Read the book: «Янтарь и Лазурит»

Иллюстрации: пан вишенка, Neirdr

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация: © Random Illustrator / Shutterstock.com / FOTODOM Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

© Чайный Лис, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1. Лазурит прибывает в страну Бессмертного Нефрита

Тигуса пала.

Огонь, как разъяренный зверь, охватил деревья, кусты, небольшие домики, не оставляя пустого места. Смерть пришла на землю божеств. Разрушительные багровые вихри взметнулись к небесам, словно рвущиеся к солнцу защитники острова, в то время как драконы исчезли.

Языки пламени поглотили храм верховной лисы, некогда возвышавшийся над Тигусой и державшийся до последнего. Но теперь он пылал, как погребальный костер. Резные колонны рушились с грохотом, причиняющим боль каждому последователю верховной лисы, крыши плавились, стекая на грязную землю золотыми слезами. Стены храма давно пошли трещинами и прогорели, но не сдавались, будто дух самого острова отчаянно цеплялся за дом бывших божеств. Однако силы верховной лисы не хватило, чтобы сохранить единственное убежище. Горела не просто древесина – пахло лекарственными травами, чернилами, бумагой, кровью. Беспощадный огонь пожирал священные артефакты, древние свитки – все, что обитатели острова защищали от чужих глаз, – и не останавливался на этом, испепеляя шерсть несчастных, совсем ослабших лисов, которые отбивали удары клинков и копий, а после переметнулся и на людей.

Треск обваливающихся стен сливался с предсмертными криками, лязгом стали, ревом пламени – весь остров стонал в агонии. Тяжелый дым вгрызался в легкие, обжигал глаза, превращал мир в настоящий кошмар. Он заволок небо и опустился на землю, луны больше не было видно.

Но и некому было смотреть.

Не стало страны Тысячи Трав. Населявшие ее лисы бились с армией королевства Сонгусыль, их лезвия, когти и клыки вонзались в плоть врагов, хвосты мелькали в мареве, словно угасающие искорки жизни, пока и они не исчезли вместе с драконами – те пропали раньше, в самый нужный момент, накануне великого сражения. Лисы скрестили клинки с людьми и перед гибелью от мечей вдруг растворились на глазах. Сомнения грызли их сердца. Почему Сонгусыль, союзник, друг… нет, те, кто воспевал их как божеств, решили напасть? Драконы оставили их одних, а не сразились плечом к плечу – неужели золотой дракон предал верховную лису? И зачем люди ворвались в храм? Что было настолько ценным, ради чего стоило стереть с лица земли целый остров?

Лишь некоторых детей успели переправить дружественные каппы¹ на крошечных яликах²: все крупные суда сгорели, из взрослых не осталось никого, а если кто и выжил, то больше не вернулся.

Некогда великая земля, гордо носившая имя Тигуса, была уничтожена за ночь. Людьми, которые поклонялись лисам, строили храмы в их честь, а в один миг обнажили мечи против своих божеств и сожгли священную территорию.

Нога человека в темных одеяниях ступила на землю, куда опустилось мрачное покрывало из пепла. Плащ собирал грязь, золу, кровь, но его владелец этого не замечал. Совсем недавно от его величественного вида люди падали перед ним на колени, а лисы и драконы относились с почтением. Теперь же его окутывала пугающая аура, словно густой туман, повисший над болотом посреди беззвездной ночи и спрятавший последние проблески света.

Юноша сделал шаг – зловещая аура сгустилась еще сильнее, даже темные пятна виднелись в воздухе. Он нахмурился, ощущая давящую на плечи тяжесть, свел брови и надавил пальцами на виски, после чего качнул головой и приоткрыл глаза.

Пустой взгляд. В выражении лица не осталось ни тени былой боли, окружавший его туман проявлялся четче и не просто следовал по пятам, а исходил от самого человека.

Ступени разрушенного храма, укрытые обгоревшими листьями гинкго, остались позади вместе с человеческими трупами в доспехах и потускневшими драгоценными камнями, юноша продолжал двигаться вперед – медленно и бездумно. В голове не осталось ни одной мысли, он просто переставлял ноги, брел в сторону сожженного леса, от которого остались одни обугленные пики стволов – такие же мрачные, как и сам человек. До развалин не доносился плеск волн, словно сам океан затих и скорбел по погибшей Тигусе.

В руке юноша сжимал длинный меч, источавший насыщенную зловещую энергию. От лезвия исходили черные искры, доспехи и единичные украшения плавились, крошились, пока не превратились в пыль. Хотя острие клинка и не касалось земли, из-за слишком мрачной ауры под ним оставалась темная дорожка, словно меч выжигал все за собой и устилал пеплом. Смерть обрушилась на некогда мирные земли. Тот, кто долгие годы находился в заключении в тайных залах храма верховной лисы, наконец-то заполучил свободу.

К горлу подступил ком, юноша сотрясся от сильного кашля и нахмурился, шаг стал тяжелее. Выдержит ли это тело?

Ноги подкосились, человек с гордо поднятой головой не устоял и опустился на одно колено, крепко стискивая рукоять длинного меча и держась за него как за опору, плащ сдуло ветром. Его тело, а быть может, и меч выпустили черную волну, что молниеносно накрыла весь остров с побережьем, а за ней куполом сгустился непроглядный туман, на десятки лет скрывая некогда великую светлую землю Тигусу от теплых солнечных лучей и блеска манящих ярких звезд, а вместе с ними и от всего мира.

* * *

– Суйгуй³ больше вас не побеспокоит, – твердо заявил низкий мужской голос; решительный взгляд голубых глаз только подтверждал его уверенность.

– Премного благодарим, добрый монах Сюаньму, не задержитесь ли вы еще в нашем небольшом городке? – Женщина потерла руки друг о друга, стараясь согреть их и в то же время надеясь, что монах останется еще ненадолго. – Соседи жаловались, что всюду шастает нечисть, быть может, вы бы помогли сделать это место добрым и мирным, как в прежние времена? Поживите пока у нас, мы расплатимся чем сможем.

Она свела брови и сурово посмотрела на мужа, отчего тот только молча закивал. Эти небогатые простолюдины не могли отблагодарить деньгами, но были готовы предоставить кров и еду, однако монах лишь вздохнул и сложил руки за спиной.

Женщина говорила правду: нечисть потеряла страх и даже средь бела дня выбиралась из своих укрытий и нападала на людей. Шифу⁴ рассказывал, что на его веку эти твари прятались от чужих глаз и почти не подкидывали монахам работы, поэтому он и его соученики посвящали большую часть времени тренировкам и духовным практикам. Молодому же поколению все чаще приходилось отлавливать опасных существ, осмелевших за последние двадцать лет.

– К сожалению, я сегодня же покину Даогу.

Он опустил голову, не в силах смотреть в лицо несчастной женщине. Несколько дней назад ее младший сын играл во дворе, копался в грязи и случайно вырыл могилу давно похороненной собаки. Сначала он принял кости за игрушки, пока мать в ужасе не отобрала их и не выбросила, вот только не знала она, что одну из них, совсем крошечный палец, он продолжал держать в руках.

Дух умершей собаки обратился суйгуем и пожелал вернуть часть своего тела на место.

В первую ночь хозяева дома слышали лишь протяжное завывание за окном, но, когда вышли посмотреть, никого не обнаружили. На следующую – кто-то скребся под дверью, даже едва заметные отметины оставил, а на третью – нечто откусило их сыну мизинец. Ребенок так визжал, что поднял на уши всех соседей.

В тот день через Даогу проезжал монах Сюаньму и услышал эту историю на улицах, после чего разыскал спрятанную мальчиком кость и упокоил дух собаки. Не мог пройти мимо.

Он полагал, что это не займет много времени, к тому же точно не знал, куда направлялось более опасное чудовище, за которым охотился последние несколько месяцев. По слухам, оно успело добраться до Сонгусыля, страны Бессмертного Нефрита, которую здесь, в Цзяожи, произносили как Сяньюй, а где именно притаилось – не знал никто.

Однако женщина смотрела грустно и тоскливо, ее лицо приняло столь несчастное выражение, что монах опустил голову. Он не мог позволить себе задержаться еще дольше, иначе жертв станет больше, и не от какого-то пустякового духа, а от настоящего кровожадного чудовища.

– Моя дочь работает служанкой в доме семьи Ли, – плаксивым голосом заговорила женщина. – Люди на рынке в страхе обсуждают, что кто-то скребется по ночам, но кто – они не знают, не находят. А если моя дочь также останется без пальца или, не дай небо, еще хуже – погибнет?

И теперь она давила на жалость…

Из покрасневших глаз потекли слезы, двумя руками она схватила Сюаньму за локоть и умоляюще потрясла, заставив вздрогнуть от непривычной близости.

– Простой монах не может вломиться в дом знатных людей, – попытался возразить он, но женщина даже закончить не дала:

– Так я вас провожу, слуги говорили, что и хозяева беспокоятся и не покидают покои по ночам.

Сюаньму замялся на месте, не привыкший к общению с окружающими, и в частности с настойчивыми женщинами. Не выходило придумать отговорку.

– Госпожа, уверен: местные монахи прекрасно изгонят любую нечисть, а мне необходимо попасть в Сонбак.

Он с трудом выговорил название города так, как учил шифу. В их диалекте это слово произносилось иначе.

– Столицу Сяньюя? – с удивлением переспросила женщина и выразительно посмотрела на Сюаньму – тот был вынужден вновь опустить голову. Привыкший к уединению, он не мог подобрать слова и объяснить, как ему сейчас необходимо продолжить свой путь. Та кровожадная тварь опаснее всех суйгуев Цзяожи.

Ему на выручку неожиданно пришел муж непреклонной женщины, который большую часть диалога молчал:

– Если память мне не изменяет, завтрашним утром торговый корабль господина Ли отправляется в Сяньюй…

– …и он определенно согласится взять с собой избавителя от мучившей их нечисти, – решительно перебила его жена.

Сюаньму вздохнул. Однако подобное развитие событий не худший вариант: сам он собирался передвигаться по суше, что пешком могло занять целый месяц. На корабле же были шансы доплыть всего за неделю.

– Ладно, показывайте дорогу.

Просторную резиденцию окружала высокая каменная стена, однако сам дом семьи Ли выглядел просто: без вычурных украшений, часто встречающихся в богатых поместьях. Сюаньму не раз бывал в подобных местах вместе со своим ныне покойным шифу, где помогал изгонять нечисть; знатные люди любили детальные барельефы, узорчатые колонны, необычные резные заборы, окна с разными переплетами и не упускали случая похвастаться своим богатством. Очень часто вдоль тропы к главному входу стояли статуи разных животных. Пусть это место не так выделялось на фоне других, однако и бедным его не назовешь.

Женщина прошла мимо парадных ворот с высеченными из камня фигурами, напоминающими двух львов с пушистой гривой, обошла забор и, как и подобало слугам, приблизилась к другому входу. Вдоль стен бурным потоком тек ручей, на берегу которого сидели молодые девушки и стирали господскую одежду.

