Read the book: «Как спрятать империю. Колонии, аннексии и военные базы США»

Name: Как спрятать империю. Колонии, аннексии и военные базы США
Author: Daniel Immerwahr
ISBN: 9785006316706

Daniel Immerwahr

Font::

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик:Алексей Капанадзе

Редактор:Вячеслав Ионов

Главный редактор:Сергей Турко

Руководители проекта:Лидия Мондонен, Кристина Ятковская

Арт-директор:Юрий Буга

Дизайн обложки:Алина Лоскутова

Корректоры:Ольга Улантикова, Оксана Дьяченко

Компьютерная верстка:Максим Поташкин

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Посвящается бесчисленным

Введение
За пределами карты-логотипа США

Проблема одна: в Америке о нас не особо-то думают.
АЛЬФРЕДО НАВАРРО¹, Манила

7 декабря 1941 года. Японские самолеты появляются в небе над военно-морской базой США на острове Оаху. Они сбрасывают торпеды, которые устремляются к целям. Четыре торпеды попадают в корабль ВМС США Arizona, и огромный линкор взлетает на воздух. Фонтаном выплескивается дизельное топливо. Во все стороны летят обломки стали, дерева, части человеческих тел. Пылающая Arizona заваливается набок, люди прыгают в воду, покрытую слоем вылившегося горючего. Формально Соединенные Штаты продолжают вести мирную жизнь, и это событие становится для них чудовищным потрясением, символом вступления во Вторую мировую войну.

Мало какие исторические эпизоды запечатлелись в национальной памяти прочнее, чем нападение на Пёрл-Харбор. Это одно из немногих событий, дату которых может без запинки назвать большинство людей. Как выразился Франклин Делано Рузвельт, 7 декабря – «день, который навсегда останется бесславной страницей нашей истории». Об этой трагедии написаны сотни книг – в одной только Библиотеке Конгресса США их более 350. А в Голливуде снято немало фильмов – от получившего признание критиков «Отныне и во веки веков» (1953 г.) с Бертом Ланкастером в главной роли до обруганного «Пёрл-Харбора» (2001 г.) с Беном Аффлеком.

Но эти картины не показывают то, что произошло дальше. Через девять часов после того, как Япония атаковала Гавайи, она совершила налет на еще одну территорию, принадлежавшую США, – на Филиппины. Там бомбардировке подверглись несколько авиабаз.

Официальная история войны, написанная военными, считает филиппинскую бомбардировку такой же катастрофической, как и авианалет на Пёрл-Харбор. В ходе воздушного рейда на Гавайские острова японцы нанесли огромный урон Тихоокеанскому флоту США, потопив четыре линкора и сильно повредив еще четыре. На Филиппинах атакующие разнесли в клочья самую крупную авиагруппировку США за пределами Северной Америки – основу тихоокеанской воздушной обороны союзнических сил.

Соединенные Штаты лишились не только самолетов. Атака на Пёрл-Харбор была разовой операцией: японские бомбардировщики нанесли удар, убрались восвояси и больше не возвращались. На Филиппинах дело обстояло иначе. За первыми воздушными рейдами последовали новые авианалеты, а затем – вторжение войск на сушу и завоевание самих островов. Порядка 16 млн филиппинцев (в ту пору – полноправных граждан США, салютовавших звездно-полосатому флагу и считавших Рузвельта своим верховным главнокомандующим) оказались под властью другого государства. Война для них носила совершенно другой характер по сравнению с обитателями Гавайских островов.

Но и этим дело не ограничилось. То, что обычно называют «Пёрл-Харбор», на самом деле представляло собой множество молниеносных ударов по американским и британским владениям по всему Тихому океану. За один день японцы атаковали целый ряд американских территорий – Гавайи, Филиппины, остров Гуам, атоллы Мидуэй и Уэйк. Тогда же они нанесли удар по Малайе, Сингапуру и Гонконгу (в то время – британским колониям) и вторглись в Таиланд.

Это нападение оказалось феноменально успешным. Японцы так и не сумели захватить Гавайи, но за несколько месяцев оккупировали Гуам, Филиппины, Уэйк, Малайю, Сингапур и Гонконг. Японские силы даже заняли западную оконечность Аляски и удерживали ее более года.

Когда смотришь на картину в целом, поневоле закрадывается мысль, что «Пёрл-Харбор» (одна из немногих целей, которые японцамне удалось захватить) – не лучшее название для событий того рокового дня.

•••

В действительности эти бомбардировки и не называли «Пёрл-Харбором» – во всяком случае, поначалу. Неясно было, как их вообще именовать. Возможно, стоило сфокусироваться на Гавайях – цели, находящейся ближе всего к Северной Америке, и первом клочке американской земли, который атаковали японцы. Или же на Филиппинах, территории гораздо более обширной и к тому же более уязвимой. Или выделить Гуам, сдавшийся почти сразу. Или, наконец, объединить все тихоокеанские владения США, в том числе необитаемые атоллы Уэйк и Мидуэй.

«Произошедшее вчера говорит само за себя», – заявил Рузвельт в обращении к конгрессу, знаменитой речи о «бесславной странице истории». Но так ли это? «Япошки бомбят Манилу и Гавайи» – гласил заголовок в одной из газет, выходивших в штате Нью-Мексико, в Южной Каролине пресса говорила, что «японские самолеты бомбят Гонолулу и остров Гуам», а Самнер Уэллес, заместитель госсекретаря в администрации Франклина Делано Рузвельта, описывал событие как «нападение на Гавайи и на Филиппины». Элеонора Рузвельт вечером 7 декабря использовала в своем радиообращении схожую формулировку, сказав, что Япония «бомбит наших граждан на Гавайях и Филиппинах».

Черновик речи Рузвельта о «бесславной странице истории» от 7 декабря 1941 г. В седьмой строке сверху «Японские эскадрильи осуществили бомбардировку Гавайев и Филиппин» слова «Гавайев и Филиппин» заменены на «Оаху»

В первом черновике речи Рузвельта это событие тоже подавалось как «бомбардировка Гавайев и Филиппин». Но Рузвельт работал над ним целый день, что-то вписывая карандашом, что-то вычеркивая. В какой-то момент он решил убрать все упоминания Филиппин и остановился на ином описании. В новой редакции текста говорилось о «бомбардировке Оаху», а в речи фигурировало нападение «на Гавайские острова». Филиппины все же упоминались, но лишь как один из пунктов лаконичного списка других целей японцев. Президент перечислил эти цели в таком порядке: Малайя, Гонконг, Гуам, Филиппины, Уэйк, Мидуэй. В этом перечне присутствовали как американские, так и британские территории без указания, что кому принадлежит.

Почему Рузвельт отодвинул Филиппины на второй план? Ответа мы не знаем. Впрочем, нетрудно догадаться: президенту нужно было ясно и четко показать, что Япония напала на Соединенные Штаты. Однако он столкнулся с серьезной проблемой. Являлись ли «Соединенные Штаты» целью японских ударов? Формально да: все эти территории, без сомнения, принадлежали США. Но воспримет ли их так публика? Что, если аудиторию не взволнуют удары японцев по Филиппинам или Гуаму? Социологические опросы, проведенные незадолго до этой атаки, показали, что мало кого из жителей континентальной части Соединенных Штатов заботит оборона этих отдаленных мест.

Вот, например, как разворачивались аналогичные события в более близкое к нам время. Террористическая организация «Аль-Каида»² осуществила 7 августа 1998 г. нападение на американские посольства в Найроби (столице Кении) и Дар-эс-Саламе (столице Танзании). Погибли сотни людей (в основном африканцы), тысячи получили ранения. Однако, хотя эти посольства по определению были «форпостами» США, мало кто из американцев считал, что атаке подверглась сама страна. Чтобы Соединенные Штаты начали полномасштабную войну, понадобилась еще одна серия одновременных террористических атак – в Нью-Йорке и Вашингтоне три года спустя.

Конечно, посольство и реальная территория страны – разные вещи. Однако логика здесь одна и та же. Несомненно, Рузвельт понимал, что Филиппины и Гуам, хотя формально и считались частью Соединенных Штатов, воспринимались многими американцами как нечто чужое, иностранное. А вот Гавайи были более «американскими». Да, это не полноценный штат, а территория. Но эти острова ближе к Северной Америке, а их население – значительно «белее». Поэтому обсуждался вопрос о том, чтобы в конечном счете предоставить Гавайям статус штата, тогда как Филиппины постепенно шли к получению независимости (для этого им следовало соблюсти определенные условия).

Но Рузвельт чувствовал, что даже в случае Гавайев нужно выбирать выражения с большой осторожностью. Хотя доля белого населения там была значительной, почти три четверти их обитателей составляли азиаты и уроженцы тихоокеанских островов. Рузвельт явно беспокоился, как бы его аудитория не сочла их чужаками, иностранцами. Поэтому утром накануне выступления с речью он внес в текст еще одну поправку. Теперь японские эскадрильи бомбили не просто «остров Оаху», а «американский остров Оаху». Далее Рузвельт подчеркивал, что ущерб там нанесен «американским военно-морским и сухопутным силам» и что потеряно «очень много американских жизней».

Американский остров, жертвы среди американцев: вот на что он обращал внимание слушателей. Филиппины, по сути, списывались со счетов как нечто иностранное, тогда как Гавайи получали подчеркнуто американский статус.

Вот как начинается эта речь Рузвельта: «Вчерашний день, 7 декабря 1941 г., – день, который навсегда останется бесславной страницей истории. Вчера Соединенные Штаты Америки подверглись внезапному и тщательно спланированному нападению военно-морских и военно-воздушных сил Японской империи». Обратите внимание, что в данной формулировке Япония – империя, а вот Соединенные Штаты – нет. Заметьте также, как президент подчеркивает дату. В действительности 7 декабря – это дата нападения лишь на Гавайи и Мидуэй (в силу расположения границ часовых поясов). Во всех остальных местах нападение произошло 8 декабря, и японцы указывают именно это число.

Может быть, Рузвельт подчеркнул эту дату, намереваясь сосредоточить все внимание слушателей на Гавайских островах? Вряд ли. Но его слова о «дне, который навсегда останется бесславной страницей истории» лишь способствовали узкому пониманию этого события – пониманию, которое почти не оставляло места для таких уголков мира, как Филиппины.

У филиппинцев это вызвало понятное раздражение. Один репортер описал, как собравшаяся на улицах Манилы толпа слушала речь Рузвельта по радио. Президент уделил большое внимание Гавайям и множеству погибших там людей, однако «лишь мимоходом» упомянул Филиппины. Рузвельт, по словам репортера, «словно приблизил войну к Вашингтону, отодвинув ее от Манилы».

Но жителям Филиппин происходящее виделось совсем иначе: там продолжали завывать сирены воздушной тревоги. «Для манильцев война шла здесь и сейчас, – писал тот же репортер. – А ведь у них даже нет бомбоубежищ».

•••

Гавайи, Филиппины, Гуам – непросто было сообразить, как относиться к таким местам или даже как называть их. На рубеже XIX и XX вв., когда США присоединили к себе многие из этих земель (Пуэрто-Рико, Филиппины, Гуам, Американское Самоа, Гавайи, Уэйк), их статус был понятен. Они были, как беззастенчиво выражались президенты Теодор Рузвельт и Вудро Вильсон, колониями.

Но этот дух неприкрытого империализма продержался недолго. Прошло всего одно-два десятилетия, страсти поостыли, и слово на букву «к» применительно к этим территориальным приобретениям США стало считаться запретным. «Слово “колония” не должно употребляться при описании взаимоотношений между нашим правительством и народами зависимых стран», – разъяснял один чиновник в 1914 г. Лучше придерживаться более обтекаемого термина для всех этих мест: территории.

Термин и вправду можно было считать более обтекаемым, ведь у Соединенных Штатов и прежде имелись территории: именно так называли когда-то, скажем, Арканзас и Монтану. Они занимали вполне достойное место в общей ткани государства. Эти западные территории являлись фронтиром, передним краем роста и развития страны. Может, поначалу они и не обладали всеми правами штатов, но как только «осваивались» (т. е. заселялись белыми людьми), становились полноценными штатами.

Но если места вроде Филиппин или Пуэрто-Рико и были территориями, то совсем не такими. В отличие от Дикого Запада, статус штата им не светил. И их не воспринимали как неотъемлемую, органичную часть страны.

Поразительно, насколько редко эти заморские территории вообщеобсуждались. Карта страны в представлениях большинства американцев не включала в себя такие места, как Филиппины. На этой умозрительной карте Соединенные Штаты выглядели как нечто цельное: объединение штатов, ограниченное Атлантикой, Тихим океаном, Мексикой и Канадой.

Карта-логотип США

Точно так же большинство людей представляют себе Соединенные Штаты и сегодня – возможно, с добавлением Аляски и Гавайских островов. Политолог Бенедикт Андерсон назвал это «картой-логотипом»: если бы у страны был логотип, он имел бы такой контур.

Но дело в том, что карта-логотип неверна. Ее очертания не соответствуют юридическим границам страны. Прежде всего она не включает в себя Гавайи и Аляску, которые стали полноценными штатами в 1959 г. и теперь представлены практически на всех публикуемых картах страны. Нет на ней и Пуэрто-Рико. Да, это не штат, но эти земли являются частью США с 1899 г. Видели ли вы карту Соединенных Штатов, на которой есть Пуэрто-Рико? А Американское Самоа, Гуам, Американские Виргинские острова, Северные Марианские острова или какие-нибудь из более мелких островов, которые Соединенные Штаты присоединили к себе?

В 1941 г., в год нападения Японии, карта США должна была выглядеть так:

Эта карта демонстрирует географический размах «Больших Соединенных Штатов», как некоторые именовали их на рубеже XIX и XX вв. На ней видно, что место, обычно именуемое «Соединенными Штатами» (карта-логотип), – это всего лишь часть страны. Да, огромная и привилегированная часть, однако лишь часть. Жители территорий часто называют ее «материк».

Большие Соединенные Штаты, 1941 г. Слева направо и сверху вниз: Аляска; основная материковая часть США; Гуам; Американское Самоа; Филиппины; Гавайи; Пуэрто-Рико и Американские Виргинские острова; дальние тихоокеанские острова; дальние карибские острова³

Я нарисовал эту карту, чтобы показать населенные части Больших Соединенных Штатов в одном и том же масштабе, в соответствии с их реальной площадью, так что Аляска у меня не ужата для того, чтобы она поместилась на маленькую врезку, как делают составители большинства карт. На моей карте она правильного размера, т. е. громадная. Филиппины у меня тоже огромные, в соответствии с их площадью. То же самое касается и Гавайев. Если мысленно наложить Гавайскую островную цепь (всю, а не только восемь главных островов, которые показаны на большинстве карт) на материк, она протянется от Флориды почти до Калифорнии.

На этой карте также показаны и территории, намного меньшие по своим размерам. За 100 лет, предшествующие 1940 г., Соединенные Штаты застолбили права почти на сотню необитаемых островов в Карибском море и Тихом океане. Некоторые из этих приобретений со временем забылись – порой Вашингтон вел себя в этом вопросе на удивление попустительски. Я включил в свою карту 22 острова, которые появлялись в официальных реестрах (сведениях о переписи населения США или другой правительственной отчетности) в 1940-е гг. Они показаны как группы точек в левом нижнем и правом нижнем углах. В реальности эти острова настолько малы, что нет смысла изображать их в масштабе.

Зачем их вообще отмечать на карте? Важно ли, что Соединенным Штатам принадлежит, например, остров Хауленд, голый клочок земли посреди Тихого океана, по площади лишь чуть-чуть превосходящий нью-йоркский Центральный парк? Да, важно. Хауленд не отличается размерами, там никогда не жило много народу, однако он принес немало пользы с наступлением эпохи авиации. Американские власти не поскупились, доставили на далекий Хауленд строительное оборудование и соорудили там взлетно-посадочную полосу; именно туда направлялась Амелия Эрхарт, когда ее самолет упал в океан. Японцы, опасаясь, что Соединенные Штаты воспользуются столь удачно расположенной взлетно-посадочной полосой, разбомбили Хауленд на другой день после воздушной атаки на Гавайи, Гуам и Филиппины.

Так что в стратегическом смысле эти точечки все-таки важны.

На карте-логотипе ничего этого нет – ни крупных колоний, ни крошечных островков. К тому же она вводит в заблуждение и кое в чем еще, например предполагает, что Соединенные Штаты – политически единое пространство: добровольный союз взаимно равноправных штатов. Но это не так и, более того, никогда так не было. Со дня принятия Декларации о независимости от Британии США представляют собой комплекс штатови территорий. Это всегда была страна, разделенная на две части, в каждой из которых действовали свои законы.

Соединенные Штаты Америки – это союз американских штатов, как и следует из названия. Но в них имеется и другая составляющая – не союз, не штаты и даже (на протяжении большей части истории страны) не земли, имеющие непосредственное отношение к Северной или Южной Америке.

Более того, в этой другой части проживает немало народу. Вот данные переписи 1940 г., незадолго до Пёрл-Харбора:

Населенные территории США по данным переписи, проведенной накануне вступления страны во Вторую мировую войну. На территориях базировались в общей сложности 118 933 военнослужащих, но здесь они не учтены, так что острова, где имелись военные базы, но не было местных жителей (например, Уэйк), в таблицу не внесены. Зона Панамского канала формально считалась панамской землей, временно отданной в аренду Соединенным Штатам, однако в данные переписи она все равно вошла.

Таким образом, в колониях проживали почти 19 млн человек, подавляющее большинство из них – на Филиппинах. Много ли это? Нет, если сравнивать с Британской империей, которая могла в то время похвастаться более чем 400-миллионным населением колоний (основная часть этого населения проживала в Индии). Но и империю Соединенных Штатов нельзя назвать маленькой. В дни атаки на Пёрл-Харбор она была пятой в мире по численности населения.

Можно соотнести эти 19 млн обитателей американских территорий с общим населением США. В том же 1940 г. чуть больше одной восьмой доли (12,6%) жителей Соединенных Штатов постоянно проживали за пределами собственно штатов. Для сравнения: афроамериканцем был лишь примерно каждый 12-й житель США. Иными словами, для жителя Соединенных Штатов в канун их вступления в войну выше была вероятность оказаться обитателем колонии, нежели темнокожим (в соотношении 3:2).

Я не собираюсь взвешивать и сопоставлять разные формы угнетения – колониального и расового. Вообще-то история афроамериканцев и история колонизированных народов тесно связаны друг с другом (а иной раз и перекрываются, как в случае афрокарибского населения Пуэрто-Рико и Американских Виргинских островов). Расизм, в той или иной мере пронизывавший страну со времен рабства, не миновал и территории. Как и афроамериканцев, колонизированных аборигенов лишали права участвовать в выборах и других прав полноценных граждан, обзывали ниггерами, подвергали опасным медицинским экспериментам и использовали на войне в качестве пушечного мяса. Подобно афроамериканцам, им приходилось пробивать себе путь в стране, где считалось, что жизнь одних людей имеет значение, а жизнь других – нет.

Рассматривая карту Больших Соединенных Штатов, легко обнаружить, что расовый фактор играл даже более фундаментальную роль в истории США, чем обычно считают. Речь шла не просто о черных и белых – здесь нужно учитывать также филиппинцев, гавайцев, самоанцев, чаморро (коренных жителей Гуама) и другие этнические группы. Расовые особенности формировали не только жизнь тех, кто населял страну, но и саму страну – они во многом определяли то, как пролегают границы, кого считать «американцем». Если выйти за пределы карты-логотипа, то откроется целый спектр неведомых многим тягот, связанных с проживанием в Соединенных Штатах.

•••

Однако жителям материка было непросто смотреть шире и не ограничиваться пределами карты-логотипа. Карты США, которыми они пользовались, редко включали в себя территории. Даже атласы мира могли запутать любопытствующего. «Справочный атлас мира» издательства Rand McNally, опубликованный вскоре после Пёрл-Харбора, как и многие другие издания того времени, относил Гавайи, Аляску, Пуэрто-Рико и Филиппины к категории «зарубежных» земель по отношению к США.

Этот парадокс поставил в тупик семиклассниц Специального училища при Колледже Западного Мичигана (в Каламазу). Они пытались отслеживать ход войны по картам и недоумевали, почему атака на Пёрл-Харбор – это нападение на Соединенные Штаты, ведь Гавайи обозначены на картах как иностранная территория. Они даже написали в издательство Rand McNally.

«Хотя Гавайи принадлежат Соединенным Штатам, они не являются составной частью нашей страны, – ответило издательство. – Они не имеют отношения к нашей континентальной территории, а следовательно, логика не позволяет показывать их в составе Соединенных Штатов».

Школьниц не удовлетворило такое объяснение. Гавайи – не составная часть страны? «Мы считаем такое утверждение неверным», – писали они, отмечая, что это «отговорка, а не объяснение». «На наш взгляд, атлас Rand McNally вводит людей в заблуждение и может вызвать у жителей наших дальних владений недоумение и беспокойство». Девочки переслали переписку в Министерство внутренних дел (в архивах которого я ее и обнаружил) с просьбой разобраться в этом деле.

Разумеется, семиклассницы были правы. Как разъяснил один из чиновников ведомства, Гавайи и в самом деле являются частью Соединенных Штатов.

Впрочем, в этом вопросе правительство могло вводить в заблуждение не хуже издательства Rand McNally. Взять хотя бы перепись населения. Согласно конституции, переписчики должны были учитывать только жителей штатов. Но они неизменно пересчитывали и население территорий. Во всяком случае – западных континентальных территорий. Сзаморскими территориями поступали иначе. Их население не всегда переписывали в те же годы с помощью тех же анкет и того же ведомства, что и население материка. В итоге данные становились несопоставимыми с остальной страной – по сути, это была статистическая сегрегация.

Даже когда удавалось получить полезные статистические показатели для заморских территорий, они все равно не использовались. В результатах переписей, проводившихся каждые 10 лет, вначале должным образом указывалась численность населения территорий, однако затем эти данные молча выбрасывались почти из всех дальнейших расчетов. Как разъяснялось в отчете о переписи 1910 г., данные относятся лишь «к собственно Соединенным Штатам». Вообще-тособственно Соединенные Штаты – это не юридический термин, но чиновники, ведавшие переписью, полагали, что все и так поймут, о чем речь. Они оправдывали такой подход «очевидными различиями» между обитателями заморских территорий и жителями материка.

Поэтому, как и в случае с картой-логотипом, получался семейный снимок страны, обрезанный в нужных местах. Читателям отчета о переписи 1940 г. сообщали, что самое крупное этническое меньшинство в Соединенных Штатах – афроамериканцы, что самые большие города, где оно проживает, находятся в основном на востоке США, что главный район сосредоточения афроамериканского населения – округ Салливан штата Индиана. Если бы учли заморские территории (как стали учитывать западные континентальные), то читатели результатов переписи увидели бы иную картину. Перед ними предстала бы страна, где самое многочисленное меньшинство – представители азиатских этносов, в числе самых больших городов, где оно проживает, – Манила (по общему числу жителей сравнимая с Вашингтоном или Сан-Франциско), а главный район его сосредоточения – штат Нью-Мексико.

Но жители материка, знакомившиеся с итогами переписи 1940 г., не подозревали об этом. Страна, представавшая перед ними на картах, в атласах, в официальных статистических отчетах, имела очертания карты-логотипа. И это породило большую неразбериху. «Большинство жителей нашей страны, в том числе и вполне образованные, ничего или почти ничего не знают о наших заморских владениях, – заключали авторы правительственного отчета, написанного в годы Второй мировой войны. – Более того, многие даже не знают, что у нас имеются заморские владения. Они убеждены, что лишь у “иностранцев”, например у британцев, есть “империя”. Американцы порой очень удивляются, узнав, что “империя” есть и у нас».

•••

Сегодня утверждение о том, что Соединенные Штаты являются империей, вызывает меньше споров и противоречий. Говард Зинн, сторонник левых взглядов, в своей невероятно популярной «Народной истории США» говорит о «глобальной американской империи», а комикс по мотивам этой книги носит название «Народная история Американской империи». А крайне правый политик Пат Бьюкенен предупреждает, что Соединенные Штаты «идут по тому же пути, по которому прошла Британская империя». В политическом пространстве между Зинном и Бьюкененом, надо полагать, миллионы людей согласятся с тем, что Соединенные Штаты обладают чертами империи, по крайней мере в каком-то смысле.

Можно привести множество аргументов в пользу этой точки зрения. Когда коренных американцев лишали собственности, когда их сгоняли в резервации, это были вполне очевидные империалистические действия. Позже, в 1840-е гг., Соединенные Штаты воевали с Мексикой и захватили треть этой страны. Полвека спустя они вели войну с Испанией и завладели основной частью испанских заморских территорий.

Но империя не только захватывает земли. Чего стоит, например, угнетение афроамериканцев. Как полагал Уильям Дюбуа⁴, темнокожие жители Соединенных Штатов больше походят на подданных из колоний, чем на полноправных граждан. Многие афроамериканские мыслители, в том числе Малькольм Икс и лидеры «Черных пантер», выражали согласие с такой позицией.

Ну а распространение экономического могущества США за пределы страны? Может, после Второй мировой Соединенные Штаты и не завоевали Западную Европу физически, но это не помешало французам жаловаться на «кока-кольную колонизацию». Французские критики американского влияния считали, что страну прямо-таки захлестнула волна американских товаров. Сегодня, когда показатели мирового бизнеса исчисляются в долларах и более чем в сотне стран работают McDonald's, вполне можно счесть, что эти критики в чем-то были правы.

Не забудем и о военных вторжениях. После Второй мировой американская армия воевала то в одной стране, то в другой. Большие войны хорошо известны: Корея, Вьетнам, Ирак, Афганистан. Однако помимо них никогда не прекращались военные операции меньших масштабов. С 1945 г. вооруженные силы США направлялись за границу для участия в конфликтах или потенциальных конфликтах 211 раз в 67 странах. Эти действия можно считать миротворческими операциями, а можно и проявлениями империалистической политики. Так или иначе, речь явно не идет о стране, которая предпочитает не вмешиваться в чужие дела.

Однако за разговорами об империи часто упускают из вида собственно территории. Да, многие согласятся, что Соединенные Штаты были и продолжают оставаться империей (по всем тем причинам, которые перечислены выше). Но что можно сказать о самих колониях? Готов побиться об заклад – большинство знает о них не слишком много.

