошедшему Ноэлю.

– Джонс! Вино. В «Лендровере». Ступай принеси.

– Где?

– В багажнике, – сказала Элли. – В пакете от «Кооператива».

– Будет исполнено, товарищ старшина!

Ноэль вышел. Холодный сквозняк ворвался в гостиную, а замки «Лендровера» снаружи пискнули и щелкнули. Милли взяла Элли за руки.

– Что случилось?

– Ничего.

– Эль.

Она пожала плечами.

– Это Харперы, ты же понимаешь…

– Дело не только в этом. Давай колись.

Дверца машины хлопнула. Замки снова пропищали и щелкнули, стукнула входная дверь – Ноэль вернулся.

– Твою мать, Джонс, ты что, в хлеву родился?

Он предъявил бутылку вина и протекающий пакет:

– Вторая кокнулась.

– Ну так отнеси в мусорку, что ты на ковер капаешь? – Ноэль побежал на кухню, Милли проводила его усмешкой. – Славно я его вышколила.

Элли выдавила улыбку.

– Твой «Лендровер» побывал в бою, – сообщил Ноэль, вернувшись.

Милли приподняла брови.

– Ну? Давай, Элли, выкладывай.

– Чили на плите.

– В жопу чили.

– Вообще-то его надо кушать.

– Джонс, чили. – Ноэль убежал на кухню. Милли снова подняла брови. Она не отцепится… Элли вздохнула.

– Все хорошо. Порядок. Вышла небольшая заварушка.

– Небольшая?

– Вино будешь?

Милли отложила расспросы до тех пор, пока с чили, рисом и бутылкой вина не было покончено и они не перешли на виски. К этому времени она растянулась на диване, положив голову на колени Ноэля. Тот смотрел на нее то ли с ошалелой радостью («Повезло мне с половинкой!»), то ли с недоуменным ужасом («Мамочки, на что я подписался?!»). Элли, блаженствуя, откинулась в кресле и уже почти убедила себя, что тема исчерпана, когда Милли подала голос:

– Ну давай, Эль. Что случилось на ферме?

– Ничего особенного.

– Эль.

В конце концов Элли изложила им смягченную версию событий, прикрутив градус насилия. Впрочем, хоть Милли и была подшофе, обмануть ее явно не удалось.

– Так Лиз Ха просто пустила дело на самотек?

– Угу.

– И тебе придется туда вернуться?

– Нет, если только не заставят.

– А как же документы Тони?

– С этим и Том управится. А допросить их можно будет после того, как заручимся помощью извне. Я туда без подкрепления ни ногой.

Почти минуту тишину нарушала лишь музыка CD-проигрывателя.

– Кто-нибудь хочет допить? – спросила наконец Элли.

Бутылка пошла по комнате.

– Думаешь, она нарочно это допустила? – промолвила Милли.

В этот раз Элли не стала отпираться:

– Да.

– Зачем?

– Ну, – сказала Элли, – тут-то и зарыта собака, не так ли?

– А может, это семейная склока зашла слишком далеко? – спросил Ноэль.

– Я об этом думала. Будь у него голова пробита, я бы решила, что он ввязался в драку с Полом или Фрэнком, кто-то неудачно врезал, или он сам упал…

– А они все равно родные, так что Лиз не хотела, чтобы их привлекли к ответственности. – Милли поджала губы. – Его травмы не выглядят серьезными, но у него могло быть мозговое кровотечение. Пока не копнешь глубже, наверняка не знаешь. Но тут нужен настоящий патологоанатом. И это по-прежнему не объясняет, как он там оказался. Правильно?

– Я знаю. Драка – это одно, но…

– Но какие-то типы его преследовали, – закончил Ноэль. – Загнали в угол. А потом стояли и смотрели, как он умирает.

– Ага.

– Тут хладнокровие, – произнес Ноэль тихо. – Нет, это пиздец какое хладнокровие. – Он потянулся за виски, и никто больше не проронил ни слова. Ноэль ругался редко и всегда по делу.

– Вот именно, – сказала Элли. – А еще тот знак.

– Какой знак?

Элли взяла телефон и показала Милли.

– Это было на уступе, где сидел Тони Харпер. Лиз сказала, что не знает, но…

– Думаешь, врет?

– Чтобы Лиз Харпер да лгала полиции? – вставил Ноэль. – Ну что вы.

– Заткнись, Джонс.

– Она тонну кирпичей высрала, – сказала Элли. – Не хотела обсуждать.

– Кто на такое способен? Банда? Тут есть еще кто-нибудь вроде Харперов?

– Господи, типун тебе на язык!

– Элли.

– Прошу прощения. – Милли материлась, как матрос, но не терпела, когда имя Божие поминают всуе. – Мне их одних вот так хватает. Кроме того, кто сейчас станет развязывать войну между бандами? Всю неделю снег да снег, дороги расчищать не успевают. И вообще, ты когда-нибудь видела, чтоб бандиты так убивали?

– Нет, – признала Милли, – а я видела и похуже. – Как и Элли, она была родом из Манчестера, выросла в Хальме, в оживленной афрокарибской общине, до сих пор горячо любила родных и друзей, но от бандитов там спасу не было. – Его бы застрелили, зарезали или забили насмерть. Но не стояли в сторонке, позволяя ему замерзнуть.

– Нет, – согласилась Элли.

– В таком случае, – сказал Ноэль, – кто же это сделал?

Ни у кого не нашлось ответа, в особенности у Элли. Она потянулась за виски и налила всем еще по бокалу. Снаружи ветер гнал волны снега по Вышней улице. Элли была рада, что сквозь занавески ничего не видно, кроме дрожащего света уличных фонарей; ей все чудилось, что в нем ходят какие-то тени.

7

В гостиной Курганного подворья Лиз Харпер сидела и курила. На кухне лаяли собаки, их почти заглушал стук молотков.

Пол заколотил изнутри окно гостиной, без конца стеная и жалуясь на свое колено, пока Фрэнк и Кира промывали глаза, а Джесс путалась у всех под ногами. Оставался только Дом – самый раскормленный из ее потомства и самый никчемный (после Джесс, конечно), поэтому Лиз отправила его во двор с киркой и лопатой. Надо было воздержаться от джина, когда она его вынашивала. В любом случае, лучше рисковать Домом, чем Фрэнком или Полом.

А риск был нешуточный, если байки Ба окажутся не просто байками. Холодная суровая логика подсказывала Лиз, что такого не может быть, потому что не может быть никогда. Тони затеял драку в «Колоколе», и она продолжилась на улице? Но Читэм не заявилась бы с расспросами, если б знала, что к чему. И вряд ли с ним разделалась какая-то другая банда, имевшая зуб на Харперов либо решившая отжать делянку: не в такую же погоду, когда дороги каждый вечер заносит снегом…

Лиз гораздо больше дружила с логикой, чем многие думали, – одна из причин, почему Харперы проводили за решеткой меньше времени, чем, по всеобщему мнению, заслуживали; именно это помогало ее родным годами выходить сухими из воды. Но имелась у нее и другая сторона, говорившая с ней темным, древним голосом, который предостерегал ее то от копа под прикрытием из Ноттингема, то от собачьих боев, которые накрыла потом полиция.

Она научилась прислушиваться к этому голосу по одной простой причине: он ни разу не ошибался.

Как только Читэм поведала ей, как погиб Тони, этот древний мрачный голос сообщил Лиз Харпер, что все россказни Ба были правдой. Она не может, не имеет права думать сейчас о Тони. Надо позаботиться об остальных членах семьи. Тут легко распустить нюни или слечь в постель на неделю, но времени нету – ни у нее, ни у остальных. Она сказала древнему голосу, что он несет херню, и холодная логика с ней согласилась. Тони напился, возможно, поскользнулся, ударился головой и блуждал очумело, сбившись с дороги, пока холод не доконал его. Ее малыш все равно погиб нелепой, дурацкой смертью, но это хотя бы смысл имело. Такое объяснение не обязывало верить в сказочки Ба.

Но потом Читэм показала ей знак, и…

Кто-то заколотил во входную дверь. Тщетно стараясь не думать больше о Тони, Лиз опоясалась патронташем и схватила дробовик.

Всегда начинается с кого-то одного, говорила ей Ба. Какой-нибудь бедолага выходит из дому после наступления темноты в разгар зимы – именно тогда Они и просыпаются. Они устраивают на бедолагу охоту. Никогда не трогают, только загоняют в ловушку и смотрят, как он замерзнет. Кто-то гадает на кофейной гуще, ну или помнишь старые страшилки о гаданиях по картинкам? Так вот, Они делают то же самое, наблюдая, как ты замерзаешь до смерти.

Лиз вот какое гадание помнила: открываешь Библию на любой странице, тычешь пальцем наугад, и выбранная строчка подскажет, как поступить или что тебя ожидает в будущем.

Библия. Да, Библия – вот что ей сейчас нужно.

Но кто-то стоит за дверью, и сперва надо с ним разобраться. Она вогнала патроны в гнезда и защелкнула стволы.

Коли смерть прошла удачно (для Них, конечно), Они оставляют свой знак, рассказывала Ба. Они собираются вместе, чтобы обсудить увиденное. Они говорят о знамениях, выясняют, не пробил ли еще час. И если решат, что час пробил, то будут охотиться еще две ночи, всего лишь две, а на третью устроят Пляску.

Лиз помнила это, как и стишок, которому научила ее Ба: «Забей окно, пусть свет горит, покуда Живодер творит в ночи свой суд…»

Но Они – выдумка. Сказочные персонажи. Они не настоящие.

Так утверждала холодная логика. Но темный древний голос ей перечил.

И Лиз вняла ему. Кира заколачивала окна внизу, Фрэнк взял на себя второй этаж, а Пол, вооружившись биноклем ночного видения, дежурил у окна мансарды, поскольку с глазами у него сейчас было лучше, чем у них обоих. Джесс полагалось заколачивать окно в кладовке, но в первую очередь – не мешаться под ногами. Никчемушница! Дважды Лиз скидывала, оба раза сыновей; неужели один из них не мог выжить вместо Джесс? Пускай бы это она родилась мертвой и недоношенной. Только место занимает… Может, хоть от ее отпрыска будет толк.

Кто-то снова забарабанил в дверь.

Предосторожность. Все это – чистейшая предосторожность. Пусть думают, что ты умом тронулась. Пусть переживут эту ночь, а там посмотрим. Доски с окон легко отодрать, и ни слова об этом больше – жизнь вернется на круги своя, а вся эта история окажется временным помрачением. Пускай они – любой из них! – только попробуют сказать, что Лиз выжила из ума, уж она им покажет, где раки зимуют. Это она умеет. Но сейчас, в эту ночь – чисто на всякий случай – окна будут заколочены, а свет повсюду включен.

Тони. Ее малыш, ее красавчик, ее любимчик. Он до безумия доводил ее своими выходками – никогда не понимал, что семья превыше всего, ныне и присно, а остальной мир может катиться к херам, что недопустимо идти против своих. Как, например, в том случае с Полом (хотя Пол, который трахал все, что шевелится, а что не шевелится – расшевеливал, сам был не подарок). Но Тони она любила все равно больше, да и как иначе? Она бы Домом и Джесс пожертвовала, чтобы только вернуть Тони.

Хватит об этом, ты, выжившая из ума ворона. Лиз прокралась в коридор, направила дробовик на дверь и расслабилась, только когда Дом прогундосил:

– Мамань? Мамань? Эт я!

Переломив стволы, она впустила его.

– А хуле сразу не сказал, дурень?

