Read the book: «Суккуб»
СУККУБ
Выслушайте меня. Вам не надо отвечать мне – только услышать. Я наношу Вам рану прямо в сердце, в сердце Вашей веры, Вашего дела, Вашего тела, Вашего сердца.
Марина Цветаева
Письмо к амазонке
Наш род пробудил к себе интерес в XII веке. О нас говорили задолго до этого: сказания, поверья и легенды блуждали из уст в уста с незапамятных времен. Но настоящий интерес, острый и всеобщий, пробудили Крестовые походы.
Наше присутствие чуяли на собраниях и игрищах, в затишье и во времена войн. Из века в век мы услаждали взгляды и будили желание. Мы разжигали страсть в женатых и девственниках, в юнцах и старцах, в воинах, не знавших поражений, и монахах, забывших о своих обетах. Многие делали вид, что избегают нас, ибо желание плоти, прорывающее любые границы и устои, – грех.
Мы питались этим желанием, обращая его в силу, которую люди иногда называли чудом. Но обывателю доступна лишь неприглядная сторона нашего ремесла. Ее-то церковь и выставляет напоказ. А то, что мы – двигатель истории, гарант выживания рода, спасители и тайные судьи, – ведомо лишь избранным.
Случалось, мы проживали свой век невинными девами. А найдя любовь, могли потерять ее, как любая другая женщина. В этом мы схожи. И во многом другом, что не касается главного: чистой мысли, желания, силы, власти.
Часть первая. УРОД
1. Весна 2005
Я стояла с поднятыми руками в кабинете маммолога. Ощупав обе груди, он сжал сосок и посмотрел мне в глаза.
«Это врач», – сказала я себе.
– Насколько у вас регулярна половая жизнь?
Здесь холодно. Я уже надела лифчик и футболку, но согреться не могу.
– С какой регулярностью?..
– Я поняла вопрос.
– У вас небольшая мастопатия. До тех пор, пока не будет болей, не думайте о ней. Зачастую она рассасывается, если наладить половую жизнь. Нередко исчезает совсем после родов.
– Вы ничего мне не пропишете?
– Пропишу. – Он не отрывал взгляда от карточки. – Наладьте половую жизнь.
Совет – среднее между издевательством и предложением. Я должна с кем-то спать, чтобы не заболеть? Вы врач или кто?
– Вы можете идти.
Я не могу сдвинуться с места. Название мази на бумажке меня не устраивает. Нужно что-то сказать, но слов нет.
– Вы можете идти.
Я вышла.
Я девственница. Никогда ни с кем не спала. Не нашла того, кому могла бы это позволить. Дотронуться до меня. Хотя бы дотронуться.
Наладьте половую жизнь.
В коридоре полно женщин. Если я вернусь и скажу, что не хочу пока ни с кем спать? То есть хочу, но не нашла.
Сердце бьется в груди о маленькую мастопатию.
Он спросит: «Я могу вам помочь?»
Я скажу: «Да. Вы можете…»
Наверное, усмехнется.
Вцепившись в сумку, иду к выходу. Шаги отдаются в висках. Не думала, что придется с кем-то спать ради здоровья. Дико. Не романтично.
Могу я справиться сама? Гормоны. Необязательно нужен мужчина, чтобы впрыснуть в кровь прогестерон. Надо порыться в интернете.
***
Третий час в библиотеке. За спиной приходят и уходят:
– Я пошла, до завтра!
– Эй, Урод, есть дело.
Читаю аннотации в электронной аптеке, смотрю на цены. Если буду тратить столько на лекарства… Может, зря паникую? Не всегда же одна. Само рассосется. Средства есть: бабушка кладет на книжку аренду за квартиру в Самаре.
Нет, не вариант.
– Кусок, – голос принадлежит Уроду.
Я оборачиваюсь. Крупный парень с потока:
– Идет. К среде, усек?