Да и откуда взяться таким познаниям? В учебниках и кратких курсах истории США неизменно имеется глава о войне с Испанией 1898 г., которая привела к приобретению многих территорий, и о Филиппинской войне, которая за ней последовала («Худшая глава почти в любой книге», – сокрушался один рецензент). Но освещение дальнейших событий быстро сходит на нет. Обретение территорий рассматривается как эпизод, а не как важная характеристика империи. Колонии приобретены, но потом они словно исчезают.

Конечно, нельзя сказать, что информации о них вообще нет. Ученые (многие из которых работали и продолжают работать на этих самых «территориях» империи) десятилетиями кропотливо изучают данную тему. Но когда приходит время дать общую картину, поведать историю страны в целом, территории обычно выпадают из поля зрения. Непонимание и пренебрежительное равнодушие, проявляемые жителями «материка» по отношению к территориям, мало изменились со времен Пёрл-Харбора.

В конечном счете проблема вовсе не в нехватке знаний. Ведь в библиотеках хранятся тысячи томов, посвященных заморским территориям США. Проблема в том, что эти книги постоянно отодвигаются на задний план – их, так сказать, ставят не на те полки. Они никуда не делись, но представляются не слишком важными, пока в сознание впечатана карта-логотип. Кажется, что это книги о зарубежных странах.

•••

Признаться, мне и самому случалось допускать эту концептуальную ошибку классификации. Хотя в докторантуре я изучал международные отношения США и прочел бесчисленное количество книг об «Американской империи» (о войнах, переворотах, вмешательстве в дела других стран), никто не ожидал от меня, что я буду знать хотя бы самые элементарные факты, связанные с территориями. Эти земли просто казались чем-то неважным, незначительным.

Лишь когда, занимаясь совершенно другими вопросами, я приехал в Манилу, у меня произошло своего рода озарение. В тамошние архивы я ездил на «джипни» – такси, основу которого составляли американские армейские джипы, приспособленные для гражданских нужд. Я забирался в такой джип в том или ином районе Манильской агломерации⁵, где улицы названы в честь американских колледжей и университетов (Йельского, Колумбийского, Стэнфордского, Нотр-Дама), штатов, городов и городских районов (Чикаго, Детройта, Нью-Йорка, Бруклина, Денвера), президентов (Джефферсона, Ван Бюрена, Рузвельта, Эйзенхауэра). Добравшись до места назначения – Атенео-де-Манила, одного из самых престижных университетов страны, – я слышал, как студенты разговаривают на английском практически без акцента (во всяком случае, так казалось моему пенсильванскому уху).

Иными словами, если вы житель материка, вам не так просто различить проявления империи. Но если вы живете в местах колониального владычества, от них никуда не деться.

Читая о колониальной истории Филиппин, я стал задумываться о других подобных местах – Пуэрто-Рико, Гуаме, Гавайях (в те времена, когда их еще не объявили полноправным штатом). Раз они являются частью Соединенных Штатов, то почему отделяются от нашей истории?

Филиппинские острова, США, купюра 10 песо. На колонизированных территориях в обращении были банкноты с изображениями руководителей США. Как ни удивительно, эта филиппинская купюра легла в основу дизайна знаменитой материковой купюры – а не наоборот

Перебирая мысленно изученные материалы, я с изумлением увидел контуры совершенно иной версии истории США. События, казавшиеся знакомыми, предстали в новом свете. Пёрл-Харбор теперь выглядел лишь верхушкой айсберга. Затасканные символы культуры (мюзикл «Оклахома!», высадка на Луне, Годзилла, знак «пацифик») заиграли новыми смыслами. Малоизвестные исторические эпизоды, которым я прежде не придавал почти никакого значения, теперь казались невероятно важными. Теперь я то и дело останавливал в университетских коридорах коллег, чтобы ошарашить их новостью: «А вызнаете, что кульминацией организованного националистами в семи городах Пуэрто-Рико восстания стало покушение на Гарри Трумэна? И что через четыре года те же националисты устроили стрельбу в конгрессе?»

Цель этой книги – показать, как выглядела бы история США, если бы под «Соединенными Штатами» имели в виду Большие Соединенные Штаты, а не только карту-логотип. В ходе работы над этой книгой я посещал архивы в таких местах, куда обычно не заглядывают специалисты по истории США: от аляскинского Фэрбанкса до филиппинской Манилы. Опирался я и на множество научных исследований, касающихся территорий. Так или иначе, в конечном счете речь идет не об обнародовании какого-то неизвестного доселе документа. Я старался представитьиной взгляд на события, позволив читателю посмотреть на знакомую историю по-другому.

Я постепенно пришел к пониманию, что историю Больших Соединенных Штатов можно изложить как драму в трех актах. Первый акт – экспансия на запад: упорное продвижение границ в западном направлении, сопровождавшееся вытеснением коренных американцев. Это не главный сюжет данной книги, но он служит ее отправной точкой. Даже в этой хорошо известной истории открываются неизвестные аспекты, если смотреть на прошлое, исходя из идеи «территории», например вспомнить о создании в 1830-х гг. огромной индейской территории – возможно, первой колонии Соединенных Штатов.

Второй акт разворачивается за пределами континента и начинается поразительно быстро. Всего через три года после того, как Соединенные Штаты обрели знакомые нам очертания карты-логотипа, страна приступает к аннексии новых – заморских – территорий. Первым делом она объявила своими десятки необитаемых островов в Карибском море и Тихом океане. В 1867 г. в состав США вошла Аляска. В 1898–1899 гг. страна поглотила основную часть заморских владений Испании, еще одной империи (Филиппины, Пуэрто-Рико и Гуам), одновременно аннексировав кое-какие неиспанские земли – Гавайи, атолл Уэйк, Американское Самоа. В 1917 г. она приобрела Американские Виргинские острова. К началу Второй мировой войны все эти территории составляли почти одну пятую всей площади Больших Соединенных Штатов.

Такого рода экспансия была характерна для XIX и начала XX в. Когда страны обретали могущество, они обычно становились крупнее. Иными словами, были все основания ожидать, что Соединенные Штаты продолжат расти. И в самом деле, к концу Второй мировой страна заявила свои притязания на значительные территории: она отвоевала тихоокеанскую часть своей империи, разместила тысячи военных баз по всему миру, оккупировала некоторые регионы Кореи, Германии и Австрии, а также всю Японию. Если учесть все земли, находившиеся под юрисдикцией США, с колониями и оккупированными районами, получится, что к концу 1945 г. в Больших Соединенных Штатах за пределами материка проживали около 135 млн человек.

Но удивительнее всего то, что произошло дальше. Вместо того чтобы превратить оккупированные земли в аннексированные (как в конце войны с Испанией 1898 г.), страна отважилась на практически беспрецедентный шаг. Она выиграла войну, ноуступила территорию. Ее крупнейшая колония – Филиппины – получила независимость. Оккупацию всех земель быстро прекратили, и лишь одна оккупированная территория (несколько малонаселенных островов Микронезии) была аннексирована. Другие территории, не получив независимость, тем не менее приобрели новый статус. Пуэрто-Рико провозгласили «содружеством», формально заменив принудительные отношения добровольными. Гавайи и Аляску, немного помедлив, сделали штатами, поборов упорное нежелание американских расистов включать эти земли в союз штатов.

Это – третий акт. И он вызывает вопрос: почему Соединенные Штаты, находясь на вершине могущества, так отстранились от своей колониальной империи? Я подробно разбираю этот вопрос, так как его задают редко, хотя он чрезвычайно важен.

Вот часть ответа: колонии боролись, вынуждая империю отступить. Это происходило как внутри Больших Соединенных Штатов (что привело к изменению статуса четырех крупнейших колоний), так и за их пределами, где антиимпериалистические движения препятствовали дальнейшим колониальным завоеваниям.

Другая часть ответа связана с техническим прогрессом. В ходе Второй мировой Соединенные Штаты обрели и развили впечатляющий набор технологий, который позволял стране пользоваться многими преимуществами империй, не прибегая к эксплуатации реальных колоний. Пластмассы и другие синтетические материалы дали возможность заменить продукты тропического происхождения искусственными аналогами. Самолеты, радио и прочие достижения облегчили перемещение товаров, идей и людей в другие страны без необходимости аннексировать чужие земли. Помимо этого, США сумели добиться стандартизации многих своих изделий и практик (от резьбовых соединений до англоязычных дорожных указателей) за пределами собственных политических границ, а это, опять же, дало возможность приобретать влияние в тех местах, которые они формально не контролировали. В целом технологии позволили Соединенным Штатам отойти от привычной модели империи. На смену колонизации пришла глобализация.

Глобализация – модное слово. О ней легко говорить в довольно туманных выражениях, рассуждая о том, как неуклонное улучшение технологий сплачивает разобщенный мир. Но эти новые технологии появились не сами собой. Многие из них были спешно разработаны американскими военными в очень короткий промежуток времени, чтобы Соединенные Штаты смогли выработать принципиально иные взаимоотношения с «территориями». Всего за несколько лет военные создали логистическую сеть, которая охватывала весь мир, но при этом поразительно мало зависела от колоний. Поражает и то, насколько она сконцентрировала мировую торговлю, транспорт, связь в одной-единственной стране – Соединенных Штатах.

Но «территории» не исчезли даже в нынешнюю эпоху глобализации. Соединенные Штаты продолжают сохранять часть своей колониальной империи (где живут миллионы людей), а также заявляют права на множество более мелких точек на карте. Помимо Гуама, Американского Самоа, Северных Марианских островов, Пуэрто-Рико, Американских Виргинских островов и двух десятков небольших отдаленных островов, США содержат около 800 «заморских» военных баз по всему миру.

Эти крошечные участки суши вроде острова Хауленд – одна из основ мирового могущества США. Они служат плацдармами, стартовыми площадками, складами, маяками, лабораториями. Они образуют «пуантилистическую империю» (я придумал этот термин, опираясь на идею Билла Рэнкина, историка и картографа). Сегодня эта империя охватывает всю планету.

•••

Впрочем, ничто из этого (ни большие колонии, ни маленькие островки, ни военные базы) практически не отразилось на мировоззрении жителей материка. Одна из отличительных черт американской империи – упорство, с которым многие игнорируют ее существование. Если не считать совсем недолгого промежутка времени после 1898 г., когда имперские замашки страны гордо выставлялись напоказ, имперская история скромно умалчивается.

Стоит подчеркнуть, что это уникальная особенность. Британцы всегда четко знали, какие земли входят в состав Британской империи. У них даже появился специальный праздник – День империи⁶, отмечавшийся в разных ее уголках. Французы не забыли, что Алжир когда-то был французским. Лишь Соединенные Штаты продолжают страдать хронической забывчивостью насчет собственных границ.

Нетрудно догадаться, почему так происходит. Америка считает себя национальным государством, а не империей. Она родилась на волне антиимпериалистической революции и с тех пор борется со всевозможными империями, от гитлеровского тысячелетнего рейха и Японской империи до советской «империи зла». Мы бьемся даже с вымышленными империями. «Звездные войны», сага, начинающаяся с восстания против Галактической империи, остается самой доходной кинофраншизой всех времен.

Это представление Соединенных Штатов о себе как о национальном государстве, а не империи довольно утешительно, но обходится дорого. Основную долю этого бремени несут жители колоний, зон оккупации, окрестностей военных баз. Карта-логотип отодвинула их на второй план, в тень, а в тени жить опасно. Не раз случалось, что жителей этой части Американской империи расстреливали и бомбардировали, заставляли голодать, интернировали, лишали имущества, пытали, использовали для бесчеловечных экспериментов. По большому счету, они никогда не удостаивались лишь одного: того, чтобы ихзамечали.

Карта-логотип дорого обходится и жителям материка. Она дает им лишь узкий, ограниченный взгляд на собственную историю, выбрасывая из нее часть страны – важную часть. Я стараюсь показать, что на территориях много всегопроисходило, причем многие из этих событий имели огромное значение для жителей материка. Заморские части Соединенных Штатов служили поводом для войн, порождали изобретения, воспитывали президентов, помогали дать определение тому, что значит быть «американцем». Лишь включив их в общую картину, мы получим полноценную картину страны – не то, какой она предстает в своих фантазиях, а то, какая она на самом деле.

О терминах

Основной тезис этой книги: нам следует смотреть на Соединенные Штаты иначе. Вместо того чтобы представлять их себе как одно цельное пятно на карте, мы должны серьезно относиться к их заморским владениям, от крупных колоний до крошечных островков. Поэтому я называю Соединенными Штатами все государство, а их цельную часть именую материком, как его называют многие жители территорий.

Впрочем, такое использование этих слов не является повсеместным. Так, пуэрто-риканские националисты часто говорят о Соединенных Штатах и Пуэрто-Рико как о разных странах, тем самым подчеркивая, что США незаконно владеют Пуэрто-Рико. Я отказываюсь следовать их примеру, так как опасаюсь, что это приведет к путанице «на другом конце»: может показаться, что Соединенные Штаты – это просто союз штатов. Такое словоупотребление скрыло бы реальную имперскую сущность страны.

Колониализм присваивает людям и местам иностранные имена. Как называть народы и географические объекты, попадающие в состав колоний? Этот вопрос может оказаться политически окрашенным. Я пишу «Пуэрто-Рико», даже обсуждая первые три десятка лет существования этой колонии под властью США, когда Вашингтон настаивал на англизированном «Порто-Рико». Активисты, протестующие против военного присутствия на Гуаме, недавно стали писать называние острова по-чаморрски – Guåhan или Guåhån, но эта практика пока не очень широко распространилась, и я использую старое обозначение. Наконец, хотя сейчас часто полагают, что слово «индеец» оскорбительно и вместо него следует использовать выражение «коренной американец», сообщества и организации коренных народов США часто употребляют и то и другое. В этой книге я тоже использую их как взаимозаменяемые, но, где только возможно, стараюсь прибегать к более конкретным названиям (чероки, оджибве и т. п.).

Часть первая
Колониальная империя

Глава 1
Падение и взлет Дэниела Буна

Тринадцать колоний, из которых впоследствии сложились Соединенные Штаты в их первоначальном виде, провозгласили независимость от Великобритании в 1776 г. Но свобода имеет множество форм. Всего годом ранее охотник Дэниел Бун и три десятка его последователей заявили о независимости иного рода. Погрязнув в долгах, Бун покинул родные края (он жил в Северной Каролине, на берегу реки Ядкин) и отправился на запад. Путешественники воспользовались удобным проходом в Аппалачском горном хребте – Камберлендским перевалом. За месяц они преодолели больше 100 километров, продираясь сквозь густой кустарник и заросли тростника в поисках лучшей земли.

Бун и его последователи нашли то, что искали, на равнинах Кентукки. Обитавшее там племя шауни много лет вело продуманную вырубку деревьев и не выкашивало траву, так что травоядные животные вволю паслись в этих местах. Для людей, привыкших к тяжелому труду, здешние края казались настоящим раем. «Мы никогда еще не видели столь благодатной почвы: повсюду пышно цветет клевер, – восхищался один из буновских компаньонов. – Леса изобилуют дичью». Они назвали свое поселение в честь человека, который привел их сюда: Бунсборо.

Оазисы, которые мерещатся в пустыне, при ближайшем рассмотрении часто оказываются обманом зрения. Последователи Буна вскоре осознали, что вовсе не вознеслись на небо. Нет, здешние изобильные луга не были миражом. Но они издавна служили охотничьими угодьями для шауни, чье присутствие не позволяло Буну и его спутникам свободно выходить за охраняемый периметр Бунсборо. Вынужденные прозябать в немногочисленных примитивных постройках, со всех сторон осаждаемые неприятелем, многие из жителей поселка пали духом и еще до конца года вернулись домой.

На первый взгляд, достижения Бунсборо можно посчитать скромными. Но главным тут оказалось не «что», а «где». Поселение основали на дальней стороне Аппалачских гор, которые до этого более века были барьером (де-юре и де-факто) для продвижения британских поселенцев по Северной Америке. Прокладывая путь через дикие места, Бун открыл проход, через который вскоре потянулись сотни тысяч белых людей в сопровождении темнокожих рабов. Вообще-то Бун не был «первым белым человеком на американском Западе», как уверял один из его биографов. Но он стал первой каплей из того крана, который вскоре открылся на полную.

Бун, этот неотесанный первопроходец, виделся европейским интеллектуалам неотразимо-привлекательной фигурой. Философы эпохи Просвещения считали, что он является образцом человека в его естественном состоянии. Романтики полагали, что перед ними беглец от цивилизации. Маловразумительный биографический очерк о Буне, первоначально напечатанный в виде приложения к истории Кентукки, ходил по Европе, где его переиздали и быстро перевели на французский и немецкий.

Бун появился и на страницах европейской литературы. Британская феминистка Мэри Уолстонкрафт состояла в связи с одним из знакомых Буна и вместе с ним написала и опубликовала беллетризованную версию жизни первопроходца (а попутно родила внебрачную дочь от своего соавтора). Французский писатель-романтик Франсуа Рене де Шатобриан использовал детали биографии Буна для своего эпического произведения «Натчезы», оказавшего большое влияние на тогдашнюю литературу, – о французе, живущем среди индейцев Северной Америки. Лорд Байрон, главный поэт эпохи, в своей поэме «Дон Жуан» посвятил семь строф Буну, который был «счастливее всех смертных».

Однако, как ни странно, сам Бун почти ничего об этом не знал. За границей его вовсю чествовали, но в собственной стране он при жизни не пользовался особым уважением. Он умер в 85-летнем возрасте в 1820 г. В том же десятилетии ушли из жизни Томас Джефферсон и Джон Адамс: по почти невообразимому совпадению оба скончались в один и тот же день, 4 июля 1826 г., – в 50-ю годовщину подписания Декларации независимости. Разумеется, страну охватило настоящее безумие, когда они умерли. «Если бы с небес спустилась огненная колесница, чтобы вознести наших патриархов, – писала одна нью-йоркская газета, – даже это чудо не сделало бы событие более грандиозным».

Кончину Буна никто не воспринимал как «грандиозное событие». Он умер на территории под названием Миссури, западнее Сент-Луиса. У него не было ни денег, ни земли: он жил в небольшом имении сына. Миссурийские законодатели надели черные нарукавные повязки в знак траура по Буну, однако газеты восточной части США лишь через месяц с лишним сподобились сообщить читателям о его смерти, ограничившись лишь коротенькой заметкой. Буна похоронили в безымянной могиле.

Как такое могло произойти? Почему никто ничего не сделал? Неужели руководители США ничего не знали о Буне? Знали. Может быть, они не понимали то, что он олицетворяет? Понимали.

Просто это было им не по душе.

•••

Такое неуважение к Дэниелу Буну может показаться неожиданным. Нам часто преподносят Соединенные Штаты как страну, которая с самого начала вела жизнеутверждающую и энергичную экспансию. Ее основатели вырвали свободу из рук империи-угнетательницы, превратив подданных в граждан, а колонии – в штаты, и стремились распространять республиканскую форму правления на запад, через весь континент, от моря до моря. Такие люди, как Дэниел Бун, вроде бы и требовались для выполнения этой национальной миссии.

Однако на пути Буна постоянно возникали препоны. Британцы постановили, что Аппалачские горы – граница белых поселений, так что путешествие Буна на запад считалось преступлением. Но и окончание британского владычества мало улучшило положение Буна. Основатели США с неприкрытым подозрением поглядывали на первопроходцев вроде него. Их считали «отбросами» нации (как писал Бенджамин Франклин), «не лучше плотоядных животных» (Гектор Сент-Джон де Кревкёр), «белыми дикарями» (Джон Джей)⁷. Джордж Вашингтон после революции предупреждал о «заселении, или, скорее, чрезмерном освоении Западного края… кучкой разбойников, отвергающих всякую власть». Чтобы предотвратить это, он предлагал установить границу расселения для своих сограждан (точно так же, как британцы ограничивали расселение «белых людей» по Северной Америке) и преследовать как правонарушителя всякого, кто пересечет ее.

Это противодействие носило, в частности, социальный характер: отцы-основатели были людьми утонченными и просвещенными, им не слишком нравилась грубая жизнь на фронтире. Существовали и более глубинные причины. Как обнаружили поселенцы Бунсборо, Соединенные Штаты не единственная страна, претендующая на земли к западу от Аппалачских гор. Коренные народы (организованные в нации, племена, конфедерации и другие долговременные общности) имели собственные карты, свой подход к проведению границ в Северной Америке. И в конце XVIII в. они могли отстаивать свои представления силой.

Так что Дэниел Бун затрагивал больную тему. Притащив белых поселенцев на запад, он вторгся в индейские земли. А значит, предстояли сражения, причем такие, в которые легко могли втянуться власти Соединенных Штатов. К тому же речь шла, по сути, о неприятном размывании грани между европейцем и аборигеном. Бун убивал индейцев, не раз попадал к ним в плен, его брат и два сына погибли от рук индейцев. Однако во время очередного пленения его приняло к себе семейство шауни. Там он получил имя Шелтови (Большая Черепаха) и, по его словам, завязал «чрезвычайно дружелюбные и добросердечные» отношения с «новыми родителями, братьями, сестрами и друзьями».

Именно такого рода истории побуждали Джорджа Вашингтона восстановить старую британскую границу. Для него это были не просто отвлеченные философские материи – дело касалось его лично. Значительная часть состояния Вашингтона приходилась на обширные земельные владения на западе. Политик сознавал, что эта земля сохранит свою ценность, лишь если он сам сможет контролировать ее продажу и заселение. Так что для него представляли нешуточную угрозу «разбойники» вроде Буна, которые забирали землю без разрешения владельцев, проживающих на востоке США. Причем Бун представлял особую угрозу, ведь он замахнулся в Кентукки на то, на что претендовал сам Джордж Вашингтон.

Но право собственности на столь отдаленные территории было трудно сохранять, находясь на востоке. Во время Войны за независимость США Джордж Вашингтон оставил свои обширные поместья под ненадежным управлением своего дальнего кузена Лунда Вашингтона. Лунд надзирал за ними не слишком бдительно, и предприимчивые проходимцы-сквоттеры обосновались в некоторых западных владениях Вашингтона (не в кентуккийских, а в более северных). Разгневанный политик решил навести порядок и лично перебрался через Аппалачские горы – эдакий мститель-землевладелец.

Эта экспедиция не очень ослабила его презрение к поселенцам. Он отмечал, что их стычки с индейцами порождают «убийства и общее неудовольствие». По его словам, первопроходцы «трудились крайне мало», и «самая малость» могла заставить их отказаться от верности Соединенным Штатам.

Вашингтон добился порядка, но по-прежнему питал сомнения насчет политической благонадежности западных поселенцев. Его опасения подтвердились в 1790-е гг., когда жители пенсильванской глубинки отказались платить федеральный налог на алкоголь и угрожали отколоться от США вооруженным путем. Это было своего рода новое Бостонское чаепитие, только на сей раз не с чаем, а с виски. Несмотря на то что Вашингтон сам недавно возглавлял революционное движение, направленное против финансовых махинаций далекого правительства, его симпатии к бунтовщикам быстро улетучились. Их сопротивление, жаловался он Джефферсону, стало «чересчур открытым, серьезным и буйным, чтобы и дальше закрывать на него глаза».

Джордж Вашингтон снова поскакал на запад через горы – на сей раз для того, чтобы подавить восстание. Ему повезло – мятежники разбежались еще до прибытия отряда. Так или иначе, данный эпизод, как отмечает историк Джозеф Эллис, пока остается «первым и единственным случаем, когда действующий американский президент командовал войсками на поле боя».

•••

Раздражение Джорджа Вашингтона в отношении этих первопроходцев не означало, что он против экспансии. Он и другие отцы-основатели приветствовали ее в долгосрочной перспективе. Но в краткосрочной существовали проблемы. Страна была огромной, но власть в ней не могла похвастаться силой. Сквоттерами, устремившимися за горы, было невозможно управлять, а войны, которые они неизбежно затевали, обходились во всех смыслах дорого. Поэтому Вашингтон настаивал, чтобы заселение земель шло «компактно», под строгим надзором. Это позволяло избежать превращения фронтира в прибежище для бродяг вроде Буна, не признающих никакой власти, и сделать его краем цивилизации, распространяющейся плавно и неуклонно.

Чтобы реализовать такое представление, основатели придумали для фронтира особую политическую категорию –территория. В американской революции участвовал союз штатов, но границы этих штатов были нечетко очерчены, а в западных частях страны порой даже перекрывали друг друга. Вместо того чтобы разделить земли фронтира между штатами, лидеры республики заключили договоры, согласно которым ни один из атлантических штатов не должен выходить за пределы реки Миссисипи, обозначившей западную границу страны. Западные земли, таким образом, перешли в распоряжение федерального правительства. Ими предполагалось управлять не как штатами, а как территориями.

Федеральное правительство взяло на себя контроль над первой из таких территорий в 1784 г., когда Вирджиния отказалась от притязаний на обширный участок земли к северу от реки Огайо. Эта уступка произошла менее чем за два месяца до того, как Соединенные Штаты официально получили независимость, – когда Британия ратифицировала Парижский договор. Иными словами, название «Соединенные Штаты Америки» с самого начала было неточным. Уже тогда это был не союз штатов, а объединение штатов и одной территории.

К 1791 г. все атлантические штаты за исключением Джорджии последовали примеру Вирджинии и отказались от претензий на дальние западные земли. Так что в том году собственно штаты составляли лишь чуть больше половины общей площади страны (55%).

Но что такое территория, не являющаяся штатом? Важно отметить, что в конституции об этом почти ничего не говорилось, кроме одной фразы: конгрессу предоставлялось право «распоряжаться территорией или иной собственностью, принадлежащей Соединенным Штатам, и устанавливать необходимые для этого правила и законоположения». Таким образом, в этом основополагающем документе, где подробнейшим образом описывались выборы, разделение властей и механизм внесения поправок, не было ни слова о том, как управлять огромной частью страны.

Вместо этого территориальную политику определял ряд законов, самый известный из которых – Ордонанс о Северо-Западе 1787 г., относившийся к значительной части нынешнего Среднего Запада (похожие законы были приняты и для других регионов). Ордонанс о Северо-Западе, по сути, стал частью национальной мифологии. В учебниках его превозносят за предложение территориям статуса штата «на равных правах с первыми штатами во всех отношениях». Для этого территория должна была просто преодолеть определенный порог численности населения: при наличии 5000 свободных людей разрешалось создать свой законодательный орган, при наличии 60 000 (или менее, с разрешения конгресса) территория могла стать штатом.

