Read the book: «На этой планете взрослых нет»

© Даша Охоцимская, 2026

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Individuum®

© Максим Балабин, фотография на обложке

* * *

Памяти моей бабули, Гали

 
Человек произносит: «Люблю!»
И на ощупь выходит из дому.
 

Дмитрий Веденяпин

Часть первая

1

В первый раз это началось зимой, когда спустя много лет молчания отец вместо «привет» написал: «Свечку поставишь за меня? Я твоей матери говорил, чтобы на моих похоронах играл Led Zeppelin». Я позвонила маме и дрожащим голосом спросила, что ему сказать. На что она спокойно ответила: «А кто ему сказал, что мы будем его хоронить?»

Я представила себе, как отпрашиваюсь с работы по туманным семейным обстоятельствам, детали которых в европейском стартапе лучше не озвучивать. Мой начальник понимающе кивнет головой и скажет: «Конечно». Сутки я проведу в дороге из Берлина в Москву, чтобы найти его – где? Ни адреса, ни его новой фамилии, которую, кажется, он недавно менял в последнем браке, ни места работы я не знаю. Я даже не знаю, на каком кладбище лежат наши родственники. И с какой именно песни Led Zeppelin мне надо будет начать.

Я звонила отцу несколько раз, но вместо его голоса, который мог бы меня успокоить, слышала только длинные гудки. Спустя два дня он прислал фото спортивного велосипеда: «Купил вчера. Когда приедешь, покатаемся?»

Ни слова о Led Zeppelin. Как будто бы мне это приснилось.

В середине рабочего дня я вышла из офиса до ближайшей аптеки. Последние пару недель были наполнены тошнотой, волнением и недосыпом, как будто в день перед экзаменом мне надо с утра съесть несколько холодных яиц, сваренных вкрутую. Согласно гороскопу, я знаю ответы на все вопросы. Согласно календарю, у меня задержка уже седьмой день. Районная терапевтка, слушая мои сбивчивые жалобы, задумчиво нахмурилась и велела провериться на ковид и на беременность.

Пока я бродила между стеллажами в поисках нужной полки, телефон завибрировал. Мне пришло голосовое сообщение от моего двоюродного брата Гриши.

«Саша, привет. Слушай, у меня плохие новости. Мне только что звонила моя мама, и она сказала, что… твой папа, он, кажется, умирает. Лежит в больнице, там все плохо. Может, тебе дать ее номер, чтобы ты могла с ним попрощаться?»

Я подняла глаза и взяла два теста.

«Давай, спасибо».

Пока касса самообслуживания печатала чек, я подумала, что мой отец заигрывал со смертью, как с очередной понравившейся женщиной. До этого он мог очаровать практически любую – от будущей жены до судьи на собственном разводе, от проводницы поезда до случайной соседки по столику в кафе. Жизнь без присутствия смерти казалась ему пресной. Он уходил в горы с минимумом снаряжения, катался по шоссе на велосипеде, ломая себе руки и ребра, запирался в квартире с бутылкой водки, зная, что какая-нибудь из очарованных им женщин обязательно придет, чтобы в очередной раз его спасти.

Спустя несколько звонков оказалось, что отец не в районной больнице, а в частном подмосковном рехабе за высоким забором, где не работает двадцать седьмая статья Конституции. А еще – что он уже почти здоров, весел и просится на волю.

Тошнота отступила. Тесты на ковид и на беременность оказались отрицательными.

Я написала отцу: «Ты когда-нибудь был у деда на кладбище?»

Он долго печатал, но прислал только: «Никогда там не был, но примерно знаю». Телефон снова завибрировал. Я сняла трубку. Отец сказал, что не знает, почему за двадцать лет ни разу к нему не съездил. «Сначала в горах был, потом попал в аварию. Не пускает меня туда что-то, хотя они оба снятся мне, и отец, и мать».

«Давай съездим к нему и поговорим с ним. Думаю, что он нас услышит и простит».

* * *

В мае я прилетела в Москву и предложила отцу встретиться, но не чтобы покататься на велосипеде и даже не чтобы поесть мороженого в парке Горького, как в детстве. «Мы ему обещали, – написала я. – Ты ему обещал». Отец нехотя согласился на кладбище. Мы сели в поезд, вверх до конечной. По зеленой ветке ходили только старые, самые шумные поезда, и мы, перекрикивая грохот, выясняли, чем каждый из нас занимается и чем живет.

Вслушиваясь в обрывки слов, я посмотрела на его жилистые, темные от солнца руки, свободные от обязательств, и вспомнила, что ровно девять лет назад я ждала отца у станции метро «Третьяковская».

Тогда отец тоже выглядел веселым, много курил, приехал на велосипеде. Почти сразу он объявил, что на прошлой неделе снова был в загсе, потряс правой ладонью с широким серебряным кольцом на безымянном. «Это в пятый или в шестой? – поинтересовалась я. – Со счету сбилась уже». Ее звали Полина. И, кажется, это все-таки была пятая папина жена.

«Я послезавтра уезжаю».

«Куда?»

«В Малайзию», – сказал он и посмотрел на меня как будто в ожидании реакции.

Я опустила взгляд. «Когда теперь увидимся?»

«Не знаю… Может быть, никогда».

Это «никогда» вспыхнуло во мне, как будто он сказал, что кто-то умер. Вот он сидит передо мой, трясет короткими, слегка кудрявыми волосами, выглядит спокойным, почти счастливым. И говорит, что, возможно, мы видимся в последний раз.

Глядя на асфальт, я представила себе игровой автомат, показывающий правильные слова в такой ситуации, и дернула за рукоятку.

«Какого черта, папа?»

Нет, не то.

«Я люблю тебя?»

Да, но не сейчас.

«Зачем тебе уезжать?» – сказала я вслух.

«Понимаешь ли, детка, – так отец говорил мне, только когда вставал на место человека, знающего, как лучше, – ну не могу я здесь. Не мое это все, хоть и я люблю». Он указал подбородком на площадь и станцию метро. «Скучно мне… А там яхту купим, уже выбрали».

Я молчала.

«Свободы хочу».

Он торопился и старался незаметно поглядывать на часы, но и мне тоже было пора идти. Мы обнялись на прощание. Я села в машину к другу, выкрутила радио погромче и только тогда заплакала. Бабушка в этот день отмечала юбилей, мне предстояло ехать за цветами, идти за вином, резать салаты. В голове звенело – никогда. Никогда. Ни-ког-да. Как это вообще возможно?

Дома, уже в середине застолья, я шепнула маме, что отец уезжает. «Ну и пусть едет», – сказала мама, слегка качнув головой в сторону.

«Но он сказал, что мы, возможно, никогда не увидимся», – я заплетала бахрому скатерти в косички.

«Да он всегда так говорил, – ответила мама. – И ничего. Возвращался».

I

«Ваш паспорт, пожалуйста, и чемодан на ленту». На красном табло высветилось «26.4». Чтобы не платить за перевес, я поддержала чемодан коленкой – вышло дрожащих двадцать три. Девушка за стойкой посмотрела на меня, хмыкнула и наклеила бирку на ручку.

«Выход 17А. Приятного полета».

Через три часа двадцать минут я окажусь в берлинском аэропорту Тегель и начну жизнь в городе, где даже ни разу не бывала. Когда-то я собиралась поехать туда автостопом, пока жила год по обмену в Нидерландах, но не успела. Месяц назад я подписала контракт на практику в кинокомпании и получила рабочую визу на полгода.

Самолет кряхтел и гудел, щелкали ремни безопасности, пассажиры занимали места. Я прижалась лбом к пластику иллюминатора. Это уже третий раз, когда я переезжаю в новую страну и начинаю все сначала. И почему-то в этот раз уже не так страшно.

* * *

Уезжать мне не хотелось. В Москве, где я толком после школы никогда и не жила, я оставляла лучшее лето в моей жизни – первую настоящую влюбленность длиной в пять недель, три работы, ощущение легкости, свободы и разрешенной глупости.

На первую работу я вставала к пяти утра – сортировала вещи в подсобке магазина, наклеивала цены, общалась с угрюмыми коллегами. К трем часам моя смена заканчивалась. Я шла в частный университет, где получила место дежурного секретаря, и бессовестно засыпала у всех на виду. Меня пересадили вглубь офиса и дали стол с видом на электрички Курского направления. От меня ждали заполненных отчетов и ведомостей, но вместо этого я смотрела на проезжающие поезда и в полусне представляла, как еду на дачу, ем черешню и качаюсь в гамаке. Электрички уезжали без меня. Я утопала в офисном кресле.

Вечером я гуляла по июньской Москве, и времени на сон уже не оставалось. Город нагревался до +35, ночью спасала прохлада. Я возвращалась в торговый зал, где не работали кондиционеры. Уговорить себя проснуться в пять утра, чтобы пойти сортировать вещи за 152 рубля в час, становилось все сложнее. Из-за жары сотрудники магазина начали увольняться. Я понимала их, один час лета стоит намного дороже 152 рублей. Работать стало некому, меня поставили на кассу. Как в тумане я пробила последние вещи с несуществующей скидкой и уволилась сама.

Родители молча уехали на дачу. Я купила черешни, пошла в университет, открыла Excel и задремала.

Мне предложили работать по субботам. Я бродила по пустым аудиториям, как кот, загорала, лежа на столе, читала книжки и гуляла по Берлину на Google Street View, чтобы чуть-чуть привыкнуть к городу, который вот-вот станет моим новым домом. Но самое главное – у меня появилось чувство, что у меня есть первая, настоящая работа и за нее платят настоящие деньги.

Получив первую зарплату, я купила в студенческом кафе кофе и морковный торт. «Гамак – это, конечно, хорошо, – подумала я, – но морковный пирог на первую зарплату намного круче». Я отламывала по пористому сладкому кусочку с кремом и понимала, что теперь я вроде как взрослая. Вчера я ела гречку с тунцом, а сегодня у меня есть деньги, и вот они пахнут сладким кремом, бисквитом и грецким орехом.

Тем летом мама еще заставляла меня приходить домой к десяти. Я протестовала – до этого уже три года жила отдельно, в Финляндии и Голландии, но мама отказывалась идти на компромисс. По пятницам родители уезжали на дачу, и я, сидя в кроссовках, ждала их позднего звонка, уверяла, что ложусь спать, а сама бежала на последний поезд метро, чтобы гулять до утра. Деньги пахли кремом, свобода – горячим асфальтом, маминым парфюмом и липой.

Моей третьей работой стал «Циферблат», антикафе, где я научилась делать неплохой кофе и разговорить любого. Нам платили сто рублей в час, но важнее были не деньги, а возможность находиться с такими же юными и глупыми, как я.