– Цянцян! – тут же окликнула женщина и уверенно двинулась вперед, в то время как монах сложил руки за спиной и неторопливо последовал за ней.

Юная дева, так похожая на эту женщину, сидела на высоком камне с завязанными на поясе рукавами, но подняла голову на ее голос и с радостной улыбкой ответила:

– Матушка! – Она отложила одежду в сторону, встала и помчалась им навстречу, однако оступилась на камнях. Ее нога скользнула по мокрой поверхности, дева пискнула и попыталась удержать равновесие, замахав руками.

Женщина тоже вскрикнула, однако Сюаньму оказался быстрее. Все вокруг только моргнули, а он уже придерживал молодую служанку за пояс и помогал спуститься на сухую землю.

– В-вы же только что были за моей спиной… – ошарашенно произнесла женщина, но в следующий миг бросилась к дочери, совершенно не задумываясь о том, как все произошло. Сюаньму же лучше.

Пока мать обеспокоенно осматривала свою Цянцян, несколько других служанок с интересом подошли поближе и навострили уши, некоторые продолжили стирку, но все равно поглядывали в сторону гостей и прислушивались к их словам. От такого количества людей Сюаньму становилось не по себе, поэтому он постарался сосредоточиться на шуме воды и заглушить лишние голоса. Вскоре с ним остались лишь плеск ручья, дуновение ветра, шелест листвы, отдаленное пение птиц – от звуков природы он почувствовал себя гораздо спокойнее, умиротвореннее. Голоса людей заставляли нервничать, поэтому он на время отгородился от них, но затем вздохнул и расправил плечи.

До его ноздрей донесся неприятный запах, от которого монах нахмурился и задумчиво уставился вдаль. Не успел поразмыслить над ситуацией, как его окликнула женщина:

– Добрый монах Сюаньму, прошу, моя дочь проводит.

Остальные служанки посмеивались и с интересом посматривали в их сторону. Сюаньму пересек ручей, ловко и неторопливо ступая с камня на камень. Оказавшись на земле, он протянул деве руку и помог ей спуститься – в тот же миг раздалось восторженное оханье остальных служанок, что удивило и смутило монаха.

«Я сделал что-то не так? – спрашивал себя он, неуверенно прикусив нижнюю губу. – Шифу не запрещал притрагиваться к мирянам и даже к женщинам, если им требовалась помощь, почему они так реагируют?»

– Не обращайте на них внимания, – смущенно улыбнулась служанка, поклонилась матери на прощание и пошла вперед.

Под оживленное перешептывание они прошли вдоль ручья и оказались у одного из входов в крупное поместье. Цянцян первой зашла в приоткрытую дверь и сообщила остальным присутствовавшим, что привела монаха и он поможет разобраться с опасной нечистью. Сама она быстро пробежала мимо столов с нарезанной рыбой и овощами и вышла в коридор.

Пухлая женщина, месившая тесто, стряхнула муку с рук и оценивающе взглянула на гостя.

– Ой, недавно поселилось у нас здесь чудовище и не дает теперь покоя, – начала она жаловаться, возвращаясь к готовке.

Монахи носили темно-синие ханьфу⁵ с широкими рукавами, в которых прятали талисманы для борьбы с нечистью. Обычно их узнавали по одежде, но взгляд пухлой женщины зацепился также за выглядывающие из-под рукава круглые бусины четок. Кроме того, в отличие от большинства населения Цзяожи – страны, в которой вырос Сюаньму, – монахи не завязывали волосы в хвост, а ходили с распущенными.

– Его кто-нибудь видел? Заметили особые признаки? – поинтересовался Сюаньму и попятился, когда женщина с жалостливым личиком решительно приблизилась к нему.

– Никто не видел, только хлюпанье по ночам слышим.

«Хлюпанье? – мысленно повторил монах. – Но мать Цянцян говорила, что нечисть скреблась. Тогда кто-то из водных?»

– Что-то еще? – вслух произнес он, делая еще шаг назад. – Оставляло ли оно следы? Или грязь?

Ему и так было неловко находиться среди людей, а женщина зачем-то еще и подступала все ближе. В этот раз на выручку пришел тонкий голос из коридора:

– Следы с тремя пальцами.

В кухню заглянула богато одетая девушка с аккуратно заплетенной верхней частью волос, придерживаемой цзи⁶ с драгоценными камнями, остальные пряди рассыпались по спине. В отличие от невзрачной грубоватой ткани работников на кухне, ее фиолетовый ханьфу выделялся на их фоне, а широкие рукава свидетельствовали о том, что вряд ли она занималась простой работой вроде готовки, стирки, уборки. Такие рукава носили либо знатные люди, либо монахи – последние считали себя важной частью общества, защищавшей простых смертных от нечисти. На лице девы светилась добрая улыбка, а глаза сверкали любопытством – должно быть, молодая госпожа Ли. За ней с вежливо опущенной головой следовала Цянцян.

«Тремя пальцами?»

В знак приветствия монах Сюаньму кивнул и сложил перед собой руки, задумчивый взгляд устремился куда-то мимо госпожи. Неужели каппы еще остались в живых? Шифу рассказывал, что подобные существа обитали у берегов острова нечисти Цяньмо – страны Тысячи Монстров. Так его называли в Цзяожи. Вот только лет двадцать назад он затонул, и моряки не решались приблизиться и посмотреть, осталось ли что-то от него: мало ли, вдруг нечистая сила завладеет их разумом? Самые храбрые рассказывали о черном тумане на горизонте, но ближе не подплывали.

– И пятка тоже острая? – решил уточнить Сюаньму.

– Как вы догадались?

– Полагаю, этот скромный монах знает, что за существо поселилось в вашем доме.

Радостный смех молодой госпожи Ли заполнил всю кухню и вызвал у слуг улыбки.

– Мы можем на вас рассчитывать? – поинтересовалась она и с любопытством заглянула в его глаза. – Как же называется эта тварь?

– Помогите нам, уважаемый монах, – добавила пухлая женщина.

Другого выбора он себе уже все равно не оставил.

– Мне понадобится кувшин с чистой водой.

Молодая госпожа Ли сообщила родителям о прибытии монаха; те распорядились, чтобы для него подготовили покои и накормили, однако Сюаньму от всего отказался: не видел смысла оставаться в комнате, когда каппа бродил по коридорам. Поэтому и он собрался провести там ночь в окружении нескольких кувшинов и тазов с водой.

Хватило бы и одного, но слуги решили перестраховаться, поэтому принесли больше – чтобы точно поймать тварь. С другой стороны, не зря: теперь каппа захочет явиться именно сюда. Монах Сюаньму подозревал, что тому не нравилось, когда в его ручье стирали белье и загрязняли некогда чистую воду, поэтому по ночам каппа искал себе другую. Жители этой резиденции часто оставляли на ночь кувшины с водой, чем, сами того не ведая, приманивали это существо.

Также господа настояли, чтобы монаху не только постелили в коридоре и оставили его там с кувшинами, но и принесли все для его удобства. Они переживали, что последние несколько дней тварь хлюпала возле покоев их драгоценной дочери.

Пока все обитатели дома спали, Сюаньму сидел на одеяле с прикрытыми глазами и внимательно прислушивался. В одной руке он сжимал специальный мешок для ловли нечисти, в который готовился заключить каппу, а второй беззвучно перебирал четки, которые он когда-то высек сам под руководством шифу.

Вместо ожидаемого хлюпанья в коридоре раздались тихие шаги, затем на полу и стенах возникли отблески света. Сюаньму с подозрением прищурился: из-за угла вышла пухлая женщина – та самая настойчивая, которую он видел днем на кухне.

– Ох, уважаемый монах, глаз сомкнуть не могу – так мне страшно! – громким шепотом пожаловалась она, сжимая в руках фонарь.

Лицо Сюаньму на миг исказилось от злости, но он быстро совладал со своими эмоциями. Какая бы нечисть ни обитала тут, эта женщина уже точно ее спугнула.

– Тихо, – серьезным тоном потребовал он, не давая служанке возразить, поднялся и грозно посмотрел на нее.

Бесшумно ступая, Сюаньму сделал несколько шагов по коридору и тщательно вслушался: отдаленное журчание ручья и тихое стрекотание сверчков на берегу все еще доносились до его слуха, но не хлюпанье предполагаемого каппы. Только болотный запах намекал, что нечисть находилась где-то неподалеку.

– Вы спугнули его, – возмущенным шепотом произнес Сюаньму и, стараясь держать эмоции под контролем, безразлично посмотрел на служанку. Шифу не разрешал злиться на людей.

– Так этих тварей можно прогнать простым шумом? – удивилась пухлая женщина и изогнула широкие брови.

– Маленьких и безобидных – да.

– Как нечисть может быть безобидной? – возразила служанка, уже переходя с шепота на громкий тон.

Хлюп.

– Помолчите, – буркнул Сюаньму.

Хлюп. Хлюп.

Звуки доносились из покоев молодой госпожи Ли, вслед за ними усилился неприятный болотный запах, свойственный водной нечисти.

Монах осторожно приоткрыл дверь и бесшумно вошел внутрь, в то время как пухлая женщина зажала рот руками, чтобы не закричать от переполнявших ее эмоций, но и в стороне не осталась, а тоже с интересом и опаской заглянула. В покоях стоял полумрак, но отдельные силуэты все равно виднелись в слабом свечении из окна с узором бубуцзинь⁷: молодая госпожа Ли тоже не спала, а в ночной одежде полусидела на кровати, поджав ноги к груди и завернувшись в одеяло. После вопросительного взгляда монаха она вытянула руку и указала на деревянный комод.

Пухлая служанка наконец-то вошла в комнату с фонарем, чтобы осветить помещение, но монах сердито погрозил рукой, поэтому она смущенно отступила обратно. Сюаньму застыл на месте, стараясь не шевелиться, и даже затаил дыхание. Молодая госпожа Ли тоже не издавала ни звука и молча наблюдала, как вдруг из-под комода с замысловатым узором на дверцах послышалось очередное тихое «хлюп».

Сюаньму осторожно вытащил мешок из ворота халата, второй рукой крепко стиснул четки и прижал к губам указательный палец. В полумраке черные бусины засветились бледно-голубым, как и глаза монаха.

– Явись.

– Пощадите! – едва разборчиво пробулькало существо.

Из-под комода потекла слизь, вслед за которой показалась темная бородавчатая голова, напоминающая жабью, но без блюдца, которое упоминалось в учебниках и рассказах шифу. Неприятный запах болота – такой же Сюаньму днем почувствовал у ручья – с новой силой ударил в нос, теперь он походил на гниющую топь. Будь монах в лесу, предпочел бы миновать это место, но сейчас вонь исходила от существа под комодом.

Молодая госпожа Ли и по-прежнему подглядывающая служанка сморщили лица.

– Не убивайте, – вновь забулькало существо, но полностью вылезать не спешило.

– Что ты забыл в доме наших господ? – осмелела пухлая женщина и посветила фонарем, но от его вида в ужасе выскочила в коридор, завопила и помчалась поднимать панику.

Сейчас сюда сбежится толпа… Этого еще не хватало.