Речь, однако, шла овозможности. Ничто из этого не даровалось автоматически, так как конгресс оставлял за собой право поощрять или сдерживать развитие территорий и активно использовал его. Порой он отвергал, игнорировал или деликатно отклонял петиции о присвоении статуса штата. Вот почему Линкольн, Западная Дакота, Дезерет, Симаррон и Монтесума не штаты, хотя все эти территории когда-то хотели получить такой статус.

Более того, конгресс имел право безраздельно распоряжаться территорией, пока она не станет штатом. Поначалу каждой территорией должны были управлять назначенный губернатор и три судьи. Даже после того, как территории разрешалось обзавестись своим законодательным органом, губернатор мог налагать вето на законопроекты и распускать законодательное собрание.

«В сущности, – писал Джеймс Монро, один из авторов Ордонанса, – это было колониальное правительство, сходное с тем, которое властвовало в сих штатах еще до революции». Джефферсон признавал, что эта первая фаза развития нового государства походила на «олигархическую деспотию».

Это была меткая характеристика. Первый губернатор Северо-западной территории Артур Сент-Клэр, консервативный шотландец, бывший адъютант Вашингтона, терпеть не мог демократию. Он считал себя «несчастным бедолагой, изгнанным на другую планету». Территория виделась ему «зависимой колонией», населенной не «гражданами Соединенных Штатов», а «подданными» (один из территориальных судей окрестил их «белыми индейцами»). Полагая, что жители территорий слишком «невежественны» и «плохо подготовлены» для того, чтобы управлять собственной землей самостоятельно, Сент-Клэр вовсю пользовался своими весьма широкими полномочиями, чтобы препятствовать появлению здесь штатов.

То же самое происходило и на Луизианской территории, которую Джефферсон в 1803 г. приобрел у Франции. Политики Восточного побережья очень беспокоились насчет обитателей этих новых земель – английских поселенцев, католиков, свободных темнокожих, индейцев, обладателей смешанной крови. «Наша конституция никогда не распространялась – и не может распространяться – на дикие земли Запада», – предостерегающе отмечал член палаты представителей конгресса Джозайя Куинси, будущий президент Гарварда.

Джефферсон сочувствовал таким взглядам. Он утверждал, что жители Луизианы «не способны к самоуправлению, как к нему не способны дети», добавляя, что «принципы народовластия лежат совершенно вне их разумения». Вместо того чтобы позволить Луизиане пройти обычные процедуры в рамках Ордонанса о Северо-Западе, Джефферсон добавил в политическую эволюцию территории новую начальную фазу – военное правительство – и направил туда сухопутные силы для поддержания мира. К 1806 г. на Луизианской территории размещался самый крупный армейский контингент в стране.

Назначенный Джефферсоном губернатор Луизианской территории, подобно Артуру Сент-Клэру, жаловался на «невежество» жителей Луизианы. По его мнению, если им разрешить голосовать, «это станет опасным экспериментом».

Луизианцы протестовали против такого лишения прав. «Неужели политические аксиомы Атлантики превращаются в проблемы, когда их переносят на берега Миссисипи?» – вопрошали их представители по пути в Белый дом. Но в ответ на упреки Джефферсон лишь пожал плечами и ничего не предпринял.

•••

На самом деле Томас Джефферсон не был противником экспансии – в этом смысле он ничем не отличался от Джорджа Вашингтона. Просто ему, как и Вашингтону, требовался контролируемый процесс.

В мечтах Джефферсон видел Соединенные Штаты раскинувшимися «по всему Северному, а то и Южному континенту, чтобы люди говорили там на одном языке, имели сходную систему правления и подчинялись схожим законам». Однако Джефферсон полагал, что осуществление этой туманной фантазии – дело «отдаленных времен». В том, что касалосьтемпов экспансии, его амбиции были поразительно скромными. В своей инаугурационной речи он с восхищением говорил об «обширной и изобильной земле», простирающейся от Атлантики до Миссисипи, и предрекал, что там «хватит места для наших потомков до тысячного колена».

Несмотря на кажущуюся удовлетворенность изначальными масштабами страны, Джефферсон вошел в историю как экспансионист из-за приобретения Луизианы, благодаря которому страна распространилась далеко на запад от Миссисипи. Но это была скорее импульсивная покупка, чем продуманное приобретение. Посылая в Париж представителей, которым предстояло вести с Наполеоном переговоры об этой сделке, он даже не пытался получить такие огромные участки западных земель. Ему были нужны важные порты на берегу Мексиканского залива. В этом смысле очень показателен первоначальный ответ джефферсоновского эмиссара на предложение Наполеона продать американцам всю Французскую Северную Америку: «Я ответил отказом, пояснив, что желания наши распространяются лишь на Новый Орлеан и Флориды»⁸.

Джефферсона больше заботили порты, а не земля – он не стремился найти пространство для поселенцев. Даже после присоединения Луизианы она не была в его глазах местом для жизни белых людей. Значительная часть этих земель по-прежнему находилась в руках индейцев, и, как писал Джефферсон, «лучше всего устроить так, чтобы в течение некоторого времени эти края» продолжали оставаться индейскими. По его представлениям, вся эта земля (за исключением Нового Орлеана и окрестностей) должна была оставаться «еще продолжительное время закрытой» для белого человека. Он считал, что вместо быстрого освоения новой территории белым следует не спеша заселять долину реки Миссисипи, «компактным образом продвигаясь по мере того, как их численность умножается». Если белые поселенцы будут держаться отведенной им территории и не станут размножаться слишком уж стремительно, они могут легко ассимилироваться на этих землях.

Именно так смотрели на ситуацию отцы-основатели. Им казалось, что покупка Луизианы дает возможность легко осуществить эти представления. Если индейцев восточной части США удастся убедить отойти на запад от границы белых поселений и если белых людей удастся удержать на востоке, уговорив их ограничиваться «компактным продвижением», тогда места хватит всем – даже «потомкам до тысячного колена», как сказал Джефферсон.

•••

Джефферсон и Вашингтон полагали, что белых людей можно убедить заселять земли, как выражались эти два отца-основателя, «компактно», – иными словами, что растущее население не потребует такого уж большого пространства. Это было довольно разумное предположение, особенно если учесть, как медленно росло европейское население до этого. С 1 по 1000 г. н. э. население Западной Европы увеличилось всего на 6%. В последующие семь столетий процесс пошел быстрее: за это время число жителей региона возросло более чем вдвое. Однако и такую скорость нельзя назвать огромной. К 1700 г. самые подробные из доступных статистических данных позволяли заключить, что численность населения Англии должна удваиваться лишь каждые 360 лет.

Североамериканские колонии в этом смысле не так уж отличались от Западной Европы, во всяком случае поначалу. В Джеймстауне, первом постоянном британском поселении в Северной Америке, основанном в 1607 г., так много народу умирало от болезней, что рождаемость превысила смертность лишь в 1690-е гг. На протяжении полутора веков после основания Джеймстауна фронтир белых поселений продвигался на запад очень медленно – со скоростью примерно километр в год.

Однако к середине XVIII в. ситуация стала меняться. Первым это заметил Бенджамин Франклин. В 1749 г. он организовал перепись населения Филадельфии и начал собирать данные о численности жителей Бостона, Нью-Джерси и Массачусетса. Цифры его поразили. Население колоний не просто росло, а удваиваласькаждые 25 лет. Если так пойдет и дальше, предсказывал Франклин (с немалым воодушевлением), в колониях Северной Америки уже через столетие будет проживать больше англичан, чем в самой Британии.

Это стало настоящим откровением. Франклин сейчас больше всего известен своими опытами с электричеством и многочисленными изобретениями (среди которых бифокальные очки, молниеотвод, циркуляционная печь, катетер для отвода мочи), но демографические штудии тоже составляют часть его наследия. Его выкладки быстро распространились по Европе (имя их автора при этом упоминалось лишь иногда), на них стали опираться такие философы, как Адам Смит и Дэвид Юм. Мрачное предсказание экономиста Томаса Мальтуса о том, что количество производимых пищевых продуктов никогда не сможет угнаться за ростом численности населения, тоже во многом основывалось на расчетах Франклина для Северной Америки (которые, ужасался Мальтус, показывают «стремительный рост, не имеющий прецедентов в истории человечества»). Мальтус, в свою очередь, оказал большое влияние на Чарльза Дарвина. В экземпляре книги Мальтуса из библиотеки Дарвина подчеркнуты цитаты из Франклина.

Франклин оказался прав – поразительно прав, неожиданно прав. Как он вообще пришел к такому выводу? Ведь всеобъемлющие данные по численности населения Соединенных Штатов удалось впервые собрать лишь в 1790 г. – в год смерти Франклина. Столетие спустя, в 1890 г., очередная перепись показала, что численность населения страны выросла за это время примерно в 16 раз, т. е. речь действительно идет об удвоении каждые 25 лет с отклонением от прогнозаменее чем на¹/₇%. А в 1855 г., ровно через 100 лет после того, как Франклин опубликовал свое предсказание, численность населения в США впервые оказалась больше, чем в Великобритании.

Дело в том, что Франклин раньше других увидел признаки взрывного роста небольшой популяции англоязычных белых и их чернокожих рабов. Они заселяли континент, жителей которого до этого изрядно выкосили болезни, обладали эффективными сельскохозяйственными технологиями и имели тесные экономические связи с Британией, центром промышленной революции. Такое сочетание неизбежно вело к резкому росту численности населения.

Когда США получили независимость, во Франции проживало около 30 млн человек. В 1900 г. численность населения Франции лишь ненамного превышала 40 млн. В год обретения независимости число жителей Соединенных Штатов составляло всего 3–4 млн – примерно в 10 раз меньше, чем во Франции. Но к 1900 г. оно дошло до 76 млн, почти вдвое превысив французское. И если на протяжении 150 лет после основания Джеймстауна фронтир продвигался в среднем менее чем на три километра в год, то в первой половине XIX в. он мчался на запад со средней скоростью почти 25 километров в год и остановился лишь на Тихоокеанском побережье.

Такого роста никто прежде не видел. Отчасти он был обусловлен притоком людей из Европы и Азии, однако ни в одном десятилетии XIX в. увеличение численности населения не обеспечивалось иммиграцией более чем на треть. Как указывал тот же Франклин, по большей части население прирастало старомодным способом – благодаря плодовитости, порождавшей поток поселенцев. Пригодные для земледелия просторы казались беспредельными, и поселенцы неудержимо распространялись по ним, словно бактерии.

«Идет волна за волной, – встревоженно писал представитель племени оджибве, – и это людское море кажется безбрежным».

Это можно легко проследить по тем городам, которые построили поселенцы. В 1810 г. Цинциннати был просто деревней, но уже в 1815 г. там имелась девятиэтажная паровая мельница, а в 1830 г. – флот из 150 пароходов. За 60 лет, в период с 1830 по 1890 г., Чикаго превратился из поселка, где жило меньше 100 человек (из которых всего 14 являлись налогоплательщиками), во внушительный мегаполис с первым в мире плотно застроенным кварталом небоскребов и более чем миллионным населением – несмотря на то, что в 1871 г. этот город сгорел дотла.

Практика успешного возрождения из пепла вообще оказалась на удивление распространенной. Застраиваемые поспешно и с минимальным вниманием к принципам зонирования, города поселенцев полыхали с пугающей частотой. Но даже огонь не мог остановить этот нескончаемый поток.

•••

Взрывной рост белого населения не оставил камня на камне от представлений о стране, заложенных отцами-основателями. Великая джефферсоновская система, господствовавшая в ней на протяжении первых десятилетий ее существования (с «полуколонизированными» западными подданными), попросту не выдержала столкновения с реальностью. Слишком уж много развелось Дэниелов Бунов. К 1830-м гг. федеральное правительство отказалось от судебного преследования сквоттеров, официально разрешив им покупать землю. В 1860-е гг. власти даже начали раздавать участки государственной земли, «гомстеды», практически всем гражданам, которые желали на них обосноваться.

Территории с большой долей белого населения быстро становились штатами. Калифорния, полная искателей золота, всего за два года перешла от режима военного правления к статусу штата. И хотя жители оставшихся территорий все еще протестовали против неравноправия (территориальная система – «самая позорная из всех систем колониального правления, которые когда-либо появлялись на земле», сетовал делегат от территории Монтана), основания для жалоб постепенно сходили на нет. Назначаемые из центра губернаторы утратили часть своих полномочий, а после 1848 г. новые территории пропускали первую стадию правления (безраздельное владычество федеральных чиновников) и сразу обзаводились местным двухпалатным законодательным собранием.

Общая культура тоже изменилась. Поселенцев уже не называли «разбойниками» или «белыми дикарями», прозябающими на задворках цивилизации. Теперь они обрели новый образ – их именовалипионерами, т. е. первопроходцами. Из нарушителей закона они превратились в гордых знаменосцев бурно развивающейся нации.

Сквоттеры стали пионерами, и репутация Дэниела Буна восстановилась. Посмертно его провозгласили одним из почетных отцов-основателей США. В 1851 г. на ступенях Капитолия появился памятник: первопроходец с фронтира (подозрительно похожий на Буна) сражается с индейцем. Изваяние простояло на этом месте более века. Что касается художественной литературы, то невероятно популярные романы Джеймса Фенимора Купера из эпопеи о Кожаном Чулке («Зверобой», «Последний из могикан», «Пионеры» и т. п.), выходившие с 1820-х по 1840-е гг., рассказывали захватывающие истории о Натаниэле Бампо, прототипом которого тоже явно служил Бун. Эти романы прочно закрепили образ этого грубоватого героя фронтира в национальном сознании. Натаниэль Бампо, Дэви Крокетт, Кит Карсон, Дикий Билл Хикок⁹ – можно проследить цепочку подобных Буну личностей и персонажей вплоть до Джона Уэйна и Хана Соло.

Отцы-основатели не сомневались, что страна будет расширяться, но лишь в середине XIX в. неприкрытое и стремительное завоевание континента стало казаться неизбежным. В 1845 г. журналUnited States Magazine and Democratic Review выразил преобладавшие в то время настроения, написав, что американскому народу «явно суждено широко распространиться по континенту, отведенному ему Провидением Господним».

Страна, в начале своего существования напоминавшая Британскую империю, с центрами власти на востоке и подчиненной территорией на западе, благодаря взрыву популяционной бомбы превратилась в нечто совсем иное – в бешено расширяющуюся империю поселенцев и первопроходцев, захватывающих землю и сметающих все на своем пути.

Глава 2
Страна индейцев

Взрывной рост численности североамериканских поселенцев и в самом деле поражал воображение. Впрочем, то был не единственный удивительный демографический процесс в этих краях. Ему способствовало еще одно явление – масштабное снижение числа аборигенов.

Реальные масштабы этой депопуляции до сих пор вызывают много споров. Трудно определить, сколько индейцев населяло Северную Америку до прибытия европейцев. Для области, которая ныне приходится на цельную часть континентальных Соединенных Штатов, усредненной оценкой, по данным антрополога Расселла Торнтона, можно считать 5 млн, хотя некоторые называют другие показатели, в диапазоне от 720 000 до 15 млн.

Бесспорно одно: контакт с европейцами вызвал здесь глубочайший демографический кризис. Болезни, занесенные из Старого Света (оспа, тиф, корь и т. п.), опустошали эти земли подобно лесному пожару, продвигаясь дальше и быстрее, чем сами европейские колонисты. Затем последовали войны и «социальные выселения», что вызвало новые смерти и сокращение рождаемости. К 1800 г. общая численность коренного населения Северной Америки составляла около полумиллиона человек, т. е. упала на 90% по сравнению с доколумбовыми временами.

Но при всей своей катастрофичности депопуляция не стала фатальной. Индейцы оставались грозной силой в здешних краях. Британцы признавали это, определив Аппалачские горы в качестве границы для белых колонистов на западе. Отцы-основатели США именно поэтому стремились к «компактному» расселению, не поощряя стремительного продвижения к дальнему фронтиру в буновском духе.

Показательный пример выживания индейцев – народ чероки, чьи земли занимали части Теннесси, Алабамы, Северной Каролины и Джорджии. В XVII–XVIII вв. численность чероки упала раза в два. Но в начале XIX в. она начала быстро восстанавливаться.

Мало того, чероки не только становились более многочисленными, но и отстаивали свое место под солнцем в новой республике, перенимая некоторые особенности европейской культуры. Они обзаводились плантациями, покупали рабов, даже основали столицу («Прямо как Балтимор», – хвастался один из вождей чероки). Серебряных дел мастер по имени Секвойя разработал слоговую азбуку, так что у чероки появилась письменность. Новый алфавит быстро распространился с помощью газеты племениCherokee Phoenix, которая выходила в столице одновременно на двух языках – английском и чероки. В 1827 г. народ чероки принял собственную конституцию, взяв за образец Конституцию США. Избиратели выбрали президентом богатого христианина, «полукровку» Ку-ви-с-гу-ви, который в свое время сражался за независимость США вместе с Эндрю Джексоном и носил европейское имя Джон Росс.

Как объяснял Росс в сенате США, чероки «по своим манерам, нравам и религии – сходны с белыми людьми».

Однако не все коренные американцы избрали такой путь. Непросто было решить, как поступить – придерживаться своих исконных обычаев или принять иноземные. Мнения на сей счет, конечно же, расходились. Самоевропеизация чероки стала своего рода удвоением ставки, призванной разоблачить блеф федерального правительства. Чероки были «цивилизованными» по всем меркам и правилам белого общества. А раз так, то к их земельным притязаниям следовало относиться с уважением.

На заре существования американской республики к ним действительно относились более или менее уважительно. Администрация Джорджа Вашингтона, первого президента США, не могла ни игнорировать индейцев, ни вытеснить их, поэтому заключила договор с народом чероки и, казалось бы, смирилась с перспективой того, что «цивилизованные» чероки станут гражданами Соединенных Штатов.

Однако эти непрочные достижения было трудно сохранять на фоне земельного голода белых. В 1820-е гг. население одной только Джорджии выросло более чем на 50%. К тому же на юге начался хлопковый бум, а на землях чероки обнаружили месторождения золота. Все это поставило чероки в крайне сложное и шаткое положение. В 1828 г. власти Джорджии объявили конституцию чероки недействительной и стали принуждать чероки покинуть штат. Президент Эндрю Джексон согласился с этой инициативой. Он заявил, что страна «не потерпит» наличие столь независимого индейского народа в своих штатах. Чероки, провозгласил он, должны либо подчиниться властям Джорджии, либо переселиться на запад, т. е. на территории.

Верховный суд США признал действия властей Джорджии неконституционными. Но решения высоких судебных инстанций казались не такими уж важными перед лицом наплыва сквоттеров. Землевладельцы-чероки с тревогой наблюдали, как власти Джорджии делят земли народа чероки на участки и начинают разыгрывать их между белыми с помощью лотереи. Как-то раз (в 1835 г.) Джон Росс вернулся домой и обнаружил, что там обосновался белый человек. Россу пришлось бросить свои земли и переселиться в бревенчатую хижину с одной комнатой. Позже в том же году его арестовали по надуманному обвинению в подстрекании рабов к восстанию. Другие чероки сталкивались с такими же притеснениями.

Многие из этих действий были явно незаконными, но чероки не могли ничего поделать. Военный министр США дал им такой совет: единственное решение – «перемещение за Миссисипи», на земли, приобретенные Соединенными Штатами в результате покупки Луизианы. Там, заверял он, они наконец найдут «мир и покой».

Росс хотел остаться и бороться, но некоторые его соплеменники предпочли сдаться на милость победителя. «Мы не можем быть здесь народом», – удрученно заключил Джон Ридж, представлявший группу, которая в обход выборных властей племени подписала от имени народа чероки договор с федеральным правительством. Согласно этому договору, чероки уступали свою родину в обмен на новые земли, находящиеся к западу от реки Миссисипи.

Во всяком случае, так предполагалось. Около 2000 индейцев покинули свои земли добровольно, следуя соглашению. Но остальные, около 16 000, отказались это делать. Федеральное правительство направило 7000 бойцов милиции¹⁰ и добровольцев для того, чтобы с помощью штыков согнать их и отправить за решетку. Затем плененных чероки насильственно переселили на земли, где ныне располагается штат Оклахома. Чероки назвали это скорбное путешествие «Дорогой плача» (Nunna daul Isunyi). То был горестный путь. Некоторым пришлось идти пешком. От голода, холода и болезней умерли тысячи человек, в том числе жена Росса.

Но вымирание этим не ограничилось. Болезни, голод и насилие бушевали на новых землях чероки не один год. О плодах демографического возрождения начала XIX в. пришлось забыть. К 1840 г. из-за потерь в ходе переселения, гибели людей на новой территории и снижения рождаемости общее количество чероки было на треть или даже вдвое меньше по сравнению с их гипотетической численностью в том случае, если бы народ остался жить на востоке.

•••

«Дорога плача» приобрела печальную известность, однако в те времена она не была чем-то из ряда вон выходящим. Томас Джефферсон мечтал разделить страну так, чтобы коренные жители находились в одном ее конце, а европейские колонисты – в другом. Отсюда и появился план покупки Луизианы. Отведя основную часть новой территории для проживания индейцев, он освободил бы земли на востоке для белых.

В первые несколько десятилетий истории страны этот апартеид континентальных масштабов оставался неофициальным и неполным. Однако всплеск численности белого населения и кризис 1830-х гг. вокруг земель чероки и других племен юго-востока придали проблеме новую остроту. Пытаясь с ней справиться, президент Эндрю Джексон добился принятия законов, позволявших правительству агрессивно заключать сделки типа «восток в обмен на запад».

Однако для таких сделок требовались западные земли, которые можно было предложить. Поэтому администрация Джексона стремилась обратить американский Запад в нечто вроде индейской колонии. Колоссальные пространства, от северной части нынешнего Техаса до канадской границы, от Мичигана до Скалистых гор, были официально провозглашены «Страной индейцев» (иногда их называли «Территорией индейцев»). Ее предполагалось оградить от белых поселений и торговых отношений с ними. Если насильственное переселение служило кнутом, то пряником можно было считать это обещание постоянного места жительства, свободного от белых людей.

Джексон подсластил пилюлю. Его администрация предложила выделить под Страну индейцев обширную область (по размерам – нечто между нынешними Калифорнией и Техасом) – «Западную территорию». Предполагалось, что это будет организованная территория, управляемая конфедерацией индейских сообществ и имеющая своего представителя в конгрессе США. Как разъяснял один правительственный чиновник, цель состоит в том, чтобы Западная территория «рассматривалась наравне со штатами, с расчетом на последующее включение в Союз».

Страна индейцев в границах 1834 г. (когда она была создана). Западная территория (проект создания которой был отвергнут конгрессом) составляет ее южную часть.

Источник: U.S. Forest Service, Tribal Lands Ceded to the United States

Это было смелое предложение. Правительство и прежде отводило участки земли для отдельных территориальных образований, но не создавало индейских политических единиц. Теперь же идея состояла в том, чтобы выделить территорию для постоянного проживания исключительно коренных американцев – нечто вроде Иллинойса или Арканзаса, только крупнее.

Но за это приходилось платить немалую цену – официально делить страну на неравные части, поселенческую и индейскую. Это было более явное и потенциально более постоянное разграничение, чем уже существующее деление на штаты и территории. Бывший президент Джон Куинси Адамс беспокоился, как бы оно не повредило национальному характеру. Он предупреждал, что эта идея – «отнюдь не республиканская». По его мнению, такой акт «деспотизма» больше подходил империи.

Коллеги Адамса из числа южан, заседавшие в конгрессе, беспокоились по иному поводу. Если конгресс «введет в наш Союз людей чуждой крови и чуждого цвета кожи по отношению к народу Соединенных Штатов, – вопрошал представитель Вирджинии, – к чему приведет такое предоставление прав? Почему бы тогда не присоединить к Союзу и наших братьев с Кубы и Гаити?» А еще этот делегат от Западной территории, которого предлагалось ввести в конгресс. «Я не готов к тому, чтобы в нашем зале сидели какие-то индейцы», – возмущенно заявлял представитель Джорджии.

В итоге мысль о «чистокровном дикаре», имеющем рабочий стол в Капитолии, оказалась невыносимой для деликатных умов конгресса 23-го созыва. Конгрессмены отказались принять предложение о создании Западной территории. Но Страна индейцев продолжила существование. Федеральное правительство обеспечивало ее сельскохозяйственным оборудованием и скотом, распределяло там продукты, направляло туда кузнецов и врачей, выделяло средства для бедных в соответствии со своими обязательствами по подписанному соглашению.

Однако эти договоренности были временными. На самом деле федеральные власти больше всего следили за состоянием границ – чтобы индейцы не выходили за пределы Страны индейцев, а белые не пробирались в нее. Да, на Западной территории могло бы существовать правительство народных представителей, но эта идея не реализовалась, так что теперь Страна индейцев представляла для Вашингтона не столько колонию, сколько загон для передержки скота.

•••

Страну индейцев редко обозначали на картах. Ее границы определял закон, однако определенности не было, по крайней мере в представлении белых людей. По идее, создание этой области должно было обеспечивать «действенную и всестороннюю защиту» коренных американцев в соответствии с гарантиями администрации Джексона. Но демографический бум поселенцев был далек от завершения. Могли ли границы этой «земли обетованной» выстоять против дальнейшей белой экспансии?

Если положение Страны индейцев выглядело шатким уже в момент образования в 1830-х гг., то с присоединением Техаса, завоеванием значительной части Мексики и прекращением британских притязаний на Орегон в 1840-х оно стало еще более неустойчивым. Внезапно оказалось, что Страна индейцев больше не прижимается к западной границе США, а находится между бурно развивающимся Востоком и пробуждающимся Западом, где только что нашли золото.

«Индейский барьер должен быть устранен», – требовал сенатор Стивен Дуглас, жаждавший проложить трансконтинентальную железную дорогу через Страну индейцев до Калифорнии. Его коллега Уильям Генри Сьюард заметил, что на землях, которые приглянулись Дугласу, живут 18 племен. «Куда же они денутся? – интересовался он. – Отправятся назад, за Миссисипи?.. Переберутся в Гималаи?»