Мы катались на мопедах, пели под проливным дождем на концертах. Все очень разные – кто-то бросил институт на последнем курсе, кто-то жил в «Циферблате», поругавшись с родителями, кто-то принес блохастого котенка, мы назвали его Захаром и поселили дома у мамы нашего друга. Мы писали тексты, кормили собой муравьев на бульварных газонах, влюблялись друг в друга на день, танцевали – счастливые, потные, под стробоскопом в «Кризисе Жанра», пили вино из чайника и закусывали копеечными чебуреками. Про дачу и гамак я больше не вспоминала. Мы и так находились в подвешенном состоянии, нас качало из стороны в сторону. Нам все было одинаково – и по плечу, и по колено.

* * *

За пять недель до моего самолета в Берлин я пошла на концерт в парк «Музеон», и там со мной случилось то, что обычно случается по закону подлости. Я познакомилась с другом моих друзей и поняла, что домой сегодня не приду. Мы проговорили до утра и разошлись с обещанием встретиться.

На следующий день я уезжала в Петербург. Друзья, у которых я спала на диване, одели меня по погоде, выдали мужские ботинки сорок второго размера, приготовили на вечер рижский бальзам и отправили гулять.

В Петербурге выспаться не удалось. Я гуляла двое суток подряд: каталась на «шестерке» Жигулей, и в салоне, и в багажнике, танцевала босиком у Инженерного замка, встречала рассвет на крыше многоэтажки у залива. Утром я пошла топтать паркет в Эрмитаж. Ноги отказывались ходить. Окситоцин заливал глаза.

В полном забвении я вернулась обратно в Москву. Боковушка плацкарта укачивала меня, как колыбель. Мне казалось, что я одновременно смотрю кино и читаю книжку про кого-то очень похожего на меня. Это лето не кончалось, хотя должно было бы.

Если в начале лета меня пьянила свобода, а в Петербурге рижский бальзам, то теперь я еще и влюбилась. Я перестала приходить домой в десять и объяснять родителям, что происходит. Заявилась в полночь с подсолнухом и дорожным знаком «Объезд слева» под мышкой. Мама отчитала меня за нарушение комендантского часа, отчим пробурчал что-то про административный кодекс. Я не слушала их – нет никаких запретов, тем более родительских, особенно когда через пару недель все и так закончится.

Это лето дало мне все то, чего у меня не было последние три года, – я говорила, влюблялась и пела на своем языке, я вырвалась из маленького европейского города, где все затихает в девять, я чувствовала себя настоящей и молодой. Я любила места, где я училась, но в Москве со мной случилась настоящая жизнь, пусть даже на пару месяцев. И мне ужасно не хотелось уезжать.

На визу в Германию я фотографировалась с траурным лицом, я хоронила это лето. Я призналась мальчику, что я в него влюбилась, а еще что через неделю я буду жить в Берлине и не знаю, останусь ли там. Я впервые призналась в любви, и это оказалось взаимно. Мы договорились, что никто никому ничего не должен. Конечно, мы все уже влюблялись за это лето, но в этот раз как будто по-настоящему.

Самолет вез меня в неизвестность – я летела в город, где знала только двух человек: своего начальника и приятеля Женю, обещавшего приютить меня на ночь. Если бы на паспортном контроле меня спросили: «Цель поездки?», я бы ответила, что еду за собой. Ни мама, ни бабушка толком не доверяли мне, ограждали от поздних вечеринок, создавали правила, которые нельзя нарушать, давали советы, подкармливали. После детства в Москве и трех лет в небольших университетских городках, где из развлечений только тихие пьянки, учебные проекты и спортивные эстафеты, я соглашалась на Берлин с восторгом и неуверенностью, потому что там меня точно ждут соблазны, безденежье и, скорее всего, одиночество. Мой отъезд казался мне авантюрой, на которую легко можно согласиться только в двадцать один год.

Провожая меня в аэропорт, мама сохраняла привычное хладнокровие, как будто ей все равно, коротко прижала к себе на прощание, мол, иди, что стоишь, а бабушка сжимала мои плечи и все повторяла: «Сашенька, ну как же ты там будешь совсем одна, ты же там никого не знаешь». Мама отпускала меня в Берлин, как собаку отпускают с поводка в лес, не заблудится и, если что, – найдет дорогу домой. Бабушка смотрела на меня неуверенно, будто я одна иду в Изумрудный город и при себе у меня только чуть-чуть мозгов и немного смелости. Свое сердце я оставляла в Москве, с ними. Я уезжала в Берлин, чтобы убедить маму, что пусть я и убегаю в лес, но возвращаться не хочу. Возможно, мне нужно одичать, и я попробую прожить без их опеки, хотя и не смогу прожить без их любви.

Полицейский ни о чем меня не спросил и вернул мне паспорт. «Проходите». Я забрала свой тяжеленный чемодан с ленты, вышла из дверей аэропорта и оказалась там, где уже бывала трижды – в новом городе, одна.

II

Утром я поехала на Александр-платц забирать ключи от квартиры, которую я сняла на первый месяц. Мы договорились встретиться с моим новым соседом Паулем под «Часами мира» в двенадцать, но кроме меня, я насчитала на площади еще трех девочек с чемоданами, а все взрослые мужчины с темными волосами в радиусе километра могли оказаться Паулем. Я подошла к парню, курившему неподалеку, и сделала жест, которым просят зажигалку. Он посмотрел на меня, на мой чемодан, затушил сигарету об асфальт и спросил:

«Ты – Саша?»

От неожиданности я потеряла голос, поэтому кивнула.

Его лицо осветилось улыбкой. «А, ну супер, – сказал он. – Я – Пауль».

«О, а я тебе как раз пишу в мессенджере».

«А у меня вот», – сказал Пауль и достал кнопочный телефон.

Он повел за собой в сторону девятиэтажек, от московских они отличались только плиточной облицовкой. Мы прошли во дворы с гаражами-ракушками и оказались как будто бы не в центре Берлина, а в спальном районе. Мы вошли в подъезд одного из таких домов, в нос ударил знакомый запах линолеума, дерматиновых дверей и дешевой краски для стен. Как и в Москве, они тоже были выкрашены в цвет влюбленной жабы.

За первую неделю мы успели подружиться. Он рассказал, что ему двадцать семь, родился в Берлине – как оказалось, коренных берлинцев в городе живет немного. По воскресеньям он ездил на обед к родителям, живущим в небольшом доме на границе с городом, недалеко от аэропорта Шенефельд. В эту квартиру он переехал лет шесть назад, чтобы наконец-то начать самостоятельную жизнь.

Пауль на долгое время стал единственным человеком в моем окружении, который не работал в офисе – закончил училище на механика и посменно работал на фабрике, собирал какие-то батареи. К креативному классу он относился скорее с недоумением, не понимая, зачем девушка из Москвы поехала в другую страну работать за пятьсот евро в месяц в каком-то кинопродакшене.

Как-то раз он не выдержал и спросил – для чего мне это нужно? «Неужели в Москве нет компаний, где можно зарабатывать больше? Тебя не пугают сложности или то, что ты будешь одна?» Я оторопела от бестактности и точности его вопросов и ответила, что, конечно, это все авантюра, но когда еще, если не в двадцать один, разбивать коленки о первые трудности вместо того, чтобы спать в наколенниках под родительским крылом. Я оказалась в Берлине, потому что дала себе обещание поехать куда угодно и ни от чего не отказываться, посмотреть, как живут другие люди, понять, чего я хочу, что могу. В Москву всегда можно вернуться, но я не хочу жить, чувствуя, как мою талию оттягивает страховочный трос.

Я спросила его, жил ли он когда-нибудь в другом городе. Он сжал губы и покачал головой.

«Домой пошли, сегодня „Герта“ играет».

* * *

Первый переезд – это прыжок в воду, когда не умеешь плавать. Я очень часто слышала от немецких коллег выражение jemanden ins kalte Wasser werfen¹, что значит поручить сложное задание непрофессионалу или неопытному человеку, подвергнуть кого-то испытанию. После школы я уезжала из Москвы, будучи домашним цветком в горшке. Когда родители посадили меня в поезд, мама сдержанно волновалась и говорила, что я как Юрий Гагарин, первый человек, покоривший космос, имея в виду, что я первая в нашей семье, кто покорит заграницу. Я чувствовала себя не как Гагарин, а как Лайка, запертая в космическом корабле без возможности вернуться назад, воющая в иллюминатор от ужаса и неизвестности. Конечно, я могла бы вернуться обратно в Москву, пойти в вуз на год позже моих одноклассников, но это означало оказаться позади, не справиться с первыми трудностями. Когда в свою первую снежную финскую зиму я приходила домой из института и пялилась в потолок, я много думала, что и как скажет мама. Я боялась, что она не разозлится или расстроится, а разочаруется во мне. Злость и грусть временны, а разочарование, как винное пятно, можно вывести, но след все равно останется.

В холодной воде мне пришлось многому научиться – конвертировать рубли в евро, думать на иностранном языке и сразу же отвечать на нем, освоить сослагательное наклонение и прочие вежливые тонкости, чтобы моментально не прослыть хамкой, запоминать имена и новые маршруты. Не все получилось сразу – первые полгода я онемела и общалась с однокурсниками только письменно, находила убежище в своей комнате, Москве и книгах. К весне ко мне вернулся голос, пропали желание исчезнуть и страх переспрашивать, если что-то неясно. Снова выглянуло солнце. На поезде в Москву я теперь ехала без желания остаться. Мне хотелось доказать себе, что смогу пройти этот путь сама. Я бросила себе этот вызов, и я же его приняла.

Во второй раз вода оказалась чуть теплее. Уехав в Нидерланды по обмену, я сразу после заселения в квартиру купила велосипед, сим-карту, съездила в «Икею» и посетила барахолку. Знала, сколько примерно денег у меня останется до конца недели, подучила словечки на английском, чтобы освоиться в компании таких же студентов по обмену, обзавелась друзьями и абонементом в библиотеку.

В третий раз я действовала, как во второй. Поехала на блошиный рынок в Мауэрпарке, нашла черный блестящий велосипед с гравировкой «Амстердам» и, влюбленная в него, даже не стала торговаться, отдала шестьдесят евро. Мне показалось, что это знак – предыдущий велосипед тоже был стареньким голландцем, может, он принесет мне удачу? Я не подумала о том, что он может быть краденым или сломанным, просто положилась на знак, который сама себе придумала. Счастливая, я вышла из парка, держа его за руль, села на пружинистое кожаное сиденье. Спустя несколько перекрестков стало ясно, что у велосипеда плохо схватываются тормоза. Когда я вернулась, рынок уже закрывался, и на месте, где я его купила, уже никого не было.