Ухмыльнувшись, Дом втащил облепленную грязью спортивную сумку. Лиз захлопнула за ним дверь и заперла на ключ.

– В кухню, на стол. Джесс, неси брату горячего. Джесс!

Дверь кладовки, щелкнув, отворилась, и Джесс, по-прежнему с ребенком на руках, прошлепала в коридор.

– Кофейку, – попросил Дом.

На кухне Лиз расстегнула сумку. У Харперов хватало легального огнестрела: с полдюжины стволов 12-го калибра, старая армейская винтовка 303-го и самозарядная винтовка 22-го, вроде тех, какими пользуются в спецназе (отчего мальчики с ума по ней сходили, хотя Лиз считала, что эта пукалка просто распиарена). Но для особых случаев у них имелось несколько стволов, не учтенных законом (хотя эта стерва, Элли Читэм, стопудово что-то подозревала), которые до поры до времени были зарыты на заднем дворе.

Помимо складного браконьерского ружья³ – всего лишь 410-го калибра, но вполне пригодного – и винтовки на оленей, было еще с полдюжины дробовиков с вопиюще незаконными модификациями. Пять из них были обрезами обычных двустволок со спиленными прикладами. Шестым номером шел помповик «Итака». Ствол и приклад также были спилены, магазин вмещал пять зарядов. Самое то для ближнего боя. Нужно быть готовыми к чему угодно.

Был еще спортивный пистолетик 22-го калибра; до запрета на ручное оружие они из него шмаляли по крысам. Лиз заткнула его за пояс, отложила двустволку и вооружилась «Итакой»: это была ее пушечка. Она зарядила магазин и взвела предохранитель.

Фрэнк притопал вниз по лестнице:

– Все готово.

– Добро. Есть чего?

– Пол как будто заметил что-то возле Воскресенского подворья. Но это не точно.

– Угу, – сказала она. В такую погоду все равно хрен чего разглядишь, но попытка не пытка. – Что бы ни случилось нынче ночью, я думаю, это будет на окраинах. Возле Воскресенского, «Колокола», наверное, а там и…

Он не верил ей, хоть и очень старался не подавать виду, но это пока. Если он выполнил то, что ему поручили, завтра во всем убедится сам.

– Но не здесь?

– Не, мы б заметили. – На его лице по-прежнему читалось сомнение.

– Может, я веду себя как вздорная старая клуша, Фрэнк, а может быть, и нет. Завтра узнаем, верно? Но сегодня мы все сделаем как положено. Лучше перебдеть. Есть возражения? Говори, не стесняйся.

Возражений, естественно, не нашлось, что и требовалось доказать. Фрэнк, конечно, кремень, но мамке перечить не станет. Лиз улыбнулась.

– Теперь вы двое берите по дробовику и заряжайте. И вот что, Дом: держи стволы переломленными, пока не будешь готов пустить в ход.

Фрэнк выбрал еще один помповик. Дом взял вертикалку; каждый прихватил по обрезу и патронташу. Дом посеменил в гостиную с чашкой кофе в руке. Фрэнк последовал за ним.

Лиз кое-что вспомнила.

– Джесс!

– Мамочка?

Тупые коровьи глаза, взгляд напуганного зайчонка.

– Ступай ко мне в комнату и принеси Библию.

– Библию.

– Семейную Библию, Джесс.

– Большую?

Боже, пошли мне выдержки.

– Да, Джесс. Большую.

Джесс колебалась, держа ребенка.

– Дай сюда, – скомандовала Лиз. – А теперь ступай принеси.

– Да, мамочка.

Лиз уселась за кухонный стол. Малютка Стивен копошился и агукал, но она взяла его под мышку и стала укачивать. Свободной рукой она достала сигарету, прикурила, то и дело запрокидывая голову, чтобы не позволить этой уродской ручонке коснуться ее лица.

Джесс вернулась, пыхтя и отдуваясь под тяжестью книги.

– Ой, мамочка, не дыми на Дж… Стивена. – Она с самого начала хотела назвать малыша Джоэлем (может, так и называла, когда никто не слышал), но Лиз настояла на своем. Нечего давать детям дурацкие имена. Будет Стивеном, как прадедушка. За девкой нужен глаз да глаз: ляпнула не то имя – получи пизды. Щенок, небось, не только урод, но и дебил, как сама Джесс и Дом; если еще и звать его по-разному, еще дурнее станет.

– Кончай ныть. – Лиз вернула малютку Стивена. Джесс отступила, прижимая малыша к себе. Лиз нахмурилась и швырнула спортивный пистолет на стол. – И вот это заряди.

– Ну, мам…

– Никаких «ну мам». Ты внесешь свою лепту. И дробовик бери.

Джесс схватила коробку с патронами 22-го калибра, села на дальний конец стола и стала неуклюже заряжать пистолет.

Лиз повесила один из обрезов себе на шею и затушила бычок об пол.

– Сообрази-ка нам чайку, – сказала она Джесс.

Девчонка бегом к чайнику; патроны так по столу и раскатились. Снаружи ревел ветер. Живодеры были где-то там, искали способ проникнуть внутрь.

Шестеро взрослых, если считать Джесс и Дома. Они справятся. Работаем попарно – один наверху, другой внизу. Глядим в оба, ушки на макушке.

Она выросла на историях Ба и любила их слушать, – кому не охота послушать страшилок на ночь? – но если когда и верила, то перестала задолго до первых месячных. Житуха тут не для неженок вроде Джесс, чтоб ей пусто было. Господи, представить страшно, что Лиз могла бы стать такой же. Да чуть было и не стала, спасибо, мамка мозги вправила, даром что та еще была грымза. Во всяком случае, Ба всегда была рядом, добрая Ба, знавшая кучу разных сказок. Но это, конечно, сказки и есть; ничего такого на самом деле не бывает. О, Ба уверяла, что видела Их, когда была маленькой, но кто бы ей всерьез поверил?

Но был Тони, и Тони был мертв. Ее малыш. Ее дитя. Нет. Никакой слабости. Нет…

Лиз врезала кулаком по столу. Джесс вскрикнула.

– Не гоношись, – сказала Лиз, пожалуй, резче, чем хотела. Ладно, девчонке страшно. Ну и что? Страхом делу не поможешь. Нужно брать себя в руки и действовать.

Тони погиб, как загнанная в угол крыса. Нет, не так: сражаясь, как загнанная в угол крыса. Тони был не робкого десятка и боец отчаянный. Ее прекрасный мальчик; она гордилась им, из-за его своеволия лишь еще сильней любила, хоть и понимала, что его необходимо сломать и что сделать это придется ей.

Теперь уже не придется.

Как ему, наверное, было страшно умирать одному в холодной темноте.

На глаза Лиз навернулись слезы, нарождающийся крик распирал глотку, но она яростно утерлась рукавом, а крик подавила. Будет еще время и погоревать, и нареветься. Еще так много предстоит сделать… Еще придется говорить с полицией, чтобы увидеть Тони и забрать домой для похорон. Придется опознать его – это ее обязанность, и ничья больше, – но это подождет.

Свет замигал. Из-за Них или из-за бури? Лиз сказала себе, что виною буря, и решила цепляться за эту версию, пока не убедится в обратном. Она зажгла новую сигарету, положила дробовик на колени, надела очки для чтения и принялась листать Библию.

Надо лишь до утра продержаться; к тому времени она прочтет Библию от корки до корки и поймет, как им остаться в живых, независимо от того, что откроется при свете зари. Потому что они выживут. Харперы умеют о себе позаботиться. Одни против всего мира. Против тьмы ночной.

8

Йода Фамуйива наблюдал за спящей женой, гадая, не умрет ли она наконец этой ночью.

Последние шесть лет он видел, как болезнь отнимала у нее все. Она прожила дольше, чем предрекали врачи, но теперь осталось уже недолго. Ее каштановые волосы почти побелели, овальное лицо осунулось, а некогда гладкая кожа, ныне изборожденная морщинами, сменила цвет с кремово-белого на восково-серый. Она и похудела ужасно; рука, которую держал Йода, походила на клешню из костей и костяшек. Он нежно сжал эту руку, и у Барбары перехватило дыхание. Боль почти не прекращалась, несмотря на лекарства; она пыталась это скрыть, но он все понимал.

Барбара выросла в этих краях, и они не отпускали ее; ее сердцу милы были здешние пейзажи, и она всю жизнь лелеяла надежду вернуться. После того как ей поставили диагноз – не «если» рак победит, а «когда», – Йоде захотелось порадовать ее напоследок. Возможно, ему это удалось, но чего он лишил Шарлотту своим решением?

Отпустив руку Барбары, Йода погладил ее по лбу, кусая губы; в глазах щипало, щемило в горле. Он может заплакать, но не имеет права: он за нее в ответе.

Как и за дочку. Но ему следует забыть о Шарлотте, хотя бы на время. Сердце не вынесет столько переживаний за раз. Господь не посылает человеку больше испытаний, чем тот способен вынести, но в душу Йоды все чаще закрадывалось подозрение, что Создатель переоценил его. Как и всякую ночь, он вознес про себя молитву, чтобы жена сегодня спала спокойно.

Он закрыл паб пораньше, не в силах вытерпеть еще одну ночную смену. К тому же после того, как Элли пришла сообщить ему о Тони Харпере, в «Колокол» все равно никто не заглядывал. Бедный малый. Баламут, конечно, но не злой. Замерз в снегу. Заблудился спьяну, а пил-то он Йодино пиво.

Рука Йоды сжалась в кулак, но он разжал пальцы и продолжил поглаживать лицо Барбары. Мало ему своей вины, отвечай еще за каждого выпивоху. Держаться на плаву тяжело, особенно в зимние месяцы, и им некуда будет податься, если они потеряют паб. У него семья, которую нужно обеспечивать.

Но он никак не мог отделаться от мысли, что каким-то образом подвел свое единственное дитя. Шарлотта сыта, одета-обута, имеет крышу над головой. Это все, конечно, важно. Но ставить так вопрос – жестоко: не хлебом единым жив человек, и дети тоже нуждаются в родительской заботе и ласке. А чем больше у Барбары отнимала болезнь, тем меньше Йода мог дать своей дочери.

Барбара лежала неподвижно, почти успокоившись. Когда ее лицо расслабилось во сне, некоторые морщинки разгладились. Йода провел большим пальцем по ее тонкой, как проволока, брови.

Он обеспечивал Шарлотту, как и подобает отцу. В остальном, уж коли на то пошло, ему не хватало характера. Отец Йоды никогда бы не позволил одной из своих дочерей гулять (как будто они там только гуляют!) с шалопаем вроде Дэвида Чэппла. Йода повидал таких парней сотни – пожалуй, в дни бесшабашной юности сам мог бы таким стать. Спасибо, отцы земной и Небесный уберегли. А ему как быть?

Отец Йоды велел бы Шарлотте на пушечный выстрел не приближаться к этому парню и не погнушался бы отлупить, посмей она ослушаться. Но так дела не делаются – не здесь и не сейчас. Кроме того, если бы Йода запретил Шарлотте встречаться с Дэвидом, она бы решительно взбунтовалась. А подними он на нее руку, Барбара взбесится. Она могла бы этого не пережить, за что Шарлотта потом винила бы себя не меньше, чем он. Более того, это не удержало бы ее от Чэппла – напротив, она улизнула бы с ним при первой возможности. Все равно что пытаться удержать в кулаке желе: чем сильнее давишь, тем больше проскальзывает сквозь пальцы. Йоде оставалось только деликатно приглядывать за дочкой и надеяться, что этого будет достаточно.