Урод кивает, возвращаясь к брошюре. Бугай уходит. Я смотрю на полоску света между тяжелых штор. Два часа назад она нервировала меня. Теперь солнечный луч добрался до Урода – щуплого рыжего парня, которого мы сделали изгоем. Пересев, он продолжает искать и записывать.
Урод поднимает взгляд и упирается в меня. Я отворачиваюсь.
***
О том, что сегодня суббота, думаю еще до того, как открыть глаза. Смотрю на соседнюю кровать. Анька спит. Иногда она спит у парня. Иногда парень спит у нас. Я шевелю пальцами рук, заложенных под голову. Что-то скребет затылок. Вынимаю правую, хочу поднять левую – кисть падает на лицо. Так начинается утро. В какой бы позе я ни проснулась, иногда у меня нет рук.
Анька открывает глаза:
– Сколько время?
Она всегда испугана, когда просыпается. Иногда смотрит на парня за спиной. Иногда на место, где он мог бы лежать. Но чаще – на меня.
– Лид, сколько время?
– Суббота.
Я здорова. Больные лежат в больнице и глотают тонны лекарств. Я – отклик времени, продукт экологии, образа жизни. Продукт, который кто-то когда-нибудь употребит. Генномодифицированный. Опасна не больше пельменей из мяса молодых бычков. И больна не больше них.
И то, что нужно сгибать ноги, слушая скрежет, – не болезнь. Я помню это с рождения.
– Курсач горит. Не успеваю. – Анька поворачивается на спину.
– Я тоже.
– Лид, все заняты. Лиииид!
– Заплати Уроду.
– Он уже пишет кому-то.
– У меня много всего. Прости.
Она найдет, кому заплатить, даже если сумма будет выше. Могла бы снимать квартиру. Ей просто подходит общага: однокурсники, парень, весело. Но иногда я от нее устаю.
На этой неделе я правда не могу. У меня мастопатия, своя курсовая, чужая курсовая и рерайт. Взяла его до всего этого. До того, как узнала про мастопатию. Взяла за копейки, потому что надо брать, пока дают. Никакие деньги не стоят того, чтобы сесть в лужу.
***
Суббота. Ночь.
Лежу с закрытыми глазами, смотрю на синие фракталы. Анька с Максом в двух метрах. Дышат так громко, что я начинаю возбуждаться. Кажется, в их мире нет ничего, кроме них. Дыхание, поцелуи, скрип, хлопки.
Ступни ледяные, будто отделены от кровеносной системы. Как Анька с парнем. Они есть – меня нет.
Сердце бьется так, что я прижимаю ладонь к груди. По центру существа взрывается и угасает желудок. Резко, стервозно, достаточно, чтобы почувствовать вину. За ту дрянь, что ем и пью. Но эта боль – лишь напоминание.
Анька выдыхает стон. Они замирают, выдыхают, выдыхают. Будто в груди не легкие, а воздушные шары.
Тихо.
Тело – чужая расстроенная гитара. Но это мелочи. Когда недуг переходит черту массовости, это становится нормой. У каждого свой набор. Это просто жизнь.
***
В библиотеке светло и тихо. Урод всегда здесь, когда я прихожу.
Набираю литературы, сажусь дописывать чужую курсовую. Потом статьи. Потом начну свою. Осталось чуть-чуть. Заключение, выводы, работа над ошибками – часа на три.
За спиной хлопает дверь. Кто-то пришел. Кто-то ушел. Погружаюсь в историю европейской журналистики средневековья. Хорошо, что заказчик не выбрал журналистику мезозойской эры.
Через полтора часа что-то меняется. Принюхавшись, оборачиваюсь. Урод сидит, откинувшись на спинку, листает учебник. В руке – пластиковый стаканчик с кофе из автомата в коридоре.
Я тоже хочу. Ноготь стучит по ребру клавиатуры. Запах выбил из колеи, но вскоре приелся. Вычитав курсовую, прошу библиотекаря подтвердить печать.