По дороге домой внутренний голос ругал меня за непроницательность и наивность, за желание довериться знакам вместо того, чтобы выяснить, что нужно знать, если покупаешь велосипед с рук. Еще мне нужно было объявить Паулю, что через несколько дней ко мне приедет бабушка и что она будет жить с нами неделю. Я предложила ей навестить меня попозже, через месяц-два, как только найду постоянную квартиру, но она была непреклонна – «Сашенька, ну как ты там одна, в большом городе, я тебя так не оставлю».

Пауль сидел на кухне, пил копеечное пиво «Штерни» из бутылки и снова курил за столом.

«Слушай, ко мне приедет бабушка, она поживет у нас? Неделю».

«Что, прямо здесь?» – спросил Пауль.

«Нуда, а что?»

«Да ничего. Ну ладно», – сказал Пауль. А потом переспросил: «Что, прямо из Москвы?»

Меня всегда поражало, что европейцы считали, что Москва – это где-то очень далеко, хотя лететь было столько же, сколько, допустим, в Мадрид, два с половиной часа. Иногда дорога от дома до аэропорта могла занять столько, а то и больше. Пишешь кому-то, что вылетаешь, а встречающий говорит: «Ладно, буду выезжать».

«Прямо из Москвы».

«Cheers», – Пауль поднял вверх бутылку «Штерни».

«Спасибо, я не хочу. Но cheers».

«Точно, это не тебе».

Я легла в кровать и размышляла, где ремонтировать велосипед и во сколько это обойдется. На общественный транспорт денег не было, ездить зайцем я побаивалась, поэтому выбор стоял между ходить везде пешком, ездить на велосипеде со сломанными тормозами и копить на новые. Пока зарплата не пришла, я решила рисковать.

У меня оставалось чуть больше трех недель, чтобы придумать, куда съехать. Я встретила бабушку в аэропорту, мы крепко обнялись, как будто не виделись не десять дней, а целую вечность. Бабушка постоянно спрашивала меня, куда мы едем, как я живу, чем я питаюсь, а главное – чем мы будем заниматься. Я ответила, что с ее приездом питаться я буду лучше, а что мы будем делать – я не знаю. Хотя, конечно же, я знала.

Галину Борисовну, мою бабуленьку, было сложно удивить студенческим бытом – она двадцать лет проработала в Театре оперетты и объездила весь Восточный блок с гастролями, от вахтовых поселков в тайге до Чехословакии. Бабушка поздоровалась с Паулем своим отработанным «Хэллоу», потом потребовала пива и чипсов и весь день мы провели дома, валяясь на жесткой кровати из палет. Это было почти как на даче, когда за окном тает лето, а ночи становятся глубже и холоднее. Больше бабушка не заставит меня провести день за синтезатором, разучивая новую программу для музыкальной школы, и не скажет мне приходить домой до наступления темноты. Я приду сама, прижмусь к ее маленькому, сухому телу, обниму ее как можно крепче и прошепчу, как сильно я ее люблю, и как я рада, что она здесь, со мной, в другой стране, но мы все также близки, как и прежде.

Утром я объявила, что мне нужно искать новое жилье, а это значит – ходить на просмотры.

«Но я не уверена, что нам стоит ходить вместе», – сказала я, опустив глаза.

Бабушка поджала губы. «Почему это мы не сможем? А что я тогда буду делать?»

Ее расстроенный голос пристыдил меня.

«Ладно, давай смотреть вместе. Только говорить буду только я, а ты будешь производить хорошее впечатление».

Так моя восьмидесятилетняя бабуленька и я начали ходить на просмотры квартир, на берлинском сленге «кастинги». Потенциальным соседям я писала о том, что я young professional, легкая на подъем, общительная, уважаю порядок и личное пространство. О зарплате практикантки и о том, что я приду не одна, умалчивала.

Мы ходили знакомиться с людьми, которые никогда не станут моими соседями, и весело тратили свое и чужое время. Я знала, что это все безнадежно, но не могла обидеть мою бабуленьку. В конце концов, она приехала сюда развлекаться. Когда мы заходили в очередную квартиру, она стояла за мной с понимающим видом, улыбалась и изо всех сил производила хорошее впечатление. Я, в свою очередь, как будто играла в театре, не зная слов. Не извиняться же, что я пришла не одна, и стоит ли объяснять, почему не предупредила заранее. Не знаю, что я бы сказала, приди моя будущая соседка на просмотр с бабушкой. В конце «кастинга» мне говорили, что у них есть еще кандидаты и что они непременно со мной свяжутся. Мы спускались вниз по лестнице, бабушка брала меня за руку и утешала: «Все будет хорошо, тебя выберут», – но я знала, что стану не соседкой, а смешной историей, рассказанной на новоселье.

Производить впечатление молча бабуленьке быстро надоело, ей хотелось общаться. С Паулем они разговаривали жестами. Он знал два слова по-русски, она три по-английски, я в эту дипломатию не вмешивалась. Как-то она залезла в холодильник и спросила:

«Сашенька, а где молоко? Мы же его вчера покупали».

«Ну, его, наверное, Пауль выпил. Мы вчера купили молоко, он сегодня принесет».

Бабушка нахмурилась и покачала головой.

«Сашенька, девочка моя. Я уже видела одну попытку построить коммунизм, но ничего хорошего не получилось. Так что пусть он купит свое молоко, а наше не трогает».

Я сбегала в магазин и купила три пакета молока, чтобы не разжигать классовую войну. И взяла два пива у Пауля, чтобы потушить гнев моей бабули.

* * *

Бабуля уехала, оставив после себя две кастрюли котлет. Я ела их три дня подряд, на завтрак, обед и ужин. Начались дожди, на велосипеде ездить стало сложнее. Тем временем в моей компьютерной игре открывались новые районы и новые персонажи.

Пара из модных молодых людей, желающая не только найти себе соседа, но и разнообразить досуг

Классический пианист со взглядом психопата, потребовавший от меня разуться до порога и ревностно смотревший, чтобы я ничего не касалась в его квартире

Девушка, живущая в двухкомнатной квартире с собакой и попугайчиком и сдающая комнату без окна

Компания молодых людей, предложивших мне выпить водки в ю утра, еще даже до того, как я сказала, что я из России

Коммуна художников, где мне сказали, что ищут кого-то, кому не надо рано вставать на работу, потому что они любят покутить в будние дни

Парень лет тридцати, невероятной красоты, предложивший мне жить бесплатно в его квартире в обмен на то, что он будет моим рабом

Группа студентов, устроившая мне устный экзамен по философии, потому что для них это было важнее, чем любовь к мытью посуды

Программистка из Испании, на чье объявление я откликнулась спустя десять минут после публикации

Пока я ехала по последнему адресу, дождь ненадолго прекратился. Уже неважно, какая будет квартира, есть ли там ремонт и что за человек моя соседка. Если ей безразличны мои взгляды на философию, а в комнате хотя бы есть относительно чистые стены и стиральная машина, пусть эта квартира будет моей, ну пожалуйста.

Я посылала Вселенной тысячу сообщений, как если бы писала смски бывшему возлюбленному после бутылки вина.

Услышь меня.

Дай мне шанс.

Я почти в отчаянии.

Хозяйку звали Анна, она провела мне тур. Квартира – обычная, комнаты три, одна будет гостиной. Я спросила ее, приходил ли кроме меня кто-то еще. Она покачала головой.

«Тогда, – спросила я. – Как насчет того, чтобы я въехала в сентябре?»

Вселенная снова пожалела меня. Пока я пересекала Шпрее, я шептала, что не подведу ее, не догадываясь, что Вселенной все равно, где, на что и с кем я буду жить. Нужно не подвести себя, а Вселенная как-нибудь справится.

На кухне было накурено больше, чем обычно.

«Я, блядь, не понимаю, что мне делать со своей жизнью», – сказал Пауль.

«Попробуй начать со слова привет», – улыбнулась я.

«Пфф, ну, привет».

«Что случилось?»

«Делаю налоговую декларацию. Хочу уволиться с работы. А твои как дела?»

«Замечательно, – сказала я. – Комнату нашла, так что съеду к концу месяца».

«Geil. Ну и где, сколько?»

«В Нойкёльне, 430 евро».

Пауль театрально подавился сигаретным дымом.

«Это что, мало или много?» – спросила я.

«Mein Gott, конечно, это много, вы откуда это берете вообще. В Нойкёльне!»

Пауль не догадывался, как сильно устарели его знания о рынке жилья в Берлине. Он жил в пузыре коренного берлинца, где квартиру все еще можно было снять за копейки или, в худшем случае, переехать обратно к родителям. Сидя на прокуренной кухне в блочной девятиэтажке, я слушала, как Пауль сокрушается, во что превратился его город и как даже пару лет назад было дешевле.

«Нойкёльн, твою мать…»

Так я впервые узнала, что Берлин уже не тот, что раньше. Теперь это знаете и вы.

* * *

Тридцать первого августа я снова взяла свой огромный чемодан и отвезла к Анне. Почему-то эта квартира перестала быть подарком судьбы, теперь мне казалось, что я совершаю ошибку. У Пауля я чувствовала себя еще немного туристкой, а здесь я подписала бессрочный контракт, и это обязательство навсегда. Комната сдавалась без мебели. Я стояла посередине четырнадцати метров гулкой пустоты. «У меня ничего нет, и неизвестно, когда будет» – эта мысль ударила хлестко, как пощечина. Я оказалась не готова к самостоятельной жизни.

У Вселенной я ничего нового просить не стала, только подзаработать немного денег. Через пару недель я нашла маленький фриланс бильд-редактором, открыла банковский счет, прописалась в квартире и съездила с начальником в «Икею». Я доверилась себе и Берлину, вопреки страху неизвестности, и решила, что надо принять этот вызов – попробовать осесть, никуда не сбегая.

С новой зарплаты я купила себе горчичное мужское пальто и сводила себя в Пергамский музей. На следующий день он закрывался на многолетнюю реконструкцию. Спускаясь по его ступенькам, я посмотрела на здание, уже затканное строительной паутиной, и сказала: – «Давай встретимся через пять лет. Посмотрим, как мы будем выглядеть».

III

Большую часть времени я проводила на работе – мы готовились к съемкам нашего фильма про разные арт-коллективы, очищающие помещения и людей от негативных воспоминаний. Мои коллеги вот-вот должны были отправиться в Москву снимать одну из таких групп, и я организовывала эту поездку. Они спрашивали меня – а это точно нормальная авиакомпания? Нормальная гостиница? Россия пугала их своей неизвестностью. Я успокаивала их и говорила, что они проведут лучшее время в своей жизни. Как только я забрала их паспорта с визами, менеджер арт-группы сообщила, что у ее лидера в момент подписания контракта закончились чернила в ручке…

Это знак, что в этот раз нам лучше воздержаться от работы с вами.