Барбара уже похрапывала. Йода гнал от себя подобные мысли и чувства, но от правды не уйдешь: если Господь милостив, Он приберет Барбару сегодня во сне, избавив от страданий.

Такие мысли посещали его теперь почти каждую ночь, и каждую ночь он ненавидел себя за это: он просил Бога убить свою жену, потому что не мог вынести бремени заботы о ней. В болезни и здравии, говорилось в их брачных клятвах. Барбара, несомненно, заботилась бы о нем, поменяйся они местами.

Но он боялся, что она сама попросит его. Он был уверен, что такая мысль приходила Барбаре в голову, но сомневался, что она сохранила ясность ума и выдержку, чтобы с ней бороться. Самоубийство – ужасный грех. Но она страдала без надежды на исцеление и просто хотела с этим покончить.

Он часто молился о наставлении, но не получал ответа. Конечно, можно спросить у пастора Уильямса, но Йода не доверял ему. Священник должен быть не только добр, но и компетентен, а этого у отца Уильямса и в зачатке не представишь.

Барбара что-то пробормотала, потом затихла. Йода поймал себя на том, что не может смотреть на нее, не вспоминая ее прежней, и контраст невыносим. Он встал и вышел на лестничную площадку.

Шарлотта как раз закончила начальную школу, когда они сюда переехали; казалось бы, время выбрано самое подходящее. Но ей пришлось расстаться с друзьями, и он подозревал, что по натуре она всегда была городской девочкой; как ни живописны эти горы, они никогда не заменят ей города.

Йода посмотрел на дверь в комнату дочери. Свет не горел, иначе у него возникло бы искушение постучать. Зайти и попытаться хотя бы поговорить. Он не раз был почти готов это сделать, да духу не хватало. Теперь Шарлотта совсем от него отдалилась, и с этим нужно что-то делать; кроме нее у него скоро ничего не останется в жизни. А ей кто нужен, кроме него? Дэвид Чэппл?

Йода покачал головой. Дэвид – парень никчемный, пустоголовый прохвост и никто больше; когда она это наконец поймет и что к тому времени от нее останется? И что ждет ее, если она к этому времени разорвет всякую связь с родными?

Раньше Барбара сказала бы, что он слишком переживает. Хотел бы он, чтобы она по-прежнему могла это сказать. Она помогла бы ему трезво оценить ситуацию, надоумила бы. Но от прежней Барбары осталось одно воспоминание.

Йода отвернулся от двери Шарлотты и побрел вниз по лестнице. Он не знал, что делать, но оставаться наверху больше не мог. Ему нужно было (при мысли об этом кольнуло чувство вины) побыть вдали от умирающей супруги. Хоть недолго.

В зале царили темнота и тишина. Камин давно погас; несмотря на центральное отопление, было прохладно. Когда Йода зашел за стойку, слабый запах пролитого пива странным образом успокоил его.

Йода редко выпивал. Как там говорится? Одной маловато, а три – чересчур. Да. Слишком легко превратить это в привычку. У Барбары тяжелая ночь? Выпей. Невыносимо думать о ее смерти? Выпей. Беспокоишься о Шарлотте? Выпей. Жалеешь себя? Ну, и так далее.

Но сегодня он сделает исключение. Он подставил бокал под нужный дозатор, нацедил порцию виски, потом добавил еще одну, вышел из-за стойки и пересек паб. Верхний свет зажигать не стал. В нише у камина стояла настольная лампа, он включил ее и опустился в мягкое кожаное кресло, взбалтывая виски в бокале. Понюхал пары, поморщился; он никогда не понимал, что Элли Читэм находит в этой дряни. Впрочем, он так относился к большинству спиртных напитков и пил только для того, чтобы захмелеть. Виски обожгло рот и горло, огненный след проложил себе путь к желудку, как падающая звезда. Люцифер, падающий с небес. Не слишком утешительный ход мыслей, а Йода нуждался в каком-никаком утешении – особенно этой ночью, когда Господь казался особенно молчаливым.

Над ним разевало рот чучело щуки, ожидая, когда кто-нибудь встретится взглядом с ее черными глазками, чтобы поделиться немой обидой: никого не трогаю, собираюсь поужинать, а тут озорник какой-то р-раз крючок мне в рот и утопил в воздухе!

Он усмехнулся про себя. Виски начало действовать. Рядом со щукой монотонно отбивали ритм часы с маятником. Закрыв глаза, Йода откинулся на спинку кресла. Тиканье успокаивало: оно говорило о чем-то древнем и незыблемом, что было здесь до него и останется после. Он глотнул еще виски.

В другую ночь он мог бы выйти на улицу. Просто прогуляться. Тишина, свежий воздух, звезды. В ясную ночь их видимо-невидимо: никакого светового загрязнения. Но в такую ночь, как сейчас, ни зги не разглядишь.

За стенами паба бушевал ветер, дребезжал оконными стеклами, заглушая тиканье часов. «Древность? Вечность? – завывал он. – Я был здесь всегда. Раньше этих окон, этих часов, этого здания. Я был, когда здесь не было ничего, кроме земли да камней, и пребуду, когда это время наступит снова».

Больше никакого виски, решил Йода, по крайней мере прямо сейчас. Он снова наклонился вперед и открыл глаза.

Зажги он верхний свет, окна были бы черными зеркалами, в которых можно разглядеть лишь себя. А так он мог видеть сквозь них. Не то чтобы там было на что смотреть, кроме снежной круговерти. По центру окна белел ком снега, прилипший к стеклу. Только потом до Йоды дошло, что он вовсе не прилип. Да и не снег это никакой. Казалось, что по ту сторону окна что-то стоит согбенно и неподвижно, окутанное трепещущей тонкой тканью.

Какой-то сор намело ветром, но Йода понятия не имел, что именно могло так выглядеть.

Стекло подернулось туманной дымкой. На мгновение она почти растаяла, но, пока он смотрел, проступила вновь, расползшись вокруг загадочного объекта. Расползлась – и растаяла. Расползлась – и растаяла. Почти ритмично, подобно тиканью часов или биению сердца… Или дыханию.

Йода моргнул и уставился в окно; теплые испарения мерно растекались по стеклу, снова и снова.

Он встал и шагнул к окну, напоминая себе, что это живое существо. Может, даже человек. Может, ему нужна помощь, как Тони Харперу прошлой ночью. Какой мужчина откажет в помощи?

Пятно испарений пульсировало, пока Йода приближался к окну. Очертания ночного гостя проступили отчетливее, но это ничего не прояснило. Существо было тощим и сгорбленным; Йода подумал о лысой, истощенной собаке. Или, скажем, обезьяне. Он не мог понять; силуэт напоминал одновременно собачий, обезьяний и человеческий. Должно быть, из-за тонкости передние ноги казались ужасно длинными; скелетоподобные плечи торчали, как лезвия, по обе стороны головы. Шквалистый снег тоже сбивал с толку, но не так сильно, как ткань, облекающая существо. Тонкая и белесая, она никак не могла защитить истощенную, почти бесплотную фигуру, да к тому же казалась изодранной в клочья. Замешательство Йоды сменилось тревогой: кто бы стал так одеваться в непогоду? Кто-то отчаявшийся, лишенный выбора, что надеть, – пленник, которому чудом удалось сбежать? Или кто-то настолько не в ладах с головой, что выбрал такой наряд сознательно? Иными словами, либо маньяк, либо беглец от маньяка.

Если предположить, что это человек – одетый или нет, – Йода все равно не мог определить, человеческие у него черты или звериные. Он подался в сторону, пытаясь рассмотреть существо в профиль, но форма его головы лишь усилила замешательство. Это точно не собака: лоб высокий, совсем как у человека, объемистый круглый череп, но вместо рта и носа как будто морда или рыло. Йода никак не мог понять, на кого оно больше смахивает – на человека, обезьяну, собаку или даже на невероятных размеров насекомое с коротким хоботком.

Голова существа плавно развернулась по дуге и замерла; теперь оно больше походило на машину, чем на животное. Оно приподнялось, качнувшись в сторону, и опустилось снова, точно радиоуправляемое оружие, наводящееся на цель, пока не оказалось точно напротив Йоды.

Ветер трепал и раздувал вокруг него ткань. В остальном оно снова впало в оцепенение.

Йода медленно попятился, и голова стала поворачиваться вслед за ним. На стекле проступил и растаял туман, явив двух других тварей – пару громадных белых пауков с отвратительно длинными тощими лапками, которыми они тихонько постукивали, карабкаясь по стеклу. Когда они взметнулись и повисли по обе стороны лица, плечи тоже поднялись, отделившись от тела.

Йода понял, что это вовсе не плечи, а локти, а кверху они торчали, потому что ладони, которые он принял за пауков, раньше упирались в землю. Стало быть, руки еще длиннее, чем показалось ему вначале.

Йода не терпел насилия в любых проявлениях – еще одна причина, почему он никогда не поднимал руку на дочь. Нагляделся ребенком и юношей что в Нигерии, что в Британии: нет в этом ничего притягательного, только боль. Хотя в здешних краях не составило бы труда добыть дробовик или винтовку-мелкашку, он отверг эту идею сразу, не обзавелся даже бейсбольной битой на случай грабежа или пьяного дебоша. Впервые в жизни он пожалел о своем решении.

Голова существа несколькими рывками снова сменила положение, пока не нацелилась прямо на него. Затем оно снова замерло, если не считать развевающегося савана, – да, савана! – но к вою ветра прибавился новый звук. Что-то тихонько постукивало, будто сажа сыпалась в дымоход. Однако камин находился от Йоды по левую руку, а звуки доносились справа.

Он не хотел отводить взгляд от твари, страшась как того, что она может выкинуть, если он упустит ее из виду, так и того, что увидит. Но, чтобы справиться с ситуацией, он должен знать, в чем дело. Нужно думать о Барбаре и Шарлотте.

Так что он повернулся и посмотрел.

На первом этаже «Колокола» было четыре панорамных окна, и к каждому приникло точно такое же существо. Те же скрюченные, изможденные фигуры и вытянутые рыла, те же тонкие, длиннопалые руки, растопырившиеся на стекле. Йода попятился через бар, и головы повернулись к нему. Порыв ветра раздул саван на одном из существ, открыв часть лица (если это можно было так назвать) куда больше, чем Йоде хотелось бы видеть; при этом обнаружилось, что у твари нет глаз.

Они слепые! Эти твари слепые. Должно быть, они выслеживают добычу по звуку и запаху. Возможно, безопаснее было бы не двигаться с места. Но все инстинкты говорили ему, что нужно убраться от них подальше и найти оружие, чтобы защитить своих родных.

Лампа в нише погасла, ветер взвыл еще громче, и Йода понял, что слабый гул холодильника за барной стойкой прекратился. Электричество пропало.

Что-то врезалось во входную дверь. От оглушительного грохота Йода подскочил. Дверь содрогнулась в раме; последовал еще один удар, за ним еще.

Длинные белые пальцы скреблись в окна. Как скоро они поймут, что стекло высадить легче, чем дубовую дверь? Оружие, срочно найти оружие! Будь у него под стойкой хотя бы подпиленный бильярдный кий…

Бильярдный кий. Йода бросился за стойку. В конце вечера бильярдные шары убирались в лузы, а кии оставались на столе. Он схватил один. Им можно неплохо отоварить противника по башке, на крайняк – пырнуть острым концом. Лучше, чем ничего.