Теперь рерайт. Переписываешь чужой текст другими словами. Главное – не выдумывать.
Дверь хлопнула, снова отвлекая. Пора прогуляться. Все внутренности, зажатые в позе перед монитором, мечтают расправиться. Гудит хребет: распрямись! Вздыхают легкие: подыши! Орет желудок: поешь!
Залочив комп, обегаю взглядом помещение. В воскресный полдень я осталась одна в замкнутом пространстве с Уродом, который почему-то внимательно наблюдает за мной. Возвращаюсь на место. Лучше поскорее закончить.
Когда эта рыжая ошибка природы встает надо мной, я удивленно вскидываюсь.
– Может, кофе? – Голос высокий, вибрирующий, будто открыл ржавые ставни.
Я молчу, не найдя ответа. Он разворачивается и идет к двери.
Библиотека пуста. Только библиотекарша и я, все же поднявшаяся к окну, чтобы заглянуть за пыльную занавеску. На улице солнечно, но холодно. На серо-голубой двор падают призрачно-желтые лучи. Как его глаза: блеклые овалы в кольце желтых ресниц.
Дверь хлопает, впуская Урода с пластиковой чашечкой. Запах, сводивший мысли судорогами, заполняет нос, горло, легкие.
– Кофе кончился. Осторожно, горячо.
Руки тянутся раньше, чем я успеваю одернуть себя. Избегая взгляда, смотрю в бежевую пенку и вдыхаю, будто могу законсервировать этот аромат внутри.
Обхватив стаканчик ладонями, отворачиваюсь к окну. За спиной хлопает дверь. Теперь уже не вернется. Стало спокойно.
«Ты куда пропала? Мы в «Винстриме»» – пиликает эсэмэска через полчаса.
Какао кончилось. Осталась последняя, третья статья.
Я забыла или просто не хотела вспоминать, что у Аньки День рождения? Они в «Винстриме» и явно ждут меня, переписывающую историю эволюции Porsche. 2002… Впервые выпущен четырехдверный автомобиль с полнофункциональными задними сидениями. «Полнофункциональный» – синоним «полноценный»? Хрен с ним. Пусть эти чертовы сидения будут полнофункциональными.
Когда выхожу, уже смеркается. Шоссе забито. Проще дойти до метро.
***
На второй этаж. Слева сцена, перед ней танцпол. Мои сидят справа, сдвинув три маленьких столика.
Анька – блондинка. Милая, симпатичная, не глупая, не бедная. Просто девчонка, с которой я делю комнату. Каждое утро она смотрит на меня как на будильник. И платит за написание ее работ. Уже четыре года.
Почему они любят «Винстрим», не знаю. Я уважаю это место за музыку. Никогда не угадаешь, какой сюрприз преподнесет диджей. Бах в баре – как сигарета, тлеющая на дне бокала мартини. Искрящийся пепел, след помады на фильтре, дым, струящийся сквозь напиток. Так это звучит.
Сейчас из динамиков орет «Numb». Я прижимаю руку к животу – все вибрирует от взрывающего пространство возгласа. Когда-то давно это орало мне в уши из дискового плеера.
За столиками – ребята с курса. Я улыбаюсь, здороваюсь, ищу стул. Взгляд останавливается на Уроде. Улыбка сползает.
– Что он тут делает?
– Ты отказалась написать мне курсач.
– И?
– А он согласился.
– Лид, садись! – Макс подставляет стул.
Макс – брюнет метр восемьдесят с хвостиком. Это его дыхание смешивается с Анькиным ночами, когда я в двух метрах. Зацепиться можно только за губы – их хочется целовать. Я благодарна ему: он не забывает в нашей комнате носки.
– Я бы написала!
– Уже поздно. Я не могла рисковать.
Пока Макс наливает вино, смотрю на Аньку. Говорю, что люблю ее, и чувствую, что на меня смотрит какой-то урод, которого здесь быть не должно.