Но кого это волновало? Ретивые белые поселенцы непрерывным потоком устремлялись на запад, и конгрессу пришлось выделить две новые территории для заселения белыми, вырезав из самого сердца Страны индейцев Канзас и Небраску. Закон о Канзасе и Небраске 1854 г., учредивший эти территории, больше всего известен как повод для начала Гражданской войны, поскольку борьба за то, разрешать ли рабство на территориях, привела к кровавым противостояниям в Канзасе. Но насилие этим не ограничилось. Белые боролись друг с другом за земли, отнятые у индейцев. Это был сложный процесс, в котором участвовали железнодорожные компании, чиновники федеральных ведомств, вооруженные сквоттеры и военные.

Читателям «Маленького домика в прерии»¹¹ Лоры Инглз Уайлдер знакомы эти события, которые находятся в центре сюжета. Упомянутый домик располагается в Стране индейцев, в двух километрах от ее границы. Ма не слишком разбирается в деталях:

Ее не слишком интересовало, что это – Страна индейцев или нет. Она не знала, где проходит граница с Канзасом. Как бы то ни было, индейцы здесь долго не продержатся. Па слышал от одного человека из Вашингтона, что скоро Территорию индейцев откроют для поселенцев.

Па, демонстрируя более четкое владение предметом, объясняет:

– Когда в страну приходят белые поселенцы, индейцам приходится убираться. Правительство собирается переместить их подальше на запад со дня на день. Вот почему мы здесь, Лора. Белые люди заселят всю страну, и мы получим самую лучшую землю, поскольку первыми сюда пришли и можем выбирать. Понятно?
– Да, па, – ответила Лора. – Но только, па, я думала, что это Территория индейцев. Разве индейцы не рассердятся, когда им придется…
– Хватит вопросов, Лора, – отрезал па. – Ложись спать.

В конце книги па узнает, что федеральные войска вот-вот прогонят его из нелегального поселения. «Я не буду дожидаться, пока меня выставят солдаты, словно какого-то преступника!» – восклицает он и увозит семью обратно в Висконсин.

В «Маленьком домике в прерии» довольно точно описано детство Лоры Инглз Уайлдер. Такой домик действительно существовал, причем именно в Стране индейцев. Но федеральные войска не изгоняли семью Уайлдеров оттуда. В 1990-х гг. один из редакторовThe Washington Post Деннис Маколифф-младший (по этнической принадлежности – выходец из племени осейджей) покопался в семейной истории и обнаружил, что тогда с земли сгоняли не белых, а именно осейджей. Соседи па (а может, и он сам) вытесняли их, уничтожая скот, поджигая дома, разоряя могилы, да и просто беззастенчиво убивая.

«Напрашивается вопрос, – в ужасе писал один федеральный чиновник, которому довелось стать свидетелем всего этого, – кто же из этих людей – дикари?»

•••

Согнанные со своей «постоянной» земли, коренные американцы вскоре вынуждены были снова переселяться. Страну индейцев постепенно сокращали в размерах, пока от нее не осталась лишь южная оконечность – нынешний штат Оклахома. На эту территорию перемещали индейцев со всей страны. Насильственными переселениями отмечен почти весь XIX в. К 1879 г. здесь обитали следующие племена: чероки, чокто, чикасо, куапо, семинолы, сенека, шауни, модоки, оттава, пеория, майами, виандоты, осейджи, кау, нез-персэ, пауни, понка, соксы и фоксы, кикапу, крики, потаватоми, шайенны, арапахо, вичита, уэйко, тавакони, кичаи, кэддо, делавары, команчи, кайова и апачи.

Представьте себе, что кто-то опустошил почти всю Европу и согнал остатки населения в резервацию не больше Румынии.

Но даже это сверхплотное, как нейтронная звезда, скопление индейских племен оставалось уязвимым к вторжениям извне. Шли разговоры о том, чтобы организовать его как территорию – подобно тому, как это проделали с Канзасом и Небраской. Сюда потоком хлынули нелегальные белые поселенцы точно так же, как когда-то в Канзас и Небраску. «Мы пришли сюда со своими топорами и плугами, – дерзко заявляли представители одной группы в петиции конгрессу, поданной в 1885 г. – Сотни и тысячи наших друзей спешат присоединиться к нам, они уже тронулись в путь из всех штатов Запада. Мы явились, чтобы остаться навсегда. Мы считаем, что нам никто не имеет права мешать – никакой человек или группа людей, в форме или в гражданской одежде».

Как индейцев сгоняли с земель на значительную меньшую по размерам территорию.

Источник: Theodore Taylor, Bureau of Indian Affairs, 13

Индейцы с ужасом взирали на сквоттеров. «Хотя краснокожим и без того оставили очень мало, эти бессердечные негодяи не успокоятся и не дадут успокоиться правительству, пока всех индейцев не лишат земли и крова, – предупреждала газетаCherokee Advocate. – Натура этих людей не поддается описанию: они глухи к человеческим чувствам и не ведают закона».

Как и опасалась газета, правительство уступило требованиям белых поселенцев и стало оттеснять индейцев на восток и распределять участки в западной части между белыми. Некоторые западные земли разыгрывали в лотерею. Другие же распределяли с помощью состязаний: федеральный чиновник подавал сигнальный выстрел, а поселенцы наперегонки мчались, чтобы первыми застолбить участки. Это, по заявлению Бюро переписи населения, было «самое стремительное заселение территории за всю историю Соединенных Штатов».

Земельная лихорадка (1893). Едва заслышав выстрел пистолета, конные поселенцы рвутся застолбить участки земли, которые прежде были территорией Страны индейцев

Следуя почтенной американской традиции называть места по имени народа, который оттуда изгнали, эту открывшуюся территорию окрестили «Оклахома» – словом из языка чокто, означающим «краснокожие люди».

У коренных народов осталась лишь часть восточных земель Страны индейцев, но сквоттеры добрались и туда. Понимая, куда дует ветер, основные племена собрали большое собрание, участвовать в котором могли все желающие (не только индейцы). Они решили подать прошение о принятии в состав Союза в качестве штата, пусть не чисто индейского, но со значительной долей индейского населения. Штат предлагалось назвать Секвойя – по имени серебряных дел мастера, придумавшего алфавит языка чероки.

Конгресс отказался рассматривать петицию. Вместо этого он разрешил территории под названием Оклахома (где господствовали белые поселенцы) поглотить этот предполагаемый штат Секвойя. В 1907 г. Оклахома обрела статус штата, в котором доля индейского населения составляла меньше четверти.

Эти последние шаги на пути уничтожения Страны индейцев стали чрезвычайно важным событием для коренных американцев. Два десятилетия спустя драматург-чероки Линн Риггс решил поведать миру эту историю. Риггс задумал и написал свою пьесу в Париже: он был завсегдатаем кафе Deux Magots, где примерно в то же время марали бумагу Эрнест Хемингуэй и Фрэнсис Скотт Фицджеральд. Но мысли его витали далеко – на родине, где он провел детство. Пьеса «Зеленеют сирени» стала ностальгическим прославлением Страны индейцев накануне больших перемен. При всех своих печально-мягких интонациях она имеет дерзкий финал. Когда на сцене появляется федеральный маршал¹², персонажи отказываются ему повиноваться, объясняя, что в их жилах «течет индейская кровь» и что они считают Соединенные Штаты «иностранной страной». На этом неловком противостоянии занавес опускается.

Премьера спектакля состоялась в 1931 г., публика благосклонно приняла его. Сегодня, однако, пьесу вспоминают не из-за ее достоинств, а из-за того, что она впоследствии легла в основу мюзикла «Оклахома!» Ричарда Роджерса и Оскара Хаммерстайна. «Я сохранил большинство реплик оригинальной пьесы, не внося в них никакой правки, по одной простой причине: их невозможно улучшить. Во всяком случае, мне это было не под силу», – признался журналистам Хаммерстайн.

Впрочем, одно заметное изменение все-таки внесли. Хотя мюзикл тоже завершается столкновением с маршалом (правда, здесь оно разрешается благополучно), персонажи ничего не говорят о своей «индейской крови». Более того, слова «индеец», «индейский» и т. п. вообще не звучат в представлении. В «Оклахоме!» зритель видит лишь белых персонажей, которые очарованы перспективой жизни на доступной для них земле и приходят в восторг при мысли о том, что скоро будут «жить в новом штате!». «Мы знаем – это наша земля, – распевают они. – Это наши чудесные края».

Прямо-таки гимн белых поселенцев.

Глава 3
Все, что вы всегда хотели узнать о гуано, но боялись спросить

На протяжении последних десятилетий политическая карта мира почти не менялась. Разумеется, очаги напряженности возникали, взять хотя бы конфликты между Ираком и Кувейтом, между Россией и Украиной, вооруженное противостояние в Судане, не говоря уже о драматичном распаде Советского Союза. Но это не идет ни в какое сравнение с перекраиванием карты в предшествующие столетия в результате интервенций, революций, завоеваний и аннексий, которые заставили Польшу то растягиваться, то сжиматься как гармошка и стерли Страну индейцев с лица земли.

Нынешние границы стабильны, так что очертания стран могут показаться незыблемыми. Неровный шестиугольник Франции, итальянский сапожок на высоком каблуке, немыслимо тонкая игла Чили, похожая на «кинжал, нацеленный в сердце Антарктики», как пошутил Генри Киссинджер. Хотя эти формы сложились в результате тех или иных превратностей истории, сейчас трудно представить их иными.

Именно поэтому нам трудно вспомнить сомнения, которые когда-то испытывали отцы-основатели США в отношении расширения страны на запад. «Они наверняка видели, какой куцей и ограниченной была территория их страны», – рассуждаем мы. А раз так, то продолжение этой истории становится совершенно логичным и похожим на складывание пазла. Покупка Луизианы – щелк! Восточная и Западная Флорида – щелк-щелк! Техас – щелк! Орегон – щелк! Война с Мексикой – щелк! Договор Гадсдена¹³ (о покупке полосы земли вдоль мексиканской границы) – щелк! Вот и появились знакомые нам очертания карты-логотипа США, пазл сложился, картина полна, предначертание свершилось.

Но этот победный марш продолжался. Силуэт на карте-логотипе точно отражал границы Соединенных Штатов всего три года. Уже в 1857 г., вскоре после ратификации Договора Гадсдена в 1854 г., США стали аннексировать небольшие острова по всему Карибскому морю и Тихому океану. К концу столетия они предъявили права почти на сотню островов.

На островах не было аборигенов, к тому же в ту пору они не имели никакого стратегического значения. Как правило, они представляли собой клочки земли, скалистые и засушливые, мало подходящие для выращивания чего-либо. Впрочем, это было неважно. Там находилось то, до чего в XIX в. хотели добраться все. Речь идет о «белом золоте», которое в менее изысканном обществе без затей называют птичьим пометом.

•••

Чтобы понять, почему кого-то так привлекал птичий помет, полезно немного разобраться в особенностях сельского доиндустриального хозяйства.

Фермерское дело в Соединенных Штатах XIX в. не походило на сегодняшнее с его безбрежными и невероятно прибыльными полями, где колышутся высокоурожайные злаки. Это был очень рискованный бизнес. Томаса Мальтуса так встревожили демографические выкладки Бенджамина Франклина, потому что он не представлял, откуда возьмутся продукты питания для все более многочисленных поколений. Новые пахотные земли и девственная почва облегчали участь жителей Северной Америки, признавал ученый, но лишь временно. В конечном счете, писал он, «население растет настолько быстрее производства продуктов питания, что рано или поздно человечество постигнет преждевременная гибель в той или иной форме».

В XIX в. агрономы сумели разобраться в том, почему плодородие земли отстает от плодовитости людей. Пахотные земли содержат питательные вещества, без которых растения попросту не могут расти. Среди элементов, входящих в состав этих веществ, самую важную роль играет азот (N), один из четырех основных кирпичиков жизни наряду с углеродом, водородом и кислородом (C, H и O). Почва, бедная азотом, рождает недоразвитые растения с бледными листьями и низким содержанием белков в семенах.

К счастью, азот составляет почти четыре пятых атмосферы Земли, если считать по объему. Однако атмосферный азот почти исключительно представлен двухатомными молекулами газа (N₂). Атомы в такой молекуле связаны прочной тройной связью, так что они практически нереакционноспособны, а значит, недоступны для растений. Более того, природа предлагает до обидного мало способов превращения газообразного азота в полезное реакционноспособное вещество. Можно рассчитывать разве что на удар молнии да на бактерии, живущие в корневых клубеньках некоторых бобовых.

Лишь в XIX в. химики составили полную картину. Но крестьяне, пусть и на свой лад, понимали это уже не одно тысячелетие. Все земледельческие традиции предусматривают регулирование оборота азота. Речь идет о тонком взаимодействии фермера и земли под управлением народной мудрости в соответствии со сменой времен года. Поля удобряют навозом, содержащим много азота, поддерживают оборот культур, выжигают леса, оставляют землю под паром или засевают ее чечевицей. В каждой местности есть свои вариации этого порядка.

Но в XIX в. эти сложные земледельческие системы стали все чаще подводить. Индустриализация требовала не только сырья для заводов, но и продуктов для трудившихся на них мужчин и женщин. Фермы, которые прежде выращивали широкий диапазон культур для местного потребления, начали фокусироваться на самых прибыльных культурах, рассчитанных на далекие рынки. Кто будет сажать фасоль, когда британцы покупают хлопок по 11 центов за полкило и корабли уже ждут погрузки товара?

Хуже того, когда сельскохозяйственная продукция стала активно доставляться в далекие города, новая аграрная схема разрушила устоявшийся на протяжении веков цикл, в процессе которого отходы жизнедеятельности человека и животных вносились в землю и возвращали нитраты в почву. Агрономы XIX в. морщились при мысли о том, что жители больших городов спускают в унитаз ценное азотсодержащее сырье, которое могло бы удобрять поля, но вместо этого смывается в реки и океаны, не принося никакой пользы сельскому хозяйству. Автор одного популярного учебника прикинул, что общая стоимость этих «потерянных» человеческих экскрементов ежегодно доходит до $50 млн – лишь чуть меньше тогдашнего федерального бюджета.

Опасения были не пустыми. Фермы, работавшие по принципу непрерывной культивации, получали все более низкие урожаи. Так называемое истощение почвы стало одним из главных страхов для фермеров XIX в. во всех странах, где шла индустриализация. Это явление все сильнее проявлялось на фермах востока США. Один специалист по сельскому хозяйству докладывал в сенате штата Нью-Йорк: «Печально известный факт – в штате тысячи, а то и миллионы акров земли когда-то давали по 20 бушелей хорошей пшеницы с акра, а теперь дают не больше 10»¹⁴.

Фермеры прочесывали окрестности в поисках органических материалов, которыми можно было удобрять поля. Уже само разнообразие предлагаемых возможностей, рассматриваемых в авторитетном труде сэра Гэмфри Дэви «Основы агрохимии» (1813 г.), дает представление о том, насколько отчаянным стало положение земледельцев. Дэви предлагал использовать рапсовый жмых, льняной жмых, солодовую пыль, морские водоросли («постарайтесь раздобыть как можно более свежие»), солому, гнилое сено, овес, «простые древесные опилки», «нейтрализованный торф», древесную золу, «неразделанные части мышц сухопутных животных», разложившиеся останки животных (лошадей, собак, овец, оленей и «других четвероногих»), рыбу, ворвань, костяную муку, роговую стружку, шерсть животных, шерстяные тряпки, «отходы кожевенных заводов», кровь, «накипь, образующуюся при варке сахара», куски коралловых рифов, морские губки, свежую мочу, «гнилую мочу», голубиный помет, куриный помет, кроличий помет, помет крупного рогатого скота, овечий помет, олений помет, а также сажу.

«Пудрет» (тактичное коммерческое наименование удобрения из человеческих экскрементов) представлял в этом смысле особый интерес. Даже Виктор Гюго не смог провести своего преследуемого героя Жана Вальжана по катакомбам парижской канализации (в романе «Отверженные» 1862 г.) без отступления с рассуждениями о том, что отходам жизнедеятельности парижан стоило бы найти достойное применение. Увы, в одноименный мюзикл не вошел план Гюго насчет «устройства с системой двойных труб, снабженного клапанами и гидрозатворами», которое следовало бы разместить в чреве Парижа, чтобы извлекать ценное сырье и отправлять его на поля.

Идея использования фекальных масс так и не вышла за пределы художественной литературы. Отходы жизнедеятельности жителей больших городов были слишком разбавлены водой и не поддавались эффективному извлечению, а среди прочих «улучшителей почвы» лишь немногие оказались по-настоящему действенными.

Что действительно было эффективным, так это гуано. Вообще этим термином обозначают помет птиц и летучих мышей, который можно использовать как удобрение, но в то время все думали лишь о гуано определенного рода – богатом азотом помете бакланов, олуш и пеликанов на островах Чинча, находящихся близ побережья Перу. Морские острова привлекают птиц, которые устраивают там свои гнездовья и колонии. Чинча имели важное дополнительное преимущество с точки зрения людей: на них почти не было дождей. Там скапливались горы гуано высотой в сотни метров, затвердевшие на солнце. По сути, сами острова во многом представляли собой многовековые наслоения окаменелого птичьего помета.

Одна вермонтская газета описывала гуано как «отвратительную массу, отдающую нюхательным солями с примесью смрада гниющего табака и разлагающихся котят». Сенатор от Вирджинии считал гуано «наиболее неприятным и омерзительным материалом из всех, какие можно вообразить». Его острый нашатырный запах чувствовался за много километров. Матросы, грузившие гуано, могли провести в трюме с этим сырьем не более 15 минут. Они поднимались на палубу, задыхаясь, порой у них шла кровь носом и наступала временная слепота.

Но когда это вещество в небольших количествах разбрасывали на истощенных полях Северной Америки, оно творило чудеса. Первые суда с грузом перуанского гуано прибыли к американским берегам в 1840-е гг. и быстро породили настоящую гуаноманию. ГазетаCleveland Herald прямо захлебывалась похвалами, уверяя, что это «самое дешевое, эффективное, долгодействующее и легкотранспортируемое удобрение» из всех существующих. Ходили и всякие небылицы – скажем, история о том, как отец запер 10-летнего сына в амбаре с кучей гуано и через несколько часов обнаружил, что тот превратился во взрослого мужчину, или о несчастном фермере, которого задушили могучие огуречные плети, так как он слишком щедро удобрил грядки птичьим пометом.

•••

Перуанское гуано поначалу продавали на американском рынке по чрезвычайно низким ценам, чтобы приучить к нему потребителя: груз, прибывавший на кораблях в Балтимор в 1843 г., сбывали всего по 7 центов за тонну. Но к 1850 г. тонна удобрения шла уже по $76: за семь лет цена взлетела более чем в 1000 раз. Отчасти это объяснялось возросшим спросом, отчасти тем, что поставки жестко контролировались британскими фирмами, которые монополизировали экспорт гуано с островов Чинча.

Это, мягко говоря, представляло немалую проблему. «Вопрос гуано» снова и снова поднимали на заседаниях конгресса. («Этот предмет куда менее важен, чем Тихоокеанская железная дорога», – протестовал один калифорнийский сенатор, уставший от обсуждений птичьего дерьма. «Уважаемый сенатор, видимо, не знает, зачем нужно гуано, иначе он не сделал бы такое замечание», – резко возразил ему коллега из Вирджинии.) Гуано фигурировало в четырех ежегодных президентских посланиях. Наиболее примечательным стало его упоминание в первом послании Милларда Филлмора. «Перуанское гуано стало настолько востребованным товаром», отмечал Филлмор, что он считает «долгом правительства» добиться установления на него «разумной цены». Новоизбранный президент обещал народу, что «со своей стороны приложит все усилия» для обеспечения поставок дешевого гуано.

Это были не пустые слова. В 1852 г. Дэниел Уэбстер, госсекретарь в администрации Филлмора, дал карт-бланш коммерсантам, намеренным доплыть до изобилующего птичьим пометом острова Лобос (у северных берегов Перу) и выскрести все имеющееся там гуано, обещал защиту на море и отрядил для этого военный корабль. Это был смелый, но опасный план, поскольку Перу заявляло о своем суверенитете над островом. Узнав о таком шаге госсекретаря США, южноамериканское государство стало готовиться к войне. Одна перуанская газета призывала читателей подняться, чтобы «истребить ненавистный народ», захватить американскую собственность и «убить американцев до того, как начнут убивать перуанцев».

Но в администрации США верх взяли менее горячие головы, и Соединенные Штаты отступились от этой затеи («Перуанский пингвин изрядно потрепал американского орла», – ехидничала лондонскаяThe Times). Однако было ясно, что гуано едва не спровоцировало войну в Новом Свете. Ничто не гарантировало, что такая война не разразится в будущем. Один-единственный перуанский остров, рассуждал один из сенаторов от Делавэра, может обойтись дороже, чем земли, купленные по Договору Гадсдена, Куба и прочие карибские острова, даже если рассматривать все эти территории в совокупности.

Однако перуанскую монополию можно было попытаться обойти иными путями. Через несколько лет после завершения саги о Кожаном Чулке (которая внесла большой вклад в укоренение мифа о Дэниеле Буне в сознании публики) Джеймс Фенимор Купер написал новый роман – «Кратер» (1847 г.) о гуановом острове в Тихом океане. В романе «колоссальные залежи древнего гуано» смывает на островную равнину, которая, разумеется, превращается в «пышно зеленеющие луга». Обнаружив это, кучка путешественников из Соединенных Штатов устраивает на острове колонию. Этот островок вулканического происхождения, расположенный на полпути к Фиджи, мог показаться необычным местом действия для новой книги Купера, так долго воспевавшего континентальную экспансию на запад, но гуано было заманчивым предметом.

И не только для Купера. Ловкие коммерсанты тоже заподозрили, что тихоокеанские острова, на которые пока никто не предъявил претензий, хранят залежи гуано. Два таких острова, Хауленд и Джарвис, в центральной части Тихого океана более чем в 600 километрах от ближайшего крупного массива суши, уже не одно десятилетие были известны китобоям и казались особенно многообещающими в смысле добычи ценного сырья. Гуановые дельцы быстро основали Американскую гуановую компанию с капиталом $10 млн (эта сумма выглядит более внушительной, если вспомнить, что все федеральные расходы за 1850 г. составили в общей сложности менее $45 млн). Они обратились к президенту Франклину Пирсу с просьбой направить к Хауленду и Джарвису военные корабли, чтобы защитить месторождения от иностранного посягательства.

Пирс не только внял их просьбам, но и в 1856 г. поддержал принятие Закона о гуановых островах. В соответствии с ним, если гражданин США обнаружит гуано на ничейном необитаемом острове, то этот остров «именем президента США становится входящим в компетенцию Соединенных Штатов». Любопытно, что авторы закона выбрали довольно туманное понятие «входящий в компетенцию». Казалось, они просто пробормотали непонятно что. Однако речь шла о том, что такие острова будут считаться принадлежащими США – в том или ином смысле.

Возможно, законотворцы были правы в своей уклончивости: текст закона стал существенным отклонением от прошлой практики. На всех предыдущих этапах истории США территориальная экспансия служила предметом ожесточенных споров, ее жарко обсуждали на страницах газет, вокруг нее шли баталии в конгрессе. Теперь же в случае принятия такого закона любой искатель приключений получал «возможность шастать по Тихому или иному океану и присоединять острова к Соединенным Штатам», как писала одна газета.

Конгрессмены колебались: это была «новая разновидность законодательного акта», влекущая за собой «последствия, которые выходят за пределы одних лишь поставок гуано». Сенатор Уильям Генри Сьюард, продвигавший законопроект, старался успокоить коллег. По его словам, если бы речь шла о «перспективах основания владений» на таких землях, то конгрессмены были бы вправе относиться к законопроекту настороженно. «Однако формулировки законопроекта относятся лишь к скалистым островкам… где невозможно основать владения». «Забудьте о фантазиях в духе Джеймса Фенимора Купера», – убеждал Сьюард и обещал, что на таких островах не будут «создаваться колонии».

Притязания США на гуановые острова, 1857–1902 гг.

Источник: Skaggs, Guano Rush, appendix

Конгрессменам не потребовалось больше никаких уточнений. Закон приняли, и коммерсанты пустились в плавание, спеша застолбить новые земли. Это была еще одна гонка, только на сей раз – в водах Тихого океана и Карибского моря. Первую партию островов присоединили к Соединенным Штатам в 1857 г. К 1863 г. власти страны аннексировали 59 островов. К тому времени, когда была зарегистрирована и удовлетворена последняя заявка такого рода (это произошло в 1902 г.), в состав океанской империи Соединенных Штатов входили 94 гуановых острова. «Тихий океан будет нашим, и Атлантика тоже будет нашей, почти вся, – ликовал Уолт Уитмен. – Вот это время! Вот это земля!»

•••

Джеймс Фенимор Купер, знавший об уникальных качествах гуано как удобрения, видел свой вымышленный остров «райским уголком». Но этот образ был невероятно далек от истины. Купер не задумывался о том, что гуано накапливается лишь в чрезвычайно засушливом климате – в маленьких пустынях посреди океана, где из-за отсутствия осадков птичий помет копится веками. Такие острова представляют собой голые скалы, а не плодородные равнины. В общем, это далеко не самые многообещающие места для жизни людей.

Тем не менее гуано не попадало в трюм кораблей само по себе. Добыча его (разработка гор помета с помощью кирок, заступов и взрывчатки, погрузка сырья на поджидающие суда) была, пожалуй, самой паршивой работой из всех, какие могли выпасть на вашу долю в XIX в. Здесь добытчиков угля ждали изнурительный труд и поражение легких из-за вдыхания опасной пыли, а вдобавок к этому приходилось месяцами торчать на жарком, сухом, зловонном острове. Среди рабочих были распространены респираторные заболевания, из-за которых они теряли сознание и харкали кровью. Желудочно-кишечные недуги из-за скученности, плохой пищи и нехватки свежей пресной воды тоже встречались нередко. Тучи пронзительно кричащих морских птиц закрывали небо над головой, порой устраивая ливень из помета («Мы были полностью покрыты толстым слоем птичьих испражнений», – вспоминал один из визитеров). На острове Хауленд под ногами сновали расплодившиеся крысы, что добавляло еще один пагубный ингредиент в эпидемиологическую похлебку.