Продюсер откинулся на своем офисном стуле и сказал: «Не могу, середина дня, а уже так хочется напиться».

Я прошептала: «Ну, супермаркет открыт…»

«Александра, найди нам кого-нибудь еще. Может просто какую-нибудь арт-группу, которая изобразит обряд экзорцизма? У тебя есть креативные друзья?»

«Настолько креативных нет».

«Тогда попробуй хотя бы сдать наши билеты».

* * *

В ноябре выпал снег – коллеги сказали, такого почти никогда не бывает, и электрички начали ходить с перебоями. По дороге я зачиталась новостями: евро вырос до ста рублей. Теперь считать в магазине станет гораздо удобнее и больнее. Моя новая подруга Павлина, филологическая дива, учила меня немецкому языку в обмен на кофе и булочки. Два раза в неделю мы встречались в фойе библиотеки на Фридрих-штрассе. Я зашла через вращающуюся дверь и заметила ее. Мы сняли верхнюю одежду, я отряхнула волосы от снега, и, не сговариваясь, мы сказали: «Бля». Денег ни у нее, ни у меня не было – Павушка получала стипендию от московского университета, а я зарплату и стипендию, получалось примерно одинаково.

Павушка выглядела загадочно, будто обзавелась каким-то секретом. «Ты так хорошо выглядишь, ты что, с кем-то переспала?» – спросила я. А Павушка посмотрела на свои туфли и, улыбнувшись, сказала: «Да».

В этот вечер урока немецкого не получилось. Сначала мы хоронили рубль, потом купили маленькую бутылочку просекко, чтобы отметить ее интрижку с соседом. На прощание мы обнялись на морозе, но внутри было тепло – каждая из нас убедила другую, что мы справимся, а как иначе.

На работе я решила давить на жалость – попросила купить мне проездной под предлогом поездок в библиотеку. Мой начальник вскинул брови, но через два дня передал мне билет. Позже я пошла в его офис и объявила, что собираюсь поехать в Россию, но деньги есть только на билет в один конец. На самом деле мне просто не хотелось лезть и в и так похудевшую заначку. «Ну ладно», – сквозь зубы пробурчал продюсер. Все-таки моя рабочая сила стоит дешевле одного билета.

В моей жизни все было нормально, и это стало надоедать. Ни любви, ни приключений – снег, библиотека, офис. Коллега на работе отдал мне несколько билетов на концерт техногруппы, только почему-то места оказались сидячими. Новыми знакомыми я так и не обросла, поэтому позвала с собой Женю, с которым я познакомилась этим летом в Петербурге.

Женя несколько лет провел в относительно большом немецком городе, где, как он говорил, «увяз, поведшись на слишком легкие деньги», и работал в огромном айти концерне. Жизнь в городе Ш. в выходные замирала после восьми вечера. «От моего дома двадцать минут пешком до леса, где Шиллер читал друзьям своих „Разбойников“, хотя я жил в центре», – сказал он при нашей первой встрече. Он уговорил свою компанию перевести его в берлинский офис и, как и я, переехал сюда этим летом.

В день нашего знакомства, когда мы ехали в шестерке «Жигулей», я заметила, что он так витиевато говорит, как будто начитывает аудиокнигу.

Мы часто виделись – первые месяцы, таскали то мои, то его вещи с одной временной квартиры на другую, ходили на джаз-вечеринки в прокуренные клубы без вывесок, и иногда он брал меня в гости к своим друзьям. Как и Женя, они все были лет на пять-десять старше меня, жили в светлых квартирах со свежим ремонтом и скрипучим паркетом и приносили к столу вино дороже десяти евро за бутылку. В такие вечера я в основном молчала, опасаясь проговориться, что бывшая съемщица моей комнаты забрала свою кровать и теперь я сплю на полу на матрасе, а десять евро для меня – цена не гостинца, а продуктовой корзины на день.

Наши встречи давались мне тяжело, потому что других мужчин в моем окружении не было, и влюбляться в единственного друга, убеждала себя я, просто неразумно, но это не помогало. Он держал меня на вежливом приятельском расстоянии, отвечая на бытовые вопросы, но и не подчеркивал, что между нами ничего не может быть. Когда мы оказывались рядом, мое бессовестное сердце билось как сумасшедшее, лицо и уши вспыхивали без разрешения. Переписываться с ним стало мучением, я размышляла над каждым предложением, пока оно не становилось выверенным и деревянным. Я записывала наши прогулки в памяти, чтобы потом несколько дней подряд сгорать от стыда за то, какая я зажатая, душная и теперь уже совершенно непривлекательная. К моему облегчению, мы виделись все реже, потому что скрывать свои бестолковые чувства стало практически невозможно. В последний раз, когда он позвал меня гулять, с ним была девочка из Москвы, с которой он познакомился в тиндере. Мы провели вместе часа три, потанцевали в клубе, выпили по пиву, и возвращаясь домой, оглушенная этой встречей, я думала: «Интересно, почему он думает, что так можно?»

А с другой стороны, почему нельзя?

Набирая сообщение, я отчитывала себя за то, что до сих пор не могу успокоиться, и не хотела его звать. Но пригласила – билеты же пропадут.

* * *

После концерта Женя вызвал такси, оно почему-то оказалось грузовым. Женя сел спереди, остальные сзади, а я держалась рукой за кузов между передней и задней дверью и о чем-то задумалась. Женя сказал: «Поехали» и захлопнул дверь.

С моей ладонью внутри.

Руку прожгла дикая боль, но вместо того, чтобы заорать, я почему-то очень спокойно сказала: «Открой дверь, пожалуйста». «Какую дверь?» – переспросил Женя. «Вот эту дверь», – сказал таксист по-русски и перегнулся через него, чтобы ее открыть.

«Пошевели пальцами», – сказал Женя. Я пошевелила. Он выдохнул, вроде не сломано. «Ты че, хирург?» – подключился таксист. «Нет, – ответил Женя, – я просто Ремарка начитался».

Рука и особенно мизинец начали ныть так, что захотелось заплакать, а ситуация была смешная, и улыбаться тоже хотелось. Но нельзя. Мы вышли из машины, и Женя сказал, что я заслужила коктейль. Лучше бы я как-нибудь по-другому его заслужила.

Мы зашли в бар, и я спряталась в коридоре между двумя залами. Электрический ток в пальце усилился, и мне стало не только больно, но и жалко себя. Какая же ты идиотка, подумала я. Женя принес мне коктейль, я отпила из него и засунула в лед палец, чтобы холод заглушил боль. Через день я сделала рентген – трещина. Мне выдали пластиковый чехол для мизинца, как для мини-банана, и посоветовали ездить на метро.

Дома меня ждала незнакомка неопределенного возраста – может быть, лет шестидесяти. Она представилась Сабиной и на ломаном английском сказала, что поживет со мной вместо Анны пару недель. Сабина работала режиссером в театре, пила только травяные чаи, ходила исключительно с прямой спиной, и когда я горбилась, она хлопала меня по спине и говорила: «Mein Schatz, du bist Karaleeva»², с таким выражением, что только совсем дурочки, вроде меня, не могут понять таких очевидных вещей. Она спросила, что у меня с пальцем, я ответила что-то вроде: «побочный эффект несчастной любви». Думала, что она что-то скажет, но она промолчала – заварила чайник мятного чая и поставила Генделя через колонку на кухне. Мы пили чай при свете одной свечи, снаружи падал мокрый снег, и во всем мире ничего не происходило.

За пару недель до Нового года Женя написал мне смс с приглашением потанцевать. Я погладила палец и написала: «Денег нет». «Деньги не проблема, просто приходи». Я долго скакала перед зеркалом, мучаясь с выбором платья, и в итоге пошла в самом простом. У клуба Lido Женя стоял не один, с ним была пара улыбчивых незнакомцев, я даже не запомнила их имен. Как только мы вышли на танцпол, похожий на зал в провинциальном ДК, его приятели исчезли в толпе, и мы остались одни. Неожиданно, что в городе, где танцуют практически только техно, столько людей пришли плясать под блюз.

Танцевать при Жене было все равно, что говорить по-английски с носителем. Нет никаких четких правил, но я все время думала о том, как глупо выгляжу, что делать с руками, как двигаться ногам. Будто, оказавшись в воде, я разучилась плавать. Несмотря на платье и зимние колготки я ощущала себя голой. Можно ли танцевать так, чтобы тебя полюбили? Что вообще нужно сделать, чтобы тебя полюбили? Он потянул меня к себе и сказал, что научит меня делать волну.

Почему в детстве я не боялась танцевать? Да, все видят, но им все равно. Каждый думает о своем и про себя, и какая разница, как я танцую.

Женя похвалил меня и предложил выпить. На баре заказал две водки. Веселые люди пьют водку? В моей семье водку пили только грустные мужчины.

Мы стояли очень близко друг к другу, и эту близость надо выдержать. Как говорят психологи, «побудьте с этим», – а мне очень хотелось исчезнуть. Из клуба, из Берлина, из своего тела, – я влюбилась в человека, потому что толком ничего про него не знаю, потому что он не подпускает меня к себе, это и сводит меня с ума, заставляет дрожать, краснеть и млеть перед любым человеком, который ничего ко мне не испытывает.

Я сказала, что мне нужно пойти подышать, потому что знала: в этом клубе есть курилка. Вышла в одном платье, а там декабрьская берлинская ночь. Подняла глаза вверх, увидела звездное небо и надпись на соседнем доме – Fickt Euch Alle – буквально «ебись все конем».

Голос со спины спросил, как дела. Женя принес еще две стопки водки, как он выразился, чтобы согреться. Нормально дела, сказала я, и выпила оба шота из его рук. Женя крепко обнял меня и пропел на ухо: «Girl, don't fall in love, it could be dangerous».

Он предложил поговорить. Я уже знала, о чем, и поэтому перехватила инициативу.

«Если я тебе сейчас кое-что скажу, я больше не смогу с тобой общаться».

«Сможешь».

«Ну я это, влюбилась в тебя». Села на корточки, и с этой перспективы он казался еще более недосягаемым. Он тоже опустился на пол и на мой уровень откровенности и начал говорить такие правильные и нужные слова, очевидно, прописанные в методичке по ликвидации последствий неуместных признаний в любви.

Что это все от лукавого – check.

Что это пройдет – check.