– За тебя, Анька!
Мы чокнулись. Ребята присоединились.
Посмотрев на дальний край стола, натыкаюсь на конопатую длинноносую физиономию и отвожу взгляд. Вокруг него пустое пространство. Он не поднимается, когда все встают. Мне же кажется, что он смотрит на меня. Как будто я забыла помыть руки. Его взгляд – словно грязные руки. Будто зуд от укуса комара.
2.
Если бы я могла спать в другом месте – сбежала бы из общаги. Эти звуки, их дыхание, скрипы, запах. Я хотела быть на ее месте. Из всех, кто предлагал, просил, намекал, настаивал, – ни одного, к кому я испытывала бы хоть что-то, кроме дружеской симпатии. А если нет большего, не будет ничего.
Перевернувшись, зажмурилась: желудок ныл. Бокал вина натощак бросил еще горсть земли в могилу пищеварительной системы. Я думала о фосфате алюминия. Пакетик утром, днем, вечером. Через неделю пройдет. Только есть нормально. Но это лишние траты – овсянка дешевле. Если бы меня не выворачивало от одного ее вида.
Засунув голову под подушку, я слушала свое дыхание. Когда же это кончится?
Здесь всё на виду. Не спрятаться. Сессия. Компьютеры в библиотеке заняты. Везде заняты.
На лекциях появляется народ, которого я не видела с прошлой сессии. Кто-то сходит с ума, вспоминая, что здесь учится. Кто-то ищет того, кто поможет. Кто-то ищет того, кто одолжит. Все носятся, ищут.
– Ты не видел?..
– Нет.
– Ты не знаешь?..
– Нет.
Во время сессии все студенты становятся импотентами. Два раза в год любой ВУЗ теряет потенцию. Вся кровь ударяет в мозг. Откуда я знаю? Анька спит в комнате одна.
– Анька, смотри, твой друг! – Лешка засмеялся позади нас.
Лешка – друг Макса. Общий друг. Теплый. Он никогда не скажет гадости со зла. Я чувствую себя с ним в безопасности.
Со Дня рождения Аньки ребята подкалывали ее каждый раз, когда появлялся Урод. Она лишь усмехалась. Курсовую он написал в срок.
Урод прошел мимо нашей компании у кофейного автомата.
Он ходит так, будто может просочиться сквозь каждого. Будто ему все равно. Я понимала, почему он так ходит.
Если кто-то захочет его остановить – просто остановит. Остальные отступают, будто он воняет. Он не воняет, я знаю. Но я тоже отхожу. Его били. Я видела синяки. Он ходит так, будто все люди – вода.
– Урод… – процедил кто-то сквозь зубы. Я обернулась, но кому принадлежала реплика, не поняла.
Он притягивает взгляд. Как триллер с расчлененкой. Неприятно, но смотришь.
Когда он грудью наткнулся на вытянутую руку, стало тише. Его просто остановили. Я шагнула к центру коридора – кто-то отошел от окна и загородил вид.
Тот крупный парень с нашего потока. Урод ему по грудь. В общем-то, и я ему по грудь.
– Урод писал курсач ему. Препод поставил трояк и передал привет Уроду. Потому что Дрон никогда не напишет такой курсач. – Анька просветила меня буднично.
Я не слышу, что они говорят. Мы все стоим и наблюдаем. Смотрю на спину под рыжей шевелюрой. Завтра он снова придет с синяками.
– Как препод догадался?
– Спроси что-нибудь полегче.
После короткого разговора бугай оттолкнул Урода и пошел в нашу сторону.
– Пошли. – Макс обнял нас с Анькой за талии.
***
Я бродила по аудиториям, заглядывая. Упиралась в дверной косяк, и боль в груди напоминала о маленькой мастопатии. Наступил один из регулярных процессов. Отторжение слизистой оболочки матки, сопровождаемое кровотечением. Красиво звучит.