Сюаньму ловким движением руки распахнул мешок, а из четок выпустил энергию, которая проникла под комод, сковала слабое существо и вытянула его оттуда.

– Не убивайте, – вновь прохныкало оно перед тем, как мешок закрыли.

– Монах, – с подозрением в голосе обратилась молодая госпожа Ли, – почему ты не спросил, что нужно этой твари?

Сюаньму крепко связал плотную ткань мешка, которая начала сжиматься – в халат он спрятал его совсем маленьким, словно мешочек с деньгами, – после чего спокойно произнес:

– Я и так знаю ответ. Вода в ручье грязная, он искал чистую, как в кувшине молодой госпожи Ли.

– Вот как… – с любопытством протянула она.

В следующее мгновение в покои прибежали слуги с криками:

– Дева Ли! Дева Ли! Вы не пострадали?!

Монах вовремя отошел в сторону – толпа людей обступила кровать молодой госпожи и засуетилась, в их числе оказались та же пухлая служанка и Цянцян – дочь женщины, которая и привела его сюда. Сюаньму отошел к выходу, но не спешил переступать порог.

– Ты спас меня, монах… – замялась молодая госпожа Ли, не зная его имени. – Как тебя называть?

– Сюаньму.

– Монах Сюаньму, – улыбнулась она, – как я могу отблагодарить тебя?

– Мне ничего не надо, – по привычке ответил он и сжал губы, осознав, что пришел сюда не за этим. Но вылетевшее слово на четверке коней не догонишь⁸, не будет же он теперь просить о любезности.

Цянцян, взгляд которой тоже светился благодарностью, отошла от остальных слуг, поклонилась своей госпоже и заговорила:

– Монах Сюаньму собирается в Сонгусыль.

Должно быть, матушка успела рассказать о нем.

Молодая госпожа Ли улыбнулась и ловко спрыгнула с кровати.

– Монах Сюаньму, если устроит морской путь, то я попрошу отца взять тебя на торговый корабль.

Она подошла и посмотрела в его глаза с интересом и… восхищением? Сюаньму ощущал в ее взгляде какую-то теплоту, но не понимал, что ее вызывало.

– Буду признателен, молодая госпожа, – негромко проговорил он, поклонился и покинул комнату.

Монахов не учили общаться с людьми, и уж тем более с женщинами, их небольшая группа во главе с воспитавшим его шифу лишь отлавливала нечисть и выполняла мелкие поручения. Если они находили зловещие артефакты или заброшенные храмы темных божеств, то сообщали о них в главный храм Цзяожи, располагавшийся в Янгуане – знаменитом городе монахов, что в народе прозвали второй столицей Цзяожи. Серьезными делами уже занимались высшие адепты ордена, а не простые монахи вроде него.

Сюаньму бездумно брел по длинным коридорам. Поскольку он отказался от собственной комнаты, деться было некуда: его временная постель находилась у покоев молодой госпожи, где столпилось много людей. Среди них ему было не по себе.

– Почему ты не убил меня? – раздался негромкий булькающий голос у него на груди, из того самого мешка, в который он поместил жабоподобное существо.

– Ты ведь каппа? – спросил Сюаньму вместо ответа. – Мне говорили, что каппы вымерли.

И характерного блюдечка на голове не было.

Некоторое время вместо слов он слышал то тихое «бульк-бульк», то «хлюп-хлюп», затем существо все-таки решило ответить:

– Многие погибли тогда на Тигусе, а выжившие…

Холодок пробежал по спине, внутри все сжалось от непривычного чувства. К душе словно прикрепили тяжелый камень – куда крупнее того, что шифу привязывал к ученикам во время тренировок.

Каппа не успел договорить, как за спиной раздался звук шагов. Сюаньму обернулся и увидел спешившую к нему служанку Цянцян, которая тут же вежливо поклонилась и сказала:

– Дева Ли распорядилась проводить вас в покои для гостей.

Этой ночью каппа больше не издал ни звука, а монах Сюаньму не смог сомкнуть глаз, гадая, почему от упоминания Тигусы в груди все сжималось. Он даже не знал, где находилось это место, а душа невыносимо болела.

На следующее утро сама молодая госпожа Ли в сопровождении служанки Цянцян явилась в его покои. По привычке проснувшийся на рассвете Сюаньму уже давно не спал, а когда они вошли, пил воду из оставленного для него на ночь кувшина.

– Я провожу тебя на пристань, монах Сюаньму, – решительно заявила молодая госпожа Ли, но на последнем слове щеки ее вспыхнули красным. Она смущенно отвернулась.

И чем он только заслужил такое внимание?

Цянцян попыталась прийти на помощь своей госпоже сменой темы:

– Вы к нам еще приедете, монах Сюаньму?

Почему-то и служанка смутилась от его имени. Неужели жители города Даогу вкладывали в него какой-то особый смысл? Так звали кого-то известного?

Это имя дал ему шифу: «Сюань» – «таинственный», потому что подобрал его в лесу ничего не помнившим ребенком, а «Му» – «дружественный», чтобы Сюаньму нашел себе друзей и жил в мире и спокойствии.

– Я надеюсь вернуться в Цзяожи, когда покончу с делом.

Он никогда не покидал страны, в которой вырос в окружении монахов, поэтому и дальше собирался здесь жить, выполнять поручения из храма и помогать людям, если жестокое чудовище не убьет его в Сонгусыле. И все же вчерашнее упоминание Тигусы не давало покоя. Он точно слышал это название раньше, но где? От кого?

– М-мы будем ждать тебя! – запнувшись, воскликнула молодая госпожа Ли и улыбнулась.

У Сюаньму не было с собой никаких вещей, кроме тех, что хранились в его длинном темно-синем халате, поэтому не требовалось времени на сборы. Обеспокоенная дева также распорядилась, чтобы его кормили все дни пути на корабле отца, и даже дала немного денег, от которых Сюаньму пытался отказаться. Достаточно было того, что его отвезут в Сонгусыль, но упрямая молодая госпожа твердо стояла на своем.

Она, как и обещала, вместе с Цянцян проводила его на пристань, где поднялась с ним на корабль, но на время оставила со служанкой и ушла попрощаться с отцом. Слуги переносили на корабль огромные ящики и кувшины и грузили их в трюм.

– Я не успела поблагодарить вас за спасение моего младшего брата, добрый монах Сюаньму, – потупив взор, смущенно произнесла служанка.

Монах сложил руки за спиной и ответил:

– Не стоит, твои родители уже поблагодарили меня.

– Женщины, бульк, – донеслось тихое бормотание из мешочка.

Каппа заговорил! В глазах монаха сверкнули огоньки, он поднес руку к груди, но не отодвинул ворот темно-синего халата. Спешка ни к чему: он еще успеет пообщаться с похожим на жабу существом за неделю пути. В резиденции семьи Ли он не открывал мешок, чтобы каппа не сбежал, а здесь у них будет уйма времени. Сюаньму не планировал вечность держать его в заточении, только хотел поговорить и затем выпустить в море – пусть живет себе.

Цянцян то ли не услышала каппу, то ли не подала виду, но обеими руками взяла монаха за рукав и потянула к себе. Он разжал пальцы и позволил поднести его ладонь к ее груди, которую она нежно сжала и сказала:

– Я не забуду вашей доброты.

Вскоре вернулась молодая госпожа Ли и сошла на берег вместе со служанкой, а нагруженный товаром корабль под крики чаек отправился в путь.

Шум и оживление на палубе стихли, матросы занимались делами, торговцы находились в своих каютах. Сюаньму положил руки на борт корабля и вгляделся в темную пучину океана, который им предстояло пересечь, чтобы оказаться в Сонгусыле. Вслушиваясь в плеск воды, ударяющейся о корабль, он ощущал необъяснимую тягу вдаль. Ничто так сильно не манило – Сюаньму впервые узнал столь яркое чувство, с которым не мог совладать. Он опустил руку в надежде, что брызги окропят его кожу.

– Чем ты там занимаешься? – пробулькало существо из мешка у него на груди.

Сюаньму отодвинулся от борта, но руки с него не убрал. Должно быть, в порыве эмоций случайно придавил мешок с каппой, вот тот и возмутился.

– Ты снова говоришь.

– Я и не переставал, – хихикающе булькнуло существо в мешке.

– Ночью перестал.

– Должно быть, заснул, – раздался смешок. – У тебя не найдется чего перекусить? Помираю с голоду.

Сюаньму сунул руку в халат и приоткрыл мешок, позволяя каппе выглянуть и вдохнуть освежающий морской бриз.

– Чем ты питаешься? Здесь летают мошки.

– Вода! – яростно воскликнуло существо в мешке, как только ощутило аромат свободы. Похоже, насекомые совершенно не интересовали его, а вот океан притягивал даже монаха, впервые оказавшегося на корабле. – Просто дай мне воды.

Каппа попытался выпрыгнуть, но Сюаньму придержал его рукой с четками, которые слабо засветились при соприкосновении с жабьей мордой. Та спряталась с жалостливым шипением, лишь два рыжих глаза вылупились со дна мешка и смерили монаха сердитым взглядом.

– Я не против выпустить тебя в океан, но сперва расскажи, что такое Тигуса.

Каппа издавал недовольные булькающие звуки, а потом возмущенно проворчал:

– А ты будто не знаешь.

Монах молчал.

– Да от тебя воняет Тигусой!

– Это место?

– Уже нет, – ехидно булькнул каппа. Сюаньму понемногу уставал от их диалога, не понимая, почему собеседник отказывался говорить напрямую. Вытягивать информацию было слишком утомительно, поэтому монах решил пригрозить:

– Ты на свободу хочешь или нет?

Каппа издал глубокий квакающий звук, как будто огромная жаба на болоте. Сюаньму даже по сторонам оглянулся, забеспокоившись, что привлек внимание.

– Это погибшая страна, – наконец выдало существо. – Жестоко разрушенная, сожженная, захваченная нечистой силой.

Описание походило на затонувший остров Цяньмо из рассказов шифу.

– Тогда почему ты не там? – искренне удивился Сюаньму. Раз каппа и сам нечисть, то должен был жить среди подобных себе.

– Потому что наши земли захватила куда более страшная сила, чем бедные и несчастные каппы. Не только мой народ, но и все остальные пали в том сражении.

«Хуже нечисти?» – удивился про себя Сюаньму, но промолчал и погрузился в раздумья. Шифу немного рассказывал о вымирающих существах с Цяньмо наподобие капп, с которыми по-прежнему сталкивались охотники за нечистью, но о Тигусе не говорил ни слова. Почему же тогда это название показалось столь знакомым и родным?

Сюаньму задумчиво прикусил нижнюю губу и невидящим взором уставился вдаль.

Первый день подходил к концу. Солнце опускалось за горизонт, небо и океан окрасились ярко-оранжевыми и алыми разводами, напоминающими языки пламени, при мысли о которых пробежали мурашки по спине. Перед глазами как будто мелькнуло какое-то воспоминание и в следующий миг исчезло, Сюаньму даже не успел ухватиться за него. Он вздрогнул и вышел из оцепенения, в то время как на душе повис камень, грозящий сбросить его в воду и утянуть на самое дно.