Что если бы это была на самом деле любовь, то ее было бы проще отпустить, – check.

Что если бы мы начали жить вместе, ты потом увидела бы, какой я еблан, – кажется, этого в методичке не было.

Мы сидели под звездной декабрьской ночью на мокром дощатом полу, а сверху серебряной краской сияла надпись «Ебись все конем». Женя еще не знал, что мне не впервой прибиваться к скучающим молодым мужчинам, проявлявшим ко мне любой интерес кроме романтического, за это я их и любила. За то, что давали мне надежду и ничего от меня не хотели, кроме дружбы. Они давали мне трепет внутри и ухающее сердце, сами того не зная, ничего для этого не делая. Эти влюбленности – как учебные тревоги, без пожара, только его репетиции, где нет ни чувства, ни обязательств, ни ожиданий. Единственное условие – не надо взаимности или отвержения, нужно просто все оставить как есть. Если бы он сказал «Да, я тоже тебя люблю», я была бы как те люди, что звонят в входную дверь и предлагают поговорить о Боге. Они привыкли, что им отказывают – «Спасибо, нет», – а если кто-то соглашается, уверена, они удивлены, что кому-то это интересно.

Он помог мне подняться и отвел к себе. Следующие шестнадцать часов мы смотрели клипы на проекторе, с перерывами на поспать и поплакать, ели быстрорастворимую лапшу и вареные яйца, пили вино.

В семь вечера следующего дня я собралась ехать домой. Мы попрощались, как будто этого разговора и не было, но я знала, что все, что могло случиться, уже случилось. Меня разочаровал не его отказ, а что меня раскрыли. Он не виноват – это я облажалась. Это я подошла к нему слишком близко.

Поезд вез меня из тьмы в тьму, от Жениного дома к моей станции. Я заметила молодую пару – оба в пушистых дубленках, тепло одетые, похожие на воробьев. Девушка в грубых ботинках дремала на плече у взъерошенного молодого человека, и его рука касалась ее руки. Взглянув на них, я подумала, что когда-нибудь такое может произойти и со мной. Вдруг я полюблю, все же нуждаясь в ответном чувстве.

Выходя из вагона, я решила, что пора разрешить себе сходить на свидание и посмотреть, что из этого может получиться.

Осторожно, двери закрываются. На этой станции я еще никогда не выходила.

IV

Моя первая зима в Берлине оказалась гораздо мрачнее и холоднее, чем я ожидала. Матово-стальное небо, набухшее от влажных облаков, и скупой свет газовых фонарей, часто включающихся уже после заката воображаемого солнца, задавали депрессивный тон всему городу. Вместо снега, неспособного удержаться на улице дольше дня, шел мелкий ледяной дождь, утягивающий за собой в ливневые решетки все насыщенные цвета. В Финляндии пусть темнело и рано, но несколько дневных часов город заливало солнце, а ночью метель кутала его в пелену. Берлин же стоял продрогший, хмурый и нагой.

Коллеги на работе сказали, что хоть так и будет всегда, но пережить первые два месяца – уже победа. «Каждый спасается, как может, – сказал мне режиссер, когда мы пили кофе в перерыве, – кто-то предпочитает суп из мухоморов, а кто-то – витамин D». «А ты что предпочитаешь?» – спросила я. Он ответил, что пьет антидепрессанты и уезжает на море под Новый год. «Десять дней смотришь на море впрок, – сказал режиссер. – Потом в почтовом отделении берешь открытки с красочным видом, закрепляешь эффект, и жить становится легче».

Вместо моря и открыток я выбрала свидания. Я скачала тиндер, загрузила пару фотографий и свайпнула Тома вправо. Через несколько дней мы сходили на свидание в бар, и вот встретились еще раз.

После моего нелепого объяснения в чувствах к Жене я не рисковала ходить на свидания во второй раз, я их саботировала – то не оставил чаевых, то улыбка, как у маньяка, то ниже меня ростом. Я убеждала себя в том, что хочу влюбиться, но оказавшись перед новым молодым человеком, сочиняла повод, чтобы уйти – соседка забыла ключи, надо покормить кота, мне завтра рано вставать. Но Том оставил щедрые чаевые, скромно улыбался, и я была ему по плечо. А еще он как будто ничего про себя не придумывал, и мне пришлось следовать его примеру. Я поймала себя на желании увидеть его еще раз, и, может быть, еще раз? В Берлине не принято признаваться, что ты хотел бы новой встречи, и тем более, что ищешь любви. Писать об этом в приложении для знакомств – черная метка. Том в Берлине год, я шесть месяцев, и вот мы сидим напротив друг друга, он мне нравится, и я его боюсь, и, кажется, он боится меня тоже. Вдруг мы влюбимся, но в разных людей? Ни он, ни я не знаем, сколько таких свиданий у нас запланировано до конца недели.

Мы потягивали джин-тоник, и после второго я поймала себя на мысли, что у него красивые, длинные ресницы. Том пригласил к себе выпить чаю, сказав, что живет недалеко. Возвращаться домой пешком не хотелось. Мы шли по набережной Ландверканала, по самой дорогой части восточного Кройцберга.

Крыши старых домов уже начинали застраиваться пентхаусами, а стоимость аренды расти. Я задала ему самый важный берлинский вопрос – сколько он платит за квартиру. Он назвал цифру в три раза больше моей. «Это налог на роскошный вид?» – спросила я. Проходя мимо кустов, я услышала шорох, а у воды кто-то громко рыгнул. «Нам сюда, за калитку», – Том тронул меня за плечо и повел в сад.

Если на первом свидании Том излучал легкость, то на втором в его красивом голосе появились нотки безысходности. Большую часть времени Том проводил дома, днем работая сисадмином, а по вечерам записывая музыку. «Клубная тусовка, – сказал он, – не располагает к близким отношениям. Я всегда поражался тому, как люди знакомятся в клубе, и потом у них что-то завязывается. Это как сходить в кино на свидании, или в музей. Вы почти не разговариваете и изучаете друг друга по шагам, пройденным от картины до картины, по вздохам в кинотеатре, по сжатой ладони в твоей руке».

Я не знала, что ответить, потому что на меня всегда шикали смотрители в музеях. Том продолжил:

«Мне нравится смотреть, как люди меняются в танце и как я могу изменить их движения, создать ритм. Ты сразу же видишь отклик и понимаешь, говно твой трек или нет. На моей основной работе нет отдачи. Ну настроил ты ноутбук дизайнеру, ну глава отдела маркетинга не может что-то распечатать. Они относятся к тебе вежливо, но приходят к тебе только с проблемами. На танцпол люди приходят не за этим, а за свободой. И я могу эту свободу им дать, даже если мой сет длится всего час».

Он спросил меня, люблю ли я техно. Я смутилась, но честно ответила, что нет, не люблю, и, чтобы сменить тему, попросила долить мне кипятка в кружку. Пока он суетился на кухне, я разглядывала его книги – «Glamour of Grammar» для писателей, селф-хэлп литература «The Art of Not Giving a Fuck» и энциклопедия по уличному граффити. Я подумала, что тоже не представляю, где люди завязывают близкие отношения в реальной жизни. Не на работе, не в клубе, не в музее – но где-то же должны собираться те, кто не нашел своих людей.

Мы сидели на полу почти напротив друг друга, пили чай. Я прислушивалась к его квартире – в коридоре стрекотала лампа, трубы, уходящие от батареи в потолок, гудели, играла спокойная музыка. Том включил плейлист «Звуки для растений» – наши чашки бесшумно приземлялись на ковролин. Обнявшись, мы еще долго лежали на полу. Он прикрыл глаза, но не приставал ко мне, что тоже было удивительно для Берлина. Чем дольше я с ним находилась, тем больше понимала, что не хочу с ним спать. Вряд ли я умру с ним от скуки. Я просто его не заслуживаю и не хочу втягивать его в игру, где он будет для меня привлекательным, только если будет дружить со мной, изредка заигрывая и сводя меня с ума.

Когда я проснулась на полу, мы оба были в одежде. Ночь расступилась, сад за окном посветлел. Том лежал, повернувшись ко мне спиной, мою руку он выпустил. Я постаралась бесшумно встать, оглядела его комнату, не забыла ли я чего, и заметила на полу валяющуюся визитку с его именем и фамилией. На обратной стороне я написала «спасибо за чай», тихо закрыла входную дверь и все равно пешком пошла домой.

* * *

В мою дверь постучала Анна. «Ты спишь? – спросила она. – У нас будет гость. Сабина, кстати, тоже здесь. Приходи завтракать».

Раздался звонок домофона, шаги, щелкнул замок, через открытую дверь загудел лифт, послышался мужской голос. Я замерла, но когда звуки переместились на кухню, вышла в ванную, кое-как причесалась и умылась. Кажется, порядок.

Я открыла дверь, и все замолчали. На месте, которое обычно занимала я, спиной к окну, сидел мужчина лет тридцати пяти, с прямой спиной и темными волосами. На нем была голубая рубашка, а шею обвивал летний шарфик. «Немец», – подумала я. Сабина и Анна махнули рукой, мол, садись к нам.

«Здрасьте», – сказала я по-немецки.

«Привет», – ответил мужчина.

На нашем кухонном столе, где в основном Анна и я ели макароны или гречку с соусом, появились блины, белая спаржа и открытая жестяная банка с непонятным мясом, напоминающим что-то среднее между тушенкой и паштетом.

Я осторожно потрогала содержимое банки ножом, как будто проверяя, живое ли оно. Гость перехватил мой сомневающийся взгляд. «Это леберкезе, вкусная штука, – сказал он. – Меня Питер зовут».

«А меня Саша», – ответила я, не отрывая взгляда от банки.

Анна пояснила, что Питер пришел в гости, так как ему нужно срочно съезжать с мастерской и он хочет снять у нас комнату.

«О, мастерская, прикольно, – сказала я. – Вы чем занимаетесь?»

«Я – художник».

По моему лицу невольно проскользнула улыбка. «Как каждый третий в этом городе. Смотрите, из нас только Сабина не живет в Берлине, вы как раз третий получаетесь».

Питер вежливо улыбнулся и спросил, чем занимаюсь я.

«Я – ассистент продюсера».

«Совсем другое дело, – отозвался Питер и иронично покачал головой. – Хотите чаю?»

Леберкезе оказалось съедобным, блины – фантастическими. Не знаю, какой он художник, но готовит отменно, подумала я.

«Извините, я сегодня еще не ложилась, – сказала я, вставая. – Пойду».

«Танцевали до утра?»

«Нет, молчала с техно-диджеем, – ответила я. – Приятно было познакомиться».