Я была рада, что Анька спит одна. Я засыпала с фракталами под веками и взрывающимся желудком, а просыпалась без рук. Поднималась, и на меня, как на будильник, смотрела Анька. Новый день. Хотелось лечь и умереть. Но сейчас нельзя: сессия.
Когда я встала посреди заполненной библиотеки, поняла: у меня работа, которую не могу сделать, пока у них не кончится сессия. Кажется, они спят тут. Два раза в год.
Пойду в интернет-кафе. Я постаралась не хлопнуть дверью.
– Лида!
Я шла к остановке.
– Лида! – скрежет за спиной.
Обернулась. Ты знаешь мое имя? Догнал от библиотеки? Я смотрела на подходящего парня. Того, кого мы сделали изгоем.
– У меня есть комп, если очень нужно.
Я смотрела и чувствовала, как оплывает лицо.
– Ты только что позвал меня к себе домой?
Отступила. Он стоял в двух метрах, но теперь казалось – слишком близко.
– Да.
Это всех бесило. Конкретный вопрос – конкретный ответ. Никаких оправданий. Это бесило всех. И меня тоже.
Я усмехнулась. Странно получить от него предложение. Казалось, он должен исчезнуть, но Урод стоял и не собирался.
– Мне нужно часа два-три. Я собиралась в интернет-кафе.
Он мог предложить это, только понимая, что мне жалко денег. Или просто понимая. Точка.
– Ты просто так предложил? У тебя свой прайс. Я знаю.
– Просто так.
Урод прошел мимо, не дождавшись ответа. Я осмотрелась. Если бы рядом были знакомые – подумала бы. Но знакомых не было.
Просто так. Разве бывает что-то просто так?
Я старалась не приближаться к нему. В автобусе, потом в метро.
Он жил рядом с метро, в пяти минутах. Одиннадцатый этаж, налево от лифта, квартира 221.
Я скинула туфли, поставила сумку на лавочку, достала флешку, осмотрелась. В квартире две комнаты и широкий коридор. Урод прошел в дальнюю. Я проследовала за ним и села в кресло. Комп был включен.
На экране – десятки фраз, стихов, лиц. Столько не поместится на семнадцати дюймах, но оно там. Объемно, переплетаясь, уходя строками вдаль. Я разглядывала, замерев.
Что такое
хорошо
и что такое
плохо?
Сзади этого лежит на боку:
Мною опять славословятся
мужчины, залежанные, как больница,
и женщины, истрепанные, как пословица.
Я вижу лица сквозь фразы. Даты, цифры вдалеке. Это все тут. Слегка… изумляет.
Потянувшись к системнику, я вставила флешку. Когда Урод оказался рядом, закрыла глаза, тихонько отодвигаясь на колесиках.
Проверив флешку на вирусы, он ушел.
Исчез. Как я и хотела.
3
.
– Тебя вчера видели с Уродом. Здесь, на остановке.
Я ударилась затылком о чугунный столб и закрыла глаза. Потом еще раз. Черт.
– Кто видел?
– Не знаю. Макс сказал, что вы поболтали и вместе ушли.
Я открыла глаза. Анька курила. Я вдыхала ее дым: ментол, никотин, смолы. Черт.
– Не расскажешь? Интересно же!
– Нечего рассказывать. Мы не вместе ушли. Я в интернет-кафе, он куда-то еще.
Потом мы сидели на кроватях, читали, выписывали. Когда пришел Макс, я стояла на карачках над макулатурой, тянула спину. Заходя, он уперся взглядом в мой зад. Наверно, именно это его рассмешило. Анька зубрила философию до того, как он вошел. Теперь смотрела молящим взглядом. «Смойся, пожалуйста», – говорил этот взгляд.
Я надела кофту, туфли, захватила лекции и вышла. Им было все равно. Они уже не видели меня. Посижу где-нибудь на улице.