– О, очнулся, – булькнул каппа, почувствовав изменения снаружи. – Выпустишь меня наконец-то, пока я с голоду не помер?

Как назло, у Сюаньму тоже заурчало в животе, хотя после долгих практик он мог обходиться без пищи неделями. Еще о многом можно было спросить, а он весь день просто стоял. Вроде и размышлять пытался, но сейчас в голове осталась лишь пустота – монах не помнил, какие мысли посещали его за это время, кроме вспышки последнего воспоминания. Он испытывал боль, становилось тяжело дышать, глаза слезились, но деталей Сюаньму не мог разглядеть: пока старался ухватиться за краешек, картина ускользала от него все дальше.

– Ты сказал, что от меня пахнет Тигусой, – все-таки вспомнил он и решил хотя бы об этом узнать. – Почему?

– Не пахнет, а воняет, – хихикнул каппа вместо каких-либо объяснений.

Повисла тишина, нарушаемая лишь плеском волн.

– Ну? – не выдержал монах.

– Ты один из выживших с Тигусы.

Не поверивший ему Сюаньму тут же возразил:

– Я не покидал пределов Цзяожи.

Вместе с шифу они путешествовали только внутри страны, в том числе бывали в знаменитом городе монахов Янгуане, но даже до соседствующего Сонгусыля не добирались, а Хунсюй с западной границы был запрещен для посещений и обнесен высокой стеной, обклеенной защитными талисманами. Монахи из главного храма охраняли ее вместе с воинами Цзяожи.

– Но родился ты наверняка не здесь.

Сюаньму собирался оспорить его слова, но не помнил раннего детства, поэтому промолчал. Его первые воспоминания были связаны с шифу и соучениками в храме, затем уже с ними переплетались путешествия и обряды по изгнанию нечисти.

Через некоторое время каппа нарушил тишину:

– Спроси своих родителей, если не веришь.

Но у Сюаньму не было семьи. Лишь шифу, который растил его всю жизнь, обучал, передал все знания о нечисти, которыми сам владел, но недавно скончался от старости. Кроме него, никто не знал о прошлом Сюаньму. Последнему и в голову не приходило спросить, что случилось с его родителями. Он не помнил их внешнего вида и голоса, как и не знал, живы ли они вообще.

– Чего притих? – не выдержал каппа.

Два рыжих глаза на крупной жабьей голове выглянули из мешка и оценивающе осмотрелись, затем показалась и вся морда. Тело каппы напряглось: свобода была всего в прыжке от него, осталось только за бортом оказаться, но он не спешил действовать опрометчиво.

Сюаньму по-прежнему молчал. У каппы не оставалось другого выбора, кроме как попытаться сбежать, но только он приготовился, как рука с четками коснулась его морды, и существо было вынуждено вновь с позором прижаться к спасительному дну, угрожающе шипя.

Большая часть моряков давно легла спать, в то время как Сюаньму так и не сдвинулся с места. Он позабыл о голоде и каппе, о чудовище и цели своего странствования. Океан обладал чарующей силой, которая поглощала все его мысли с переживаниями и затягивала. Звезды мерцали на небе и яркими искрами отражались в темной воде, легкий прохладный ветер ласкал кожу и развевал длинные волосы, что успели спутаться.

Неожиданно за спиной раздался незнакомый голос:

– Почтенный монах, извините за беспокойство.

Караульный уважительно опустил голову и с волнением посмотрел на Сюаньму. Все-таки он обращался к гостю знатного торговца из Даогу.

– Вы не устали? Не голодны? – вновь нарушил он тишину.

Хотя Сюаньму и ощущал чувство голода, шифу запрещал есть перед сном, чтобы переполненный желудок не мешал отдыхать. «Зачем подниматься в гору с лишней ношей за спиной?» – вспомнил он одну из заповедей, поэтому решил, что как следует позавтракает утром.

– Нет, благодарю, – спокойно ответил он. – Океан очень живописный.

Сюаньму редко общался с окружающими не по делу, но сейчас захотелось поделиться своими впечатлениями. К его удивлению, осмелевший моряк вдруг возразил:

– Когда смотришь на волны каждый день, они уже не кажутся такими красивыми. Наоборот, все больше пугают, что однажды можешь не вернуться.

После этих слов он поклонился и продолжил свой осмотр, а Сюаньму приоткрыл мешок.

– Что ты знаешь про Цяньмо?

Раз каппа не желал рассказывать про Тигусу, монах решил выяснить о месте, которое шифу называл островом нечисти.

– Впервые слышу, – пробурчало недовольное существо.

– Шифу говорил, что каппы оттуда родом.

– Глупые людишки, – булькающе фыркнул каппа и грустно хихикнул. – Раньше считали обитателей Тигусы божествами, а теперь обзывают нечистью, разрушают храмы и истребляют выживших.

Столько смысла и эмоций было заключено в одно предложение.

– Я не желаю тебе смерти, каппа, – ответил ему Сюаньму, осознав, что вряд ли вытянет что-то еще. – Ты свободен.

После этих слов жабья голова выглянула из мешка и с подозрением осмотрелась, опасаясь обжигающих четок, однако ничего не произошло. Оранжевые глаза в свете звезд окинули монаха многозначительным взглядом.

В следующий миг раздался всплеск: каппа прыгнул в воду, но уплывать не спешил. Он вынырнул и еще раз уставился на Сюаньму, затем пробулькал что-то невнятное и скрылся в морской пучине.

Так прошла неделя.

Все дни Сюаньму стоял на палубе и любовался чарующим видом океана, вслушивался в успокаивающий плеск волн, пока в один день вдали не раздался неприятный шум, от которого он нахмурился и вернулся в реальность. На горизонте показалась суша – зеленый гористый остров.

Множество кораблей останавливалось в гавани и покидало ее, вскоре и их судно оказалось у высокого причала. Толпы людей ходили туда-сюда: кто переносил груз, кто прощался с отплывающими, кто встречал прибывших – все были чем-то заняты. Сюаньму поблагодарил господина Ли и сошел на деревянную пристройку, стараясь держаться края и ни с кем не сталкиваться. Вдали виднелась городская стена, отливающая светло-лазурным и зеленовато-нефритовым в ярких лучах солнца, за ней торчали покрытые деревьями горы, частично скрытые туманом. Сонбак – столица Сонгусыля и по совместительству главный торговый город. Осталось разыскать кровожадное чудовище, из-за которого пришлось покинуть Цзяожи. По словам шифу, рынок – отличное место для сбора всевозможных слухов и сведений, поэтому именно туда отправился Сюаньму.

Глава 2. Янтарю неведомы рамки приличия

Темно-коричневый капюшон скрывал лицо юной девы, которая озиралась по сторонам и пальцами придерживала края приятной на ощупь ткани, чтобы дующий с моря сильный ветер не выдал ее. Словно нарушитель, она кралась по улочкам Сонбака и прижималась к стенам домов, постоянно оглядывалась и высматривала людей в форме с блестящими в солнечных лучах наручами, пока не добралась до торговой площади.

Она старалась слиться с толпой, но ветер, как назло, пытался сорвать с нее плащ, приходилось второй рукой придерживать его на груди. Из-под плотной темной ткани сверху виднелась нежно-желтая чогори⁹, а насыщенный, как спелый персик, низ ханбока¹⁰ торчал всем напоказ вместе с яркой лентой. Пришлось отойти в сторону, пока никто не поймал ее, однако уши дева все равно навострила.

Этим утром Кохаку – а именно такое имя ей дали при рождении – слышала, как слуги обсуждали жестокое убийство несчастной женщины где-то за городом, но не обмолвились о конкретном месте. Либо сами не знали. В ярких красках они описывали, как беднягу растерзал ужасный монстр, и много вздыхали, но остальные моменты не уточняли. Как ярый борец за справедливость, Кохаку не могла оставаться в четырех стенах, поэтому мигом улизнула при первой возможности, даже не успела позавтракать. Зато теперь потрясающий аромат выпечки, а также вид свежих овощей и фруктов рушили все ее планы и манили к себе. К счастью, с собой было припасено немного денег, но вдруг кто-то заметит ее у прилавка и сразу сдаст? Кохаку не собиралась так просто уступать, для начала она выяснит все подробности о произошедшем. Достаточно было места убийства, куда она лично отправится.

Только Кохаку прикрыла глаза, постаралась забыть о голоде и вслушалась в голоса окружающих, как мимо прошли двое стражников из дворца. Кан Мёнхо и Сок Чонхён – она прекрасно запоминала лица и не забыла их имена. В любой другой день подошла бы и поздоровалась, справилась бы о здоровье, даже угостила бы и осталась побеседовать, но сейчас не могла раскрыть себя.

Как ошпаренная, Кохаку отпрянула и чуть не сбила с ног мужчину с ящиком овощей.

– Извините! – быстро выпалила она и убежала прочь под недовольную ругань, обошла несколько кварталов и лишь затем вернулась к огромному количеству лавок.

Некоторые занимали двухэтажные дома и выставляли свои товары на балконах, в основном книги и свитки, еду же продавали внизу. Также активно зазывали посмотреть на яркие шелковые ткани всевозможных цветов и уже готовые ханбоки, ленты, заколки и другие украшения. Прохожие заостряли внимание на узорах в виде колосьев, служивших символом приближающегося праздника урожая, матери уже сейчас выбирали красивые наряды для своих детей.

Кохаку не первый раз сбегала и давно подумывала раздобыть одежду простолюдинов, яркие цвета выдавали с ног до головы – тем более приходилось прятаться под плащом. Однако боялась приближаться к торговцам и просить самую непримечательную одежду, что они продавали, и обходилась своим повседневным ханбоком.

«Может, у Чинхёна что-нибудь найдется?» – с надеждой подумала Кохаку и решила заглянуть к другу, подпольному издателю. Он не раз прятал ее у себя, пока слуги искали свою госпожу по всей столице и ближайшим окрестностям.

Не то чтобы Чинхён нарушал закон, он просто умел рисовать. Ранее в Сонгусыле книги имели только образовательное предназначение, Кохаку заставляли читать труды великих мудрецов и затем проверяли, насколько она усвоила материал. А ее друг нарисовал несколько неприличных страничек и показал ей, в свою очередь Кохаку подсунула их другим знакомым, и со временем подобным заинтересовался весь Сонбак. Втайне. Чинхён занялся уже не отдельными иллюстрациями, а длинными сюжетами, которые переросли в эротические романы. Естественно, официально продавать их он не мог, зато даже знатные особы посылали в его скромную лавку свитков и чернил своих слуг, чтобы закупиться новыми историями.

Он и его младший брат происходили из далекого мирного города Анджу, по их внешнему виду и некоторым привычкам – Чинхён, к примеру, терпеть не мог убираться – Кохаку догадывалась, что родились они в богатой семье, но покинули дом и отправились в столицу то ли за знаниями, то ли за деньгами. Оба брата никогда не рассказывали свою историю полностью, лишь отрывками.