В парадную дверь снова ударили, и таким же грохотом отозвалась дверь черного хода.

Они находились и позади паба, а как иначе. «Колокол» окружен. Они собрались у каждого входа, стремясь пробиться внутрь. Он представил, как эти лапы, так похожие на пауков, карабкаются по стенам, волоча за собою самих существ, как подползают, перебирая длинными тонкими пальцами, к окнам спален – их с Барбарой, Шарлотты…

За спиною Йоды разбилось стекло, и ветер с воем ворвался в зал. Первый налетчик запустил лапу в окно; длинная, невероятно тонкая, она стала ощупывать стену, затем пол.

Йода шагнул вперед, занося кий для удара, но тут взорвалось другое окно, и второй незваный гость просунул в него обе руки и голову.

Новые удары градом обрушились на входную дверь, все громче, все чаще. Если раньше казалось, что в нее ломится один налетчик, то теперь их было несколько. Когда третье окно разлетелось вдребезги, удары посыпались с пулеметной скоростью, и Йода услышал, как дерево затрещало.

Первые двое уже просунули руки и плечи в зал; руки-пауки сновали по стенам, впиваясь в них пальцами и протаскивая бледные костлявые туловища. Третий налетчик бился и извивался, зацепившись за битое стекло. В судорогах он выворачивал острые осколки из рамы, но, если они и резали его, кровь не шла, и, если он испытывал боль, она не останавливала его. В тот момент, как разбилось четвертое окно, страшный удар расколол дверь сверху донизу. Длинные лапы налетчиков распластались по комнате, и те устремились вперед – сперва рывками, как роботы, потом паучьей пробежкой. Вращались головы. Они искали.

Ему не одолеть их – во всяком случае, не здесь. Но должна же быть на них управа! Барбара заслуживает мирно скончаться в своей постели. А еще есть Шарлотта. Его дитя. Будущее.

Йода отпрянул к лестнице. В задней части здания бились окна и трещало дерево. Дверь черного хода поддавалась.

Нападающие прорывались со всех сторон. Почему? Что он такого сделал? Чем они все провинились? Миллионы людей испокон веку задавали те же вопросы, так и не получив ответа…

Йода споткнулся о цепочку у подножия лестницы и растянулся на спине, уронив кий. Костлявые лапы ползали и сновали по потертому ковролину.

Кий, ему нужен кий. Он должен защитить свою семью. Пусть сопротивление бесполезно, он обязан хотя бы попытаться. Йода зашарил по ковровому покрытию на ступеньках, пока не нащупал внизу кий. Когда он схватил его, что-то длинное и тонкое мазнуло его по руке.

Йода не издавал ни звука с того момента, как увидел первое существо за окном; шок и неверие лишили его дара речи. Но тут он нарушил молчание, так истошно заорав, что сам удивился. Он хватил наотмашь кием и еще с ноги добавил для верности, не оглядываясь из страха увидеть то, что огромным белым пауком подбиралось снизу.

С кием в руке он на четвереньках пополз по лестнице – как паук, как собака. Как букашка, спасающаяся от ботинка, что вот-вот раздавит ее. Нет. Он должен остаться человеком – встать во весь рост и встретить дьявола лицом к лицу. Это его долг.

Йода добрался до вершины лестницы, ухватился за столбик перил и поднялся на ноги. Барбара. Шарлотта. Он обязан защитить их.

Наверху тоже разбивались окна.

Что-то поднималось по лестнице у него за спиной.

К жене бежать или к дочери? Он не может разорваться.

Шарлотта. Сначала к ней. Он отведет ее в комнату к Барбаре, если сможет, но если нет, если придется выбирать, другого решения быть не может. Он подумал, перебегая лестничную площадку, что Барбара не ждала бы от него ничего иного, но все равно ощутил приступ отвращения к себе за то, что так легко списал со счетов жену, с которой прожил двадцать лет.

Впрочем, сейчас не время. Искупление и покаяние – вопрос будущего, если оно, конечно, для них настанет.

В глубине души Йода уже знал, что нет. Он подлетел к двери Шарлотты и распахнул ее…

В пустую комнату.

Он ошалело пялился на пустующую кровать и закрытое, неразбитое окно, за которым вихрился снег, когда еще две белые паучьи руки поползли по стеклу, а между ними показалась еще одна безглазая, саваном окутанная голова. Его дитя пропало. Его малышка! Они забрали ее.

Голова поднялась целиком; оконное стекло задрожало под скребущимися, царапающими пальцами. На площадке слышалось какое-то движение, но он не мог заставить себя повернуться.

И тут он понял.

Барбара всегда говорила Йоде, что у него чудесный смех – заразительный, громкий, раскатистый. Полный жизни и света, так она сказала ему однажды. Он давным-давно перестал смеяться, а тут взял и расхохотался.

Окно Шарлоттиной спальни не было разбито. Тварь появилась за ним только сейчас. Тут, на стене, пожарная лестница; Шарлотта улизнула по ней на свиданку с парнем Чэпплов. Уже не впервые, между прочим, но впервые Йода был рад этому.

В первый и последний раз.

Смех его оборвался, когда окно соседней спальни разлетелось вдребезги. И когда закричала жена.

С площадки за спиной доносился шум, еле слышная, крадущаяся поступь, только уже громче, а он все не мог повернуться.

Барбара не кричала так даже в последние несколько месяцев. В спальне что-то рвалось и трещало.

А он все не мог повернуться.

Его жена умрет в одиночестве, пропадет ни за что, потому что его дочь сбежала. Он подвел и ее, и всю семью, в самом буквальном смысле.

Он не мог повернуться. Не мог повернуться.

Он должен.

Окно в комнате Шарлотты затрещало, и это наконец побудило Йоду к действию. Нападающие были впереди, внизу, позади, рядом. Спасения нет, и потому он встретит их лицом к лицу. Он будет мужчиной. Чтобы его покойный отец им гордился.

Он пробьется к своей жене и умрет, защищая ее.

Ничего другого не остается.

Йода Фамуйива, всегда спокойный и сдержанный, взревел по-звериному, развернулся, взмахнув кием, и ринулся к двери спальни, до которой было всего несколько метров.

Он не добрался до нее.

Потом были крики и другие всякие-разные звуки.

А потом – лишь ветра вой.

Часть 2. Глас вопиющего в пустыне

20 декабря

Восход: 08:17

Закат: 15:50

Световой день 7 часов, 32 минуты, 24 секунды

9

Буря стихла перед самым рассветом. Официально шла вахта Джесс (слабое звено или нет, девчонка была Харпер и выполняла свой долг наравне со всеми), но Лиз тоже бодрствовала, сидя на кухне, пока Джесс болталась наверху. Тут нужен кто-то с головой на плечах.

Даже в темноте было белым-бело: снег ложился на землю толстым тяжелым саваном. Лиз могла разглядеть это сквозь щели в досках. Нужно было оставить щели для наблюдения, пусть даже крошечные, – лучше видеть и знать правду, сколь бы пугающей она ни была, чем сводить себя с ума фантазиями. Все, что не выбелил снег, было черным-черно.

Лиз вглядывалась в щель между досками, пока чернота не посерела, потом поставила на огонь чайник, заварила самый большой котелок чая, какой только смогла найти, и дала настояться. Наполнила кружку, от души сдобрив сахаром и плеснув толику молока, после чего осушила половину одним обжигающим глотком. Когда она снова выглянула, серость сменилась серебром.

Рассвет или наступил, или уже на носу – впрочем, без разницы. К тому времени, как Кира и мальчики будут готовы, солнце успеет взойти, что сулит несколько часов безопасности. Времени предостаточно. Кивнув самой себе, Лиз протопала в коридор.

– Джесс!

Девчонка тут же возникла на лестничной площадке с пистолетом в руках.

– Мамочка?

– Направляй волыну в пол, сколько тебе талдычить! Разбуди своих братьев и Киру. Предстоит работенка.

* * *

Морозный воздух был совершенно прозрачен; рычание тракторов эхом отражалось от горных вершин, когда они один за другим с рокотом выезжали с фермы в направлении Копьевой насыпи.

Тяжелые снежные заносы завалили дорогу, но оба трактора были оснащены плугами. Первый, за рулем которого сидели Фрэнк с Кирой, держащей на коленях переломленную двустволку, свернул налево вдоль Копьевой насыпи и с грохотом покатил к Воскресенскому подворью и горной дороге в Барсолл. Второй, управляемый Домом Харпером – простачок или нет, в тяжелой технике малый шарил, – повернул направо, в сторону «Колокола».

Тем временем Лиз Харпер с поросенком под мышкой тащилась по сугробам, опираясь на трость и тяжело дыша. Тирсов дол расширялся на западе и сужался на востоке, куда и лежал ее путь через поля, к стене деревьев на оконечности клина. Голые дубы, буки и ясени чернели на снегу. Курганный лес.

В животе у Лиз все сжималось; ее нелегко было напугать, но нынче утром ей было страшно. Одно дело – вспоминать истории, что рассказывала Ба, и совсем другое – поверить в них.

Ну, до этого она еще не дошла, просто подстраховывалась. Но если бы поверила, что тогда? Соблюдай она все ритуалы, которым следовала семья – во всяком случае, по словам Ба, – был бы Тони сейчас жив? Лиз не могла позволить себе такие мысли. Будем считать, что это ничего бы не изменило. Ба всегда говорила, что ритуалы помогают, но не дают гарантий.

Сейчас вообще не время думать о Тони. Он так и стоит перед глазами – не такой, каким она видела его в последний раз, когда выходил за дверь с цигаркой во рту: ей видится маленький мальчик. Он всегда был самым красивым из ее детей. Отличался от остальных, был гораздо милее и обаятельней. Она что-то чувствовала к отцу Тони. Возможно, даже любовь. Возможно, это и сделало его не таким, как все.

Теперь Тони умер, а она даже не смогла взглянуть на тело. А может, и никогда не сможет, если истории Ба окажутся правдой.

Но не нужно паниковать. Ба сказала ей: «В основном Они спят, но иногда просыпаются. Всегда зимой, потому что это Их время».

Как она могла рассказывать истории Ба Элли Читэм? Тупая корова расхохоталась бы Лиз в лицо.

Будь ее воля, Лиз бы никогда не переступала порога церкви, но из всех, кто приходит каждое воскресенье и слушает болтовню викария, сколько человек действительно верит? О, если б вы их спросили, они бы сказали, что верят – в Бога-Отца, Иисуса, может быть, даже в дьявола, – но в чудеса? Даже те, что описаны в Библии, считают притчами, символами или еще какой-нибудь ерундой. Что угодно, лишь бы не допустить чудесного в свою жизнь. Покажите им настоящее чудо – ангела или демона, – убегут сверкая пятками.

И кто их осудит? Есть мир, в котором живешь, и мир, в котором надеешься жить.

Или, если не повезет, в котором боишься жить.

Ночью Лиз читала семейную Библию. Настоящую Библию, описывавшую такое, что все барсоллские пасторы с викариями обмарали бы порточки с сутанами. Такое, о чем никогда не говорил Иисус; такого не встретишь в обычных Библиях, оттого и нету в них никакого проку.

У нас своя вера, говорила ей Ба. Всегда была. Нам пришлось все постигать самим. Все это хранится здесь, говорила она, похлопывая по семейной Библии.

Лиз хотелось верить, что Тони был пьян, что он поскользнулся, расшиб голову и ошалело блуждал, отмахиваясь ножом от несуществующих врагов. Но она не могла. Его преследовали, загнали в угол и оставили замерзать: так сказала Элли Читэм, а сука она или нет, но ремесло свое разумеет.