Нелегко было находить желающих заняться таким трудом. Перуанские гуановые воротилы, видя, что соотечественники не спешат к ним наниматься, полагались в основном на рабочих-чилийцев, которых лживыми посулами заманивали на корабли, идущие на восток, или попросту похищали: с 1847 по 1874 г. по меньшей мере на 68 из этих судов вспыхивал бунт. Американские дельцы набирали рабочую силу главным образом на Гавайях, так как им казалось, что пейзажи гуановых островов будут для гавайцев (их называли «канаками») довольно привычными. «Эти терпеливые, закаленные темнокожие канаки, копающие и перетаскивающие гуано, трудолюбиво ворочающие веслом в кипящем прибое от восхода до рассвета, под палящими лучами экваториального солнца… весьма примечательный народ», – с одобрением писал один из нанимателей, хотя его, судя по всему, больше всего впечатляла способность таких рабочих переносить лишения, не умирать от болезней и не бояться ловить рыбу в опасных волнах. «Акулы и канаки находятся в самых дружелюбных отношениях, какие только можно себе представить», – добавлял он.

Но худшие условия добычи удобрений были на другой стороне земного шара – на крошечном карибском острове Навасса, близ Гаити. Его зловеще именовали Островом Дьявола.

Хотя гуано на Навассе было немного, здешний коралловый риф изобиловал отложениями трикальцийфосфата, окаменелого наследия морской фауны, жившей и умиравшей здесь на протяжении многих веков, – еще одного эффективного питательного вещества для истощенных сельскохозяйственных угодий. Здешний трикальцийфосфат, добываемый под контролем Навасской фосфатной компании, стал самым надежным источником удобрений в стремительно расширявшейся островной империи Соединенных Штатов.

В качестве рабочих Навасская фосфатная компания выписывала афроамериканцев из Балтимора. Обещая жизнь в тропическом раю (сбор фруктов в окружении местных красавиц), компания обманом убеждала этих зачастую неграмотных рабочих подписать долгосрочный контракт и взойти на борт.

Однако, едва ступив на берег, рабочие оказывались совсем не в идиллических условиях. На выжженном солнцем, скалистом острове не было ни фруктов, ни женщин. Вместо этого их ждал вызывающий цингу рацион из сухарей и соленой свинины, а также общество свирепых белых надсмотрщиков. Предметы первой необходимости вроде рубашек, обуви, матрасов и подушек можно было купить лишь в магазине компании по страшно завышенным ценам. Тех, кто заболевал, штрафовали. Тем, кто бунтовал, устраивали «подвязку» – связывали и часами оставляли под палящим солнцем, со вздернутыми вверх руками, да так, чтобы ноги едва касались земли.

В 1889 г. спор между надсмотрщиком и рабочим перерос в жестокое столкновение. Белые офицеры принялись палить в рабочих, а те отбивались с помощью топоров, бритв, дубинок, камней, а также брошенных белыми пистолетов и динамита. В стычке погибли пять офицеров. Рядом проходил британский пароход, который подобрал оставшихся белых и доставил их в Кингстон («С нами обходились как с королями после того, как спасли», – удовлетворенно писал один из уцелевших). Рабочих же увезли обратно в Балтимор, где заковали в наручники и повели по холодным улицам в городскую тюрьму (кое-кому пришлось идти босиком).

Налицо было пять трупов белых. К тому же страницы газет наполнились сенсационными свидетельствами выживших офицеров («Черные мясники» – гласил один полуистерический заголовок). Так что перспективы подсудимых выглядели не слишком радужно. Балтиморские темнокожие активисты собрали средства и наняли внушительную команду защитников, в том числе Эверетта Уоринга, первого черного адвоката, принятого в коллегию адвокатов Мэриленда.

Навасские бунтовщики: шестеро из подсудимых, работавших на острове Навасса

Уоринг и его коллеги указывали на очевидное: ужасающие условия труда и садистскую «подвязку» рабочих за непослушание. В конце концов защите пришлось прибегнуть к последнему доводу: мятежников невозможно осудить (да и вообще судить) в американском суде, так как юрисдикция Соединенных Штатов не распространяется на этот остров. Адвокаты подчеркивали, что Гаити также претендует на Навассу. Они отмечали, что на острове нет ни одного американского чиновника, и обращали внимание на туманную формулировку Закона о гуановых островах, где шла речь о вхождении островов в компетенцию Соединенных Штатов. Что еще за «вхождение в компетенцию»? Что это означает? С точки зрения защиты, остров Навасса был не американской, а иностранной территорией.

Это была не просто попытка добиться свободы для мятежников. Адвокаты бросали вызов правовым основам американской империи. Дело быстро дошло до Верховного суда, который встал на сторону обвинения, подтвердив, что законы США «бесспорно и недвусмысленно» распространяются на Навассу. Впрочем, многие отмечали, что возражения защиты во многом резонны: если это американская территория, где же местное правительство?

Президент Бенджамин Гаррисон тоже размышлял над этим. Он мало сомневался в том, что бунтовщики – «американские граждане», которые работали «на американской территории», однако опасался, что Навасская фосфатная компания обратила часть Соединенных Штатов в свой «феодальный удел», где правит не закон, а корпоративные правила и нормы.

Совершив довольно неожиданный шаг, Гаррисон направил военный корабль Kearsage для того, чтобы расследовать обстоятельства дела на месте, – не самый типичный отклик деятелей позолоченного века¹⁵ на восстание рабочих. Когда офицеры Kearsage доложили, что Навассой управляют как «колонией для осужденных преступников», но при этом без минимального уважения к «комфорту и чистоте», свойственного даже тюрьмам, симпатии Гаррисона склонились в сторону мятежников. Он распорядился отсрочить приведение в исполнение смертного приговора вождям восставших и поднял этот вопрос в своем ежегодном послании. «Непростительно, что американские труженики оставлены в пределах нашей собственной юрисдикции без правительственных чиновников или трибунала, которые могли бы защитить их», – отметил он.

Таким образом, президент громогласно заявил о своей поддержке принципа, который до той поры оставался туманным и неопределенным. Неважно, насколько далеко находятся эти засыпанные птичьим пометом скалы и острова: в конечном счете они тоже – часть Соединенных Штатов.

•••

История гуановых островов может показаться банальной. В конце концов, насколько важны несколько десятков необитаемых клочков суши? Однако гуановая лихорадка XIX в. оставила после себя три наследия, которые сильно сказались на судьбе Больших Соединенных Штатов и, по сути, сформировали ее.

Первое наследие – юридическое. Закон о гуановых островах, решение Верховного суда и поддержка этого решения президентом Гаррисоном в совокупности официально утвердили принцип, согласно которому экспансия Соединенных Штатов не ограничивается континентом. В 1889–1890-х гг., когда скандал с Навассой не сходил с газетных полос, об этом думали мало. Но в последующие десятилетия именно этот принцип лег в основу заморской империи США.

Второе наследие – стратегическое. Особенности, в результате которых острова стали желанным местом для птичьих гнездовий и колоний, несколько десятилетий спустя сделали их подходящими для строительства аэродромов. Пуантилистическая империя, которую Соединенные Штаты создали после Второй мировой войны, отчасти опиралась на месторождения гуано, которые США разрабатывали в XIX в., объявив своей территорией.

Третье наследие (которое проявилось раньше всего) – сельскохозяйственное. В общей сложности коммерсанты вывезли около 400 000 т гуано со всех «территорий, входящих в компетенцию США». В своих мечтах дельцы рассчитывали на большее, но и это была неплохая добыча.

Гуано не устранило истощение почв, но позволило сдержать его в сочетании с использованием чилийского нитрата натрия, которым компании начали торговать ближе к концу века. Добыча естественных удобрений позволила поддерживать сельское хозяйство в стабильном состоянии достаточно долго, чтобы ученые смогли разработать более надежное решение – наладить производство удобрений из инертного атмосферного азота N₂.

Прорыв наступил в 1909 г., когда Фриц Габер, немецкий химик еврейского происхождения, разработал методику синтеза аммиака, еще одного соединения азота. К 1914 г. на основе этой экспериментальной методики создали эффективный промышленный способ получения аммиака. В том же году габеровский метод (названный «процессом Габера-Боша») стал давать столько же реакционноспособного азота, сколько весь перуанский экспорт гуано. Однако процесс Габера-Боша, в отличие от добычи гуано, можно было масштабировать практически беспредельно. К тому же он не требовал прочесывания морей в поисках необитаемых островов.

Одним росчерком пера Габер практически устранил барьер на пути роста численности населения. Мальтузианская логика была развенчана. Теперь уже никто не беспокоился, что плодородие почв иссякнет: если что, можно просто добавить кое-какие химикаты. Без процесса Габера-Боша наша планета могла поддерживать существование лишь примерно 2,4 млрд человек (при нынешнем уровне потребления). А это более чем втрое меньше сегодняшней численности населения Земли.

Благодаря своему методу синтеза аммиака Фриц Габер может считаться существом, оказавшим самое большое влияние на нашу планету. Однако работа не лучшим образом отразилась на его личной жизни. Его жена Клара, тоже многообещающий немецкий химик еврейского происхождения, стала первой женщиной, получившей докторскую степень в Университете Бреслау. Целая толпа местных жительниц собралась посмотреть, как она получает диплом доктора: «Редко на присуждении докторской степени присутствует так много народу», – отмечала одна газета. Но после свадьбы Клара забросила исследования и стала типичной хаусфрау, посвятив свою жизнь поддержке Фрица.

Этот брак чем-то напоминал «Портрет Дориана Грея» – чем больше процветал Фриц, тем больше чахла Клара. В один из тех дней, когда муж оттачивал свой метод, Клара написала печальное письмо своему бывшему научному руководителю: «Фриц много приобрел за эти восемь лет, но я столько же – и даже больше – потеряла. То, что осталось, наполняет меня чувством глубочайшей неудовлетворенности».

Фриц и в самом деле приобрел немало. Изобретение принесло ему пост директора нового берлинского института и одно из самых заметных мест в кругу научной элиты Германии (вскоре он воспользовался своим положением, чтобы помочь с карьерой молодому одаренному физику по имени Альберт Эйнштейн). Когда грянула Первая мировая война, Габер предложил родине свои услуги. Он заметил, что на основе аммиака, который теперь в огромных количествах производили немецкие заводы удобрений, можно делать взрывчатые вещества и пополнять стремительно тающие немецкие арсеналы. Поскольку война отрезала Германию от импортных нитратов, эта идея стала весьма важным вкладом в ход боевых действий. По подсчетам президента Американского химического общества, Германия проиграла бы войну уже в начале 1916 г., если бы Габер не позволил ей пополнять запасы аммонита.

Но Габер не остановился и на этом. Он собрал супергруппу немецких ученых, четверо из которых (как и сам Габер) впоследствии получили Нобелевскую премию. Осуществляя общее руководство их работой, он совершил свое второе открытие – создал отравляющие газы.

Габер не только изобрел их, но и лично руководил первым масштабным боевым применением в 1915 г., когда порядка 200 т хлора было выпущено по ветру в сторону алжирских частей в ходе битвы при Ипре. По странной иронии истории человек, спасший мир от голода, стал еще и отцом оружия массового поражения.

За это Габер удостоился новых почестей: патента на офицерский чин, Железного Креста, аудиенции императора. Похоже, не рада была лишь Клара. Угостив алжирцев хлором при Ипре, Фриц тут же приехал домой с кратким визитом. Анналы истории умалчивают о том, что произошло между женой и мужем во время этой побывки, но после того, как Фриц улегся спать, Клара вышла в сад с его служебным револьвером и выстрелила себе в сердце. На другой день Фриц вернулся на фронт.

В наши дни многие испытывают большой интерес к фигуре Клары, особенно в Германии, где ее прославляют как мученицу науки. Клара не оставила предсмертной записки (во всяком случае, такая записка не дошла до наших дней), а Фриц упорно отказывался разговаривать на эту тему, так что невозможно с уверенностью сказать, почему же Клара покончила с собой. Надо полагать, причины у нее имелись. Однако выбор времени для самоубийства и свидетельства некоторых ее знакомых наводят многих на мысль, что этот отчаянный шаг стал протестом против опасного изобретения, сделанного мужем.

Если так, то это был прозорливый поступок. После войны Фриц продолжал свои исследования. В его институте разработали многообещающий инсектицид под названием «Циклон А». Впоследствии в модифицированной форме под наименованием «Циклон Б» его стали использовать для уничтожения евреев, соплеменников Фрица и Клары, но теперь уже в газовых камерах. В числе погибших в нацистских концлагерях оказались и родственники Клары.

К счастью, погибли не все. Выйдя замуж, Клара взяла фамилию мужа, но сегодня ее знают под девичьей фамилией, которую она носила при защите диссертации: Иммервар.

Ее кузен Макс – мой прапрадед.

Глава 4
Удачный денек для Тедди Рузвельта

Если выбирать символ президентства времен поселенческого бума, то, пожалуй, лучше всего подошла бы бревенчатая хижина. Избирателям очень нравилась мысль, что их лидеры могут оказаться простыми ребятами, которые хлещут сидр, живут в нехитрых строениях, прокладывают просеки топором и отбиваются от медведей на фронтире. Кандидаты с готовностью подлаживались под такой образ, всячески подчеркивая свои глубоко провинциальные и простонародные корни в грубоватых предвыборных выступлениях.

Впрочем, по большей части это было шоу, рассчитанное на публику. Влиятельные люди обычно были выходцами из соответствующих краев. Ни один американский президент не был рожден на территориях, хотя некоторые и находились там недолго. Молодой Авраам Линкольн и Закари Тейлор в свое время переселились вместе с семьями на западные территории, но незадолго до того, как те стали штатами (в случае Линкольна – всего за несколько месяцев до этого). Эндрю Джексон, Закари Тейлор и Уильям Генри Гаррисон работали на территориях в тот или иной период жизни, но были служащими территориальных властей, назначенных из центра, так что их нельзя считать «поселенцами». Гаррисон, чье имя стоит у истоков мифа о «бревенчатой хижине», провел детство на богатой плантации в Вирджинии, а на Северо-Западной территории проживал не в хижине, а в губернаторской резиденции.

Иными словами, мало кто из ведущих американских политиков по-настоящему участвовал в поселенческом буме. Исключением служит Теодор Рузвельт.

Рузвельт происходил из атлантической элиты. Он родился в семье нью-йоркских аристократов: его отец был одним из основателей Метрополитен-музея и Американского музея естественной истории. Получив образование в Гарварде, считаясь одной из восходящих звезд среди политиков-реформаторов, Ти (Thee), как он подписывал свои письма, был самым чистокровным рысаком с Восточного побережья, какого только могла породить страна.

Но в нем имелось что-то и от мустанга из западных прерий. В 1883 г. Рузвельт переехал из Нью-Йорка на территорию Дакота, где устроил ранчо на границе с Бесплодными землями¹⁶. Там он со всем пылом новообращенного предался первопроходческой жизни. В отличие от Гаррисона, он-то как раз жил в бревенчатой хижине. На протяжении четырех лет, если не считать недолгие поездки на восток, Рузвельт валил деревья, участвовал в облавах на разбойников, охотился, стойко переносил непогоду. Среди его друзей были Баффало Билл Коуди, этот шоумен Дикого Запада; Пат Гарретт, тот самый, который застрелил знаменитого бандита по кличке Билли Кид; Сет Баллок, прославленный шериф Дедвуда.

То были славные дни. Рузвельт с удовольствием живописал их в целой серии книг – «Охотничьи экспедиции ранчера» (1885 г.), «Жизнь на ранчо и охотничьи тропы» (1888 г.), «Охотник в диком краю» (1893 г.) и т. п. Это нудные тома, изобилующие повторами, где описываются в основном встречи автора с волками, оленями, рысями и медведями (есть даже рассказ о том, как Рузвельт подстрелил орла, – задним числом этот эпизод вызывает некоторое беспокойство¹⁷). Сюжета в них особого нет, зато они содержат множество примеров народной охотничьей мудрости: «Лучше всего брать белохвостого оленя, скрытно пробираясь в вечерних сумерках по его излюбленным местам» или «Антилопы очень живучи и могут уйти от вас, даже получив изрядное количество свинца, если не попасть в нужную точку».

Для охотника-новичка будущий президент находил ободряющие слова: «Мозг медведя – размером с пинтовую бутылку¹⁸, – писал он. – А ведь каждый из нас может запросто попасть в пинтовую бутылку с 10–12 метров».

Вперед, на Запад, юный Теодор! Рузвельт позирует в дакотском охотничьем наряде в нью-йоркской фотостудии (1885 г.)

В этой «жизни дикого горца», которой так увлекся Ти, проглядывает нечто шутовское: словно мальчишка-переросток играет в ковбоев и индейцев. Этот игровой элемент достиг апогея, когда Рузвельт учредил «Клуб Буна и Крокетта», национальную организацию, призванную развивать в людях «мужественность, умение полагаться на собственные силы и помогать самому себе» путем поощрения охоты. В основном в этот клуб вступали деловые люди с Восточного побережья, в числе которых были банкир Дж. Морган, политики Элиу Рут и Генри Стимсон, а также родившийся в Филадельфии, получивший образование в Париже и Гарварде писатель Оуэн Уистер, чей ковбойский роман «Вирджинец» (посвященный Рузвельту) стал родоначальником жанра вестерна.

Обычно члены клуба встречались на Манхэттене или в Вашингтоне. Впрочем, в знак уважения к тяготам жизни на фронтире Рузвельт распорядился, чтобы для этих собраний выстроили бревенчатую хижину прямо посреди величественной классической архитектуры Колумбовой выставки, открывшейся в Чикаго в 1893 г. Там, в окружении ружей, охотничьих ножей, лассо и игральных карт, он вместе с собратьями по «Буну и Крокетту» пышно обедал и пил шампанское.

Но для Рузвельта это был не только спектакль. Ни до него, ни после не было президента, который бы так рьяно, почти на физиологическом уровне отождествлял себя с историческими силами, продвигавшими границы страны на запад и наводнявшими эти края белыми поселенцами.

•••

Рузвельтовское восприятие Соединенных Штатов, сосредоточенное на развитии фронтира, нашло отражение в его трактате «Завоевание Запада» – четырехтомном исследовании «великих деяний первопроходцев». Рузвельт не щадит в нем «государственных мужей с Атлантического побережья», по самой своей природе «не способных в полной мере оценить размах наших интересов на Западе». По мнению автора, не Джордж Вашингтон или Томас Джефферсон, а Дэниел Бун и Дэви Крокетт, сражавшиеся с индейцами, прорубавшие путь сквозь чащобу, – подлинные творцы истории американского народа.

Стычки на фронтире, которые затевали эти смельчаки, были «отвратительными и варварскими», признавал Рузвельт, но при этом он полагал, что такие столкновения необходимы. «Самая праведная из всех войн – это война с дикарями, хотя она обычно еще и наиболее ужасная, наиболее бесчеловечная, – писал он. – Цивилизованное человечество в долгу перед неотесанным, неистовым колонистом, изгоняющим дикаря с земли».

Рузвельт и себя видел таким «неотесанным, неистовым колонистом». Однако он не сгонял дикарей с земли, поскольку явился на Запад слишком поздно. «Кровавые битвы и затяжные кампании» остались в прошлом, отмечает он с плохо скрытым сожалением. Ну, разве что один раз ему повстречался на охотничьей тропе отряд из четырех или пяти вооруженных сиу, которые уверяли, что настроены мирно, однако он все равно направил на них ружье, и они поспешили убежать, осыпая его бранью. (Во всяком случае, так явствует из его рассказа.)

«Настоящий фронтир кончился», – безрадостно заметил Рузвельт в 1892 г.

Эта мысль посещала и других. Годом позже молодой историк Фредерик Джексон Тёрнер выдвинул гипотезу, которая сегодня известна как «тезис о фронтире» и которая оказала колоссальное влияние на многих. По мнению Тёрнера, фронтир стал величайшей движущей силой возрождения в американской жизни – источником демократии, индивидуализма, практичности и свободы. И тем не менее, по словам Тёрнера, судя по данным переписей населения, к 1890 г. фронтир перестал существовать. Он усматривал в этом опасность – как бы вместе с фронтиром не умер и национальный характер.

– По-моему, вы совершенно правы, – похвалил историка Рузвельт.

Рузвельт и Тёрнер верно подметили явление, однако оно касалось не только Соединенных Штатов, но и всего мира. Для обществ, проходивших стадию индустриализации, XIX в. стал эпохой сравнительно легкой экспансии. Соединенные Штаты распространялись на запад, Россия распространялась на восток, а европейские страны обратили взор на юг, в сторону азиатских и африканских колоний.

Но к концу столетия, казалось, эти процессы завершились. От Страны индейцев оставили жалкий огрызок, Африку разделили между колониальными державами, и даже острова Тихого океана (если не считать некоторых клочков суши на крайнем юге) оказались под властью далеких правительств. Добавим сюда еще и такие регионы, как Латинская Америка, Ближний Восток и Китай: их разбили на сферы влияния и коммерческого контроля, так что трудно было найти место для дальнейшей экспансии.

«Почти весь мир разделен на части, которые кому-нибудь да принадлежат, а то, что осталось, вовсю делят, завоевывают и колонизируют», – сокрушался британский архиимпериалист Сесил Родс¹⁹. Фронтиры глобальных масштабов закрылись.

•••

Да, очень может быть, что Рузвельта это огорчало. Однако, знакомясь с предупреждениями Фредерика Джексона Тёрнера о конце фронтира, он примерно в то же время изучал труды другого американского историка – капитана Альфреда Тайера Мэхэна из Военно-морского колледжа. Трактат Мэхэна «Роль морских сил в мировой истории» (1890 г.) – не самое увлекательное чтение на свете, однако в нем содержится важнейшая мысль. Если Тёрнер уверял, что на суше больше нет места для продвижения фронтира, то Мэхэн отмечал, что море для этого по-прежнему открыто.

В отличие от Тёрнера, его заботили не демократия или индивидуализм, а коммерция. Он утверждал, что основа богатства народов и государств – это морская торговля. Но корабли не могут просто отплывать к далеким берегам. Им нужны порты, угольные базы, склады и другие перевалочные пункты, находящиеся на маршрутах следования. Им нужна и военная защита, а значит, требуется еще больше морских баз.

Строго говоря, у страны нет нужды в собственных базах. Она может арендовать их у дружественных государств – как и поступили Соединенные Штаты. Но такой подход годился лишь для мирного времени, а в эпоху закрывающихся фронтиров мир между великими державами становился все более хрупким. Мэхэн предостерегал, что с началом войны моря могут оказаться закрытыми для США. И тогда американские корабли будут «подобны сухопутным птицам, неспособным далеко улететь от родных берегов».

Это была серьезная угроза. Чем дальше страны продвигались по пути индустриализации, тем сильнее они зависели от сырья, добываемого в дальних краях. Им позарез требовался каучук из Юго-Восточной Азии, джут из Индии (для производства упаковки – джутовых мешков и т. п.), пальмовое масло из Западной Африки (из него делали смазочные материалы), вольфрам из Кореи (он шел на нити накаливания для лампочек), медь из Южной Америки. Промышленная революция подчас казалась всемирной беготней в поисках малопонятной тропической продукции – как в игре, где нужно искать спрятанные в разных местах предметы.

Соединенные Штаты впервые приобщились к этой игре в 1840-е гг., когда поняли, что американским фермам не прожить без гуано, источников которого не было на территории страны. Конечно, одним из вариантов была закупка этого товара за границей. Но махинации британско-перуанской гуановой монополии подтолкнули американцев к иному решению – Соединенные Штаты задумались об изменении своих границ. Это позволило бы укрепить безопасность страны и даже в случае войны сохранить поставки гуано на континентальную часть США.

Такой принцип можно было распространить не только на гуано. Аннексия территорий могла бы защитить и морские пути, и важнейшие тропические материалы, которые по этим путям перевозят.

Как теоретик военно-морского дела, Мэхэн больше заботился о самих маршрутах, нежели о том, куда они ведут. Океан представлялся ему «гигантским шоссе», и он решительно предлагал отстаивать место Соединенных Штатов на этой дороге. В принципе, для защиты и организационно-технического обеспечения морских путей требовалось лишь существование ряда безопасных гаваней на этих маршрутах. Но Мэхэн понимал, что для защиты такой гавани от вражеских атак нужно владеть и определенной территорией вокруг нее. Вот откуда эта склонность баз к разрастанию, превращению в полноценные колонии.

Несмотря на чрезмерную пространность и сухость исторического трактата Мэхэна, публика встретила его идеи с огромным энтузиазмом. «Роль морских сил» быстро перевели на основные языки мира. Мэхэн удостоился приглашения на званый обед к королеве Виктории и почетных степеней Оксфорда и Кембриджа. Кайзер Вильгельм II, с которым Мэхэн также обедал, в личном письме исследователю признавался, что «проглотил» его книгу; правитель заказал по экземпляру для каждого корабля германского флота. В японской военно-морской академии «Роль морских сил» получила статус учебника.

В Соединенных Штатах автор трактата обрел рьяного читателя в лице Теодора Рузвельта. «На протяжении последних двух дней, при всей занятости, я посвящаю половину своего времени чтению вашей книги, – писал он Мэхэну. – Убежден, что она станет классикой военно-морских исследований».

Более того, Рузвельт считал, что в этой книге, по сути, содержатся сценарии для динамично развивающейся страны, которая достигла пределов роста. Соединенные Штаты должны построить империю. Если же для этого придется выгрызать земли у уже существующих империй – что ж, так тому и быть.

«Я буду приветствовать почти любую войну, – провозгласил Рузвельт в 1897 г., – поскольку, на мой взгляд, нашей стране нужна война».

•••

С кем именно война, нетрудно было догадаться. В тогдашнем мире, полном империй, находившихся на подъеме, одна явно колебалась – испанская. Когда-то Испании принадлежало необозримое колониальное царство, простиравшееся от Калифорнии до Буэнос-Айреса, но оно успело съежиться до Кубы и Пуэрто-Рико в Западном полушарии и Филиппин да кое-каких островов, разбросанных по Тихому океану, – в Восточном.

Но и эти владения Испания с трудом удерживала. Конец XIX в. ознаменовался волнами антиколониальных восстаний на Кубе, на Филиппинах и в меньшей степени в Пуэрто-Рико. Наиболее зримо хватка Испании слабела на Кубе, которую сотрясали сначала Десятилетняя война (1868–1878 гг.) и Малая война (Guerra Chiquita, 1879–1880 гг.), а потом бунты в 1883, 1885, 1892 и 1893 гг. (в 1893-м – дважды). В 1895 г. кубинские мятежники, находившиеся в изгнании, вернулись на остров, чтобы затеять еще одну крупную освободительную войну. На Филиппинах тоже не утихала череда волнений, кульминацией которых в 1896 г. стала полномасштабная война.