Кохаку посильнее натянула капюшон на лицо и решительно двинулась в сторону лавки друга, как вдруг ее нос учуял не просто запах моря, а нежный, давно забытый аромат чего-то родного. И нечеловеческого. Одновременно соленый и сладкий, свежий и удушающий, океан с примесью цветов – небесных хризантем, которые росли лишь там… На миг она оцепенела, стараясь забыть густой дым, перемешивающийся криками, треском дерева и лязгом металла, и резко обернулась, из-за чего плащ чуть не слетел с головы.

Всего в нескольких чанах¹¹ от нее у лавки с овощами стоял юноша в свободных темных одеяниях, ветер развевал его длинные распущенные волосы, местами отливающие голубизной на солнце. С такого расстояния Кохаку не видела цвета его глаз, но не сомневалась, что они были лазурными.

Обладая прекрасной памятью на лица – а эти глаза она бы не забыла в жизни, – она стояла как вкопанная, словно ноги ее пустили корни глубоко под землю, и не могла произнести ни слова.

«Рури?!»

Имя, которое никто не произносил уже двадцать лет, вертелось у нее на устах.

В детстве она всегда путала Рури с Тэнраном, пока в один момент не завязала свои глаза и не заставила братьев подходить по очереди, даже вручила пряную еду, перебивающую их собственный аромат. Так и запомнила. Хотя Рури никогда не отличался любовью к цветам, от него все равно больше пахло небесными хризантемами, что распускались в день его рождения. Он не мог избавиться от этого шлейфа и в холодные осенние дни, когда цветы увядали. Его отголоски доносились до ее чуткого носа.

Слезы подступили к глазам, в то время как грудь наполнилась теплом. Кохаку не заплакала, а продолжала стоять и смотреть.

Он жив.

Он выжил.

И он… бросил ее!

Вслед за переполнявшим счастьем пришли недопонимание, разочарование, боль.

Кохаку вновь смогла двигаться, и ноги уже сами несли ее к юноше в длинном темно-синем халате. Она остановилась в шаге от него, одной рукой придерживая плащ у горла, а вторую сжала в кулак, думая замахнуться и дать пощечину и в то же время пытаясь сдержаться.

– Рури! – выпалила она, вкладывая в одно имя все переполняющие ее эмоции.

Крик разнесся по округе, на несколько мгновений повисла тишина: люди перестали разговаривать, птицы умолкли и не пели, после чего раздались первые перешептывания, вновь поднялся типичный для торговой площади гул. Юноша обернулся, его лазурные глаза встретились с яростным взглядом Кохаку, которая, казалось, сейчас вспыхнет на месте, как загорается сухая веточка даже от небольшой искры.

– Дева, – замялся он, – вы меня с кем-то путаете.

Слегка заостренные уши отличались от воспоминаний из детства: она помнила более вытянутые и длинные, но это ничуть не смутило ее. Ей тоже было что скрывать.

Кохаку изогнула брови от удивления и ахнула:

– О нет, Рури, тебя я не забуду никогда.

– Я впервые в Сонгусыле, – немногословно ответил он и нахмурился, посматривая на людей. А затем прикусил нижнюю губу.

Рури делал так с глубокого детства, и эту привычку Кохаку переняла у него.

Такие родные лазурные глаза, наполненные искренним непониманием, смотрели на нее, но вскоре переключились на другое.

Их окружило сборище зевак, которые с интересом наблюдали за развитием событий. Кохаку проследила за встревоженным взглядом Рури, устремленным к шумевшей толпе, и вздохнула: не хватало еще привлекать лишнее внимание, мало ли – ее узнают и поймают?

Она жила по принципу «действуй, а потом разбирайся с последствиями», поэтому резко схватила юношу за руку и потащила прочь от выпечки.

– Куда… Ты!

По интонации она слышала, как Рури растерялся, и не смогла сдержать улыбки. Не то чтобы Кохаку питала к нему настоящую злобу или неприязнь – много времени уже утекло, да и Рури тогда был ребенком, как и она сама. Однако все эти годы Кохаку верила, что ее друг погиб, как и остальные, и теперь в один миг испытала целую бурю эмоций и не понимала, как вести себя дальше.

Пережил ли кто-то еще ту ужасную ночь? Иногда она вспоминала родной дом и близких, но начинала задыхаться, однажды даже сознание потеряла, поэтому старалась прогонять эти мысли. А теперь… вдруг выжил кто-то еще…

– Молчи и иди, – усмехнулась Кохаку, пытаясь оставаться невозмутимой, – если не хочешь привлечь еще больше внимания.

Краем глаза она видела, что на лице юноши промелькнуло недовольство, но он промолчал и не стал сопротивляться.

Кохаку решила, что логичнее всего сейчас заглянуть в лавку Чинхёна, куда изначально и направлялась узнать новости и попросить другую одежду. Если до него не успели дойти слухи, то всегда можно вернуться на торговую площадь, когда любопытные разойдутся и отвлекутся на что-то другое, а если Чинхён и сам все знает, то ей же проще.

Лавка свитков и чернил находилась в менее оживленном месте: с одной стороны от торговой площади располагался квартал с дорогими постоялыми дворами и увеселительными заведениями, с противоположной же тянулись ряды жилых домов. Лавка была на стыке с последними.

Вход украшала табличка с нарисованными крест-накрест кистями, напоминающими два пересекающихся меча. Внутри продавались как трактаты великих мудрецов, так и пустые свитки, часть из них хранилась в бамбуковых горшках на полу, остальные были разложены на полках вместе с несколькими переплетенными книгами. В нос сразу ударил запах сильных благовоний, что отпугивали надоедливых и прожорливых насекомых и помогали поддерживать товары в целости и сохранности; Кохаку часто здесь бывала и уже привыкла, а вот Рури с его более чутким с детства нюхом нахмурился и остановился на пороге.

Кохаку насмешливо посмотрела на него и затем крикнула:

– Чинхён-а!

Скорее всего, ее друг находился в подвале, где обычно создавал эротические романы. Она потащила Рури за собой и только возле одного из шкафов отпустила его руку, а также сняла капюшон, чуть не задев висящий у прилавка металлический фурин¹². Она помнила эти колокольчики из детства и рассказывала о них Чинхёну, поэтому тот попросил ремесленника изготовить один для нее, но Кохаку побоялась приносить такой символичный подарок в свой нынешний дом. Ее друг не расстроился, а настоял, чтобы Кохаку сама разрисовала лист крепившейся к фурину бумаги, что она и сделала, неумело изобразив лису, дракона и цветы. Она думала о листьях гинкго, помнила их форму, но боялась, что Чинхёна могли казнить даже из-за животных, а те деревья и вовсе росли лишь на ее родине.

Кохаку попросила не вешать колокольчик снаружи, и тогда Чинхён прикрепил его за нить у прилавка и дописал на бумажке: «Здесь рождаются истории». Перед этими словами Кохаку добавила три аккуратных иероглифа 筆墨紙¹³, которые прекрасно помнила с детства: они как раз отражали суть лавки. В Сонгусыле они произносились немного иначе, но писались точно так же, поэтому хоть так она не подставляла друга.

После ее крика внизу почти сразу послышался шум, люк у прилавка отодвинулся, оттуда показалась голова. Волосы юноши, должно быть, изначально были аккуратно стянуты в ровный пучок, но уже растрепались и торчали прядями, зато сетчатый мангон¹⁴ удержался на лбу.

– При… – начал было он, но Кохаку в ужасе расширила глаза и так яростно посмотрела на него, будто сейчас вцепится в глотку, что он захлопнул рот и икнул. – Вы ч-что-то ищете?

Из подвала поднялся младший брат Чинхёна, о чем он сам уже жалел – плаксивый голос выдавал его.

– Чинги-я, – Кохаку улыбнулась как ни в чем не бывало, – Чинхён здесь?

Перепуганный юноша сглотнул и сложил перед собой дрожащие руки:

– Д-да, хён¹⁵ внизу.

Кохаку и шага сделать не успела, как вслед за Чинги показалась голова Чинхёна: должно быть, услышал знакомый голос. Весь перепачканный в чернилах, даже лицо умудрился измазать, зато, в отличие от Чинги, его волосы были заплетены в аккуратный сантху¹⁶.

– Нуним!¹⁷ – Сияющая улыбка озарила лицо Чинхёна; хоть кто-то радовался встрече с Кохаку.

Он отодвинул Чинги в сторону и подошел к ней, держа в руках несколько бамбуковых свитков.

– Читателям так понравился человек-дракон на заднем плане, что я решил нарисовать следующую историю про него, – с гордостью заявил он и самодовольно задрал подбородок. – Вот, посмотри.

Кохаку знала много старых легенд и помнила разных существ, о которых часто слушала от родителей перед сном, а теперь втайне рассказывала Чинхёну. Он вдохновлялся ими и, несмотря на жанр романа, все равно включал в сюжет. На удивление, людям это нравилось, хотя лисам они давно перестали поклоняться, говорить о «бывших божествах» было не принято. К драконам относились чуть спокойнее, местные учителя даже однажды пересказали искаженную легенду о том, как во времена сильной засухи дракон выполз из пустого колодца и пролил дождь над Сонгусылем. Но Кохаку знала, что явился он помочь по просьбе верховной лисы, пролетев долгий путь над океаном. Знала, а возразить не могла.

Совершенно позабыв о цели своего визита, Кохаку взяла свитки, уселась на прилавок и принялась рассматривать иллюстрации о том, как сбежавшая от родителей человеческая девушка соблазняла дракона, последний же совсем не сопротивлялся. Тушь еще не высохла, поэтому держать приходилось аккуратно, чтобы случайно не смазать. У Чинхёна неплохо получилось нарисовать хвост дракона – почти как настоящий, да и сама история оказалась хорошей, проникновенной.

Рури взглянул лишь на первый свиток, покраснел и мигом оказался у выхода из лавки.

– Стоять! – крикнула ему вдогонку Кохаку. – А то наш монстр и тебя растерзает.

– Ты знаешь про него?

– Дай мне немного времени, – усмехнулась она и вызывающе изогнула брови, затем вновь опустила взгляд, дочитывая последнюю страницу.

Кое с чем Чинхён все же ошибся.

– Чинхён-а, у драконов два.

Тот непонимающе посмотрел на неё и переспросил:

– Хвоста?

– Нет, Чинхён-а, не хвоста, – неоднозначно добавила Кохаку и выразительно посмотрела на него.

Вскоре его взгляд наполнился прозрением, и Чинхён воскликнул:

– А! Не хвоста, значит…

Он усмехнулся и скрестил руки на груди.

– Это я могу исправить, только не очень понимаю, как выглядит, – задумчиво произнёс он. – А остальное?

– То есть хвост ты понимаешь, как выглядит, а это – нет? – хихикнула Кохаку. – Остальное мне нравится.

Она повернулась к Рури, который стоял у выхода из лавки и с надеждой смотрел наружу. Кохаку и подумать не могла, что друг ее детства тоже интересовался жутким чудовищем, жестоко убившим несчастную женщину, и, возможно, желал с ним поквитаться, иначе зачем он отправился в Сонгусыль? Вряд ли причиной была Кохаку, раз Рури даже не помнил ее.