Так все и началось. Лиз хотелось верить, что она неправильно запомнила уроки Ба, что-то упустила, но она проверила Библию, и все оказалось верно. Первый умер без единой раны: Они позволили зиме умертвить его. Проверка, как у прорицателя, читающего по куриным потрохам.

А потом они оставили свой знак. Знак ликования, ибо Их время настало.

Знать историю – это одно, но это не подготовит вас к тому, что она воплотится в реальности, тем более с вашим ребенком.

Лиз остановилась и оперлась на трость. Под гнетом горя и страха у нее подкосились колени, она готова была упасть и сдаться. Но она не могла, как не могла успокоить себя тем, что она просто старая дура. Пока нет. Никто в Барсолле не знал о метке. Никто за пределами Курганного подворья. Если она ошибается – прекрасно; разве что кто-нибудь в семье решит, что она лишилась мозгов, и попробует низложить ее. Но если она не ошиблась и не сходит с ума, то должна быть готова к тому, что ждет ее и ее детей.

Они будут надеяться на нее.

Лиз пошла дальше.

Поросенок извивался и брыкался. Лиз стиснула его, чтобы угомонить; он забился сильнее, завизжал и обмяк. Лиз посмотрела на него, дабы убедиться, что он все еще дышит. Если она его прикончила, придется идти назад за другим: в Библии сказано, что он должен быть живым. Прошлой ночью они загнали овец и свиней в загоны и врубили свет вокруг них на полную мощность, обмотав лампочки проволочной сеткой, чтобы их нельзя было разбить. Это уберегло скотину, но Они будут голодны – они всегда голодны, так сказано в Библии, – что делало приношение еще более важным.

Поросенок моргнул и хрюкнул. Удовлетворенно кивнув, Лиз снова начала продираться через сугробы.

Ночь вчера выдалась долгой. По крайней мере, Фрэнк и Дом выполняют все, что велено. Джесс не в счет – у нее от страха все из рук валится, но она никому не перечит и под ногами не путается. За Полом нужен глаз да глаз – за ним особенно. Она заметила, как он ухмылялся, думая, что она не видит. Старая летучая мышь наконец-то умом тронулась. Мало того: бросив ей прямой вызов, он может плюнуть на меры предосторожности, от которых зависят сейчас их жизни. Кира – не ее кровь, скорее вызывает жалость. По крайней мере, у нее есть зубки, у этой девки, долбаный внутренний стержень и достаточно почтения, чтобы слушаться Лиз (во всяком случае, пока). Она, конечно, не верит, как и остальные: с чего бы им верить, если даже сама Лиз не уверена?

Пока не уверена.

Если Лиз не ошиблась и на Тони все не закончится, то, возможно, стоит привлечь Киру, чтоб своими глазами увидела. В будущем кому-то придется хранить Библию – следить за знаками, быть начеку. Полу это не доверишь, а у Фрэнка не больше мужества, чем у Дома или Джесс.

Сапоги бухали по снегу. Земля отзывалась гулом, словно была полой, как барабан. Воображение, вот и все. Неужели она никогда не доберется до леса?

Наконец Лиз вступила под сень деревьев. Она запыхалась. Щеки горели от мороза. Поросенок слабо брыкался. Впереди лежала старая, проторенная временем тропинка через лес. По ней было легко идти, даже несмотря на снег.

Дальше тропа разветвлялась. Правая тропинка вела вперед, к концу Тирсова дола, а далее наверх, на Фендмурскую пустошь, где, сказывали, в старину стоял город Кирк-Флоктон, пока земля однажды не поглотила его. Лиз усмехнулась про себя: о, она могла бы порассказать людям пару историй об этом, только вряд ли бы им понравилось услышанное. Другая тропинка, почти заросшая, вела к Северной дороге и Воскресенскому кряжу, через самую глухую чащу.

Лиз пошла по левой тропинке, тростью сбивая торчащие ветки. Даже зимой деревья норовили перекрыть тропинку, словно та была раной, которую мир хотел зарастить.

Вскоре она вышла на поляну. В нескольких ярдах от нее находилась крутая, выше головы Лиз, травянистая насыпь, кою матушка-природа, не терпящая прямых углов и линий, явно не вылепляла.

В насыпи была брешь, прорубленная или пробитая давным-давно, и Лиз прошла в нее, к Пустотам.

За насыпью землю с обеих сторон усеивали воронки. Две из них заполнились водой, замерзли и теперь блестели, как огромные глаза. Никто не знал, какая там глубина, – не в последнюю очередь потому, что кто туда спускался, живыми не воротились. За воронками, покрытая снежной коркой, находилась вторая насыпь, в которую была врезана плита из розоватого камня, какого Лиз никогда не видела в здешних краях. Под плитой находилось еще одно отверстие, около двух футов в поперечнике.

Поросенок бился и визжал дурниной, молотя связанными копытцами. Лиз раздраженно встряхнула его, вспомнив отродье Джесс – оно порадовало бы Их больше любой свиньи. Покачала головой. Какой бы дурой ни была его мать, как бы он ни был зачат и рожден, все равно родная кровь, все равно Харпер. Но если некоторые истории правдивы, то поросят может и не хватить; возможно, семье придется пожертвовать одним или двумя людьми, чтобы спасти остальных. Пожалуй, надо было позволить Джесс назвать мальца как ей хочется, а не давать ему имя дедушки Стива.

Поросенок заткнулся. Лес тоже погрузился в тишину, будто весь мир умер.

Лиз подошла к дальней насыпи и краю ямы, подняла трость и постучала по плите. Комья снега осыпались, обнажив ее целиком: и плиту, и то, что на ней было.

У Лиз свело живот; страшно захотелось бежать обратно на ферму и запереться на все замки, но это никак бы не помогло. Камень был испещрен угольными знаками, нанесенными куском обугленного дерева. Там был треугольный символ, похожий на зазубренную заглавную букву D, а под ним – три короткие вертикальные линии. Вернее, две линии и одна клякса, потому что третья линия была стерта.

Поросенок снова завизжал, окропив штанину Лиз горячей мочой. Чертыхнувшись, она тряхнула его, вогнав трость в землю. Поросенок взвизгнул громче и опять затих. Лиз остановилась и посмотрела на воронку, пытаясь убедить себя, что не слышит никаких звуков из глубины.

Быстрее закончишь – быстрее домой пойдешь.

Она взяла поросенка одной рукой за передние ножки, другой за задние, подняла над головой и стала декламировать слова, пока он визжал, брыкался и дристал, поливая дерьмом ее руку в перчатке. Ничего страшного. Не с таким справлялась. Она еще раз прочла слова, потом повторила их в третий раз – и бросила поросенка в дыру.

Он опять завизжал, почти человечьим голосом. Раздался глухой удар о дно шахты, что-то с дробным перестуком осыпалось. И тишина. Ничего. Видать, разбился насмерть. Пропало зря доброе мясо. Но ведь взялись откуда-то эти знаки…

Во всяком случае, дело сделано. Лучше уйти прямо сейчас. Но она слышала движение в шахте. Поросенок, бедолага, пережил падение и теперь корчился от боли и ужаса. Однако такой малявке не под силу поднять эдакий тарарам. Поросенок снова разразился визгом, и его крики становились все громче и громче, все мучительнее и мучительнее, доходя до крещендо, ввинчиваясь Лиз в уши подобно сверлу; затем они оборвались, и остались только звуки раздираемой плоти и ломающихся костей.

Лиз не глядя нашарила трость и выдернула из земли. Попятилась, набирая на ходу скорость и не смея обернуться, пока не уперлась во что-то спиной.

Она испуганно вскрикнула, потом поняла, что это всего лишь первая насыпь, и боком пробралась в щель. В последний раз оглянувшись на плиту над дырой и три черные угольные линии, она бросилась бежать, как уже годами не бегала, глотая обжигающий воздух, пока во рту не появился кровяной привкус. Пришлось притормозить, чтоб не заработать сердечный приступ. Но на это она решилась далеко не сразу – из-за звуков, долетавших из дыры, которые так отчетливо разносились в зимнем воздухе.

10

Внутри «Лендровера» царило приятное тепло, но Элли захотелось остаться в салоне не из-за холода, а из-за того, как выглядело Воскресенское подворье. А лучше – развернуться и поехать домой, в кроватку. Сегодня ей предстояла поздняя смена, почему она и позволила себе ночную пьянку с Милли и Ноэлем, рассчитывая хорошенько потом отлежаться. Но дорога в Мэтлок все еще отрезана, и, пока ее не расчистят, кроме них с Томом в деревне не на кого рассчитывать. Такова ее работа, и Элли на нее подписалась. Так что она надела шапку, открыла дверь и вышла наружу, дрожа от холода.

Воскресенское подворье уже много лет лишь называлось фермой. Дом был чистый и побеленный, с мощеной дорожкой, садом камней и цветником: Салли Бек нравилось, когда ее жилище выглядит красиво. Летом розы на шпалерах превращали белые стены фасада в буйство красок. Всякий раз, проезжая мимо, Элли сбрасывала скорость, чтобы полюбоваться.

В это время года было трудно представить, что когда-нибудь снова наступит тепло, но сегодня – особенно. Только одна шпалера уцелела, остальные валялись на дорожке перед домом. Деревянный каркас был не просто сорван, а разодран на части, вместе с измочаленными побегами роз.

Буря разгулялась вчера не на шутку, но шпалеры и не такое выдерживали. Грант Бек, по профессии строитель и столяр, установил их самолично, а он свое дело знал. Ладно шпалеры, но с розами-то справиться куда труднее. Тут силища нужна немереная. Ветер такого не сделает, разве только торнадо, а вчера ничего подобного не наблюдалось, несмотря на пресловутые изменения климата. Нужны особые усилия, гнев или искренняя ненависть, чтобы такое проделать, особенно с чем-то столь безобидным, как шпалера для роз. А кроме того, ветер мог разбить окно-другое, если б метель вдруг перешла в град, но не все же до единого! Не говоря уже о входной двери.

Беки заменили свою старую дубовую входную дверь на совершенно новую, из ПВХ. «Традиции, – говорил Грант Элли, – это, конечно, прекрасно, но мерзнуть никому не охота, а счета за отопление снижаться вроде не намерены». Пять врезных замков с рычагами делали ее почти монолитной, но вот пожалуйста: рама пуста, а дверь, сорванная с петель, лежит в полутемном коридоре.

Элли выдавила из блистера две таблетки парацетамола и проглотила не запивая.

– Видишь, об чем я? – Берт Эннейбл вылез из кабины трактора. Это был седобородый здоровяк шестидесяти с лишним, в вощеной куртке и резиновых сапогах со шнурками; его лысину скрывала вязаная шапка. Он держал небольшое хозяйство в дальнем конце Барсолла (его семья жила там веками и якобы была среди немногих, кто пережил «плохую зиму», почти уничтожившую деревню) и использовал свой трактор для расчистки небольших местных дорог после сильного снегопада. Так он и оказался на Копьевой насыпи в восемь утра. Увидев дом в таком состоянии, он немедленно вызвал Элли.

Элли кивнула.

– Грант? – крикнула она. – Сэлли? (Как там дочку-то зовут?) Кейт?

Ответа не было. Даже ветер безмолвствовал; тишину утра не нарушали голоса птиц. Будь в доме какое-нибудь движение или шум, его нельзя было бы не услышать.

– Видишь, с дверью чего?