Отреагировать на народный бунт можно двумя путям: либо реформами, либо применением силы. Мадрид опробовал оба варианта. Куба и Пуэрто-Рико расширили свою политическую автономию. Но одновременно Испания воевала с кубинскими мятежниками, загоняя основную часть сельского населения в укрепленные города и обращая сельскую местность в зону боев, где колониальные власти стреляли без предупреждения. Вполне предсказуемым результатом таких действий стал массовый голод, сопровождавшийся болезнями и вымиранием населения. За два года умерли сотни тысяч кубинцев.

На Филиппинах нерешительность Испании в выборе между примирением и принуждением вылилась в особое отношение колониальных властей к лидерам националистов. Реформатора Хосе Рисаля, высокообразованного писателя и врача, чьи скромные политические цели не доходили до мечтаний о полной независимости архипелага, испанцы казнили. Молодого революционера Эмилио Агинальдо, призывавшего к партизанской войне, Испания подкупила и отправила в «добровольную» ссылку в Гонконг, где он, впрочем, жил в прекрасных условиях.

Но эти меры не помогали. Восстания продолжались. Счет кубинских жертв множился, и ситуация вылилась в международный скандал. Это не «цивилизованное ведение войны», осуждающе заметил президент США Уильям Мак-Кинли, издалека наблюдая за тем, как испанское правительство зверски уничтожает своих кубинских подданных. И добавил: «Это истребление».

Американские газеты подхватили эти настроения, изображая Кубу эдакой барышней, которая попала в беду и ждет спасителя: на добродетель этой смуглой красавицы посягнули хищные испанские католики. Следует ли Соединенным Штатам вмешаться в схватку? Может быть, просто захватить Кубу? Последовали долгие и громкие дискуссии. Рузвельт (в то время – заместитель министра военно-морских сил) вызвался лично высадиться на Кубу. Но мнения по данному вопросу сильно расходились, и Мак-Кинли ограничился полумерами. Вняв настояниям Рузвельта, он согласился отправить к берегам Гаваны броненосный крейсер Maine в знак демонстрации решимости США, но в остальном предпочел занять выжидательную позицию.

Ждать пришлось недолго – 15 февраля 1898 г. Maine таинственным образом взорвался. Погибли 262 человека. При желании инцидент можно было отнести к боевым действиям – т. е. счесть его объявлением войны.

«Я предлагаю не предпринимать поспешных шагов из-за этой катастрофы, – писал Мак-Кинли на следующий день. – Наша страна может себе позволить какое-то время воздерживаться от скоропалительных суждений и не наносить удар возмездия, пока не выяснится правда об этом инциденте».

Но Рузвельт наотрез отказался проявлять такую осторожность. «Грязное предательство со стороны испанцев», – припечатал он. Американские газеты согласились с его мнением. В уязвленной стране лозунг «Помни Maine!» пришел на смену кличу «Помни Аламо!»²⁰.

В ретроспективе понятно, что Мак-Кинли оказался прав, когда не спешил принимать решительные меры. Насколько сейчас известно, взрыв Maine стал результатом спонтанного возгорания в угольных трюмах – на удивление распространенная опасность в то время (не прошло и месяца, как вспыхнули угольные запасы американского броненосца Oregon). Какой бы ни была причина трагедии, Мак-Кинли стремился всеми силами избежать эскалации конфликта с Испанией. «Я уже прошел одну войну, – отмечал он, имея в виду свою службу во время Войны Севера и Юга. – Я видел, как растут груды трупов. Я не хочу снова увидеть такое же зрелище».

Рузвельт лишь покачал головой: «Боюсь, Мак-Кинли упорно настаивает на мирном решении. А жаль».

•••

Когда президент Соединенных Штатов желает одного, а замминистра военно-морских сил – другого, верх должен брать президент согласно традициям и конституции. Но Рузвельт обладал сверхъестественным умением оборачивать события в свою пользу.

Ему помогло то, что его непосредственным начальником был Джон Лонг, министр военно-морских сил, эдакий добродушный дедушка («Просто лапочка», – умилялся Рузвельт), склонный к длительным отлучкам. Рузвельт не выносил бюрократических хитросплетений, но одну особенность бюрократии понимал отлично: когда Лонга нет на месте, именно он, Рузвельт, фактически исполняет обязанности министра.

Когда 25 февраля 1898 г. Лонг на несколько часов отлучился, чтобы посетить врача-остеопата, Рузвельт тут же принялся действовать. Он приказал всем командирам эскадр наполнить трюмы углем, затребовал из арсеналов резерв боеприпасов, предупредил командиров баз о возможности войны и направил в обе палаты конгресса запрос о неограниченной вербовке моряков. Решающее значение имели приказы, которые он отдал коммодору Джорджу Дьюи, командовавшему Азиатской эскадрой.

Сторонний наблюдатель может удивиться, какое отношение к событиям на Кубе имеет Азиатская эскадра. Но Рузвельт, воодушевленный трудами Мэхэна, замыслил полномасштабную атаку на Испанскую империю. По его расчетам, в случае начала войны «коммодора Дьюи можно будет спустить с поводка, точно волкодава». Поэтому он и приказал коммодору сконцентрировать корабли близ Гонконга, а если война грянет, ударить по Филиппинам.

Отбывая к врачу, министр Лонг наказал Рузвельту «поддерживать обычный распорядок, чтобы устроить себе тихий день отдыха». Вернувшись на службу, он с изумлением обнаружил, что его подчиненный начал подготовку к трансокеанской войне. Тем не менее министр не стал отменять распоряжения Рузвельта, опасаясь, по всей видимости, что это может быть воспринято газетчиками как слабость.

Мак-Кинли (что было вполне предсказуемо) уступил преобладавшим в обществе настроениям и официально объявил войну Испании. Антиимпериалисты в конгрессе были полны решимости не допустить выхода событий из-под контроля. Они добились принятия поправки к этому заявлению: Соединенные Штаты могут воевать с Испанией, однако не могут аннексировать Кубу.

Впрочем, в тексте поправки ничего не говорилось про Филиппины, куда коммодор Дьюи с должной поспешностью отплыл вместе с эскадрой.

•••

Битва в Манильской бухте, как назвали произошедший в результате конфликт, стала многообещающим для американской стороны началом войны. «Столкнулись цивилизация XIX в. и средневековье XV в.», – описывал это сражение адъютант Дьюи. Всего за шесть с небольшим часов 1 мая 1898 г. Дьюи потопил или захватил все испанские корабли. Капитан испанского флагмана погиб. Командующий испанскими береговыми батареями покончил с собой.

Со стороны американцев была всего одна жертва, да и то из-за сердечного приступа.

«В ту ночь разворачивались ужасные, но величественные события, – отмечал один из членов экипажа флагманского корабля Дьюи, вместе с соратниками наблюдавший, как горит испанский флот. – Время от времени взрывался очередной арсенал, и пылающие обломки взлетали высоко в воздух – это напоминало извержение вулкана».

Между тем Мак-Кинли призвал собрать 125 000 добровольцев для ведения военных действий в карибском регионе. От заявок не было отбоя. В первых рядах подпрыгивал от нетерпения не кто иной, как Теодор Рузвельт, заместитель министра военно-морских сил.

Стремление Рузвельта покинуть свой пост и вступить в ряды армии вызвало недоумение у его друзей. «Может быть, у него умерла жена? Может быть, он с кем-то повздорил? Может быть, лишился рассудка?» – вопрошал историк Генри Адамс.

Конгресс разрешил сформировать три добровольческих кавалерийских полка. Рузвельту предложили командование одним из них. Проявив редкое для себя самоуничижение и стремление остаться в тени, он отказался, устроив на это место своего друга Леонарда Вуда, которому тут же присвоили чин полковника. Рузвельт принял более скромное звание подполковника и начал собирать людей.

В 1-й добровольческий кавалерийский полк набирали желающих со всей страны, и Рузвельт гордился тем, что в ряды его подразделения вступают не только гарвардцы, но и выпускники Йеля и Принстона. Впрочем, представители Лиги плюща составили лишь небольшую долю бойцов. К восторгу Рузвельта, большинство новобранцев явились с территорий – с «земель, которые совсем недавно завоевала белая цивилизация и где условия жизни были и поныне близкими к фронтиру тех времен, когда он еще существовал»: из Аризоны, Нью-Мексико, Оклахомы и Страны индейцев. В 1-м добровольческом кавалерийском полку (больше известном как «Мужественные всадники») было немало тех, кто имел опыт сражения с индейцами.

Любопытно, что в него вступили и некоторые коренные американцы, т. е. те самые индейцы. Рузвельт гордился и этим, хотя и считал не имеющих в роду белых предков «дикарями», которых командир должен держать «в ежовых рукавицах». «И я следовал этому правилу», – писал он.

Укомплектовав свое подразделение, Рузвельт отплыл к берегам Кубы. Он захватил с собой двух лошадей, темнокожего лакея («самого верного и преданного из людей»), револьвер, некогда найденный на взорвавшемся броненосце Maine, и экземпляр книги Эдмона Демолена «Аристократическая раса». Полк с легкостью высадился в Дайкири, после чего двинулся на запад – к городу Сантьяго-де-Куба, центру сосредоточения испанских сил.

•••

Дальнейшие события обыгрывались в рассказах столько раз, что их причудливость уже сложно осознать. Человек, игравший такую важную роль в разжигании войны, гражданский чиновник без боевого опыта стал еще и героем решающего сражения. Кажется, что это сюжет романа, а не детали реальной биографии. Но атмосфера удивления: «Неужели это было на самом деле?» – сопровождает чуть ли не всю жизнь Теодора Рузвельта.

В конце концов, перед нами человек, который был студентом Гарварда, а потом ковбоем, полицейским, героем войны, президентом и исследователем неведомых земель Африки. По сути, это почти полный список типичных мальчишеских фантазий, не хватает разве что космонавта. Много лет спустя, в ходе очередной президентской избирательной кампании, Рузвельт получил пулю в грудь и как ни в чем не бывало целый час выступал, не обращая внимания на кровотечение. Он благополучно пережил это покушение.

Итак – знаменитое сражение за высоту Сан-Хуан. Все началось довольно просто. Испания удерживала холмы близ Сантьяго, а Соединенные Штаты хотели их занять. «Мужественные всадники» стояли пятыми за четырьмя другими полками – им предстояло взять холм Кеттл-Хилл. Еще одному отряду поручили захватить более важный холм Сан-Хуан, находившийся в полумиле.

Рузвельт разозлился, что его полк поставили в арьергарде, и неоднократно требовал, чтобы ему разрешили побыстрее вступить в бой. Наконец ему позволили «оказывать поддержку регулярной кавалерии в ходе атаки». Больше ему ничего не требовалось. «Едва получив приказ, я вскочил на коня – и так начался для меня этот знаменательный час, который стоил целого века».

Конь играл важную роль. Из-за неразберихи с кораблями для переброски войск на Кубу «Мужественные всадники» были вынуждены оставить лошадей на родине, однако Рузвельт, благодаря офицерскому званию, оказался в числе немногих счастливцев, сохранивших коня при себе. Теперь благодаря этому он мог передвигаться стремительнее, но становился более заметной мишенью. Рузвельт отважно поскакал вперед, приказав своим людям следовать за ним в пешем порядке.

Романист Стивен Крейн, наблюдавший за сражением издалека, различал лишь «тоненькую цепочку черных фигурок, двигавшихся через поле». Но для Рузвельта этот бешеный бросок к вершине холма Кеттл-Хилл был полон драматизма. Он галопом носился вдоль линии наступавших, «мимо вопящих, ликующих, стреляющих людей». В момент штурма холма по его локтю чиркнула пуля.

На этом можно было бы и остановиться – боевого ранения вполне хватало для красивой истории. Но Рузвельт посмотрел в сторону холма Сан-Хуан, где американцы вступили в бой с испанцами, и решил, что может поучаствовать и в этой стычке. Он соскочил с коня, перепрыгнул через изгородь и с кучкой своих людей («пули так и стригли траву вокруг нас») устремился в пешую атаку. Оглянувшись, Рузвельт увидел, что за ними никто не следует. Тогда он побежал обратно на холм Кеттл-Хилл (по-прежнему под огнем противника), перескочил через изгородь и устроил разнос бойцам. Теперь все его люди бросились за ним. Рузвельт в третий раз преодолел изгородь, после чего поднялся на холм и застрелил одного из испанцев из револьвера с броненосца Maine.

Как только сопротивление испанцев подавили, Рузвельт и его «Мужественные всадники» повторили бросок по просьбе прибывшей съемочной группы – по сути, это была первая документальная батальная киносъемка в истории.

•••

После захвата высоты Сан-Хуан все быстро встало на свои места. Американские сухопутные войска осадили город Сантьяго-де-Куба, а американские боевые корабли разгромили испанский флот, базировавшийся у его берегов. Не прошло и месяца, как испанцы сдали город. В Пуэрто-Рико сопротивление испанских сил тоже вскоре иссякло. Кампания на суше продолжалась всего 17 дней, и в ней погибли семь американцев. В Маниле испанцы бились в основном для виду и скоро капитулировали.

Это был полный разгром. Империя, которая когда-то господствовала в обеих Америках, потерпела поражение меньше чем за четыре месяца: «превосходная маленькая война», как выразился американский посол в Британии, обращаясь к Рузвельту. На родине газетные писаки трубили о мощи Соединенных Штатов и немощи Испании. Вудро Вильсон писал, что Испанская империя – не более чем «карточный домик», поясняя: «Едва к нему прикоснулись американцы, он разлетелся». Президент Стэнфорда выдвигал похожее объяснение: «Мы добились успеха, потому что были крупнее и богаче врага – и обладали гораздо более значительными возможностями».

Может, и так.

Легко считать Испанию устаревшей феодальной державой, «больным человеком Карибского региона»²¹. Но у Испании имелась довольно большая и при этом закаленная в боях имперская армия, в том числе 200 000 человек на Кубе, 30 000 – на Филиппинах, 8000 – в Пуэрто-Рико. Между тем накануне войны в распоряжении Соединенных Штатов было лишь 25 000 офицеров и рядовых. Мак-Кинли спешно довел этот показатель примерно до 275 000, но этой численности удалось достичь лишь к концу войны, спустя немалое время после того, как американцы выиграли все решающие сражения.

Как же это получилось? Ведь на бумаге Соединенные Штаты явно не могли похвастаться численным превосходством.

В ответ на это нередко говорят, что американские военно-морские силы находились в лучшей форме, чем испанские, поскольку США прислушались к идеям Мэхэна. Но есть и другая важная составляющая ответа, которую часто упускают. Соединенные Штаты были не единственным противником, с которым тогда сражалась Испания. Войну, о которой мы говорим, обычно именуют Испано-американской войной, и считается, что она началась в 1898 г. Однако более точным названием было бы такое: Испано-кубинско-пуэрто-риканско-филиппинско-американская война. Кубинцы именуют ее войной 1895 г., филиппинцы датируют ее начало 1896-м, но в обеих хронологиях не учитывается множество предшествующих восстаний и войн.

Иными словами, Соединенные Штаты вступили в бой лишь на позднем этапе, обеспечив мощный и стремительный удар в конце длительного и кровопролитного конфликта, который к тому времени уже успел почти полностью разрушить Испанскую империю.

К январю 1898 г., за четыре месяца до того, как Соединенные Штаты присоединились к этой схватке, конфликт уже выродился в «мертвую войну», по словам Максимо Гомеса, лидера Кубинской армии. Гомес уже три десятка лет воевал с Испанией, но теперь впервые ясно увидел на горизонте победу. «Эта война кончится самое позднее через год», – предрек он. И оказался прав.

Соединенные Штаты опирались на таких, как Гомес. Сам Рузвельт отмечал, как легко его полк высадился в Дайкири. Он пояснял, что испанский гарнизон в полтысячи человек, обороняющий побережье, мог бы создать «очень большие трудности» для его «Мужественных всадников». Но испанцев тамне оказалось, поскольку Кубинская армия оттеснила их. Аналогичным образом 30-тысячная испанская группировка, базировавшаяся в провинции Орьенте, была блокирована кубинцами и поэтому не смогла прийти на помощь 8-тысячному гарнизону осажденного Сантьяго.

Такая же картина складывалась на Филиппинах. «Попросите Агинальдо подойти как можно скорее», – гласила телеграмма, которую коммодор Дьюи отбил за несколько дней до отплытия в Манилу. Дьюи сокрушил испанский флот и заблокировал Манильскую бухту, но его силы составляли всего 1743 человека (учитывая и офицеров, и рядовых). Даже с подкреплениями ему не хватило бы боевой мощи, чтобы успешно противостоять испанцам на суше. Он уступил эту задачу Эмилио Агинальдо, революционеру-изгнаннику, чьи бойцы в последующие месяцы брали один город за другим.

Отряды Агинальдо проводили операции «с величайшей энергией и неизменным успехом», сообщал один американский автор. «Днем мы видели их атаки, – вспоминал Дьюи, – а по ночам слышали их пальбу».

•••

Кубинцы, филиппинцы и (в значительно меньшей степени) пуэрториканцы боролись с Испанией не одно десятилетие, истощая ее ресурсы, изматывая боевой дух. Но в Соединенных Штатах мало кто это сознавал. После высадки на Кубе, успех которой стал возможен благодаря тому, что кубинцы предварительно разбили испанские войска при Дайкири, неблагодарный Рузвельт поглядел на своих кубинских союзников и счел их «совершеннейшими оборванцами… бесполезными в серьезном сражении».

«Мы добились бы большего, если бы при нашей армии не было ни единого кубинца, – писал он. – Они не сделали решительно ничего».

Это суждение разошлось весьма широко – и сыграло немалую роль в истории. Полагая, что кубинцы внесли лишь небольшой вклад в войну, американские командиры без зазрения совести не позволили им в полной мере воспользоваться плодами мира. Американцы обсуждали капитуляцию Сантьяго – а затем и всей Кубы – напрямую с испанскими властями, исключив кубинцев из переговорного процесса. Распоряжаться Сантьяго стал Леонард Вуд, друг Рузвельта и командир «Мужественных всадников».

Кубинский генерал Каликсто Гарсия в знак протеста подал в отставку. «Я никогда не смирюсь с тем, что к нашей стране относятся как к завоеванной территории», – заявил он. Однако он мало что мог сделать. Кубинцев, как и испанцев, измотали десятилетия войны. Им не нужен был вооруженный конфликт с новым противником.

На Филиппинах ситуация складывалась похоже. Отряды Агинальдо освободили почти все крупные города и осадили Манилу. Сам Агинальдо рассматривал все это как часть войны за независимость Филиппин и даже успел издать Декларацию независимости, по его приказу подняли флаг страны и исполнили филиппинский государственный гимн. Однако, как и на Кубе, Испания сдалась Соединенным Штатам, а не местным мятежникам. Когда командиры американских и испанских сил втайне договаривались о показной битве за Манилу, испанцы согласились сдать город лишь американским частям, при условии, что филиппинские войска туда допущены не будут.

Как объяснял испанский генерал-губернатор, он «готов сдаться белым, но чернокожим – никогда».

Так что филиппинцы, осаждавшие Манилу два с половиной месяца и потерявшие тысячи жизней, изумленно наблюдали, как их союзники-американцы входят в город, не встречая сопротивления, не пускают туда филиппинских солдат и братаются с врагом – испанцами.

Через минуту после того, как спустили испанский флаг, на том же флагштоке над Манилой взмыл громадный американский. Военный оркестр грянул государственный гимн США.

•••

Может, эта война и началась как восстание колоний, охватившее всю Испанскую империю, но закончилась она как Испано-американская война. Мирный договор обсуждали в Париже лишь представители Испании и Соединенных Штатов. Испания продала Филиппины американцам за $20 млн. Пуэрто-Рико и Гуам (один из микронезийских островов, имеющий ценность как база мэхэновского типа) отдала даром. Из-за поправки, которую приняли по инициативе конгрессменов-антиимпериалистов, Соединенные Штаты не могли аннексировать Кубу. Но она стала американским протекторатом. США оккупировали ее – как было объявлено, до тех пор, пока в стране не утвердится приемлемое для Вашингтона правительство.

Ни один представитель Кубы, Пуэрто-Рико, Филиппин и Гуама не получил права голоса в данном вопросе. Вряд ли местные жители согласились бы на такой вариант развития событий. «Это не та республика, за которую мы сражались, это не та полная независимость, о которой мы мечтали», – с горечью заявил Максимо Гомес, вождь Кубинской армии.

Зато это было довольно близко к тому, за что сражался и о чем мечтал Тедди Рузвельт.

Глава 5
Имперское сознание

Уильяму Мак-Кинли казалось, что все произошло слишком стремительно. Имперские дела выходили далеко за пределы его кругозора и понимания. По слухам, в беседе с одним из друзей он заметил, говоря о Филиппинах, что до войны с Испанией «толком не мог бы показать на карте, где эти чертовы острова, и промахнулся бы на 1000 километров».

Впрочем, в этот президентский экзамен входили не только вопросы по географии. Главную загвоздку представлял итоговый вопрос, за который начисляли основную часть баллов: «Соединенные Штаты захватили колонии Испанской империи. Что теперь с ними делать? Обоснуйте ответ, опираясь на экономику, геополитику, а также расовую идеологию конца XIX в.».

Особенно непросто было ответить на этот вопрос в отношении далеких и густонаселенных Филиппинских островов. Они находились рядом с Китаем, а значит, могли бы служить важной промежуточной базой в торговой империи как раз такого типа, какой предлагал Альфред Тайер Мэхэн. Но у Соединенных Штатов не было бизнеса на Филиппинах – по подсчетам одного исследователя, в начале Испано-американской войны там проживали менее 10 граждан США. Коммодор Дьюи полагал, что Вашингтону потребуется там разве что угольный порт.

Но это было еще до того, как Дьюи отправил испанский флот на дно Манильской бухты, до того, как Тедди Рузвельт триумфально взял высоты Сан-Хуана. В результате краха Испанской империи, донимаемой врагами, весь Филиппинский архипелаг оказался в руках удивленного Мак-Кинли. Как же быть? Вернуть острова Испании? Продать их? Оставить в покое? «Вечерами я до полуночи расхаживал по Белому дому, – объяснял Мак-Кинли на встрече с церковными деятелями. – И я не стыжусь признаться вам, джентльмены, что не один вечер опускался на колени и молил Всевышнего даровать мне озарение и наставить меня на путь истинный».

Для Мак-Кинли ни один из перечисленных вариантов не казался особенно заманчивым. Вернуть эту колонию Испании? Это было бы «трусостью». Передать ее кому-то еще? Это была бы «невыгодная сделка». Он сомневался, что филиппинцы способны управлять своими островами самостоятельно. Ему виделся лишь один путь: взять Филиппины, «дать филиппинцам образование, воспитать, цивилизовать и христианизировать их и с позволения Божьего оказать им помощь, на какую мы способны, – как нашим братьям, ведь Христос умер и за них тоже».

Преисполнившись решимости, он послал за картографом Военного министерства. «Я велел ему нанести Филиппины на карту Соединенных Штатов, – вспоминал он. И, указывая на карту, добавлял: – Так что вот они».

Ну да, их нанесли. Война с Испанией породила единственный момент в истории США, когда картографы рьяно отвергали карту-логотип. Они предлагали заменить ее картами империи. Издатели, воспользовавшись имперской лихорадкой, поспешили выпустить атласы, где гордо демонстрировались новые территории страны.

«Как-то странно видеть Пуэрто-Рико, Гавайи и далекие Филиппины на карте Соединенных Штатов, – рассуждал один автор. – Но они там есть. Отпечатаны так же старательно, описаны так же тщательно, как если бы они целое поколение провели в почтенной компании прочих американских земель».

К 1900 г. такие карты распространились широко. Это казалось само собой разумеющимся: они появились в атласах, на стенах классов, в учебниках, на первых страницах отчетов о переписи населения. На одних демонстрировалась основная материковая часть Северной Америки, принадлежащая США, в окружении врезок. Другие показывали Соединенные Штаты, растянувшиеся по всей карте мира, от Карибского моря до берегов Китая. Так или иначе, во всем этом ясно читалось послание: страна претерпела серьезную метаморфозу. Гусеница обрела крылья бабочки.

Большие Соединенные Штаты (карта с форзаца учебника истории 1900 г.). Подобные изображения часто появлялись начиная с 1899 г., зачастую как основная карта Соединенных Штатов. Наряду со штатами показаны значительно сократившаяся Страна индейцев, Гавайи, Гуам, Уэйк, Американское Самоа, Филиппины, Аляска, Куба и Пуэрто-Рико

Писатели тоже почувствовали эту перемену и стали искать новое название для своей преобразившейся страны. Их предложения видны по названиям книг, выходивших в те годы: «Имперская Америка» (1898 г.), «Большая республика» (1899 г.), «Большие Соединенные Штаты» (1904 г.). За 10 лет после 1898 г. вышли семь книг, в чьих заглавиях были слова «Большая Америка».

«Термин “Соединенные Штаты Америки” перестал служить точным описанием тех земель, над которыми развевается звездно-полосатый флаг, – заявлял автор одной из этих работ. – Подобно выражению “Соединенное Королевство”, он относится лишь к центральной, господствующей части, к средоточию имперской власти. Между тем Большая Америка включает в себя почти такой же широкий набор правительств, как сама Великобритания».

•••

«Термин “Соединенные Штаты Америки” перестал служить точным описанием…» Весьма примечательное наблюдение. Оно породило не только кратковременный всплеск творческой активности в сфере придумывания нового названия, но и гораздо более долговременный номенклатурный сдвиг.

Официально страну всегда называли и продолжают называть Соединенными Штатами Америки, но в XIX в. ее часто именовали просто Соединенными Штатами или, чтобы подчеркнуть политическую структуру страны, добавляли слова «Республика», «Союз». Поразительно то, как редко использовалось название «Америка». Его очень любил поэт Уолт Уитмен, у которого есть стихотворение «Слышу, как поет Америка» (1860 г.). Он входил в движение «Молодая Америка» (писатель Герман Мелвилл, еще один член движения, тоже иногда пользовался этим названием страны). Но если покопаться в депешах и открытых для публики документах президентов, включая ежегодные послания, инаугурационные речи, заявления и специальные послания конгрессу, от основания государства до 1898 г., то мы встретим всего 11 недвусмысленных упоминаний страны просто как Америки, т. е. примерно по одному упоминанию в десятилетие.