До нее долетали слухи об ордене монахов Цзяожи, охотящемся за нечистью, и похоже, ее друг входил в число их адептов. Темно-синяя форма, четки, талисманы – такое описание можно было услышать на улицах столицы, а в Сонбаке многое любили обсуждать.

– Спасибо, нуна. – Чинхён с улыбкой забрал страницы. – Тебе что-то нужно?

– У вас тут запасной одежды не найдется? А то я привлекаю к себе внимание. – Она чуть приоткрыла плащ и продемонстрировала желтые и персиковые цвета своего наряда.

– Женской нет.

– Давай мужскую.

Улыбка на лице Чинхёна стала еще шире.

– Она внизу, нуна может спуститься и переодеться.

Ноги уже несли Кохаку к лестнице в подвал, но тут она вспомнила про Рури и еще раз посмотрела на него, крикнув:

– Никуда не уходи, я быстро!

Она мигом скинула с себя плащ, развязала яркую нагрудную ленту и стянула верхнюю одежду, небрежно отбросила светло-желтую чогори в сторону, оставляя лишь белое нижнее белье. По полу были разложены разрисованные свитки, некоторые порванные и выброшенные. На низком столе лежали начатые иллюстрации, а также кисти, тушечница и сама тушь, возле него находились две подушки.

Кохаку скомкала свою одежду и положила на пол. Из ящика достала светло-коричневую чогори и темные мужские паджи¹⁸, которые быстро надела. Немного спутанные на концах длинные волосы водопадом стекали по спине, Кохаку не потрудилась утром хоть как-то заколоть их, стараясь незаметно сбежать от слуг. Захватив с собой плащ, в котором пришла, она взлетела по лестнице и взглянула на Рури, боясь, что он сбежал, но тот по-прежнему стоял у порога. Чинги протирал пыль, а Чинхён сидел у прилавка и вдумчиво рассматривал свои иллюстрации – наверняка размышлял, что еще стоило подправить или перерисовать.

– Чинхён-а, – позвала Кохаку и подошла к нему, – до тебя доносились слухи о монстре?

Он с подозрением прищурился.

– Ты же не собираешься ловить его?

– Еще как собираюсь!

– Нуним, это опасно, – с тревогой в голосе произнес Чинхён, а Кохаку нахмурилась. Ему оставалось только вздохнуть. – Раз ты уже приняла решение, то все равно перевернешь весь город и найдешь информацию, так что лучше узнаешь от меня. В нескольких часах ходьбы отсюда, в сторону деревни Паллюн, находится разрушенный храм – в нем и… – Чинхён сглотнул, – …убили женщину.

– Это северный или восточный выход? – бесстрашно спросила Кохаку.

– Северный. – Чинхён замолчал, но вновь решил попытаться: – Нуна, это правда очень опасно.

– Опасно? Я с нечистью лучше другого справлюсь, – усмехнулась Кохаку и гордо приподняла голову.

– Стой. – Друг обогнул прилавок и подошел к ней со спины. – Хотя бы косу заплету, а то неприлично с распущенными волосами расхаживать по улицам Сонбака.

Чинхён протянул ленту, чтобы она подержала, пока сам взял несколько прядей и ловко разделил их на равные части. Кохаку прожила в Сонгусыле лет двадцать, но до сих пор не могла привыкнуть к местным прическам. Как можно ходить, когда что-то сжимает и тянет волосы? Она завидовала монахам вроде Рури.

Пока Чинхён заплетал косу, Кохаку краем глаза заметила, как Рури вышел на улицу.

– Чинги, держи его! – завопила она во всю глотку и рванула вперед, но айкнула, так как волосы по-прежнему держал Чинхён.

– Зная тебя, нуна, уверен, ты найдешь кого угодно, даже если он убежит на другой конец страны, провалится в колодец или переплывет океан, – попытался он обнадежить ее.

– Твоя правда.

Однако она нервно грызла губу и переступала с ноги на ногу, готовая в любой момент сорваться с места, пока Чинги не вернулся с Рури – только тогда Кохаку смогла вздохнуть спокойно.

– Чтоб больше не убегал! – требовательно воскликнула она, а Рури промолчал.

Чинхён наконец-то закончил с ее прической, Кохаку поблагодарила и накинула плащ на плечи, натягивая капюшон. Даже в более простой одежде не хотелось бы, чтобы кто-то узнал ее лицо. Она подошла к Рури, сердито пронзая его взглядом, и собиралась уходить, но напоследок обернулась и с хищной улыбкой добавила:

– Кстати, Чинхён-а, у ящериц тоже два.

С этими словами она вышла из лавки, а друг, задумавшись, крикнул ей вдогонку:

– И почему ты разбираешься в этой теме лучше кого-либо еще?

Несколько часов прошли в почти полной тишине. Кохаку не раз пыталась завести разговор на какую-нибудь отстраненную тему, рассказывала о странностях Сонгусыля и о жизни в столице, о вкусной местной еде, обращала внимание на необычные кусты и растения, комментировала красивое и порой раздражающее пение птиц, но все, чего она добилась от Рури, – это «м». Он не отвечал многословно, не делился ничем из своей жизни – правда, детали о себе Кохаку тоже умалчивала. В итоге она сдалась, надулась и дальше шла молча.

– И откуда нам знать, что мы не прошли мимо? – не выдержав, выпалила она. – Кстати, если не Рури, то какое имя ты считаешь своим? Как к тебе обращаются? Меня вот можешь звать нуной.

– Сюаньму. – Наконец-то он ответил что-то кроме «м». – Или монах Сюаньму.

На Кохаку напал ступор.

– Что? Как? Шуаньму? Как ты это произнес?

– Сюань.

– Шуань, – немедленно повторила Кохаку.

Как она ни пыталась выговорить «сю» в «сюань», все равно выходило что-то среднее между свистящим и шипящим.

– И чем тебе «Рури» не нравится? – пробурчала она себе под нос и продолжила попытки произнести «сюань». Хоть какое-то веселое занятие!

Вдруг она вспомнила недавнюю беседу с Чинхёном, а также его яркие и подробные иллюстрации и захотела кое-что проверить. Кохаку хищно улыбнулась и помчалась за Рури, который уже успел обогнать ее на несколько чанов. Слегка склонив голову набок, она остановилась перед ним и резко вытянула руку, хватая его между ног.

Сначала Рури не понял и тупо посмотрел на нее, затем опустил взгляд и отскочил назад. Его щеки, как и все лицо, налились красным, а глаза расширились от ужаса, напоминая две большие пиалы. Кохаку подумала, что он сейчас закричит:

«Ты что себе позволяешь?!»

Или хоть что-то возмущенное скажет, однако его хватило только на:

– Ты!

У Рури оказалось слишком много слоев одежды: и толстый верхний халат, и нижние то ли штаны, то ли юбка, поэтому Кохаку не успела прощупать то, что собиралась.

– Извини, Рури, я хотела проверить.

Он в ужасе развернулся и сошел с тропы, стремительно скрываясь в глубине леса.

– Рури! – крикнула Кохаку и помчалась за ним следом. – Извини, я, э-э… случайно! Да, рука дрогнула!

Как будто он ей поверит… Но она не знала, как еще объяснить свои действия; она должна была убедиться. И… она не могла гарантировать, что это не повторится.

– Шуаньму!

Кохаку не знала, как докричаться до него и извиниться, она уже начинала понимать, что совершила ошибку. Тем более он назвался монахом, значит, такие вещи были неправильными для него. Размышляя над этим, Кохаку задумалась, а не были ли монахи кем-то вроде евнухов, могли ли испытывать симпатию к другим людям? Или же их тоже лишали важной части, а может, заставляли пить специальные снадобья целомудрия? Она разбиралась в строении тел, в то время как особенности жизни монахов оставались для нее загадкой. Погруженная в свои мысли и фантазии, она случайно врезалась в Рури, даже не заметив, что тот успел остановиться.

– Тихо, – негромко, но серьезно проговорил он.

В его лазурных глазах, напоминавших небо и океан, застыл ужас, и в этот момент Кохаку почувствовала неприятный запах и проследила за направлением взгляда Рури. С дерева свисали кишки, которые можно было принять за мертвую змею, под ними на земле лежал труп хорька с надкусанной плотью. Неужели кровожадный монстр еще и отравил жертву?! Кохаку чувствовала, как ее переполняет ярость, руки непроизвольно сжались в кулаки, а все тело напряглось.

– Я убью его, – твердо и уверенно произнесла она.

– Стой, – сердито сказал Рури и кивнул в сторону хорька. Если они не будут осторожными, их постигнет подобная судьба.

Они молча обошли дерево и приблизились к заброшенному храму, лес надежно скрывал его от случайных путников. О прежних красных вратах напоминали два потускневших столба, один из которых наполовину разрушился. Рядом стояла безголовая статуя с тремя лапами и жалким подобием хвоста. У самого храма крыша давно обвалилась, в стенах имелись дыры, от ступеней уже и вовсе ничего не осталось.

Внутри на алтаре лежало оголенное женское тело, прикрытое светлой тканью чогори, издалека оно казалось живым. Запах сильных благовоний перебивал смрад, тело украшали цветы, тщательно разложенные по кругу. Можно было подумать, что женщина просто спала, если бы не ее чрезмерная бледность.

– Осторожнее, – предостерег Рури, когда Кохаку подошла ближе.

Лицо выглядело совсем молодым. Дева на алтаре была не старше Кохаку, чем-то напомнила младших «сестер». Возможно, еще не успела выйти замуж.

На алтаре оказалась лишь верхняя часть тела без рук, вместо них кто-то воткнул охапки цветов, а на голову надел венок. В горле стоял ком; Кохаку прикрыла рот рукой, чтобы содержимое желудка не вылезло наружу, но не спешила убегать с криками. Пальцами второй, стараясь не дрожать, чуть приподняла чужую чогори и вздрогнула. Когда она присмотрелась к глубоким разрезам на животе, то увидела, что длинные стебли цветов оплетали ребра несчастной; внутри тоже лежали букеты, неизвестный придал им формы органов.

– Я сейчас, – ровно произнесла Кохаку, стараясь выглядеть невозмутимой, вышла из храма, за углом согнулась пополам и позволила вчерашнему ужину оказаться на земле.

Пока ее рвало, на глазах выступили слезы. Протирая рот рукавом чогори Чинхёна, она взглянула вдаль и заметила, что на большинстве деревьев в округе были развешаны органы несчастной девы, а ее ногу всунули в дупло и украсили цветами.

Кохаку вновь согнулась пополам.

Она вздрогнула и резко обернулась, когда ее спины коснулась рука.

– Мне тоже не по себе. – Нахмурившись, Рури попытался приободрить ее. Кохаку ударила себя кулаком по лбу. Она слишком расслабилась и потеряла бдительность. А если бы на нее напал враг, а она не заметила его приближения?

– Это ужасно… – выдавила она из себя и сглотнула. – Мы должны убить это чудовище.

Кохаку чуть не ринулась вперед на поиски монстра, но слова Рури остановили ее:

– Я не чувствую присутствия нечистой силы.

– Как ты определяешь ее присутствие?

Рури вздохнул.