На территории полно народу, потеплело, все лавки заняты. Низкое солнце висит за розовыми рваными облаками. Еще светло, но уже вечер. Внизу живота тянет.
Хочется зацепиться за кого-нибудь и провести пару часов в компании. В сумке лекции, но здесь и сейчас хочется легкости. Дать голове отдохнуть.
– Привет, Лидок! – мимо прошли две сокурсницы.
Кисло улыбнувшись, я кивнула. Чтобы не стоять, пошла вперед. Беспризорница какая-то.
– Лида! – послышалось слева. Я обернулась. – Ты куда? Иди к нам!
На коричневой лавке сидела кучка ребят. Лешка и Олежек. На спинке – бугай, которому Урод писал курсовую, и две незнакомые девчонки.
– Мы в «Винстрим» собираемся. Пойдешь? – спросил Лешка.
Я кивнула. Девушкам вход бесплатный. За это я тоже люблю «Винстрим». Можно прийти, послушать музыку, потанцевать, поболтать. Не обязательно тратить кровные. Если кто-то хочет угостить – угощает. Одинокая и симпатичная – всегда найдется желающий. А если этот кто-то посчитает, что заработал право на внимание, сокурсники объяснят, что он ошибается. Это просто. Если не думать об этом.
Мы сидели в баре, пили, закусывали, танцевали, болтали, смеялись. Я смотрела на Лешку, взглядом прося отцепить от меня пристающего бугая. Андрей, оказывается.
Транс сменила медленная Мадонна.
Лешка поднялся, протянул руку и вытянул по скользкой лавке на волю.
– Я боюсь его, – призналась я, оказавшись в его руках. Мы отошли в толпу. Розовые, зеленые, сиреневые лучи бегали по лицам и полу.
Он не ответил. Просто обнимал, двигаясь. Его дыхание щекотало лоб. Он был знакомым и теплым. Своим.
Когда тебя обнимает кто-то теплый и свой, сильнее всего чувствуешь одиночество. Его глупость. Ненужность. Болезненность.
Когда тебя обнимает кто-то вроде Лешки, ты не хочешь больше быть одна.
Когда все это чувствуешь, кажется, что вполне можешь полюбить.
Но почему хочется реветь, я не знаю. Возможно, из-за месячных.
Он водил ладонью по спине, чуть сжимая пальцы. Провел носом по лбу, поцеловал бровь. Когда пальцы сжали подбородок, поднимая лицо, я открыла глаза. Я могла отклониться. Могла отвернуть лицо. Так уже было.
В тот вечер он лишь прижал к себе, поцеловал лоб и сказал: «Прости». Тогда нам было по семнадцать. Я думала, никто не встречал такого понимающего парня. Но ответить взаимностью не могла. Хотя иногда хотелось.
Не веря, он наклонился. Осторожно коснулся губами губ.
Душно. Очень.
Я не умею целоваться. Стыдно, но не умею. Глупо и непростительно в моем возрасте.
Я думала лишь об этом, когда теплые мягкие губы касались моих. И когда он прижал меня к себе, впиваясь в рот, проникая языком.
Мадонна умолкла. Он не мог остановиться.
Заиграло что-то новое. Я чувствовала его возбуждение. И свое.
Когда мы вернулись к столику, глаза бугая были залиты по ватерлинию. Девчонки вернулись с танцплощадки, и Олежек сидел между ними. К тому месту, куда я была впихнута вначале, возвращаться не хотелось, и я не собиралась.
Лешка не отпускал. Когда мы сели, держал крепко за талию, прижимая к себе. Не сводил взгляда. Снова предлагал уйти. Я мотала головой, отворачиваясь. На его лице крупным почерком были написаны все желания. Олежек замолк, когда мы вернулись. Поняли все, кроме чужих девчонок. Понял бугай. И у него были другие планы. Стало не по себе. Животный страх наползал при взгляде на него.