До 1898 г. даже в патриотических песнях не пели об «Америке». Вы не найдете этого слова в песнях «Янки-дудл», «Салют командиру», «Страна моя», «Дикси», «Боевой клич свободы», «Боевой гимн Республики», «Звезды и полосы навсегда». Этого слова нет даже в «Звездно-полосатом флаге» – сочинении 1814 г., которое позже стало государственным гимном. В песнях XIX в. упоминается Колумбия (т. е. федеральный округ Колумбия) – более раннее иносказательное название страны. В XIX в. «Колумбия», «Славься, Колумбия» и «Колумбия, жемчужина морей» были среди наиболее популярных гимнов, хотя сегодня они и вышли из моды.

Впрочем, на рубеже веков ситуация изменилась. Один наблюдательный британский автор обратил на это внимание. «До 1898 г. примерно 30 лет прилагательное “американский” широко употреблялось, однако существительное “Америка” встречалось крайне редко, – писал он. – Вплоть до этогоannus mirabilis²² можно было проехать 3000 километров, прочитать сотню книг и газет и ни разу не натолкнуться на это слово. Американцы почти неизменно именуют свою страну “Соединенные Штаты”». Но после 1898 г., по его замечанию, «лучшие ораторы и писатели», чувствуя, что выражение «Соединенные Штаты» больше не отражает характер их страны, переключились на «Америку».

Пожалуй, это и вправду было так, если в число «лучших ораторов и писателей» включить президентов. Хотя Мак-Кинли, подобно большинству предшественников, отказывался использовать название «Америка» в публичных выступлениях, на нем подобная сдержанность и закончилась. Его преемник Теодор Рузвельт в первом же ежегодном обращении заговорил об «Америке» и в дальнейшем неизменно придерживался такой практики. Однажды за две недели Рузвельт употребил это название больше раз, чем все предыдущие президенты, вместе взятые. С той поры оно в ходу у всех президентов.

Ситуация с гимнами тоже изменилась. Ушла в прошлое «Колумбия, жемчужина морей». На смену ей пришли «Америка прекрасная» и «Боже, храни Америку».

•••

Тысяча восемьсот девяносто восьмой стал годом разрыва с прошлым, и этот разрыв потребовал новых географических карт и новых названий. Однако возникает вопрос: почему? Что изменилось? Ведь страна с самого начала включала в себя и штаты, и территории, а ее границы изменялись со времен покупки Луизианы. Почему новые названия понадобились только сейчас?

Да, к тому моменту Соединенные Штаты аннексировали земли уже около столетия. Однако приобретения после 1898 г. носили иной характер. Разница была не в самой земле, а в том, кто на ней проживает.

Оглядываясь на годы до 1898-го, можно заметить характерную картину. Хотя страна быстро присоединяла новые земли, она редко включала в свой состав небелое население. Луизиана, Флорида, Орегон, Техас, области, уступленные Мексикой, сильно увеличили площадь страны, однако добавили относительно небольшие «чужеродные» группы населения (в основном это были коренные американцы, но жителями страны стало также некоторое количество мексиканцев, испанцев, французов и – в случае Луизианы – свободных темнокожих).

До 1898 г. самый большой приток населения в результате аннексии произошел в результате присоединения земель, оторванных от Мексики с 1845 по 1853 г. (в их числе был и Техас). Однако это был не такой уж сильный прирост по сравнению с другими скачками численности населения. Хотя эти территориальные приобретения увеличили площадь страны на 69%, вклад проживавших на этих землях индейцев и мексиканцев в численность населения США не превышал 1,5%. В тогдашних Соединенных Штатах, переживавших демографический взрыв (их население и без того росло более чем на 3%в год), этот приток быстро потерял значение на общем фоне, словно струйка из шланга во время ливня.

И это было не случайно. Мексиканская война 1846–1848 гг. завершилась американской оккупацией Мехико. Некоторые конгрессмены предлагали захватить всю Мексику. С военной точки зрения это было вполне реально. Но Джон Калхун, сенатор от Южной Каролины, один из главных сторонников рабства в стране, возражал против такого шага. «Мы никогда не собирались включать в состав Союза кого-то кроме европеоидов – представителей свободной белой расы, – настаивал он, выступая в сенате. – Неужели мы будем якшаться с индейцами и смешанными расами Мексики как с равными, как с нашими компаньонами и равноправными согражданами?»

Похоже, такая идея действительно оказалась чуждой американским властям. Соединенные Штаты аннексировали малонаселенную северную часть Мексики (ныне это штаты Калифорния, Юта, Нью-Мексико и Аризона), однако не стали замахиваться на густонаселенную южную часть. Границу провели очень продуманно: по выражению одной газеты, она позволила Соединенным Штатам занять «всю ценную территорию, какую можно было получить, не принимая к себе людей».

Некоторые не хотели этим ограничиваться. Отдельные сторонники рабовладения, беспокоясь, как бы бурный рост численности белых колонистов не задушил рабство, пытались найти на более отдаленных южных землях пространство для своего образа жизни. Они устроили ряд «флибустьерских захватов», частным образом вторгаясь в латиноамериканские республики в расчете на то, что это приведет к официальной аннексии. Наиболее драматичным стало организованное Уильямом Уокером вторжение в Никарагуа (1855 г.), во время которого Уокер даже – это кажется почти невероятным – ненадолго занял кресло никарагуанского президента.

Но Уокера ждало разочарование (а в 1860 г. и казнь). Вашингтон не стал поддерживать ни его, ни других флибустьеров. Дело было не в их намерении расширить зону рабовладения, а в том, что они могли увеличить численность латиноамериканцев в стране.

Соедините республиканскую приверженность идеалам всеобщего равенства со стремлением к превосходству белой расы – и вы получите стремительно расширяющуюся империю поселенцев, которая питается чужой землей, однако старается не включать в свой состав новое население. Необитаемые гуановые острова – милое дело. Но вся Мексика или Никарагуа? Ни за что.

В конце 1860-х гг. президент Доминиканской республики дал понять, что будет только приветствовать покупку Соединенными Штатами его страны. Президент США Улисс Грант охотно заключил бы такую сделку – в конце концов, в Доминиканской республике имелись первосортные сахарные и кофейные плантации. Богатую карибскую страну, казалось, преподносят на блюдечке. На ее приобретении настаивал популярный в народе президент, герой войны, партия которого контролировала конгресс. Но законодатели все равно не клюнули на эту наживку.

Доминиканская республика «расположена в тропических водах и занята другой расой, людьми с другим цветом кожи», объяснял Чарльз Самнер, сенатор от Массачусетса. Он заявлял, что эта страна «никогда не сможет находиться в постоянном владении Соединенных Штатов».

Такое же сопротивление встретил вопрос об Аляске, которую в 1867 г. стремилась купить у России администрация Эндрю Джонсона. «Мы не желаем… чтобы нашими согражданами стали эскимосы», – ворчал журналThe Nation. Сделку в конце концов удалось совершить, потому что Аляска имела порядочные размеры, а «эскимосов» на этих просторах было сравнительно немного.

Впрочем, трудно оценить тогдашнюю численность коренного населения Аляски. В американской переписи его не учитывали. Это была оборотная сторона продуманных аннексий – еще один способ контролировать, кто является частью страны, а кто нет. С самого начала организаторы переписи отказывались учитывать почти все коренные народы. На протяжении века с лишним правительство каждые 10 лет получало достоверные сведения о живущих в стране изготовителях игрушек и трубочистах, о коровах и лошадях, однако не могло ничего сказать о том, сколько индейцев проживает в границах США.

Когда в 1890 г. в переписи все-таки начали учитывать индейцев и коренных жителей Аляски, их подсчитывали отдельно от прочего населения, чтобы они не портили статистику по «Соединенным Штатам». Так началась практика сегрегационной переписи населения, когда одних жителей включали в состав населения страны, а других отправляли в своего рода статистическое чистилище (позже эту методику стали применять к заморским территориям). В отчете о переписи 1890 г. нужно было добраться до страницы 963, если вы хотели узнать, что население всей страны, включая и ее коренных жителей, составляет 62 979 766 человек (этот показатель упоминался в середине абзаца и подавался как любопытные, но малозначительные сведения).

•••

Исключение коренных народов из переписи населения имело символическое значение, поддерживая иллюзию о том, что поселенцы осваивают необитаемые дикие просторы. Однако со статистической точки зрения все было куда менее значимо. В 1890 г. индейцы и коренные аляскинцы, загнанные на 963-ю страницу отчета, составляли лишь 0,57% жителей вследствие резкого сокращения коренного населения и взрывного роста численности белых американцев.

Однако в 1898 г. ситуация изменилась. Испанские колонии не были малонаселенными. Более того, плотность населения там была выше, чем в Соединенных Штатах. Да и сама численность населения впечатляла: по оценкам тогдашних специалистов, на Филиппинах, в Пуэрто-Рико и на Гуаме проживало около 8 млн человек. Это составляло свыше 10% населения США и лишь чуть-чуть не дотягивало до численности афроамериканцев (8,8 млн). К тому же многие тогда сильно сомневались в том, смогут ли англосаксы жить в тропиках, а значит, вытеснить когда-нибудь обитателей испанских островных колоний подобно коренным американцам.

Иными словами, речь шла об экспансии особого типа, которая напоминала провалившуюся концепцию Страны индейцев. Предполагался не захват земли с последующим заполнением ее поселенцами, а покорение местного населения и управление им. «Одно дело принимать к себе разрозненные сообщества белых или почти белых людей и предоставлять им гражданство, – формулировал этот подход один автор, – и совсем другое дело – поступать сходным образом с компактно проживающими и многочисленными темнокожими». Или, как менее вежливо выразился один скептически настроенный спикер палаты представителей конгресса, «у нас в стране и без того полно негров, чтобы покупать новых».

Однако оппоненты империи, подобные этому почтенному спикеру, мало что могли поделать с имперской лихорадкой, охватившей страну в 1898 г. Все как-то совпало: экономические неурядицы на родине, стремление заграбастать побольше заграничных колоний, крах Испании, ошеломляющий военно-морской триумф коммодора Дьюи. Конгрессмены-антиимпериалисты, которым десятилетиями удавалось успешно блокировать решения об экспансии в тропики, обнаружили, что почва у них под ногами зашаталась. Перед войной они добились единогласной поддержки конгрессом закона, не позволявшего Соединенным Штатам аннексировать Кубу. Теперь же, когда возобладали воинственные настроения, а американские войска физически находились в испанских колониях, антиимпериалистам оставалось лишь с немым изумлением наблюдать, как имперский каток движется мимо Кубы в сторону близлежащего Пуэрто-Рико, далекого Гуама и гигантских Филиппин.

Аннексия на этом не закончилась. Прорвав блокаду, экспансионисты воспользовались моментом, чтобы продавить давно буксовавший законопроект о присоединении Гавайев – островного королевства, чью экономику уже взяли под контроль американские плантаторы. Обычное в таких случаях нежелание включать в состав страны небелые народы (это был бы «пигмейский штат Союза», презрительно фыркала газетаChicago Herald) уже не могло устоять перед доводом о том, что коммодору Дьюи Гавайи нужны для получения контроля над Тихим океаном. «Мы должны взять Гавайи в интересах белой расы», – настаивал Рузвельт. Невзирая на протесты коренных гавайцев (более 38 000 которых подписали петицию против аннексии), Соединенные Штаты захватили острова.

В следующем, 1899 г. Соединенные Штаты аннексировали половину Самоа (еще одну тихоокеанскую крепость, которая давно вызывала у них интерес) и необитаемый остров Уэйк.

К тому моменту, когда отгремела стрельба и были подписаны необходимые договоры, Соединенные Штаты прибрали к рукам около 3000 островов, где проживало в общей сложности 8,5 млн человек. Если учитывать Аляску, заморская империя теперь почти сравнялась по площади с Соединенными Штатами образца 1784 г. и превосходила их по численности населения более чем вдвое.

•••

Неудивительно, что вокруг этого вопроса шли ожесточенные споры. В дни войны, в ходе проходивших в конгрессе дебатов о договоре с Испанией, во время напряженной президентской предвыборной кампании 1900 г. проблему империи обсуждали очень жарко.

По сути, все сводилось к трем вариантам – республиканству, белому господству и заморской экспансии. При этом страна могла придерживаться не более двух одновременно. В прошлом республиканство и белое господство совместно кроили границы страны – с немалой осторожностью. Однако поглощение небелых колоний разрушало эту практику.

Оппоненты империи сплотились вокруг фигуры Уильяма Дженнингса Брайана, который безуспешно выдвигался против Мак-Кинли в 1896 г., а в 1900-м повторил попытку. Брайан с неприкрытым восторгом обнажал противоречия между республиканством и империей. Неотъемлемые права личности, несправедливость взимания налогов с тех, кто не представлен в органах власти, – это были фундаментальные политические ценности американской республики. Но представьте себе, предупреждал Брайан, что произойдет, если Соединенные Штаты захватят колонии. Всякому, кто хочет вслух порассуждать о республиканских добродетелях (скажем, на праздновании Четвертого июля – Дня независимости США), придется хранить молчание, «иначе его разглагольствования подобьют к мятежу наших далеких подданных».

Этот аргумент многим казался убедительным, и Брайан собрал вокруг себя большую – пусть и разношерстную – коалицию антиимпериалистов. В нее вошли и афроамериканские политические активисты вроде Уильяма Дюбуа, и закоренелые сторонники превосходства белой расы вроде Бена Тиллмена, сенатора от Южной Каролины по кличке Вилы. Многие предприниматели (например, Эндрю Карнеги, предлагавший купить Филиппины за $20 млн, чтобы затем даровать им свободу) и лидеры профсоюзного движения (например, Сэмюэл Гомперс, президент Американской федерации труда – Конгресса производственных профсоюзов) влились в ряды сторонников этой идеологии. К ним присоединились также президенты Гарварда, Корнелла, Стэнфорда, Мичиганского и Северо-Западного университетов.

Но если вы создали империю, отказаться от нее трудно. Рузвельт был за нее, а за ним стояла основная часть политической элиты из числа республиканцев. Для многих это был не только вопрос экономических выгод, которые сулил Альфред Тайер Мэхэн. Они видели в заморской колонизации следующую стадию «Предопределенной судьбы»²³, еще одно поле для приложения сил новых Дэниелов Бунов страны. «Господь даровал нам эту тихоокеанскую империю, чтобы мы принесли в нее цивилизацию, – провозгласил сенатор Альберт Беверидж. – Нам предстоит подчинить себе сотню диких краев. Регионы, в которые прежде не проникали белые люди, надо исследовать. Девственные долины надо возделывать. Дремучие леса надо вырубать».

Империалисты предлагали иное решение. Они готовы были поступиться республиканскими идеями – по крайней мере, применительно к «отсталым расам». Рузвельт порицал тех, «кто упорно твердит о “свободе” и “согласии управляемых”, пытаясь оправдать свое нежелание играть настоящую мужскую роль». По его словам, «осуществление их доктрин неминуемо вынудило бы нас позволить апачам Аризоны самим решать, как жить дальше, и отказаться от вмешательства в дела всех индейских резерваций. По сути, эти представления осуждают моих и ваших предков за то, что они вообще когда-то поселились в Соединенных Штатах».

Разумеется, существовал и третий вариант – отбросить идеологию «белого господства». Заморские территории можно было бы рассматривать как зародыши штатов, а их обитателей – как полноправных граждан США. Такой путь с огромным энтузиазмом поддерживали на самих территориях. Политические партии в Пуэрто-Рико и на Филиппинах включали в свои программы требование предоставить их родине статус штата. У них перед глазами был пример западных континентальных территорий США, и им виделось, что со временем их страны тоже вступят в Союз как равноправные члены.

Однако на материке такой путь мало кто поддерживал. Речь о предоставлении новым землям статуса штата заводили главным образом для запугивания ужасами, которые могут стать результатом аннексии всех этих мест.

Так или иначе, у колонизированных подданных имелось мало возможностей отстаивать и продвигать свои интересы. Важно отметить: во всех этих материковых дебатах насчет империи совершенно не слышны были голоса филиппинцев, пуэрториканцев, гавайцев и других обитателей территорий. Большинство жителей материка в глаза не видели ни филиппинца, ни пуэрториканца, ни гавайца.

•••

Для того чтобы уменьшить зияющий провал в знаниях жителей материка о колониях, группа предпринимателей из Омахи организовала выставку «Большая Америка». В конце XIX в. вообще в моде были масштабные ярмарки, и устроители выставки задействовали все обычные для таких случаев элементы: потешные бои, речи, парады, «Всемирный съезд красавиц». Но главной приманкой для зрителей должны были стать представители колонизированных народов. Организаторы обещали показать «свыше 1000 аборигенов с островов, которыми ныне владеет Дядя Сэм»: филиппинцев, кубинцев, пуэрториканцев и гавайцев. В группу филиппинцев должны были войти не только «цивилизованные тагалы», но и «полудикие обезьяноподобные карлики из внутренних областей острова Лусон».

Считалось, что таким образом американская публика сможет познакомиться с представителями этих народов. Показательно то,как организовали эти встречи. Аборигенам не позволяли выступать с лекциями или общаться с посетителями выставки в непринужденной обстановке: их намеревались поселить в специальных деревнях-моделях и демонстрировать, словно зверей в зоопарке.

Для полноты картины предполагалось обустроить и «большое укрепленное поселение индейцев из всех племен Великого Запада».

Чтобы выполнить эти обещания, требовалось навербовать колонизированных подданных и привезти их на материк. Это оказалось не так-то просто. Даже с помощью армии и при личной поддержке президента Мак-Кинли организаторы выставки сумели убедить лишь 35 филиппинцев подняться на американский военный корабль Indiana, державший курс на Сан-Франциско. Причем, как выяснилось, это была самая легкая часть работы. Когда Indiana прибыла в США, иммиграционные власти не разрешили заморским гостям сойти на берег.

Выставка «Большая Америка», Омаха, 1899 г. Надписи на плакате: «Выставка “Большая Америка”»; «Бремя белого человека»; «Первая колониальная выставка»

Филиппинцам пришлось провести на борту не один день. Они стали протестовать и настаивать на том, что как граждане США имеют полное право свободно перемещаться по своей новой стране куда пожелают. Но портовые чиновники отказывались уступать. Эти филиппинцы виделись им иностранцами – хуже того, иностранцами-азиатами, а значит, они подпадали под те же ограничительные расовые законы, которые не позволяли китайцам въезжать в США.

Выставка «Большая Америка» должна была способствовать изучению имперских вопросов. Но ее устроители, сами того не сознавая, привлекли внимание к наиболее острому из них. Да, эти территории теперь появились на карте США. Но являются ли их жители «американцами»?

•••

Филиппинские гости все же добрались до Омахи (хотя для этого военному министру пришлось поручиться, что сразу же после выставки они покинут страну). Там они произвели немалое впечатление. «Они одеваются с большим вкусом», – отмечала газетаOmaha Bee, добавляя, что заокеанские визитеры похожи не на «выходцев из расы дикарей», а на «компанию денди» с их тросточками, котелками и белыми брюками. Посетители выставки ожидали, что филиппинский оркестр сыграет какую-нибудь экзотическую для американского уха народную музыку, поэтому очень удивились, когда музыканты залихватски грянули «Сегодня в старом городке под вечер шум и гам» – излюбленную песенку «Мужественных всадников» Рузвельта. Казалось, в культурном отношении филиппинцы с готовностью принимают свою новую государственную принадлежность.

Впрочем, юридические вопросы так и оставались нерешенными. Четырнадцатая поправка к Конституции США гарантировала американское гражданство всякому, кто родился в Соединенных Штатах. Но распространяется ли она на территории?

Аннексии 1898–1899 гг. уже подняли вопрос о том,что это такое – Соединенные Штаты на картах и в названиях. Теперь разговор вышел на уровень законодательства. В 1901 г. он добрался до Верховного суда через ряд взаимосвязанных дел.

Серьезные юридические проблемы часто вытекают из довольно банальных судебных споров. Дела, которые принесли этот вопрос в Верховный суд, казались мелкими: должен ли импортер, ввозящий апельсины из Пуэрто-Рико в Нью-Йорк, платить таможенную пошлину, или следует ли солдату, вернувшемуся на родину с Филиппин, уплачивать налог на кольца с бриллиантами, которые он там купил. Однако за ними крылась глубинная коллизия. Конституция запрещает облагать налогом торговлю между частями Соединенных Штатов. Распространяется ли эта норма на заморские территории? Иными словами – являются ли они частью страны?

Федеральное правительство, собиравшее налоги, стремилось оправдать свои действия. Оно заявляло, что сам термин «Соединенные Штаты» неоднозначен, так как может относиться и ко всем землям, находящимся под юрисдикцией США, и – в более узком значении – к союзу штатов. В рамках этой аргументации все упоминания «Соединенных Штатов» в конституции подразумевают именно узкое значение термина, т. е. относятся лишь к штатам. А значит, территории не обладают правом на конституционную защиту по той простой причине, что конституция на них не распространяется.

Один судья подытожил эти рассуждения так: конституция – «высший закон нашей земли», но территории не являются «частью этой “земли”».

Такая логика могла бы удивить жителей западных территорий, предполагавших, что конституция защищает их права так же, как и права соотечественников, проживающих в штатах. Однако, настаивал генеральный прокурор, это лишь вежливая сказочка, которая мало связана с законом. Не стесняясь в выражениях, он напомнил, что конгресс может устанавливать законы для территорий, «не спрашивая согласия их обитателей, даже если те протестуют, как часто и происходит». Он привел в пример ликвидацию Страны индейцев, а заодно отметил, что аляскинцы «не имеют права избирать чиновников, создавать города, учреждать политическую систему и вообще предпринимать что-либо для собственной защиты». То же самое и с заморскими территориями, которые он открыто называл «колониями». Филиппинцы, прибывшие в район залива Сан-Франциско, неправильно понимают ситуацию: они – не граждане, а подданные.

Такого рода рассуждения всегда очень сердили антиимпериалистов. Но генеральный прокурор бесстрашно продолжал. «Называться американским подданным вовсе не зазорно», – утешал он. Более того, правительству СШАнужна возможность управлять американскими территориями именно как колониями. Ведь сейчас эпоха империй. Что, если Соединенные Штаты аннексируют Египет, Судан, часть Центральной Африки или «часть Китайской империи»? Неужели придется применять нормы нашей конституции и к этим местам? «Мы должны помнить: великая мировая держава, чьи владения простираются от ледяных морей на Севере до тихоокеанских островов, поросших пальмами, не должна быть связана слишком строгими или слишком тесными правилами».

Его доводы возобладали. Верховный суд постановил, что «конституция распространяется на штаты», а права территорий находятся в ведении конгресса. При желании конгресс может «инкорпорировать» территории в Союз и распространить на них действие конституции, как это произошло в случае западных территорий. Спустя годы Верховный суд пришел к выводу, что Аляска и Гавайи, заморские территории, казавшиеся наиболее подходящими для заселения белыми, также были «инкорпорированы». Но главное в том, что подобное инкорпорирование не происходит автоматически. Верховный суд неоднократно отрицал, что конгресс когда-либо инкорпорировал бывшие испанские колонии.

Опираясь на идею о том, что выражение «Соединенные Штаты» может иметь разный смысл, другой член Верховного суда облек эти доводы в изощренную фразу, которая впоследствии приобрела печальную известность. Пуэрто-Рико «чужероден Соединенным Штатам во внутриполитическом смысле», объяснял он, «поскольку остров не был инкорпорирован в состав Соединенных Штатов, а просто входит в их компетенцию как одно из владений».

Адвокаты, обладающие долгой памятью, наверняка узнали это необычное понятие «входит в компетенцию» – оно фигурировало в деле об острове Навасса более чем десятилетием ранее. Тогда сторона защиты настаивала на том, что, хотя гуановые острова «входят в компетенцию Соединенных Штатов», они не являются ихчастью, а значит, американские законы на них не распространяются. Но Верховный суд в то время не согласился с доводами защиты. Несмотря на то что дело Навассы подтвердило право федерального правительства применять федеральные законы и на территориях, новые постановления Верховного суда лишали жителей территорий права на защиту со стороны федеральной власти.

•••

Судебные постановления 1901 г. в совокупности именуют решениями по «Островным делам» (иногда в них включают и более поздние разбирательства). Однако Верховный суд рубежа веков больше всего известен не ими. Восемь из девяти судей, принявших решение по «Островным делам» в 1901 г., незадолго до этого, в 1896 г., вынесли постановление по делу «Плесси против Фергюсона». Результаты этого печально знаменитого процесса закрепили конституционность существования мест, где представители разных рас «отделены друг от друга, но равны» в соответствии с законами Джима Кроу²⁴.

На первый взгляд, между этими двумя постановлениями много общего. Решение по делу Плесси открыло простор для расовой сегрегации – разделения страны на места только для белых и только для цветных. Решение по «Островным делам» раскололо страну на две части с «разными правительствами», по словам одного из членов Верховного суда: одно подчинялось Биллю о правах²⁵, другое – нет.

Подобно делу Плесси, речь здесь тоже шла о расовом вопросе. Основное решение, принятое большинством голосов, содержало предостережения насчет приема «дикарей» и «чужеродных рас» под крыло конституции. Как выразился один из судей, это «разрушит наши институты», а возможно, приведет к «уничтожению» даже «всей структуры управления».

Однако между делом Плесси и «Островными делами» есть принципиальное различие. В 1954 г., рассматривая дело «Браун против Совета образования», Верховный суд отменил решение по делу Плесси, постановив, что доктрина «отдельных, но равных» мест не способна обеспечивать равенство граждан перед законом. Сегодня американцы считают первое решение по делу Плесси одной из величайших ошибок Верховного суда, извратившей смысл конституции и лишившей миллионы граждан США законных прав.

«Островные дела» известны гораздо меньше. До недавних пор многие исследователи конституции даже не слышали о них. Между тем решение по ним до сих пор остается в силе и на него ссылаются как на вполне законное. Верховный суд неоднократно подтверждал принцип, согласно которому конституция распространяется на одни части страны и не распространяется на другие. Вот почему гражданин, находящийся на материке, имеет конституционное право на разбор своего дела судом присяжных, но если тот же гражданин приедет в Пуэрто-Рико, то не сможет воспользоваться этим правом, поскольку оно просто исчезает.