– Следы, запах, желтый порошок, – перечислил он несколько вещей, – но здесь и аура не ощущается. Мои четки не излучают хотя бы самого слабого свечения.

– Может, из-за благовоний? – предположила Кохаку, сжала руки в кулаки и заставила себя вновь подняться в храм. Она схватила курильницу и лежавшие поблизости палочки для благовоний, вышла наружу и бросила их на землю, после чего начала скакать и пытаться втоптать поглубже. – Даже так тяжелый запах выветрится нескоро, – сказала она и взглянула на Рури, который, очевидно, думал о том же. – Что делать будем?

– Тебе бы стоило вернуться в Сонбак, но… – Монах наконец-то говорил более длинными предложениями, но Кохаку перебила его:

– Не вернусь.

– Я бы и не отпустил тебя. – Их взгляды пересеклись. – Чудовище может напасть.

Рури беспокоился за нее! Несмотря на увиденный здесь ужас, Кохаку почувствовала, как грудь наполнило теплом.

– Пойдем в деревню Паллюн.

Судя по интонации, Рури не предложил, а просто сообщил о своем решении. Но чудовище могло скрываться где угодно: прятаться как в лесу, так и в столице, могло остановиться в ближайшей деревне или даже сидеть сейчас на дереве и наблюдать за ними. Никто не знал, как оно выглядело.

– Почему туда?

– Расспросим местных.

Об этом Кохаку не подумала. Она остановилась у входа в храм и еще раз с сожалением посмотрела на мертвую деву… на то, что от нее осталось.

– Идем? – позвал Рури, собираясь двигаться в сторону деревни.

– Мы не похороним ее?

– Родные или местные похоронят.

Рури сложил руки за спиной и сделал несколько шагов к тропинке.

– Идешь, нуна?

В груди Кохаку вновь разлилось тепло и бурным потоком потекло по венам, уголки ее губ дернулись, но она не улыбнулась. Возможно, стоило назвать свое имя? Но Рури не помнил ее и, вероятно, даже считал себя человеком.

Она покачала головой, отгоняя ненужные сейчас мысли, и обвела взглядом близлежащие деревья, увешанные органами несчастной жертвы. Нахмурившись, она виновато посмотрела на Рури:

– Я так не могу.

«Надо будет заплатить Чинхёну», – мысленно сказала она себе и оторвала часть рукава. Обернув руки тканью, она подошла к деревьям и, борясь с омерзением и подступающим к горлу комом, достала ногу из дупла и задела цветы, что посыпались на землю, после чего вернулась и положила ее на пороге храма.

– Что ты делаешь?

Кохаку отчетливо уловила недовольство в голосе Рури, но не собиралась останавливаться. Она ни за что не оставит храм в таком виде. Как монах, он должен был понимать, что дух несчастной жертвы надо упокоить, иначе та может зацепиться за мир живых и лишить себя возможности переродиться.

– Помоги яму выкопать, если не затруднит, – фыркнула она вместо объяснений.

– Перестань, – потребовал Рури, пока Кохаку пыталась снять органы с другой ветки. – Нуна, перестань.

Монах схватил ее за локоть и не позволил притронуться к кишкам, чем только разозлил ее.

– Почему? Ты хочешь оставить все вот так?

Он тяжело вздохнул, продолжая сжимать ее руку. По хмурящимся бровям и изменениям в лице Кохаку видела, что Рури размышлял над словами, поэтому она молча смотрела на него, дожидаясь внятных объяснений. Наконец он заговорил:

– Мы не знаем, замешана ли в этом нечисть, провели ли здесь обряд или что-то еще. Вдруг ты нарушишь формацию и призовешь кого-то похуже?

Кохаку нахмурилась и медленно опустила руку, которую он все еще сжимал. Возможно, монахи все-таки разбирались в делах с нечистью и слова Рури имели смысл. Он сразу разжал пальцы и отпустил ее локоть.

– Тогда мне вернуть ногу в дупло? – вдруг спросила она, когда Рури уже успел вздохнуть с облегчением.

Лазурные глаза смерили ее недовольным взглядом.

– Ничего не трогай и рукав свой выброси.

– Хорошо, Шуаньму, – насмешливо произнесла она, стараясь сделать интонацию игривой, а он снова вздохнул – теперь с толикой разочарования. Даже в тяжелые моменты Кохаку старалась не терять самообладания.

От храма до деревни Паллюн оставалось около часа ходьбы. Путники шли совсем молча: Кохаку больше не пыталась завести разговор, а погрузилась в свои мысли. Гадала, что за ужасная тварь могла так жестоко поступить.

Она понимала тех, кто охотился на всех живых существ и в том числе питался людьми: хищники среди нечисти, которые нуждались в еде. Но такие поглощали энергию, пожирали тела или отдельные органы, а не вынимали их и не заменяли цветами. К тому же чудовище зажгло благовония: оно пыталось скрыть какой-то важный запах или просто проводило «обряд»?

Кусты неподалеку от тропы вдруг зашуршали, словно потянули ветку: в них определенно скрывался кто-то крупный. Кохаку, внимательно прислушиваясь к любым звукам на случай нападения, напряглась и крикнула:

– Кто там? Покажись!

Из-за кустов с единичными красными ягодами вышла женщина с поднятыми руками, на локте она держала корзинку. Рури нахмурился и бросил на Кохаку недовольный взгляд. Они достаточно близко подошли к деревне, вот и столкнулись с местными, но все равно лучше было перестраховаться, чем потом хоронить новые трупы. Или хуже – оставлять их, рискуя нарушить обряд.

– Не убивайте! – испуганно пискнула женщина. – Я собирала грибы и ягоды.

– А об убийстве вы не слышали? – ничуть не смутившись, парировала Кохаку.

– Слышала… – дрожащим голосом ответила ей женщина и с надеждой посмотрела на Рури, как будто надеялась, что он успокоит свою спутницу. – Но надо же чем-то питаться.

Однако тот не поддержал ничью сторону и вместо этого спросил:

– Вы можете рассказать о заброшенном храме?

– О… Хорошо, пойдемте ко мне, я поведаю все, что знаю.

Оказалось, Кохаку и Рури почти дошли до выхода из леса – деревня Паллюн стояла всего в чоне¹⁹ от них. Она была крошечной по сравнению с Сонбаком: около двадцати небольших домиков, построенных на приличном расстоянии друг от друга. У каждого имелся двор с огородом, однако богатыми они не выглядели, да и все растения казались еле живыми. Неудивительно, что местной пришлось идти в лес.

Раньше такие поселения часто возникали вокруг храмов, куда ступала нога божества. Сейчас же Кохаку удивлялась, почему жители не перебрались в Сонбак или какой-то другой город, где стражники могли защитить от нападения хищников, нечисти и даже плохих людей.

Женщина вошла в один из домов без двери, вместо нее она использовала толстую потрепанную ткань, чтобы укрываться от ветра, однако от диких зверей и других опасных существ это не спасало.

– Вы монах? – справившись с первым страхом, поинтересовалась она и посмотрела на Рури.

– М, – только и произнес он.

– У вас нет каких-нибудь талисманов, отгоняющих нечисть? Так страшно после вчерашнего…

– Мы в основном ловим нечисть, а не… – попытался он объяснить, но женщина нетерпеливо перебила его:

– Умоляю, хоть что-то!

Рури молча достал из широкого рукава халата желтоватый вытянутый лист, сжал в руке четки и провел по нему пальцем. На бумаге красным проявились незнакомые Кохаку иероглифы, а Рури вышел из дома и прикрепил талисман к покрывалу, служащему дверью.

– Спасибо, добрый монах, спасибо большое! – искренне поблагодарила его женщина и расстелила на полу старую циновку, проеденную насекомыми в некоторых местах. – Прошу вас, садитесь.

Из небольшого мешка она взяла горсть риса и промыла его, затем высыпала в котел с водой и поставила на огонь. Кажется, женщина не соврала: люди голодали, запасы риса подходили к концу.

Тем не менее, не поскупившись, она переложила грибы в небольшой, почти пустой ящик, а корзину с ягодами поставила на маленький старый столик перед Кохаку и Рури.

– Угощайтесь, – сказала женщина и сама села рядом. – Что вы хотели узнать?

Кохаку почувствовала на себе хмурый взгляд Рури и недоумевающе посмотрела на него. Она сделала что-то не так? Чего он хотел? Тот судорожно вздохнул и опустил голову, и тут до нее дошло: Рури не любил разговаривать! Не с ней он не желал общаться в пути, а с людьми в целом! Поэтому, обрадовавшись, поспешила прийти ему на помощь:

– Что вы знаете о заброшенном храме?

Женщина как-то недовольно перевела на нее взгляд, но ответила:

– Молодые не знают, но когда-то наши предки поклонялись нечисти как божествам и строили для них храмы.

Волна напряжения накрыла Кохаку, заставив свести брови и спросить:

– Какой именно нечисти?

Повисла тишина.

Кохаку могла догадаться по потускневшим, разрушенным красным вратам. Могла, но всячески пыталась отбросить подкрадывающиеся воспоминания. Страшные события предательски всплывали из глубин памяти, хотя она тщательно старалась утопить их вместе с удушающим запахом. И все же… хотела узнать.

– Я была в том храме лишь раз в детстве и осмелюсь предположить, что видела там статую лисы. Должно быть, поклонялись лисам? Может, кому-то еще? – Женщина пожала плечами и встала из-за стола, как только закипела вода, чтобы помешать рис.

Кохаку поднесла ко рту руку и впилась зубами в ноготь большого пальца. Лисам… Та разрушенная статуя с тремя лапами, на которую они наткнулись сегодня, когда-то изображала лису. Внутри все сжалось, дышать стало тяжело, но Кохаку встряхнула головой и заставила себя опустить руку. Женщина уже вернулась на место, а Кохаку приняла невозмутимое выражение лица и задала следующий вопрос:

– Вы знали убитую? Она из деревни Паллюн?

Слезы выступили на лице хозяйки дома.

– Да, Ынха была дочерью моей соседки, – всплакнула несчастная женщина, руки ее задрожали, и она замолчала, не в силах говорить дальше.

– Мы можем встретиться с ее матерью? – Кохаку попыталась продолжить диалог, пока Рури отмалчивался.

– Нет! – Плачущий голос сорвался на крик, но женщина не нуждалась в лишних вопросах и сама продолжила рассказ: – Мать Ынхи исчезла неделю назад, позавчера Ынха пошла ее искать и пропала, а потом кто-то нашел ее изуродованное тело в заброшенном храме.

Она закрыла лицо ладонями и разрыдалась. Кохаку не могла просто смотреть на это, поднялась и положила руки на плечи страдающей, погладила по спине, приговаривая:

– Тише, тише, мы поймаем это чудовище.

Как только рис сварился, хозяйка, все еще всхлипывая, поднялась, достала три плошки и наложила всем еды. Помимо риса она поставила на стол небольшую миску с кимчхи²⁰. И не забыла поблагодарить Кохаку за сочувствие. Кохаку заметила, что себе женщина наложила меньше всего, поэтому ощущала вину, пока ела. А хозяйка, наоборот, подкладывала гостям побольше.