Следующую вылазку на кухню я совершила в районе четырех дня. На кухне сидела Анна. Она спросила меня, как я отнесусь к тому, что Питер у нас поживет.

«Пусть тогда переедет в мою комнату, а я перееду в гостиную, там есть балкон», – сказала я.

«Но Питер как раз туда хотел», – ответила Анна.

«Если он платежеспособный, пусть возьмет мою комнату, она побольше».

«То есть ты за?»

«Наконец-то мужик в доме будет. Лампочку в коридоре вкрутит».

Стоит ли говорить, что все время, пока Питер жил с нами, лампочка в коридоре так ни разу и не зажглась.

* * *

Меня разбудил грохот. На часах – семь утра. Я проползла от матраса до двери, чтобы посмотреть, что происходит – неужели Анна вернулась из отпуска? – и увидела Питера. Он открыл дверь своими ключами и заносил коробки в мою бывшую комнату. Я оделась и вышла, чтобы поздороваться. Питер начал быстро говорить по-немецки, не давая вставить ни слова, я ждала, пока он договорит, и утвердительно кивала головой. Не поднимать же руку, как в школе. Когда он замолчал, я сказала: «Ты знаешь, Питер, это все было очень интересно, но я, к сожалению, ничего не поняла, потому что у меня плохой немецкий. Переведи, пожалуйста». Он улыбнулся и сказал, что ему жаль, что он приехал так рано и, судя по всему, меня разбудил. «Я перееду сам только через две недели, вещи пока тут побудут, без меня». Окей, ответила я и пошла собираться на работу.

Чем он занимался, оставалось загадкой: уходил засветло, на кухне появлялся редко, в основном сидел в своей комнате за приоткрытой дверью. Как-то раз мы столкнулись с ним у раковины, и он слегка возмущенно спросил, почему у нас такой беспорядок, мы же девочки. Я ответила, что если ему не нравится, он может убраться сам. Питер хмыкнул и ушел.

Утром я вскипятила чайник и налила себе воды в чашку. Сделав первый глоток, я почувствовала химозный вкус лимона. Как герой чеховского рассказа, который по ошибке выпил керосин, я представила себе, как моя могила покрывается зеленью, а над ней щебечут птички…

«Есть кто дома?» – закричала я в панике.

Питер высунул голову из своей комнаты.

«Можешь понюхать ЭТО?» – дрожащим голосом спросила я.

«Ой, я забыл вылить лимонную кислоту из чайника, это от накипи», – сказал Питер.

«Какого черта? – заорала я. – И что, это ядовито?»

«Нет, но дальше я бы это пить не стал, – сказал Питер. – Ты сказала убраться – я убрался».

«Вот козел, – подумала я. – Но порядок навел хорошо».

* * *

Про Первое мая в Берлине я слышала много легенд, будто это праздник непослушания, но в рамках умеренной вседозволенности. Говорили, что ежегодный протестный марш из глубины района Нойкёльна до Кройцберга всегда заканчивается дракой с полицейскими и бесконтактным обменом стеклянных бутылок на слезоточивый газ. Отделения банков и ювелирных магазинов на улице, где идет шествие, на всякий случай забивают фанерой витрины – выйдет дешевле, чем ставить новое стекло или оттирать граффити. Местные жители увозят машины в соседние районы, создавая парковочный коллапс – если автомобиль подороже, он легко станет жертвой, принесенной на костер революции. Весь конец апреля город и активисты соревнуются в первомайских плакатах – управа зовет всех на уличный фестиваль с домашней едой и концертами, а организаторы марша требуют выходить на улицы в знак солидарности со всеми, кто выйти за себя не может. Коллеги, мои основные путеводители в городском досуге, посоветовали либо прибиться к какой-нибудь веселой компании, которая если не позовет на рейв, то сама его организует, либо провести этот день в лесу, что они и планируют.

Желающих пойти со мной не нашлось – Женя не взял трубку, Павлина сказала, что вместо революции выбирает наконец-то опустевшую библиотеку. Я поехала к станции Хермпанн-платц, где через несколько часов марш должен был завернуть из Нойкёльна в Кройцберг и где, по моим ощущениям, происходило все самое интересное.

Улица Коттбусер-штрассе, уходящая от Херманн-платц к одному из центров города, а в Берлине их как будто бы несколько, всегда полна злых людей – водители ненавидят велосипедистов, велосипедисты ненавидят всех. Но в этот день сюда пришли молодые люди: они стояли, сидели, танцевали на проезжей части. У каждого пятого за спиной была переносная музыкальная колонка. В основном все пили из горла игристое вино Rotkäppchen с отчетливой ноткой этилового спирта, очень напоминающее «Советское шампанское», которое продавщица тайком продавала нам перед школьной дискотекой, или самое популярное среди панков пиво «Штерни». Изредка раздавались крики: «Скажем капитализму – нет!», но для настоящего протеста было еще слишком рано.

Я прошла мимо очереди к пожилой турчанке, торгующей лахмаджуном и бёреками. Сзади нее висел плакат «Никакой революции на голодный желудок». Из подъезда выходили молодые ребята с железными подносами и собирали мусор вокруг столика.

Побродив между захмелевших и как будто бы счастливых прохожих, я думала, что, наверное, мне стоит поехать домой – в одиночестве становилось неуютно, как будто бы я пришла на вечеринку без приглашения. К тому же, едва солнце скрывалось за тучами, резко начинало холодать. Я почувствовала чью-то руку на плече и увидела Эйлин, мою бывшую однокурсницу из Финляндии. «О боже, это ты?!» – не сдержавшись, крикнула я. Мы обнялись, и она представила меня своим друзьям – молодые, приветливые люди, чьи слегка раскрасневшиеся лица украшали блестки.

«Ты чего, одна тут?» – спросила Эйлин. Пока я лихорадочно думала, признаться ли ей, что я не нашла себе никакой компании, она снова приобняла меня и сказала: «Да и неважно. Хочешь с нами погулять?»

Я была так счастлива и удивлена ее появлением, как будто она фея-крестная, которая зовет меня на настоящий панк-бал. «Да, я очень хочу! Но мне надо зайти домой переодеться. Напиши, где вы будете через час».

Транспорт уже не работал, и домой я шла пешком, окрыленная своим случайным избавлением от одиночества. В уверенности, что дома никого нет, я распахнула входную дверь, распевая «Take me out», и осеклась, заметив фигуру Питера за письменным столом. Он сидел в сумерках, не включая свет.

Я надела зимнее песочное пальто и поставила турку с кофе на плиту, чтобы взбодриться перед выходом. Может быть, у соседа есть что-то покрепче, подумала я, он ведь выглядит взрослым. У взрослых всегда есть что выпить.

Мы с Питером почти не разговаривали, не из-за неприязни, просто и он, и я приходили домой с работы в разное время и почти не пересекались в общих пространствах. Я видела, что он покупает продукты в турецком супермаркете, и после него на кухне всегда оставался приятный запах чеснока, лука и оливкового масла.

Я постучала в приоткрытую дверь. Питер сидел спиной к двери и сказал: «Ага», не прекращая печатать. Я выдержала паузу, чтобы посмотреть, какой стала моя комната – в ней появилось столько вещей, сколько я, наверное, не успела бы нажить за годы. Серые коробки из строительного магазина, подрамники, бумаги стояли у стен. Через несколько секунд Питер повернулся ко мне, посмотрел на меня рассеянным взглядом, и я пожалела, что потревожила его, таким он выглядел серьезным и уютным. Человек занимался делом, а я пришла спросить про выпить.

«Привет, – сказала я. – Не помешаю?»

«Нет», – Питер улыбнулся.

«Что дома сидишь?»

«Даже не знаю, нет настроения куда-то идти».

«Может прозвучать странно, но у тебя нет чего-нибудь выпить?»

«Выпить есть, – сказал Питер. – Вот тут», – и указал на серый пластмассовый ящик из строительного магазина.

Он встал и загремел бутылками. «Виски устроит?» – спросил Питер, не поворачиваясь.

«Вполне», – ответила я и услышала шипение кофе на плите.

* * *

В детстве, когда мама по утрам собиралась на работу, она всегда варила кофе. Молола зерна на визгливой электрической кофемолке, ставила турку на плиту и уходила сушить волосы или одеваться. Каждый раз, услышав шипение кофе на плите и характерный запах сгоревшей гущи, она в три прыжка преодолевала расстояние от самой дальней комнаты до кухни, чтобы убрать его с конфорки.

В старших классах я начала варить себе кофе сама и только тогда поняла, что он должен не убегать, а только слегка приподняться над поверхностью турки. Это стало моим первым открытием во взрослой жизни.

* * *

Питер принес бутылку и две рюмки на кухню.

«Колы нет».

«Ладно, давай так. Ты будешь?»

«Уф, без колы? Ну давай».

Мы чокнулись, глядя друг другу в глаза. Удивительно, что когда весь город танцует и кутит, Питер сидит дома за письменным столом, как будто сегодня обычный рабочий день. Я хотела спросить его, чем он занимается, но постеснялась. На мгновение мне захотелось остаться дома и поболтать с ним, таким уютным и серьезным он показался, в отличие от всех, кто праздновал Первомай. Но меня уже ждали мои новые приятели, поэтому я сказала себе, что нужно познакомиться с ним по-человечески. Я осушила виски, долила холодной воды в кофе, чтобы выпить его быстрее, и пошла собираться. Питер стоял в дверном проеме своей комнаты и смотрел, как я суечусь, а я бормотала себе под нос – губная помада, где кошелек, где ключи.

«Удачи на поприще революции», – улыбнулся Питер и закрыл за мной дверь.

Стопка виски приятно разлилась по телу, от горла до конечностей.

Следующие шесть часов я провела в компании Эйлин и ее друзей, которых я чудом снова нашла, несмотря на неработающую связь. Неожиданно посередине прогулки мы встали в очередь около какого-то сквота, и я с легким ужасом поняла, что мы вот-вот попадем на технорейв. Идти так рано домой мне не хотелось, не могут же чудеса так быстро заканчиваться. Но больше техно я ненавидела только лук.

Пока новые знакомые уходили в отрыв под стучащую электронику, я достала звукоизолирующие наушники и включила Дэвида Боуи. Наверное, слушая свою музыку в потной толпе, я могла бы претендовать на звание самого одинокого человека на этой вечеринке и в этом городе. Но, закрыв глаза и чувствуя тепло, исходящее от моих соседей по рейву, я впервые почувствовала себя пронзительно счастливой, принятой именно такой, какая есть, собственной героиней одного-единственного дня.