– Да, Берт, я не слепая. – Если и был у Берта Эннейбла какой-то недостаток, так это склонность озвучивать очевидное.

– А эту фигулину над ней?

– Да, Берт. – Угольный символ резко выделялся на фоне побелки: длинная черная вертикальная линия с более короткой диагональной, направленной сверху вниз и влево. Не такой, как возле тела Тони Харпера, но выполненный в той же манере и столь же загадочный.

– Выходит, не зверюга, – заключил Берт.

– Ну ясное дело, – буркнула Элли и тут же вспомнила, что каждую зиму, словно по расписанию, Берт терял овец из своего стада и угрюмо бубнил о зверье, рыщущем по болотам: сбежавших собаках, больших кошках и прочей живности. «Не ровен час на человека полезут», – говаривал он, всегда при этом нахмурившись.

– Как твои овцы? – спросила Элли. – Многих потерял?

– Да хрен там, вот что странно. Двух-трех, не боле – и то потом две нашлись. Одна, дура, в ущелье сверзилась, а вторая в ручье утопла. Обычно об это время года куда хуже бывает. Вот я и подумал, что собаки, кошаки или какая тут еще сволочь водится решили сыграть по-крупному, пидарасины эдакие. Да звери-то не рисуют.

– Угу. – Элли вздохнула и отвернулась, глядя через Тирсов дол в сторону Фендмурской пустоши и стараясь не думать о том, сколько народу полегло там за минувшие годы. И сколько лежит до сих пор: в такие утра пустошь казалась бескрайней, способной скрыть что угодно. Тут и стае одичавших псов обрадуешься: всяко понятнее и не так опасно, как то, что побывало здесь.

– Я об чем… – проговорил Берт; обернувшись, Элли увидела, что он указывает на дверь. – Кой черт это сделал? И чем?

Хороший вопрос.

– Большой красной отмычкой, наверное.

– Большим красным чем?

– Берт, ты телик смотришь? Такие тараны, которыми мы двери вышибаем.

– А, точно. – Берт сунул руки в карманы куртки. – Не думаю, что тут у многих такие есть. – И снова вопиющая очевидность. Но при том отличная зацепка.

– Кстати, у меня лежит такой в «Лендровере», – сказала Элли. – В старом участке был запасной, да высокое начальство прибрало.

– Добро, что один остался. Нынче он тебе охренеть как пригодится. – Берт кивнул в сторону Тирсова дола и Курганного подворья.

Элли снова окинула взглядом фасад. Из всех местных жителей можно подумать только на Харперов, но даже для них такое уже чересчур. Да и какой мотив? Она была уверена, что во время вчерашнего визита не обмолвилась, кто обнаружил тело; да если бы и так, зачем Харперам преследовать Беков?

Допустим, ради информации. Найти виновника и разобраться по-свойски. Элли снова взглянула на дом, на метку над дверным проемом. Интересно, какое лицо будет у Лиз Харпер, если показать ей это…

– Нам придется заходить? – спросил Берт.

– Лучше бы, – ответила Элли, благодарная за «нам». Она по-прежнему была при дубинке, да и баллончик под рукой, но как знать, много ли там осталось. Тишина в доме, зияющий дверной проем и высаженные окна заставили ее пожалеть о том, что не взяла с собой ружье.

Теперь она ведет себя глупо. Беки могут по-прежнему находиться внутри, раненые или прячущиеся от того, кто на них напал. Они могли и не услышать, как она их зовет. Элли направилась к дому, остановившись в паре метров от входа; темнота в коридоре казалась густой, как дым. Она посветила туда фонариком.

– Сэлли? Грант? Кейт?

На полу валялись лопнувшая дверная цепочка и осколки одной из сувенирных тарелок, которые Сэлли установила на брусьях и полках в прихожей. Среди осколков что-то блеснуло; Элли переступила порог и увидела, что это медная сковородка со сломанной пополам ручкой. На стене висела картина, которая всегда ей нравилась – городская улица в дождливый осенний вечер, – испорченная сажей или углем. Элли посветила на нее фонариком: тот же символ, что и над дверным проемом.

За спиной скрипнула половица.

– Берт?

– Ага.

Элли облегченно выдохнула.

– Я проверю первый этаж. Присмотри за лестницей, хорошо?

Берт нахмурился, потом сглотнул:

– Думаешь, они тут еще?

Элли знала, что в виду он имел не Беков.

– Береженого Бог бережет.

Несмотря на побеленные стены, в холле было неуютно. Элли щелкнула выключателем на стене, но потолочная лампа в стиле арт-деко не зажглась. Элли прошла вперед. На брусьях под черной краской виднелись знаки: кольца из пересекающихся кругов. Ведьмовские знаки, сказала ей Сэлли Бек. Она гордилась ими. Маленький кусочек истории.

Люди вырезали их на стенах, дверях и балках, чтобы отгородиться от зла.

Ну как, Сэлли, помогло?

Она не обнаружила никаких следов Беков – ни живых, ни мертвых. Из гостиной пропал телевизор, из столовой – стереосистема. На кухне пол был весь залит, но всего лишь водой: холодильник опрокинули и выволокли на середину кухни, а из задней стенки вырвали провод. Сверху лежали пропавший телевизор с разбитым экраном и стереосистема, корпус которой был вскрыт, а электроника вытащена и разломана на части. На них покоились три ноутбука, у каждого из которых экран был отогнут и оторван, а материнские платы сломаны пополам. На той же куче валялись кухонные часы, а также настольные часы с каминных полок из гостиной и столовой.

В этом погроме помимо злобы прослеживалась некая систематичность: скорее холодная ненависть, чем буйная ярость. Что всегда страшнее и намного опаснее, но Элли не могла припомнить, чтобы кто-то питал к Бекам такие чувства, даже Харперы. Может, дочка нажила себе врагов пострашнее, и они последовали за ней сюда. А может, ее дружок-плакса.

Вместо кухонных часов на стене теперь красовалась очередная черная метка. Несмотря на клятву не возвращаться на Курганное подворье без полноценного подкрепления, Элли с огромным удовольствием притащила бы сюда Лиз Харпер, чтобы ткнуть ее носом в этот знак и потребовать ответа: что он означает и какого черта здесь вообще творится? На секунду она снова оказалась на кухне в Курганном: почувствовала вонь сточных вод и собачьей мочи, кислый запах перегара изо рта Киры, увидела нож в руке Пола и ощутила, как Фрэнк сжимает ее руку. Пес лает, Дом спускает его с поводка. У Элли защемило в груди. Она представила, как под дулом автомата загоняет всю эту свору на кухню и открывает огонь. Господи, Элли. Ты должна быть профессионалом. Вот и веди себя как профессионал.

Дыши. Вдохни и выдохни.

– Все ясно, – сказала она. – Наверх.

– А как же…

Элли проследила за взглядом Берта до двери в кладовку под лестницей.

– Хорошая мысль. Забыла.

Скрупулезность. Работу нужно выполнять до конца. И никак иначе. Сосредоточься.

Дверь, побитая и расколотая, висела на одной петле, а засов внутри – зачем он внутри, в кладовке-то? – был вырван из стены. Элли открыла сломанную дверь. Полки были заставлены банками и баночками – джемами, соленьями, мясными консервами и фруктами, – а на стене напротив чернел еще один знак.

Элли переступила через порог, чтобы осмотреть остальную часть тесной каморки. Пол слегка прогнулся под ногами, чуть слышно скрипнув, и, будто в ответ, из-под него донесся другой звук. На оживленной улице, за шумом машин и голосами прохожих, Элли, пожалуй, и не услышала бы, но в тихом доме в то тихое утро он прозвучал довольно отчетливо: пронзительный такой, не то скулеж, не то рыдания.

Элли снова надавила ногой и снова почувствовала, как пол сдвинулся. Он был покрыт тонким и грубым куском рыхлого ковра. Она присела, ухватила его за краешек пальцами в перчатках и откинула.

В половицах был вырезан квадратный люк с вделанным в него железным кольцом. Подпол?

– Берт?

Здоровяк прошаркал вперед.

– Чем могу помочь?

– Подержи, будь добр. – Элли вручила ему фонарик, достала дубинку и взялась за кольцо.

Когда люк приподнялся, снизу долетел еще один приглушенный крик – боли или страха, Элли определить не могла. Она все равно держала дубинку наготове.

Берт светил фонариком, пока Элли поднимала крышку люка. Подвала не было; под люком обнаружилось углубление – не глубже метра – с земляным полом. Кейт Бек с трудом отползла от света, заслоняясь правой рукой. Неподвижная левая была вывернута под таким углом, что Элли затошнило.

– Прошу, – проговорила девушка севшим голосом. – Прошу.

– Все хорошо, милая, – сказала Элли. – Теперь ты в безопасности.

– Прошу. Прошу. Прошу. – Взгляд ее блуждал, в глазах не было вчерашней настороженности. Шок или травма головы, а может, и то и другое. Ее трясло. Элли забрала у Берта фонарик.

– В кузове «Лендровера» лежит фольгированное одеяло, – сообщила она.

– Я принесу.

Элли вложила дубинку в ножны и свесила ноги в отверстие.

– Прошу, – твердила девушка. – Прошу.

– Все хорошо, милая, – повторила Элли. – Ты в безопасности.

– Прошу.

Элли спустилась в подпол. Пахло сырой землей. Внезапно испугавшись нападения, она повела фонариком вокруг, но увидела лишь земляной пол да каменные сваи, подпирающие дом. Девушка отпрянула.

– Прошу.

– Кейт, – сказала Элли, – это я. Констебль Читэм. Помнишь меня, верно? Со вчерашнего дня? – Если девчонка и помнила, то ничем этого не выдала, лишь твердила:

– Прошу. Прошу.

– Элли? – позвал Берт сверху; судя по голосу, он малость занервничал, никого не обнаружив в кладовке.

– Да внизу я.

– Фух. – Он подал ей одеяло. – Я уж малость психанул.

Элли как смогла завернула девушку в одеяло.

– Посидишь с ней? Мне нужно посмотреть наверху.

Она поднялась по лестнице, держа дубинку наготове, и снова пожалела, что не прихватила из дома ружье. На втором этаже творилось то же самое, что и на первом. Разбитые окна, в каждой комнате – по черной метке на стене, но никаких тел. На подушке в главной спальне обнаружилось пятно крови размером с монету, но это было единственным прямым доказательством того, что Беки пострадали.

Элли вернулась вниз. Берт сидел рядом с девушкой; его голова и плечи торчали из люка.

– Она что-нибудь сказала? – спросила Элли.

– Прошу, – сдавленно проговорила девушка.

Берт пожал плечами:

– Только это.

– Хорошо. – Элли достала рацию. – Майк Виски, Сьерра четыре-пять, срочный вызов, прием.

Послышался треск.

– Сьерра четыре-пять, это Майк Виски, продолжайте, прием.

– Вы срочно нужны на Воскресенском подворье, прием.

– Что?

– У нас взлом, и двое… – она вспомнила паренька, – нет, трое пропавших. Одна ранена, возможно, травма головы. Так что свяжитесь с Милли и попробуйте вызвать санитарную авиацию. Прием.

– Принято. Взлом в Воскресенском подворье, трое пропавших, один раненый. Прислать доктора Эммануэль, связаться со службой санитарной авиации. – Судя по голосу, Том запыхался и сам был удивлен, как все это запомнил. – Э-э, прием.

Элли повернулась к Берту.

– Сможешь держать оборону, пока не появится Том?

– Смочь-то смогу, а ты куда?