Наверно, стоило уйти. Когда Андрей сдвинулся в сторону нашей лавки, я попыталась сдвинуться к краю. Лешка обернулся.
– Пойдем? – повторил в третий раз.
За те несколько минут за столом он больше ничего не произнес. Я кивнула. Нужно уйти. Если этот Дрон наберется, ожидать можно самого неприятного.
Я выбралась из-за стола, взглядом поискала сокурсников на танцполе. На переднем плане их не было. Когда обернулась к столику, сердце спрыгнуло в матку.
Лешка сидел на месте. Бугай сжимал его запястье, лежащее на столе, и что-то говорил. Они смотрели друг на друга, почти упершись лбами. Олег напрягся. Девчонки молчали.
Когда подбородок Лешки дернулся в мою сторону – на выход, я сглотнула.
– Не надо, – прошептала сдавленно. Вряд ли кто услышал.
Лешка сдвинулся по лавке, не глядя на меня. Дрон за ним. Я перевела взгляд на Олега. Обернулась на охранника у выхода.
Нельзя их отсюда выпускать.
Снова обернулась на Олега. Он невысокий, коренастый, чуть полноватый. Он тоже привстал.
– Лид, отойди, – Лешка отодвинул меня рукой.
– Не надо, – попросила я. Не знаю кого.
До меня теперь никому не было дела. Я снова посмотрела на охранника, на Олега.
– Олег.
Он обернулся, остановившись.
– Сделай что-нибудь. Останови их, пожалуйста.
Я ухватила его за руку и сжала. Достаточно было посмотреть на спину бугая, чтобы понять исход.
Олег отцепил мою руку и молча направился к выходу. На негнущихся ногах я пошла за ними. Остановилась у охранника.
– Вы можете остановить драку?!
– Не имею права покидать зал! – ответил он, не глядя.
Лестница показалась длиннее и уже.
– Вы можете разнять дерущихся? – спросила возле рамки.
Меня смерили одновременно заинтересованным и безразличным взглядом. Если бы ноги не подгибались, я бы уже вышла. Достав на ходу кошелек, выгребла все деньги, кроме одной сторублевки. Протянула охраннику.
– Пожалуйста…
Уже не глядя на него, я шла к двери. Рамка пищала.
Они остановились недалеко от выхода. На улице тихо и тепло и я не верю в то, что вижу. Кажется, это кино. Они такие разные в свете фонаря. Шрек и Осел… посчитавший себя вправе отстаивать меня.
Они вцепляются друг в друга. Я смотрю на спину Олега, но он не вмешивается. За моей спиной захлопывается дверь. Потом еще хлопок.
Даже если у него не было выхода…
Я слышу удар и вздрагиваю, отводя взгляд. Мимо проходят, слишком медленно, два охранника. Виснут на плечах Андрея. Олег, будто пухлая балерина, плывет к Лешке. Только когда он, словно детеныш-коала, повисает у него на спине, я вижу кровь и начинаю смеяться.
Сначала тихо. Потом все громче и громче. В животе животный страх сменяется тянущей болью.
Я ржу.
Я сижу на корточках, потому что желудок сдался. Он перестал ныть. Он начал орать. Слезы текут по щекам, но я не могу остановить смех.
Все недоуменно смотрят на меня. А я сижу на коленях на грязном асфальте, вжимаю сумку в живот и реву и смеюсь одновременно.
Идиоты…
Какие же они идиоты!
Надо найти аптеку. Любой антацид. Сотки хватит на пяток пакетиков и обезболивающее.
Не отнимая от себя края сумки, врезающегося в желудок, поднимаюсь. Метро рядом.
– Лида!
Я не знаю, что происходит сзади. Мне все равно. Лешка догоняет через четверть минуты.
– Что с тобой?
Мне плохо. И день за днем я намеренно делаю так, чтобы стало еще хуже.
– Лида, что с тобой?