На прощание меня попросили одолжить билетик на метро для самокрутки, и вместо использованного я случайно дала новый. Когда я добралась до станции, поняла, что ни денег, ни проездного у меня нет. Я шла домой пешком, одурманенная звуками, крепленым вином и знакомством с людьми, с которыми у меня, кажется, есть что-то общее, хотя бы прекарная профессия и молодость. На светофоре я стояла чуть покачиваясь, будто готовясь взлететь над перекрестком, районом, городом и над неизвестностью, которая ждала меня через пару месяцев после окончания моего контракта. Где-то вдали звенели бутылки и шумел голос из громкоговорителя.

Когда я открыла дверь в квартиру, свет в комнате Питера не горел. Турка была помыта.

* * *

Наконец мы столкнулись на кухне, я одновременно жарила кабачки и варила гречку. Я уже знала, что на вкус будет не очень, но ничего другого в холодильнике не нашлось.

«Если хочешь, там еще есть», – я кивнула в сторону плиты.

Он опасливо посмотрел в мою тарелку и спросил: «И как, вкусно?»

«Ну… Пойдет», – ответила я.

«Хочешь, я что-нибудь нормальное приготовлю?» – спросил Питер.

Он сварил белую спаржу, запек картошку и сам сделал соус холландез.

Ели мы молча.

Гречку я выкинула вместе с кабачками.

V

Питер курил табак Pueblo в желтой упаковке, в семь утра исчезал из квартиры, а возвращался около пяти вечера в сером рабочем костюме с пятнами белой краски. Покупал оливки в турецком магазине – я украла у него пару штук из большой банки. Знал толк в вине – в холодильнике стоял рислинг не из районного супермаркета. Дверь в свою комнату, бывшую мою, он оставлял открытой, так принято в основном в немецких коммуналках. Это одновременно и означает доверие к соседям, и создает ощущение более открытого пространства. Как-то раз я что-то у него спросила, и он пригласил меня войти. Пока он искал то ли скотч, то ли ручку, я рассмотрела его комнату повнимательнее, чем в прошлый раз. Кроме подрамников и холстов, я заметила картонные коробки, раскрашенные под немецкий аналог хрущевок, стопку модного журнала про искусство Monopol, книги по психологии, маленького Будду, пристроившегося рядом с бутылкой безалкогольного пива, рубашки всех оттенков голубого и две пары ботинок – одни, видимо, для работы, тоже в краске, а другие, будапештеры, – парадные, почти новые.

Мой берлинский быт – несколько книг, все на русском языке, платья из секондов, три пары обуви, все по берлинским меркам парадные, а по московским – на каждый день. У меня нет шкафа, и моя жизнь на виду у каждого, кто проходит по моей комнате от двери до балкона. Я не обросла вещами, только впечатлениями и тревогами, сложенными в воображаемый рюкзак, который все время ношу с собой. Отсутствие барахла дарит легкость, но не дает мне осесть. Я могу хоть завтра переехать в другую комнату, квартиру, страну. С этой квартирой меня мало что связывает, ну, может, кроме новых воспоминаний и контракта.

Питер возил всю свою жизнь с собой, и даже пять минут, проведенных среди его вещей, рассказали о нем больше, чем он сам за все то время, что мы были знакомы.

По вечерам он сидел перед ноутбуком или читал газету на балконе. Как все немцы, Питер постоянно пил чай с мятой или с фенхелем, иногда доставал вино и приглашал Анну и меня. В один из таких вечеров мы наконец-то разговорились. Я узнала, что он вырос в маленьком городке на юге Германии, там же открыл свой ресторан, а еще учился на искусствоведа и скульптора. Питер упомянул, что он получил диплом с отличием. Через семь лет ежедневной работы на кухне он решил, что с него хватит, продал все имущество, кроме винтажных тарелок, и переехал в Берлин.

Я смотрела на него и пыталась измерить его историю в годах. По немецким мужчинам невозможно определить возраст. Как будто на тридцатилетие государство присылает им волшебную таблетку, замедляющую любые признаки старения, и непонятно, тридцать два ему или сорок два.

Питер спросил меня, чем я занимаюсь. Я ответила, что готовлюсь к невнятному будущему, но не стала утомлять его лишними подробностями. Работаю в кино девочкой на побегушках, пишу пресс-релизы, стою между продюсером и режиссером, чтобы они не убили друг друга. Транскрибирую тексты. Рассказываю истории за еду.

Он улыбнулся и сказал, что раз только за еду, то он что-нибудь приготовит. Истории требовать не стал.

Питер резал овощи на одинаковые ломтики, на кухне не суетился, у него, в отличие от меня, ничего не горело и не убегало. Вода в рисе испарялась как по кулинарной книге, мясо покрывалось образцовой корочкой, соус из кокосового молока довольно булькал в кастрюльке. На кухне все подчинялось его движениям, было под его контролем. Я восхитилась, настолько талантливо он со всем управлялся и спросила, как у него так получается. Питер ответил, что это результат шестнадцати часов на кухне каждый день семь лет подряд. А еще, сказал он, еду нужно любить.

Так я поняла, что разница между нами не только в мастерстве, но и в отношении. Я воспринимала еду как средство, а он – как искусство.

* * *

Каждое утро птицы начинали сплетничать с рассветом все раньше. Это значит, что дата премьеры нашего фильма и вместе с тем конец моей практики становились все ближе. В офисе меня никто не замечал. Я приходила туда без пятнадцати десять, встраивалась в интерьер, как интерактивная кукла, в обед исчезала, а потом так же незаметно возвращалась и сидела до конца рабочего дня.

За три недели до этого я набралась смелости и прогулялась со своим режиссером, Симоном, до метро. Я сделала вид, что мне по пути, и спросила его про мои перспективы. «Ну… – начал он, слегка ускоряя шаг, как будто убегая от моего вопроса. – Шансов немного.

Но ты ведь молодая, сколько тебе лет, у тебя все будет хорошо».

Это звучало так, как будто молодость решает все проблемы, но на самом деле она лишь немного упрощает мне жизнь – у меня никого и ничего нет, мне не за что держаться и поэтому нечего терять.

Все знали, что я ухожу, но никто не говорил об этом вслух. Как-то уже вечером меня позвали в переговорку, где сидели мой косматый рыжий продюсер, Марко, Йенс, другой продюсер, вечно занятой и горящий на трех проектах, и глава нашей кинокомпании, Никлас, наверное, самый непроницаемый человек, которого я когда-либо знала.

«Ragno del cazzo»³, – зло шепнул Марко.

Я посмотрела наверх – угол был заткан паутиной. Подумала, что вряд ли мне еще есть что терять, глубоко вдохнула и…

«У вас еще будут проекты, на которых я смогу поработать?» – выпалила я.

«Что?» – спросил Йенс, оторвавшись от экрана.

«Спрашивает, – меланхолично сказал Никлас, – Может ли она у нас еще на каких-то проектах поработать».

«А, – выдохнул Йенс. – Нет, таких нет».

«Да сейчас вообще непонятно, что с кино будет», – сказал итальянец.

«Да и не женская это профессия», – добавил Никлас.

Итальянец поперхнулся кофе.

«Ну… – сказал Йенс. – Нам правда нечего тебе предложить. Финансирования ждем».

«Попробуй, может, найти работу в рекламе… поработаешь в рекламе, опыта наберешься…» – сказал итальянец.

Я подумала: «Попробуйте сходить нахуй с моим российским паспортом».

Но вместо этого сказала: «Спасибо за честность. За опыт тоже спасибо».

«Да у тебя все будет хорошо, – сказал Марко. – Ты ведь молодая».

Жаль, что как строчка в резюме это не выглядит солидно.

Из офиса я пошла домой пешком. Духота, запах офисной мебели и наконец-то озвученного решения навалились на меня, будто я несла за спиной мешок с булыжниками, и теперь он будет со мной, где бы я ни находилась – когда завтра вернусь на работу, когда пойду на вечеринку, когда буду разговаривать с Питером на балконе.

Мое будущее стало уравнением со всеми неизвестными. Задачкой, где главным условием стало продлить себе вид на жительство. Всю мою школьную жизнь мы ругались с мамой по поводу моей тупости в математике, и иногда, не выдержав, она кричала: «Как ты не можешь понимать таких простых вещей?» Теперь я не могла огорчить маму своей глупостью, она бы стала волноваться. Я не стала спрашивать у нее, как решить эту новую задачку. Я должна решить ее сама.

Дома никого не было, я проверила. Дала себе полчаса на истерику, чтобы как следует прорыдаться. Потом открыла дверь на балкон, птицы уже уснули. Оказывается, и воробьи, и дрозды, и еще какие-то птички – жаворонки, сплетничают только по утру. Подумала, что мне делать дальше. Жить пока есть где, я попросила маму выслать триста евро, чтобы заплатить за квартиру. Объяснять всю ситуацию мне не хотелось, мама могла поддержать меня деньгами, но любые советы от моих женщин здесь бы не работали. И мама, и бабушка в свои молодые годы неплохо справлялись с внешними обстоятельствами – в двадцать один мама уже родила ребенка, обменяла квартиру и развелась с моим отцом, а бабушка не побоялась бросить престижную в то время работу учительницей и поступила в музыкальное училище на эстрадный вокал. Меня ждали временная безработица и нелегальное положение. Спрашивать у них, что делать, мне не хотелось, потому что они не могли ничего посоветовать, а я не хотела, чтобы они чувствовали себя бессильными.

* * *

На следующий день я пришла в офис и сразу отправилась в кабинет к Никласу, чтобы попросить два билета на премьеру фильма. Кого приглашать, я не знала. С Женей мы не общались. Моя близкая подруга Галя жила в Амстердаме, Павлина уехала в Россию на лето.

«Два билета – это много», – сказал Никлас, глядя в стол.

«А 450 евро зарплаты за сорокачасовую рабочую неделю, как вам кажется, много?» – спросила я.

Никлас цокнул языком и слегка покачал головой.

«Я могу на ступеньках посидеть, я уже видела этот фильм».

Он перевел взгляд со стола на меня.

«Ладно. Два найду».

Когда я пришла домой, Питер снова сидел на балконе. «Может, его?» – подумала я. Заварила чай, походила кругами по кухне, пока никто не видел, и спросила его, хотел бы он пойти. Хотя бы потому, что он выглядит как человек, знающий, как общаться с богемой.

«Спасибо за приглашение, но честно, я не то чтобы фанат документального кино. А когда?»

«Фанатом быть не обязательно. Можно быть дилетантом. Через четверг».

«Кажется, я работаю в этот день. Но, наверное, смогу».

«Буду рада», – сказала я.

* * *

После того, как позвать Питера, я предложила Гале приехать в Берлин, все-таки окончание ясного периода жизни и премьера фильма – это неплохие поводы, чтобы снова повидаться с близким человеком.