– Хочу убедиться, что с Йодой и Барбарой все хорошо. – Элли снова подняла рацию. – Майк Виски, Сьерра четыре-пять, направляюсь к «Колоколу», чтобы проверить хозяев. Конец связи.

– Прошу, – снова подала голос девушка. – Прошу.

Похоже, это было единственное слово, которое Кейт Бек еще не забыла, и одному Богу известно, осознавала ли она, что вообще делается вокруг. Сейчас это прозвучало так, словно она обращалась к Элли. Но что «прошу»? «Прошу, не покидай меня»? «Прошу, останься: я расскажу, что случилось»? Или (Элли не знала, откуда взялась такая догадка, и старалась отмахнуться от нее, садясь в «Лендровер») «Прошу, не ходи в ”Колокол”»?

По какой-то причине именно эта мысль настойчиво лезла в голову, пока Элли ехала по Копьевой насыпи, и никак не хотела уходить.

11

Не успев добраться до дома, Лиз услышала вопли: даже каменные стены не могли их заглушить. Чего-то стряслось.

Надо было взять с собой дробовик или винтовку. Хотя тропинка через поле вела на задний двор Курганного подворья, Лиз обошла ее спереди, но увидела лишь трактора. В доме чисто, никакой полиции. Хорошо для начала дня. Но тогда что за переполох?

Гвалт доносился из кухни, поэтому Лиз вернулась на задний двор и вошла с черного хода, чтобы посмотреть, что там опять у них за трагедия.

Джесс забилась в угол, баюкая ребенка, в другом углу жался Дом, качая головой (хреновый знак). Фрэнк с Кирой орали на Пола, сидевшего за столом; перед ним лежала дурацкая винтовка 22-го калибра, с которой он так любил рисоваться. Он барабанил пальцами по столешнице в неприятной близости от оружия.

– Ты чем, бля, думаешь, хуепутало? – выкрикнула Кира, махнув рукой в сторону Дома. – Такой же ебанько, как этот припадочный!

Они не слышали, как вошла Лиз, что обеспечило ей эффектное появление: когда она стукнула окованным наконечником трости в выложенный камнем пол, треснуло как из винтовки. Джесс вскрикнула, Кира взвизгнула «Бля!», а Фрэнк схватился за свой дробовик, лежавший на кухонной стойке.

Лиз нацелила палец на Киру.

– Не смей, шмара, так называть моего сына. Не смей так называть никого из моих детей. – Вообще-то, Кира порой говорила и не такое, и Лиз не колыхало, но это был верный способ навести порядок и всех заткнуть. – А теперь, какого хрена тут происходит?

– Он ушел и…

– Кира. Не сейчас. Что с Воскресенским подворьем и «Колоколом»?

– Да, че там с «Колоколом»? – пробормотала Кира, ухмыльнувшись Полу. Лиз бросила на нее взгляд; Кира умолкла и юркнула за спину Фрэнку.

– В Воскресенском пусто, – сказал Фрэнк. – Окна выбиты, двери нету.

– Какие-нибудь знаки?

– Над дверью, – сказала Кира, пытаясь вернуть расположение Лиз. – Как ты и говорила.

Лиз кивнула.

– Пол?

Он угрюмо поднял глаза:

– В «Колоколе» то же самое. Никого.

– Ну-ну, – хмыкнула Кира.

– Кира, – сказала Лиз. – Пол, знаки были?

– Угу.

– Покажи.

– Я не фоткал.

– А я говорила сфоткать.

– Да ну, там это… косяк вышел.

Да бляха-муха, что теперь-то?

– Какой косяк?

Фрэнк свирепо глянул на братца:

– Они в гостиной.

Пол барабанил пальцами по столу, краснея как рак.

– Они заявились, пока я дом осматривал. Хуле мне оставалось делать?

Лиз стрелой метнулась в коридор. Из гостиной доносилось мычание. Что опять натворил этот тупоголовый извращенец?

Первое, что она заметила, войдя в гостиную, – что старый кофейный столик отодвинут к стене. Право же, ерунда: первое, на что ей следовало обратить внимание, – это двое, лежащие ничком с кляпами во рту и связанными за спиной руками. Парень и девка. Оправившись от шока, Лиз узнала их: эта заносчивая телка Шарлотта Фаму-Как-Там-Дальше и Дэвид-Хренов-Чэппл. Хер бы с девкой: раз ее родных зацапали, все решат, что и ее постигла та же участь, а вот сынок Рона Чэппла – совсем другой коленкор. Сегодня суббота, ему открывать офис. Рон Чэппл, скорее всего, решит, что Дэйв кувыркается с какой-нибудь малолетней шалавой, так что хватится не скоро. Но рано или поздно хватится.

Фаму-Как-Там-Дальше всхлипывала и визжала сквозь кляп, глядя на Лиз. Глаза от слез красные. Но она не член семьи, так что неважно. Скоро ничто не будет иметь значения.

Лиз вернулась на кухню.

– Что случилось?

– Дык сказал уже, – буркнул Пол. – Осматриваю я второй этаж, а тут эти приехали, и Маленькая Мисс Крутышка как давай залупаться. Как бы я их отпустил, ну? Опять мы будем крайние.

По душе или нет, с этим не поспоришь.

– А машина их?

– Э?

– Ты сказал, они «приехали». Где сейчас их машина?

– Э-э, – протянул Пол и уперся взглядом в столешницу. Лиз прикрыла глаза.

– Ох, – произнесла она, – какой же долбоеб.

12

Окна в «Колоколе» были разбиты, дверь выломана. Во дворе стояла серебристая машина с открытыми дверцами, и две пары следов вели по снегу к дверному проему. Третья цепочка следов – а может, и четвертая – тянулась к двери с другой стороны.

Были следы и других шин. Большие, глубокие: трактор, догадалась Элли, но не трактор Берта Эннейбла – он вернулся в Барсолл, как только увидел, что стало с Воскресенским подворьем. Кто-то еще расчистил остальную часть дороги в гору и Северную дорогу до паба.

Харперы, наверняка они. Неместному пришлось бы расчистить большую часть Северной дороги, а у других здешних жителей не было достаточно большого трактора для такой работы. Хотя обычно Харперы не проявляли такой общественной активности, разве что за барыш.

Машина была серебристой «Ауди» с именной табличкой. ДЭВЧП1: Дэйв Чэппл, конечно же, либо приехал забрать Шарлотту, либо подвез до дому. Полное сумасбродство – улизнуть на улицу в такую погоду, но Дэйв привык, что ему все дозволено, а Шарлотта влюблена в него или думает, что влюблена. Элли в ее возрасте и не такое отчебучивала.

Она хмыкнула и снова оглядела место происшествия. На стене над дверным проемом чернел символ; она не удивилась, обнаружив, что он такой же, как и у Беков. Дело рук Харперов? Что-то типа ответочки на тот, что был возле тела Тони? Но если тут кровная вражда, то как в нее оказались втянуты Беки и Фамуйива?

Следы шин были свежими; их оставили этим утром, после того как закончился снегопад. А поскольку пол в баре был занесен снегом, то, скорее всего, уже после того, что там произошло. Так что Харперы могли быть и не причастны к погрому, но уж никак не могли не заметить его.

На полу в баре тоже были следы. Элли достала телефон и сфотографировала их. Тут, конечно, нужна бригада криминалистов в полном составе, но пока дороги не расчистят, помощи ждать не приходится.

Кто бы ни устроил ночные погромы здесь и на Воскресенском подворье, они вполне могли задержаться и захватить Дэйва и Шарлотту, а потом и подоспевших Харперов. Но тогда трактор стоял бы здесь. Элли вздохнула; строить догадки можно хоть до самой смерти. Собравшись с духом, она вошла в дом.

В зале не было ни души. На ковре блестели снежные наносы – вполне возможно, что вперемешку со стеклянным крошевом. Часы с маятником валялись на полу, а чучело щуки, наконец-то освобожденное из стеклянного футляра, было разорвано пополам, так что набивка разлетелась по всему полу. Рыбина таращилась в потолок стеклянным глазом, разинув пасть в последнем протесте. На стене над камином стоял угольный символ.

Под ногами хрустели снег и битое стекло. За барной стойкой блеснул ряд дозаторов. Элли прошла через зал, миновала бильярдный стол. В лицо пахнуло холодным ветром. Дверь возле туалета с надписью «Только для сотрудников» была выбита. В конце коридора за ней зиял еще один дверной проем, выходящий на задний двор. На полу лежал снег.

Будь внимательна, сказала она себе. Будь методична. Она проверила туалеты, затем прошла по коридору и заглянула на кухню. Нигде ни души. Ни признаков чьего-либо присутствия, ни следов борьбы, за исключением выбитых дверей и окон.

Элли поднялась по лестнице, хрустя битым стеклом; когда она вышла на лестничную площадку, в конце ее хлопнула дверь, и Элли замерла. На ковре лежал снег. Элли выдохнула. Всего лишь ветер.

Но нужно убедиться. Подойдя к закрытой двери, Элли увидела на ковре перед нею кровь. Два-три пятна, не больше, но она снова пожалела, что не взяла с собой дробовик.

На всякий случай Элли толкнула дверь и отступила назад. Комната пустовала. Тут тоже хватало стекла вперемешку со снегом, на этот раз рассыпанного по односпальной кровати у окна поверх ярко-желтого одеяла. На полу валялся ноутбук, переломленный пополам, как фанерка. Книги. Постеры на стене: поп-звезды, кинозвезды.

Комната Шарлотты. На стене над изголовьем кровати был нарисован еще один знак. Но крови не было.

Наверху было пять комнат. Элли не поднималась сюда уже много лет, но помнила планировку достаточно четко: четыре спальни, одна ванная. Когда Элли проверила их, то обнаружила, что все окна разбиты, спереди и сзади. Одна из спален служила кабинетом: шкафы для бумаг, настольный компьютер. Компьютер был опрокинут, монитор разбит. Другая спальня была абсолютно пустой. На полу валялось еще больше стекол и снега. Элли оставила спальню Йоды и Барбары напоследок: ее тревожила мысль о том, что она может там обнаружить.

Пустые окна, распахнутые в небо. Чистый холодный ветер гулял по комнате. Пахло мылом, освежителем воздуха, духами и шампунем. В комнате царил полумрак. Элли щелкнула выключателем, но свет не зажегся. Рваные простыни на полу, пятна крови на матрасе. И опять этот знак, нацарапанный на стене.

Элли почти минуту стояла оцепенев, вспоминая Йоду, каким видела его в последний раз, усталую печаль в его глазах, Барбару, какой она была раньше. Она сжала кулаки, потом разжала. Затем достала телефон и сфотографировала каждую комнату, после чего спустилась вниз.

На улице снова повалил снег, укрывая следы ног и отпечатки шин.

Элли осмотрела следы в баре. Там были отпечатки ее ног и еще одна цепочка следов, оставленная тяжелыми сапожищами. Такие носят фермеры.

Харперы. Они побывали и здесь, и на Воскресенском подворье. Дэйв и Шарлотта прибыли, когда они находились в «Колоколе»; Дэйва и Шарлотты здесь больше нет. Где они сейчас, угадать нетрудно. А значит, Шарлотта Фамуйива почти наверняка сейчас с Полом Харпером.

Кулаки Элли снова сжались. Здравствуй, Злобушка, старая подруженька. Прошлой ночью ты чуть не сорвалась с цепи – и вот опять тут как тут.

Глубоко вдохни, Элли. Держи себя в руках. Думай головой. Рассчитывай силу, не то наломаешь дров.