Точно так же и Четырнадцатая поправка, гарантирующая гражданство каждому рожденному в Соединенных Штатах, не распространяется на неинкорпорированные территории. Туда гражданство США пришло поздно и лишь после продолжительной борьбы. Более того, оно появилось там как «статутное гражданство», т. е. обеспечивается законами, а не конституцией. А значит, его можно лишить.

Пуэрториканцы стали гражданами США в 1917 г., гуамцы – в 1951 г., хотя в обоих случаях речь идет о гражданстве по закону, которого можно лишить. Филиппинцев так и не сделали гражданами США за все 47 лет их нахождения под властью Соединенных Штатов. Жители Американского Самоа считаются «американцами» с 1899 г., однако с юридической точки зрения они по-прежнему лишь «подданные США». Правда, им разрешено сражаться в рядах Вооруженных сил США, что они в массе своей и делают. Однако их все равно не считают гражданами, поскольку к ним не относится Четырнадцатая поправка конституции.

Значение «Островных дел» выходит за пределы чисто юридических вопросов. Разграничивая «инкорпорированные» и «неинкорпорированные» части Соединенных Штатов, решения по этим делам закрепляют представление о том, что некоторые места страны не являются ее настоящей, подлиннойчастью. Отдельные территории (те, которые быстро заполнялись белыми поселенцами) могли надеяться на получение статуса штата. Другие же, как выразился председатель Верховного суда, будут прозябать как «бесплотные тени в промежуточном, двусмысленном состоянии неопределенно долгий период».

Этот «неопределенно долгий период» продолжается по сей день. Все территории, которые Верховный суд посчитал «инкорпорированными», стали штатами. Все территории, которые он счел «неинкорпорированными», остаются территориями. Сегодня на неинкорпорированных территориях живет свыше 4 млн человек. Это люди, у которых нет своего представителя в конгрессе, они не могут голосовать на президентских выборах. Это люди, чьи права и гражданство определяет воля Вашингтона: он может даровать их, а может и не сделать этого. Такие территории могут стремиться к получению статуса штата США – эта идея очень привлекает, в частности, многих пуэрториканцев. Но решение о присвоении статуса штата, как и многое другое, полностью является прерогативой конгресса – законодательного органа, в котором не представлены ни пуэрториканцы, ни другие колониальные подданные.

Глава 6
Пусть знают, как свободу воспевать

Открытие выставки «Большая Америка» 1 июля 1899 г. стало пышным мероприятием. Тысячи зрителей стекались в Омаху, чтобы увидеть «Всемирный съезд красавиц», Мавританский дворец, электрический фонтан со струями всех цветов радуги, выступление филиппинского оркестра и реконструкцию триумфа Дьюи в Манильской бухте. Ветераны войны с Испанией, в том числе один из кавалерийских взводов «Мужественных всадников», промаршировали по аллеям выставки под приветственные крики публики.

Последними шли солдаты 1-го добровольческого полка Небраски, и зрители поглядывали на них с недоумением. КорреспондентDenver Evening Post не мог не отметить, что «выглядели они довольно жалко»: форма рваная, все изранены, вообще вид потрепанный.

Все объяснялось тем, что они прибыли прямо с Филиппин.

•••

Мало кто предполагал, что все обернется именно так. Война начиналась с многообещающего альянса – Соединенные Штаты и Филиппины против Испании. Коммодор Дьюи хозяйничал на море, а Эмилио Агинальдо добивался новых и новых побед на суше, так что события развивались быстро и благоприятно для союзников. Дьюи осуществлял морскую блокаду и снабжал Агинальдо оружием, а тот, в свою очередь, использовал это оружие для вытеснения испанцев.

Для Агинальдо, вождя неудавшегося восстания против Испании в 1896 г., появление Дьюи стало подарком судьбы. «Американцы, не из корыстных побуждений, а из соображений человечности, вняв жалобам множества гонимых, сочли уместным взять под свое крыло нашу возлюбленную родину, – гласило воззвание агинальдовской хунты, адресованное филиппинскому народу. – Повсюду, где только увидите развевающийся американский флаг, собирайтесь вокруг него. Они – наши спасители!»

Веру Агинальдо в Соединенные Штаты подпитывали неоднократные заверения Дьюи и других официальных представителей США в том, что по окончании войны филиппинцы получат независимость, к которой так стремятся. Агинальдо с некоторым опасением отмечал, что эти посулы носили исключительно устный характер, но не сворачивал с пути. В июне 1898 г. он учредил правительство (назначив себя «верховным правителем») и выпустил от его имени декларацию независимости Филиппин, где говорилось: «Находясь под защитой могущественного и человечного государства, Соединенных Штатов Америки, мы настоящим провозглашаем от имени и по воле народа Филиппинских островов, что он свободен и независим».

Вновь созданное правительство тут же занялось государственным строительством. Всего за несколько месяцев оно разработало проект конституции, начало издавать газету, открыло школы, основало университет, стало выпускать свои деньги, назначило дипломатов, принялось собирать налоги. Придумали и государственный флаг. Согласно Декларации независимости, он был красно-бело-голубым, «в знак почтения к флагу Соединенных Штатов Северной Америки и нашей глубокой благодарности этой великой стране за бескорыстную защиту, которую она нам предоставила».

Трения начались в августе. Осада Манилы, которую совместно предприняли Армия США и Филиппинская освободительная армия, завершилась, когда испанцы сдали город, но одним лишь Соединенным Штатам. После того как американские войска вступили в город, не пустив в него своих братьев по оружию, Мак-Кинли выпустил собственную декларацию. Из его слов следовало, что не будет «никакой совместной с повстанцами оккупации» и что филиппинцы «должны признать власть военной администрации и правительства США».

Так началось противостояние, в котором ни одна из сторон долго не могла одержать верх. Соединенные Штаты заняли Манилу и распоряжались на море. Правительство Агинальдо заявляло, что контролирует всю остальную страну, хотя на менее населенном юге, в культурном отношении сильно отличавшемся от севера, его власть была номинальной.

Филиппинские части, еще недавно осаждавшие Манилу, теперь выжидали, удерживая позиции в пригородах. Американские солдаты выжидали внутри города, коротая время по-солдатски. На главной торговой улице открылось множество баров, в результате чего оккупанты любовно прозвали ее «Пивным желобом янки». Проститутки устремились в Манилу из России, Румынии, Австрии, Гонконга, Сингапура, Индии и Японии. Для секс-работниц это было нечто вроде эпохи золотой лихорадки.

Шло время, и войска с обеих сторон испытывали все большее нетерпение из-за вынужденного бездействия. Противники осыпали друг друга бранью. Надежды на дипломатическое решение вопроса рухнули в декабре, когда правительство Мак-Кинли подписало с Испанией пресловутый договор о покупке Филиппин за $20 млн. Эта новость «прозвучала как гром среди ясного неба в революционном лагере», писал Агинальдо.

Мак-Кинли издал распоряжение, чтобы военное правительство Манилы «как можно скорее взяло под контроль всю уступленную нам территорию». Агинальдо в ответ заявил, что отвергает этот «насильственный и агрессивный захват» Филиппин. Он учредил новое правительство, на сей раз республиканское, и принес присягу в качестве первого президента Филиппин. Затем устроил роскошный инаугурационный банкет в европейском стиле, с меню, написанным по-французски.

Чем больше Мак-Кинли и Агинальдо упорствовали в своих притязаниях на суверенитет над островами, тем сильнее тревожились манильцы. В первую неделю января 1899 г. около 30 000 жителей бежали из города. Две недели спустя один китаец пытался дать пинка псу, принадлежавшему испанцу, но слетевший с ноги деревянный башмак случайно угодил в лицо филиппинцу, оказавшемуся рядом. В другом месте это прошло бы незамеченным, ну разве что завязалась бы драка. Но в Маниле нервы у всех были так напряжены, что это событие стало искрой, упавшей на сухой трут. Все стали захлопывать и запирать двери, доставать пистолеты и ружья. Жители города спешили укрыться кто где мог. «На 15 квадратных километрах не осталось мужчины, женщины или ребенка, которые не знали бы, что соседи бегут, спасаясь от неведомых, но страшных монстров, – сообщала одна газета. – Всех охватил ужас, побуждающий в панике уносить ноги».

Этот международный собачье-башмачный инцидент все-таки сошел на нет с минимальным кровопролитием. Единственной жертвой стал несчастный пес (в суматохе его кто-то пристрелил). Но две недели спустя события раскрутились по-настоящему. Рядовые Уильям Грейсон и Орвилл Миллер из 1-го добровольческого полка Небраски (того самого, бойцы которого хромали на параде во время выставки «Большая Америка» пять месяцев спустя), патрулируя в ночное время пригороды Манилы, наткнулись на трех или четырех филиппинских солдат. Грейсон скомандовал им: «Стой!» Но кто он такой, чтобы тут распоряжаться? Филиппинцы ответили ему тем же приказом: «Стой!»

«Я решил, что нужно открыть огонь», – вспоминал Грейсон. Что он и сделал. Они с Миллером застрелили трех филиппинцев и побежали за подкреплением. «Подъем, ребята! – кричал Грейсон. – Тут во дворах полно негритосов».

Конечно, этому предупреждению было далеко до знаменитого «Англичане идут!».²⁶ Но как призыв к бою оно подействовало. Уже через несколько часов Соединенные Штаты пошли в наступление. Война началась.

•••

Наблюдавшему за этой войной издалека могло показаться, что силы противоборствующих армий примерно равны. Американский контингент в Маниле и ее окрестностях насчитывал около 20 000 человек. Численность бойцов Освободительной армии оценить труднее, оценки варьируют от 15 000 до 40 000. Американцы были лучше вооружены, зато филиппинцы знали местность.

Однако уже первый полный день боевых действий показал, насколько различаются сражающиеся стороны. В сражении 5 февраля, ставшем самым кровопролитным в этой войне, число погибших и раненых с американской стороны составило 238 человек, а с филиппинской – несколько тысяч. В официальном отчете сухопутных сил США говорится о 4000, однако это чистое предположение.

Причиной такой огромной разницы в потерях отчасти стало вооружение. У людей Агинальдо имелись кое-какие орудия, но снарядов у них было мало. Треть бойцов, окружавших Манилу, не имела даже винтовок. Одно подразделение сражалось копьями, другое (противостоявшее артиллерийской батарее штата Юта) – луками и стрелами. Существовал даже «батальон», собранный из детей, которые должны были швырять в противника камни.

Острая нехватка огнестрельного оружия сильно ограничивала возможности филиппинских сил на протяжении всей войны. Бойцам Агинальдо приходилось довольствоваться тем, что удавалось контрабандой ввезти из других районов Азии (а этот канал был сильно ограничен из-за морской блокады, устроенной американцами) или захватить в бою. Они собирали выброшенные американскими солдатами консервные банки и пытались делать из них патроны, плавили церковные колокола, чтобы изготовить пули, использовали серу со спичек, делали порох на основе древесной смолы. На более поздних этапах войны борцы за независимость отправляли ловцов жемчуга на поиски боеприпасов, которые могли сбросить в воду отступающие испанцы.

Но дело было не только в оружии. Ведение войны – если не наука, то как минимум искусство, требующее практики. Американские солдаты были хорошо подготовлены, а многие уже поучаствовали в боях. Генералы, которые ими командовали, часто имели за плечами опыт сражений в войне Севера и Юга или стычек с индейцами. В 1898 г. большинству из них шел уже шестой или седьмой десяток.

У филиппинской стороны ситуация была иной. Как колонизированные подданные Испанской империи, филиппинцы не имели собственной армии. Многие из тех, кто приобрел боевой опыт в ходе восстания 1896 г. или войны 1898 г., погибли, так что в распоряжении Агинальдо была лишь, как он выражался, «остаточная армия», «пестрая компания необученных новобранцев и добровольцев». Большинство из них не имели даже базовых навыков обращения с огнестрельным оружием.

К тому же их вожди были невероятно молоды. В 1898 г. генералу Артемио Рикарте, «отцу Филиппинской армии», исполнилось 32 года, а генералу Эмилио Хасинто, считавшемуся мозгом революции, – 24 года. В числе основных командиров были также генерал Антонио Луна (32 года), генерал Мариано Нориэль (32 года), генерал Мигель Мальвар (33 года), генерал Грегорио дель Пилар (23 года) и самый молодой генерал Мануэль Тинио (21 год). В 1896 г. Тинио бросил школу, чтобы принять участие в революции, и уже через два года дослужился до генерала. Его адъютанту было 15.

Самому Агинальдо в 1898 г. исполнилось 29 лет. Он прожил долгую жизнь и умер в 1964 г.

Эта неоперившаяся армия, конечно, не могла выстоять против вооруженных сил Соединенных Штатов. Война началась в феврале 1899 г. В марте американцы захватили Малолос, столицу Филиппинской республики, потеряв всего лишь одного человека. Агинальдо сумел бежать и перенес свое правительство в Сан-Исидро. Когда пал и этот город, революционер перебросил правительство в Кабанатуан, а затем – в Тарлак, свою четвертую столицу. Тарлак пал в ноябре на 10-м месяце войны. Агинальдо скрылся в горах, отказавшись сообщать свое местонахождение даже собственным полевым командирам.

Генерал Артур Макартур (отец более известного Дугласа Макартура), командовавший американскими силами на Филиппинах, заключил, что война закончена, поскольку «не осталось организованных повстанческих формирований, по которым можно нанести удар».

Но Макартур ошибался. В последующие месяцы столкновения между двумя сторонами стали происходить вдвое, а затем и втрое чаще, чем прежде. То, что Макартур принял за конец войны, на самом деле стало началом использования филиппинцами новой стратегии. Осознав, насколько велико военное превосходство противника, Агинальдо перестал учреждать столицы и вести бои традиционного типа. Он велел своим последователям стать партизанами.

Это была неплохая идея. Если детально спланированные операции классического типа обнажали слабые места филиппинских войск, то партизанские бои позволяли использовать сильные стороны армии Агинальдо – знание местности, популярность его идей в народе. Инсурректос, как их прозвали, могли нападать из засады на американские патрули, а потом, спрятав оружие, растворяться среди мирного населения. Они могли получать еду, убежище и информацию даже в тех городах, которые официально находились под контролем США.

Один очевидец, который в те годы был еще мальчишкой, вспоминал, как покупательницы на рынке, торгуясь с продавцами, сообщали свои наблюдения о численности и передвижениях американских частей в виде тех сумм, по которым они купили бы манго и гуайяву, а торговцы фруктами передавали эти данные партизанам. Он рассказывал также, как дети, завидев приближающийся американский патруль, предупреждали об этом партизан, «случайно» кидая мяч в открытые окна их домов.

Все это требовало поддержки населения, и Агинальдо не стеснялся прибегать к силе, чтобы заручиться такой поддержкой. Впрочем, в 1899 г. ему не нужны были особые меры убеждения. «Мне пришлось, пусть и неохотно, принять тот факт, что филиппинцы в своей массе лояльны по отношению к Агинальдо», – признавался Макартур.

•••

Агинальдо беспокоили не филиппинцы, во всяком случае поначалу. Его заботили избиратели, которые принимают участие в выборах американского президента. Он видел цель партизанской войны не в разгроме американской армии (конечно же, никто не рассчитывал, что он сможет это сделать), а в том, чтобы измотать ее. Если бы удалось продолжить бои на протяжении ноября, то это, на его взгляд, могло бы повлиять на исход выборов 1900 г.

Разумеется, филиппинцы не имели права голоса на этих выборах. Но они могли оказать воздействие на их результаты иначе. Мак-Кинли снова выдвинул свою кандидатуру, на сей раз в компании Рузвельта в качестве предполагаемого вице-президента, так что от Республиканской партии не следовало ждать помощи. Агинальдо больше интересовал демократический оппонент Мак-Кинли – Уильям Дженнингс Брайан, который проиграл президентскую гонку в 1896 г. и теперь баллотировался вновь. Брайан заявлял, что намерен дать Филиппинам свободу.

Для Агинальдо это была война за сердца и умы. Он делал ставку на то, что американским избирателям неуютно в роли колонизаторов и что картина гибели филиппинцев за свою независимость произведет на них достаточно сильное впечатление, так что итоги выборов 1900 г. окажутся иными, чем в 1896 г.

Может быть, в национальный характер американцев и в самом деле вплетено глубинное неприятие идеи империи? Может быть, у них со времен Войны за независимость сохранились антиимпериалистические настроения? Историки уже много десятилетий спорят об этом. Отличным доводом в пользу ответа «да» является случай Сэмюэла Клеменса, известного под псевдонимом Марк Твен.

Твен был необычной личностью. Он отвергал чопорные условности Викторианской эпохи, не стеснялся в выражениях и затрагивал табуированные темы. Из-за этого современники считали его своего рода придворным шутом, стоящим в писательской иерархии куда ниже таких почтенных авторов, как Уильям Дин Хауэллс и Генри Уодсворт Лонгфелло. Однако сегодня их мало кто помнит, тогда как Твена оказалось невозможно забыть. Он кажется более «американским», чем не только они, но и почти все прочие писатели США.

В этом смысле лучше всего сравнивать Твена не с Хауэллсом или Лонгфелло, а с его британским современником Редьярдом Киплингом. Обоих по сей день высоко чтут как авторов, писавших обыденным языком о провинциальной жизни. Марка Твена, пожалуй, больше всего помнят благодаря роману «Приключения Гекльберри Финна» (1885 г.) – о белом мальчике и темнокожем мужчине, отправившихся в плавание по реке Миссисипи. Киплинг, считавший Твена «самой крупной фигурой своего времени», прочел «Гека Финна» с восхищением. Затем он написал собственный роман «Ким» (1901 г.) – об одиссее белого мальчика и мужчины-азиата в колониальной Индии. Твен перечитывал «Кима» каждый год.

Однако эти два писателя очень непохожи, что объясняется, пожалуй, серьезным различием культур Британии и Соединенных Штатов. Киплинг был одним из главных проповедников имперского духа. Он дружил с Рузвельтом и увлеченно наблюдал, как разгорается конфликт на Филиппинах. Свои советы он изложил в виде стихотворения, которое приобрело фантастическую популярность. Сигнальный экземпляр был отправлен Рузвельту, а выход стихотворения в свет по невероятному стечению обстоятельств совпал с днем, когда война разразилась всерьез. Оно называлось «Бремя белых: Обращение к Соединенным Штатам» и начиналось так:

Несите бремя белых, —
И лучших сыновей
На тяжкий труд пошлите
За тридевять морей;
На службу к покоренным
Угрюмым племенам,
На службу к полудетям,
А может быть – чертям!²⁷

Сегодня, когда империализм нигде не в почете, стихотворение Киплинга кажется интеллектуальными развалинами, оставшимися с ушедших времен. Это самый памятный гимн империи среди всех, какие были написаны на английском языке.

В момент публикации стихотворения Твен, возможно, разделял выражаемые в нем чувства. Он сам вспоминал, что был тогда «рьяным империалистом»: «Я хотел, чтобы американский орел с победным криком ринулся в Тихий океан». Однако, наблюдая за тем, как разворачивается филиппинский конфликт, Твен обнаружил, что уже не может придерживаться имперской линии. В 1900 г. он объявил себя «антиимпериалистом».

Твен был не просто антиимпериалистом, а самым известным антиимпериалистом своей страны. Он стал вице-президентом Нью-Йоркской антиимпериалистической лиги и уничижительно-саркастическим хроникером войны, масштабы которой неуклонно расширялись. «Видимо, существуют две Америки, – размышлял он. – Одна освобождает пленника, другая отбирает у пленника свободу, которую он только что обрел, и затевает с ним беспричинную стычку, а потом убивает его, чтобы занять землю».

Твен предлагал второй Америке внести поправку в Декларацию независимости: «Источник справедливой власти правительств – согласие управляемых имибелых людей». Он придумал и новый вариант флага – красно-черно-синий с черепом и костями вместо звезд.

Звучит резко, чего уж там. Впрочем, важно отметить, что даже Твен оказался в этом вопросе не главным радикалом. Как и надеялся Агинальдо, Филиппинская война всколыхнула антиимпериалистические настроения, бродившие в крови многих американцев. Даже Демократическая партия (в эпоху законов Джима Кроу не самая леворадикальная организация) порой впадала в антиимперский раж, рассуждая на эту тему. В ее программе 1900 г. утверждалось, что война – это «преступная агрессия», порожденная «жаждой наживы», и она наверняка погубит Соединенные Штаты. «Никакая страна не может долго существовать в смешанном состоянии полуреспублики и полуимперии, – предостерегали авторы программы. – Империализм за границей быстро и неизбежно приведет к деспотии на родине».

Сторонники имперского духа взяли верх на выборах 1900 г. Киплинг, понятно, голосовать на них не мог – он не был гражданином США. Марк Твен отказался в них участвовать, хотя в шутку признался, что любой кандидат, разделяющий платформу придуманной им «Антипончиковой партии», может рассчитывать на его поддержку. Что же касается остальной страны, то судьбу заморской империи впервые позволили решать избирателям. А поскольку подборка основных кандидатов не изменилась с прошлых выборов, это был неплохой барометр для оценки настроений американцев в отношении имперского вопроса.

Антиимпериалисты провалили это испытание. В 1896 г. Мак-Кинли набрал 51% голосов избирателей. В 1900 г. избиратели отдали ему 52% голосов, а доля проголосовавших за него выборщиков выросла с 61% (в 1896 г.) до 65%. Народ одобрил его имперский курс. Имперская политика с тех пор не выносилась на публичное обсуждение в качестве серьезного предвыборного вопроса.

1.Альфредо Наварро Саланга (1948–1988), филиппинский поэт, прозаик, литературный критик, журналист. –Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, прим. пер.

2.Террористическая организация, деятельность которой на территории Российской Федерации запрещена.

3.Основано на карте Билла Рэнкина «Территория Соединенных Штатов» (Bill Rankin, “The Territory of the United States”, 2007, radicalcartography.net/index.html?us-territory). –Прим. авт.

4.Уильям Эдуард Бёркхардт Дюбуа (1868–1963), афроамериканский общественный деятель, социолог, историк, писатель. Основатель Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения.

5.Манильская агломерация (Национальный столичный регион) включает в себя Манилу и ряд окружающих ее городов. Регион является политическим, экономическим и культурным центром страны.

6.С 1958 г. – День Содружества. С 1977 г. отмечается во второй вторник марта.

7.Гектор Сент-Джон Кревкёр (Мишель Гийом Сен-Жан Кревкёр, 1735–1813), франко-американский писатель, дипломат, фермер, путешественник, геодезист. Джон Джей (1745–1829), американский государственный деятель, дипломат, аболиционист, один из отцов-основателей США (наряду с Джоном Адамсом, Бенджамином Франклином, Томасом Джефферсоном, Джорджем Вашингтоном и Джеймсом Монро).

8.Имеются в виду французские колонии Западная и Восточная Флорида.

9.Дэвид Крокетт (1786–1836) – политик и первопроходец, образ которого широко используется в массовой культуре, в том числе в многочисленных фильмах. Кит Карсон (1809–1868) – охотник, легенда фронтира, герой множества популярных бульварных романов того времени, а впоследствии и фильмов. Джеймс Батлер (Дикий Билл) Хикок (1837–1876) – авантюрист «Старого Дикого Запада», еще один герой поп-культуры.

10.Милиционные силы – прообраз Национальной гвардии США, организованного резерва вооруженных сил страны.

11.Инглз Уайлдер Л. Маленький домик в прерии. – М.: Мелик-Пашаев, 2021.

12.Федеральный маршал – судебный исполнитель, сотрудник Министерства юстиции, представляющий в федеральном окружном суде исполнительную власть.

13.Джеймс Гадсден (1788–1858) – американский посланник в Мексике. Договор, названный его именем, был заключен в 1853 г. и вступил в силу в 1854 г.

14.10 бушелей пшеницы с акра – примерно 7 центнеров с гектара.

15.Позолоченный век – саркастическое название периода истории США с конца 1870-х гг. (иногда считается, что он начался уже в конце 1860-х гг., вскоре после окончания Войны Севера и Юга) до конца 1890-х гг.

16.Бесплодные земли (Badlands) – районы, включающие плато на юго-западе нынешней Южной Дакоты, к востоку от гор Блэк-Хиллс, и простирающиеся до нынешних центрального Вайоминга, Небраски, Монтаны, Колорадо. Изрезаны глубокими оврагами и долинами, образовавшимися в результате ветровой и дождевой эрозии.

17.Орел (белоголовый орлан) с 1782 г. официально считается национальным символом США.

18.Т. е. примерно полулитровую.

19.Сесил Родс (1853–1902), английский промышленник, один из организаторов британской колониальной экспансии в Южной Африке. Премьер-министр Капской колонии в 1890–1896 гг.

20.Битва за Аламо (1836 г.) – самое известное сражение в ходе войны за независимость Техаса от мексиканского владычества. Несмотря на героическое сопротивление защитников католической миссии-крепости Аламо, мексиканские войска взяли крепость, жестоко расправившись с оборонявшимися. Новости об этом разгроме побудили техасских колонистов взяться за оружие. Вскоре техасская армия атаковала мексиканские силы близ Сан-Хасинто. Во время сражения многие техасцы кричали: «Помни Аламо!» Президент Мексики Санта-Анна был взят в плен, и ему пришлось отдать приказ о выводе мексиканских войск из Техаса.

21.Отсылка к выражению «больной человек Европы», как именовали Турцию в 1870-е гг., перед очередной войной с Россией.

22.Annus mirabilis (лат.) – знаменательный год.

23.«Предопределенная судьба», или «Явное предначертание» (англ. Manifest Destiny) – политическая доктрина, выдвинутая в 1845 г. в статье Дж. О'Салливана об аннексии Техаса. Состояла в том, что североамериканцы являются избранным народом, которому судьба предназначила превратить Американский континент в «зону свободы».

24.Джим Кроу – уничижительная кличка афроамериканцев в конце XIX – начале XX в., когда в США действовали федеральные и местные сегрегационные законы. Последний из законов Джима Кроу отменили только в 1965 г. В числе упомянутых мест были, например, общественные туалеты.

25.Билль о правах – неофициальное название первых 10 поправок к Конституции США, закрепляющих основные права и свободы человека и гражданина, а также обеспечивающих механизм их реализации.

26.«Англичане идут!» – полулегендарное предупреждение сторонников американской революции в ночь на 19 апреля 1775 г. о приближении британских частей накануне сражений при Лексингтоне и Конкорде, которые закончились победой американцев.

27.Пер. М. Фромана. Стихотворение известно также под названием «Бремя белого человека».

The free sample has ended.