Я морщусь и оборачиваюсь. Я не хочу с тобой говорить. Для этого придется разжать зубы.
Увидев аптеку, иду к ней. Лешка волочится, как на привязи. Прямо у прилавка лакаю альмагель. Выйдя из аптеки, сажусь на ступеньки и сжимаюсь в комок.
Все…
Завтра начну блевать овсянкой.
***
Я не слишком хорошо помнила вчерашний вечер. Лешка спрашивал, зачем я пью при гастрите, почему довожу себя до такого состояния, будто мог знать, что я делаю это намеренно. Я сидела и ждала, пока боль чуть уймется, чтобы вернуться в общагу. Я не могла ответить.
Заглотнув вчера антацида, я лишь немного уменьшила боль.
Анька смотрит на меня как на будильник.
– Ты ходила.
Отведя взгляд, я киваю.
Это еще одна особенность. Я сомнамбула. Лунатик. И я не хочу об этом говорить.
Позже она расскажет, что я делала. Но сейчас я не хочу слышать.
Вернув взгляд к Аньке, наблюдаю, как она поднимается, одевается.
Я боюсь увидеть на ней следы своей агрессии. Она одна знает об этом. Не сказала даже Максу. В большинстве случаев у нее получается удерживать меня в комнате. Иногда ей достается, но она молчит.
Анька просыпается от любого шороха. Смотрит на меня, пытаясь понять: в себе я или нет. Поэтому ее взгляд всегда испуган. Я научила ее просыпаться в страхе.
***
Мы стоим на остановке. Анька курит. Я вдыхаю ее дым, ее горечь в словах. Думаю о том, что отдала все деньги охранникам.
Наверное, я выкупила себя у Лешки. Он не узнает, как дешево я себе обошлась. И как дорого стоил его поцелуй.
Кивнув на сигарету, я протянула два пальца. Анька вскинула брови.
– Чего это ты?
Кашляя от ворвавшегося дыма, я не могла ответить. В голову ударил дурман. Во рту стало горько. Я пошатнулась. Анька усмехнулась, вынула сигарету у меня из пальцев и раздавила об урну.
Впереди еще один зачет.
– … Девчонки! – Галька и ее голосовая судорога. – … там такое! …Он его убьет. …Дай закурить, …Ань.
Я оборачиваюсь. Худая Галкина рука в белой манжете указывает на вход на территорию института.
– Кто и кого? – лениво спрашивает Анька, открывая пачку.
– …Урода. …Я не знаю …дылду.
Я пошла к калитке.
Меня это не касается. Его постоянно бьют. Но если Дрону нужно спустить пар после вчерашнего, и он нашел на ком отыграться… тогда это моя вина.
Увидев толпу, я побежала.
Протискиваясь сквозь орущие тела, слышала рекомендации, за что лучше ухватить Дрона. С ним никто не хочет связываться. Как и с Уродом.
Я увидела Дрона, двух ребят на его плечах. Потом Урода, сжавшегося в комок на земле. Один из ребят отлетел в мою сторону. Бугай не собирался останавливаться. Снова кто-то повис на плечах. Вдалеке голос преподавателя. Наверняка с охранником. Отволокут.
Прижав запястье к желудку, сглотнула. Все слишком медленно. Я видела размах ноги. Так замахиваются футболисты, когда бьют по мячу. Им никто не мешает. Стало очень страшно.
Вжав кулак в желудок, я тихо сказала: «Замри».
В окружающем гаме меня никто не слышал. Никто, кроме бугая. Он остановился и опустил ногу на землю.
Я сказала: «Отойди на два метра. Стой».
Впереди зачет.
На нем не будет Урода.
Его не будет и завтра. Но это мелочь по сравнению с тем, что я опять это делала.
Опустив голову, шла сквозь толпу. Челюсти сжимались. Выбравшись, тряхнула головой и увидела Аньку.
Об этом не знала даже она.