Мы пришли предпоследними. Все уже стояли в фойе и галдели, как маленькие птички в нашем дворе. На диване, развалившись сидел итальянец в белом льняном костюме, делал селфи и допивал бокал вина.

Всех позвали в зрительный зал. Питер не пришел. Но я все равно, как договаривались, села на ступеньки.

И через двадцать минут я вышла, потому что больше не могла смотреть этот фильм.

Из зрительного зала послышались звуки скворчания, как будто мама накрыла крышкой жареную картошку. Сто сорок восемь пар рук аплодировали после титров. Итальянец снова махнул рукой официанту, теперь он брал белое. Двери открылись, и через несколько секунд фойе наполнилось людьми, они, даже не останавливаясь, текли вниз по лестнице во двор, чтобы покурить и обменяться впечатлениями.

Галя и я встретились глазами. Мы взялись за руки и последовали за толпой.

Во дворе стояли красивые, молодые, хохочущие зрители, по-берлински одетые либо в черное, либо в темное. В своем платье с журавлями и на каблуках я выглядела немного смешно. В Москве я никогда не боялась наряжаться, потому что там сложно переборщить с роскошью. В Берлине принято одеваться так, как будто надел первое, что лежало в шкафу, и образ сложился сам собой, без твоих усилий. Подчеркивать, что ты старался перед выходом из дома, считается моветоном.

У ворот я заметила Питера, заглядывающего во двор. Он как будто бы тоже отличался от зрителей, хотя был и молод, и красив. Питер надел светлую рубашку, а его чистые ботинки коньячного цвета, казалось, сияли в темноте. Я отвела взгляд и потеряла его из виду, а он вынырнул из толпы в паре метров от меня.

«Погоди», – я успела схватить его за плечо.

«Аааа, привет! – сказал он, и немного смутился. – Извини, что на фильм не пришел. Не рассчитал время».

«Ничего, – ответила я. – Тут планируются танцы».

«Знал бы я, на что иду, нарядился бы поприличнее».

«Чистое, по берлинским меркам, это уже приличное».

Желающих потанцевать осталось немного. Продюсеры танцевали как стеснительные старшеклассники на дискотеке – очень хочется, но вроде бы как несолидно. Итальянец, весь в белом, походил на перевернутый костер – он извивался, а сверху упруго болталась копна волос.

Захотелось снять туфли на неуместно высоком каблуке, украсть из бара бутылку просекко и уехать отсюда подальше. Для меня время школьных дискотек и нетрезвых кинопродюсеров закончилось. Меня ждали разговоры на кухне или на балконе, музыка из переносной колонки и просекко если не из бара, то из ночного магазина.

На прощание я подошла к коллегам, чтобы обняться в последний раз. Каждый из них шепнул что-то вроде «у тебя все получится».

Да, ребята, только какие разные у нас с вами понятия о «все».

Домой мы шли втроем. Я пересказывала Питеру фильм и как мы его снимали. По дороге (а самые ясные мысли приходят ко мне на ходу) я подумала, что это еще не конец – да, у меня были работа и налаженная жизнь, с обязательствами и расписанием, но теперь все только начинается. Что еще есть два месяца лета, которые можно провести с удовольствием, без того, чтобы добывать из них пользу. Что еще осталось несколько дней до солнцестояния, когда ночи станут незаметными, а дни бесконечными. Вряд ли Берлин может предложить что-то лучше этого времени, ради которого мы терпим мерзкую, влажную, бесснежную зиму длиной в пять месяцев. На лето всегда высоченные ставки, и его мы вспоминаем целый год, когда не можем встать с кровати. За эти девяносто два дня хочется успеть все, чего не успел сделать за другие девять месяцев. Лето чувствует тяжесть возложенных на него ожиданий, и стоит только бессовестно начать у него что-то выпрашивать, становится безразличным и скучным. Но если сказать себе «будь что будет», может произойти что-то, что мы и представить себе не могли.

Впервые в жизни я проснулась официально безработной. Снаружи пискляво ругались дети – иди за мячом, да пошел ты, мудак, иди сам за мячом. Каждый раз, когда в твоем конкретном мире что-то происходит, нужно посмотреть за его пределы, чтобы понять, что в остальном мире не изменилось ни-че-го.

Галя и я бродили по городу, загорали на газонах, катались на велосипедах, говорили обо всем на свете, кроме будущего. Сидели на балконе, пили кофе, кроме нас в квартире никого не было. Питер уехал со своей подругой в Нидерланды и прислал фотографию булки с селедкой на фоне моря.

«Красиво жить не запретишь», – написала я.

Все признаки предательского волнения снова начали проявляться. Когда я получала от него смски, мне на секунду становилось сложнее дышать, однажды он мне даже приснился, мы гуляли по Трептов-парку, но он со стороны воды, а я по аллее. Его постоянно закрывали влюбленные, велосипедисты, женщины с колясками. Потом я отвернулась, и он появился передо мной. «Ну сколько можно уже?» – спросил Питер.

И я проснулась.

В наш последний день вместе я была беспокойной – грудная клетка горела, меня тошнило, я никак не могла избавиться от этого ощущения, и катала его на велосипеде, и залила бокалом вина, и прогулялась с ним еще десять километров. Любому чувству надо дать имя. Это не изжога. Кажется, я пропала.

«Кажется, я влюбилась».

«Ну здорово же», – искренне ответила Галя.

Теперь у этого есть имя, но, кажется, я не знаю, как теперь с этим жить.

* * *

Следующие пару дней я просыпалась, открывала документ с дипломом, вставала, чтобы походить по углам, варила кофе, рычала на компьютер и снова садилась печатать. У меня было двадцать страниц коряво написанного текста и еще столько же пустых.

Моя научная, насколько это возможно в университете прикладных наук, руководительница писала мне сочувственные емейлы, что я могу лучше, но никаких четких ориентиров не давала.

В центральной библиотеке Гумбольдского университета, единственной, куда я могла доехать бесплатно, то есть на велосипеде, книжных данных о том, как проходит финансирование документальных фильмов в Германии, практически не было. К тому же мне постоянно приходилось прятаться от смотрительниц, выгоняющих посетителей без студенческого билета.

Добрый день, Александра. Нет, Википедия не считается достаточным источником для вашей бакалаврской работы.

Научница ждала от меня академических успехов. Евро уверенно держался в районе ста. Мама спрашивала, не нашла ли я себе работу. «Я не могу работать легально», – написала я. Она парировала: «Ну, найди нелегальную».

Александра, все ваши предложения заканчиваются глаголами. На вашем месте я бы пока что повременила с изучением немецкого языка.

Вы бы не хотели оказаться на моем месте, думала я.

Питер вернулся так же неожиданно, как и исчез. Из сумки он достал карамельные вафли и сувенирную упаковку табака. Ему нравилось все натуральное, органическое, и даже несмотря на то, что курил он редко, очень радовался своей покупке. «Хочешь попробовать?» – спросил он. «Можно, но давай посмотрим какой-нибудь фильм». «Ты знаешь какую-нибудь комедию?»

Я ответила, что слышала про фильм «Залечь на дно в Брюгге», говорили, что он смешной.

Мы по очереди сделали пару затяжек. «Ну и удобрения на этих органических фермах», – подумала я, чувствуя, как в глазах заискрилось, а веки потяжелели. Мысли крутились, как в центрифуге. Я не очень любила эти спецэффекты, но разделила с ним остаток самокрутки из вежливости. Все-таки Питер так радовался.

Я открыла глаза, когда пошли титры.

«Это, по-твоему, комедия?» – спросил Питер, его голос доносился как будто бы с потолка.

Я хотела что-то ответить, но вместо этого закрыла глаза. А утром тихонько ушла к себе в комнату.

Через неделю Питер позвал меня в один бар, где играли музыку с винила. Не техно, не электронику, а что-то простое и любимое, типа фанка.

Долго мы в баре не задержались, там даже никто не танцевал. Мы решили поехать в клуб, где тоже играли фанк. Все было прилично. Мы пили шоты и танцевали, не разговаривая. Я чувствовала себя на своем месте, оторванной от письменного стола, от страха оказаться нелегалкой, живущей на улице. Все стало неважным. Мне двадцать один год, я умеренно пьяна, и все, что у меня есть, – это пятнадцать евро и немного сил, чтобы танцевать до конца вечеринки.

Когда мы, потные и уставшие, выпали из дверей клуба, на улице уже светало. Домой мы поехали на такси. Я почувствовала его руку едва касающейся моей коленки, но ничего говорить не стала. За окном мелькали районы, которые я исследовала только на велосипеде, машина везла нас на восток. Солнце аккуратно поднималось из-за домов, но этот день как будто бы еще не кончился.

Я предложила пятнадцать минут посидеть на мосту Ландверканала. Мы взяли по утреннему, точно лишнему пиву и смотрели, как под нами парами плывут лебеди.

«Типа моногамные», – отметил Питер.

Обсуждали отношения, моногамные и полиаморные, он сказал, что относится скорее ко второму типу. Я рассказала, что была влюблена в своего друга, и что уже столько времени прошло, мы даже не целовались.

«Это сколько же ты мужчин отшила, пока живешь в Берлине?»

Я промолчала.

«Список надо было вести?»

«Если кто-то тебя не любит, то глупо для них меняться. Так они никогда не полюбят тебя, только то, что ты пытаешься им продать».

Он отпил пива и сказал: «Ты мне сразу понравилась. Но я сомневался, что это взаимно. Жизнь слишком коротка, чтобы стараться произвести первое впечатление».

«Согласна. Но в этом городе все равно каждый третий художник. А ты выглядел так прилично для наших мест, что это было даже подозрительно».

«И ты мне тоже понравился», – добавила я.

«Интересно, а через двадцать лет здесь будут плыть лебеди?» – спросил Питер.

«Встретимся вот здесь, в 2035 году, 12 июня на этом же мосту, пивка попьем. Посмотрим».

«Посмотрим».

* * *

С каждым днем я чувствовала нарастающее напряжение, какое бывает между влюбленными людьми. Я спрашивала себя, почему не могу быть равнодушно вежливой, встречая его в коридоре, и почему, когда я его вижу, мое сердце снова меня предает. Он не был похож на мужчин, в которых я привыкла влюбляться – спокойный, взрослый, занятой. Мы жили в одной квартире, и когда он позвал меня поужинать в ресторане внизу, я не могла найти ни одной отговорки, чтобы не провести с ним время. Меня бы спас его переезд, но, кажется, он не спешил искать квартиру. Меня вот-вот раскроют, но бежать некуда, его комната прямо у входной двери.