В идеале следовало попросить Тома вызвать подкрепление извне, вплоть до отряда спецназа. Но в идеальном мире дороги были бы чисты, а это не так. Конечно, в идеальном мире вообще не могло быть никакого Пола Харпера. Так или иначе, работаем с тем, что есть.

Итак: вернуться в Барсолл, связаться с Томом и спланировать следующий шаг. В любом случае возвращения в Тирсов дол, как видно, не миновать.

Она забралась в «Лендровер» и потянулась за рацией.

13

– Джесс, – сказала Лиз, – завари-ка нам чайку.

Отлепившись от стены, девчонка кинулась к плите. Кира чисто по привычке сделала ложный выпад в ее сторону.

– Перестань! – рявкнула Лиз. – Нашла время.

Она со вздохом сняла пальто, повесила на спинку стула, села и принялась сворачивать самокрутку. Обычно она предпочитала покупать сигареты, но всегда держала под рукой жестянку с табаком и папиросной бумагой на случай, если они закончатся. Сигареты еще оставались, но нужно было чем-то занять руки и расслабиться.

Пол что-то обиженно пробубнил.

– Не поняла? – нахмурилась Лиз.

На мгновение она подумала, что он сделает вид, будто ничего не говорил, но он повторил насупившись:

– Ну а че мне было делать?

Он всегда говорил плаксиво, а сейчас тем более, но в его словах был резон: он делал как ему велели, проверял «Колокол». Кто же виноват, что эта девица, Фаму-Как-Там-Дальше, не смогла прошлой ночью держать ноги вместе. Эти двое помчались бы в полицию, а Лиз не хотелось в ближайшее время снова видеть рожу Элли Читэм.

Она лизнула папиросную бумагу, запечатала и оторвала кусок картона от пачки «Ризла» для мундштука. Если она не увидит рожу Читэм в ближайшие пару дней, то уже никогда не увидит, если те знаки в Пустотах говорят правду. Но даже если Харперов не видели за расчисткой дорог, Читэм не потребуется много времени, чтобы догадаться, чья работа. Вчера или позавчера Лиз на стенку бы лезла по этому поводу. Но не сегодня. Правила изменились. Легаши – наименьшая из забот.

Она воткнула мундштук в кончик сигареты, зажгла ее, хорошенько затянулась, задержала дыхание и выдохнула. Первая сигарета за день всегда лучшая, дальше по убывающей.

– Итак. Похоже, у нас скоро будут гости.

– Блять, – буркнула Кира.

– Ничего, справимся, – отрезала Лиз.

Кира уставилась на нее.

– Как? Легаши слетятся – че, стрелять в них будешь? – Лиз пожала плечами. – Ты че, ебану…

Лиз пригвоздила Киру взглядом, и та ожидаемо отвела глаза.

– Прости.

– Ты до сих пор не веришь, – сказала Лиз. – Это нормально, Кира, я тебя не виню. Многое приходится принимать. Мне самой нелегко. Пол, тащи сканер.

Пол порылся в кухонном ящике, достал радиосканер и подключил к сети. Он включил его, но они услышали только треск помех.

– Ему пизда.

– Нет, это не так. – В последний раз они пользовались сканером пару дней назад – до того, как смерть Тони все изменила, – подслушивали разговоры, пока Дом устраивал собачьи бои, дабы убедиться, что легаши не собираются заглянуть на огонек. Те не заглянули; отсталый или нет, Дом всегда тщательно все организовывал. – Это Их работа.

Кира хотела что-то сказать, но прикусила язык.

– Ты видела, что Они сделали в Воскресенском, – продолжала Лиз, – и слышала, что Они устроили в «Колоколе». Это не сказочные существа сделали, Кира Лукас. Не у меня крыша едет. Или ты думаешь, я сама ночью туда смоталась и все это устроила?

– Не, – сказала наконец Кира.

– Ну и все тогда.

– Легашей сейчас все равно не отловишь, – сказал Пол. – Они, суки, шифруются.

– Без разницы, – сказала Лиз. – Ни одной сволочи не слыхать, вот в чем соль. Итак, – она опять повернулась к Кире, – там, снаружи, что-то есть. Это ты признаешь? Не грабители, потому как ничего не берут. Не какая-нибудь банда, докопавшаяся по какой-то херне, потому как они бы сразу пришли за нами. Так?

– Так-то оно так, Лиз, но все-таки… стрелять в легашей?

– Ну тогда вот что, – сказала Лиз. – Как заявятся легаши, скажешь, что тоже была в заложниках. Хотела нас остановить, а мы тебя связали. Мы все подтвердим.

А Кира в таком случае может идти на все четыре стороны, да некуда. Она посмотрела на Фрэнка, и Лиз с гордостью увидела, что тот сделал каменное лицо; когда нужно, семья для Фрэнка на первом месте.

Кира покачала головой.

– Нет. Че бы ни пришлось сделать, я сделаю.

– Умница, – заключила Лиз, ничуть не покривив душой. Она бы сломала Киру, если б пришлось, но девчонка и так преданная. Может, и не Харпер по крови, зато по духу. Ей предстоит проверка боем, но она выдюжит – и убедится, что Лиз была права.

Сканер затрещал, засвиристел. Лиз махнула рукой, и Пол выключил его.

– Они не смогут вызвать своих товарищей-легашей, – сказала она. – Так что приедут Читэм с Томом Грэмом, а от него толку как от козла молока. На крайняк парочку местных прихватят. Ничего, с чем мы не смогли бы управиться до темноты. А кроме того… – Лиз улыбнулась, представив лицо Элли Читэм, когда та увидит, с чем столкнулась на самом деле, – им бояться нужно куда больше, чем нам.

Она поглядела на остальных: осмелится ли кто-нибудь бросить ей вызов? Смельчаков не нашлось.

– А с этими че делать? – Кира указала за дверь.

– Завтра нам уже не придется беспокоиться ни из-за легашей, ни из-за кого-либо еще. Только из-за Них. Утром отведем мальчишку к Пустотам. Девку отдадим на следующий день. Им теперь поросят маловато будет. А нам нужно, чтоб Они были довольны.

– Нет! – Все подскочили: голос подала та, на кого бы подумали в последнюю очередь. – Вы этого не сделаете, – проговорила Джесс. – Так нельзя.

– Заткнись, тупая мандавошка, – сказала Кира.

– Это убийство. – Лицо Джесс раскраснелось, глаза сверкали.

Кира издала отрывистый, каркающий смешок.

– О-о нет. Послушайте эту плаксу-ваксу. Низзя идти плотив зако-она! Это узасно нехолосо! Нам всем влетит!

– Завтра это перестанет быть убийством, – промолвила Лиз, не обратив внимания на Кирино паясничанье. – Это будет жертвоприношение. Чтобы выжить.

Она понимала, что рубит сплеча, но иначе их семье не жить.

– Но полиция…

– Нахуй легашей, – заявила Кира. – Верно? Верно?

Дом засмеялся:

– Нахуй легашей!

– Два дня, – сказала Лиз. – Два дня – и все. Сегодня, потом завтра ночью будет Пляска, и тогда, – она затушила самокрутку, – полиция не будет стоить ломаного гроша.

– Мамочка, ну нельзя так. Они те ничего не сде…

– Просто заткнись, – отрезала Лиз, растеряв всякое терпение. – Хватит, черт возьми, распускать сопли. Мальчишка пойдет завтра, девка – послезавтра. И делу конец. К черту всех остальных, Джесс. Речь идет о семье.

В иное время Джесс поджала бы хвост, как побитая собачонка, но теперь она была не просто напугана или опечалена – впервые на памяти Лиз она была зла. Покрасневшее лицо, слезы – не от горя, не от испуга, а от ярости.

– Ты хочешь отдать его и Шарлотту гадам, что нашего Тони убили?

– Заткнись, бля! – Лиз, сама уже взбешенная, подняла кулак. Спасибо хоть дробовика под рукой не оказалось. – Нас не спросили, тупая телка. Говорю тебе: речь о выживании! Нечего было Тони по ночам шляться. Он огреб от собственной тупости. – Ее голос дрогнул. Нет, никаких слез. Ей нельзя плакать. – Кабы не он, так Они бы нашли другого.

А если бы не нашли? Может, Они бы восприняли это как знак, что время еще не пришло? Может, останься Тони позапрошлой ночью дома, ничего бы и не случилось?

Нет смысла об этом думать: что случилось, то случилось. Сейчас важно разобраться с тем, что ждет впереди. Из семейной Библии Лиз знала, что их ждет и что нужно делать. Она перешла на крик:

– Чему быть, того не миновать! Наш долг – пережить это, и мы не будем распускать нюни! Мы справимся, делая то, что до́лжно. Дадим Им то, что должны. Сделаем это – останемся живы. – И не только живы, кстати. Она знала, ЧТО древние писания – древнее любой Библии – сулили тем, кто сохранил веру. Пусть она обожала Тони, речь шла о благополучии всей семьи.

Посрамленная Джесс сгорбилась, покраснела, опустив голову.

– Дошло? – сказала Лиз. – Ну и заткнись.

– Ха-ха, – пропела Кира. Эта колкость в адрес невестки стала последней каплей, переполнившей чашу терпения Джесс; девочка развернулась и с удивительной сноровкой для такой неумехи, какой ее всегда считала Лиз, дала Кире в морду.

Кира отлетела не столько от удара, сколько от неожиданности и растянулась бы на спине, кабы Пол не подхватил. Она вырвалась, рявкнув сдавленно: «Держи лапы при себе, извращуга долбаный!» Справедливости ради, Лиз была почти уверена, что видела, как пальцы Пола пощупали Кирину грудь. Рот и подбородок Киры были залиты кровью.

– Ах ты прошмандовка! – взревела она и коршуном кинулась на Джесс.

Фрэнк встал между ними, а Пол снова сгреб Киру сзади; она орала и брыкалась как бешеная. Лиз схватила помповик и резко передернула затвор.

– Хватит! – Грохот выстрела поверг всех в оцепенение; в патроннике оставался патрон, и Лиз услышала, как о каменные плиты звякнула гильза.

– Мы семья, – произнесла Лиз. – Мы держимся вместе. А не грыземся, да еще в такой момент. Кира, иди, бля, умойся.

Кира отпихнула Пола локтем и поплелась вон из кухни.

– Я боялась, она мне зубы вышибла, сучка… – бубнила она. – Я б ее тогда ваще угандошила…

Лиз едва не улыбнулась Джесс: может, из тебя еще получится Харпер!

– Пол, сделай одолжение: иди в гостиную, подстели под них клеенку. А то весь ковер нам обоссут, если не хуже… Остальные по местам и будьте начеку. Скоро гости пожалуют.

1
Пик-Дистрикт (англ. Peak District: «край вершин», «скалистый край») – возвышенная местность в центральной и северной Англии, находящаяся преимущественно в северном Дербишире, а также захватывающая Чешир, Большой Манчестер, Стаффордшир, Саут-Йоркшир и Уэст-Йоркшир. (Здесь и далее прим. переводчика.)

[Закрыть]

2
Дэвид Бэйли – знаменитый английский фотограф, один из возможных прототипов главного героя в фильме Микеланджело Антониони «Фотоувеличение».

[Закрыть]

3
Браконьерское ружье – легко скрываемое складное ружье, которое в основном использовалось браконьерами в Северной Англии с 18-го по начало 20-го века для добычи кроликов, белок, куропаток, грачей, голубей и других мелких диких животных.

[Закрыть]

The free sample has ended.