– Ынха не заслужила такой участи, она была доброй девочкой и всегда всем помогала, – вновь всплакнула она, как вдруг раздался пискливый голосок:

– Во всем виноваты эти железяки.

Все трое, даже молчавший Рури, огляделись по сторонам, пытаясь обнаружить источник. Кохаку поднялась, внимательно осматривая помещение.

– Железяки? – переспросила она, надеясь, что голос ответит, однако тот молчал.

Женщина закричала. Кохаку резко обернулась и чуть выпустила когти, готовая драться с врагом, но на хозяйку дома никто не напал и не ранил, зато в ее глазах застыл неподдельный страх. Кохаку проследила за взглядом и у мешка с рисом и скудными запасами еды заметила маленького мышонка, который шмыгнул за ящики и притаился. Шустрая Кохаку рванула за ним и успела поймать за тоненький хвост до того, как тот спрятался в норке.

– Не бойтесь, это всего лишь мышь, – поспешила она успокоить женщину, но та уже кричала:

– Уберите ее, убейте!

– Не убивайте! – пискнул тот же голосок.

Держа за кончик хвостика, Кохаку осторожно посадила мышонка на ладонь.

– Это ты сказал про железяки?

Рури поднялся из-за стола и приблизился, в его взгляде виднелся неподдельный интерес.

– Конечно, кто же еще! – пропищал мышонок.

Кохаку не понимала, как их можно убивать. Пусть маленькие вредители подъедали запасы, но эти пушистые комочки так мило выглядели. Она бы с радостью поселила у себя целую мышиную семью и приносила корм, играла с ними. Этот еще и разговаривать умел!

– Ты что-то знаешь о чудовище?

Мышонок взглянул на нее своими маленькими черными глазками и ответил:

– Может быть.

А женщина не успокаивалась:

– Уберите!

Кохаку, продолжая держать хвостик, чтобы мышонок не сбежал, посмотрела на Рури и предложила:

– Давай выйдем.

Монах приподнял покрывало и пропустил Кохаку перед собой. Она улыбнулась и шагнула наружу, с интересом разглядывая мышонка, как вдруг боковым зрением заметила того, кого совсем не ожидала увидеть. Она сглотнула и резко дернулась назад, врезавшись в Рури.

– Прячься, прячься, – бормотала Кохаку, однако только подняла суматоху и привлекла к себе внимание.

– Нуна, что…

Снаружи раздался знакомый ей мужской голос, от которого ужасно захотелось провалиться сквозь землю:

– Принцесса Юнха! Принцесса Юнха!

Глава 3. Окруженный ароматом душистых цветов, Лазурит охотится за злом

Сюаньму вздрогнул и поймал нуну за плечи, когда та со всей силы впечаталась в его грудь, едва успев высунуть нос на улицу. Ее быстрая реакция поражала: толком не оценила ситуацию, а уже рвалась обратно вместе с мышью и пряталась за спиной монаха. И в этот момент он ощутил себя ответственным за ее безопасность, словно сам шифу велел оберегать эту таинственную деву. Кроме того, почему-то разговор с хозяйкой дома, как и с большинством людей, шел тяжело и отнимал много энергии, в то время как общаться с новой знакомой оказалось легко и естественно. Раньше так непринужденно он слушал лишь шифу.

От столкновения грудь его наполнилась теплом, пока он сам застыл в замешательстве. До Сюаньму донесся мужской голос, кричавший:

– Принцесса Юнха! Принцесса Юнха!

Он слышал, как кто-то побежал в их сторону.

Раз дева не представилась сама, то Сюаньму, не привыкший настаивать, не пытался узнать ее имени, хотя и не понимал, что означало слово «нуна». Ее друзья из лавки тоже использовали это обращение – значит, что-то нормальное для Сонгусыля. Возможно, что-то вроде «молодой госпожи».

До последнего Сюаньму надеялся, что незнакомец зайдет в какой-нибудь другой дом: не хотелось тратить времени на объяснения и разговоры с еще одним человеком. Но уже через мгновение пухлый юноша в зеленой одежде с узором в виде цветов, с поясом вокруг живота и черным головным убором в форме ступеньки – в Цзяожи похожие носили чиновники – приподнял покрывало и уставился на нуну, притаившуюся за спиной монаха.

– Принцесса Юнха, мы так переживали! – захныкал юноша и сложил руки перед собой, убрав ладони в рукава.

– Евнух Квон, зачем ты меня нашел!

На удивление, голос нуны тоже стал наигранно расстроенным. А может, и по-настоящему. Сюаньму уже ничего не понимал. Не стоило ему общаться с этой женщиной, не хватало еще в политические разборки ввязываться… Ладно, если бы она была простой горожанкой, но не принцессой Сонгусыля!

– Принцесса Юнха, – вновь обратился к ней евнух Квон, а она мягко схватилась пальцами за темно-синюю ткань у плеча Сюаньму и потянула его в сторону, используя как щит, – вернитесь со мной во дворец, умоляю.

– Вернитесь с ним, принцесса Юнха, – твердо и быстро повторил монах, однако последние слова он как будто выплюнул, словно обиделся. А думал, что контролировал эмоции.

Нуна перестала прятаться за его спиной и сделала шаг вперед, их взгляды пересеклись. В янтарных глазах застыли испуг и сожаление; Сюаньму и предположить не мог, что расстроило эту таинственную деву. Она вся состояла из множества загадок, на которые он не знал ответов, но впервые ноги не пытались унести его в уединенное место после продолжительного общения, в то время как от других он сбежал бы сразу.

Ее губы дрожали. Нуна приоткрыла рот, как будто собиралась что-то сказать, но не издала ни звука.

– Принцесса Юнха! – вновь вмешался евнух Квон.

Сюаньму не считал необходимым повторять «вернитесь» и продолжал смотреть в янтарные глаза, в которых вдруг мелькнула совершенно иная эмоция, не похожая на сожаление или раскаяние.

– Кто тебя просил искать меня?! – сердито выпалила нуна и смерила евнуха недовольным взглядом. Она чуть не сжала руки в кулаки, но из-за писка мышонка пересадила грызуна себе на плечо, чтобы не причинить ему боль. – Я разберусь с этим лучше, чем кто-либо другой, а теперь возвращайся во дворец, евнух Квон.

Не теряя больше времени на разговоры, она решительно обошла Сюаньму и прошмыгнула мимо с любопытством посматривающей на нее хозяйки; последняя тут же опустила голову в поклоне. Нуна выбежала из домика. Сюаньму не остался на месте и поспешил за ней, но только вздохнул, удивляясь ее быстроте: его знакомая уже ускакала на несколько чжанов²¹ вперед. Он не горел желанием тратить энергию зря, но другого выбора не оставалось: кровожадное чудовище могло прятаться за соседним деревом и нуне грозила опасность. Поэтому побежал следом.

Опешивший евнух вышел из домика и закричал на всю деревню:

– Принцесса Юнха!

Но даже для Сюаньму, привыкшего гоняться за мелкой и шустрой нечистью, нуна уже была далеко. Кто ж знал, что эта дева окажется такой быстрой? Вскоре и вовсе пропала из виду.

Деревня Паллюн осталась позади. Впереди простиралось широкое поле со скудным урожаем пшеницы, поеденной насекомыми, а вдали на горизонте возвышались горы со множеством зеленых деревьев. Цзяожи, где он вырос, в основном имел равнинную местность, но сейчас монах не мог задержаться и полюбоваться привлекшими его красотами.

Сюаньму не видел, свернула ли нуна или пошла через поле, но решил не топтать злаковые жителей деревни и собрался их обойти. Только он сделал шаг в сторону кустов, как услышал писк:

– Стой!

Среди высоких колосьев сидел маленький мышонок, которого нуна забрала с собой.

Монах присел на корточки и вытянул руку, чтобы зверек смог забраться к нему на ладонь, что тот и сделал.

– Где принцесса Юнха?

– Я, кажется, обидел ее, – пискнул мышонок, – и она бросила меня.

Сюаньму не удержался и усмехнулся: нуна убежала даже от этого маленького существа, которого сама вроде как пыталась защищать. Чем зверек умудрился обидеть ее? Или она настолько расстроилась при появлении евнуха, что злилась на всех подряд? Мысли и поступки девы пока оставались для него загадкой.

– Что ты сделал?

– Всего лишь рассказал о железяках верховной лисы. – Последние два слова он произнес с уважением, но Сюаньму совершенно не понял его. По интонации предположил, что мыши поклонялись лисам, а это уже звучало странно.

Но если он сейчас будет расспрашивать и узнавать, что грызун имел в виду, то потратит кучу времени и так и не найдет нуну – а Сюаньму не сомневался, что та уже далеко убежала, с ее-то скоростью. Ужасное чудовище, из-за которого ему пришлось покинуть Цзяожи, могло напасть в любой момент, и Сюаньму беспокоился о безопасности девы.

– Потом объяснишь, – вздохнул он, уже предвкушая длинный и неприятный диалог. – Куда направилась принцесса?

Внезапно послышался пронзительный женский крик, который словно уносился все дальше и утихал. Он раздавался на противоположном конце поля и вполне мог принадлежать нуне, поэтому Сюаньму сорвался с места и помчался сквозь колосья.

– Господин! – со спины крикнул запыхавшийся евнух Квон, который только сейчас почти догнал монаха, пока тот отвлекся на грызуна. – Не нашли принцессу?

Сюаньму даже не обернулся, а понесся через поле, где чуть не споткнулся о камень. Он разозлился в момент удара, но затем вгляделся внимательнее и понял, что невысокая стена из камней лишь окружала большой колодец, куда он чуть не провалился, а не была поставлена просто по чьей-то прихоти. Сюаньму осторожно наклонился и прищурился, стараясь рассмотреть низ, однако дна не было видно. Только покрытые мхом темные камни.

И зияющая пустота.

– Нуна? – позвал он, присел на корточки и крикнул чуть громче: – Нуна!

Больше всего хотелось надеяться, что она туда не упала, а если и упала, то хотя бы не пострадала. Он до последнего верил, что нуна не была настолько невнимательной, чтобы споткнуться о камни и полететь вниз.

– Я в порядке! – раздался женский голос со дна колодца, заставив монаха вздрогнуть. Сердце его забилось сильнее.

Прозвучало это настолько далеко и гулко, что Сюаньму сглотнул, не желая представлять, сколько она пролетела и почему не разбилась.

– Руки и ноги точно на месте? – все-таки не удержался он, но «голову» добавлять не стал, поэтому его слова прозвучали как искреннее беспокойство.

– Да.

Послышался всплеск: должно быть, нуна ударила руками по воде, чтобы убедить его, что с ней все в порядке.

– Тут, кажется, какой-то тоннель, – донеслось до Сюаньму. – И воняет цветами!

– Никуда не ходи! – крикнул он, думая, как бы безопаснее спуститься и затем вытащить эту нерадивую деву. Надо вернуться в деревню и попросить веревку, чтобы по ней можно было взобраться обратно: спускаться без нее опасно, а вылезти и вовсе не получится.

– Я проверю! – не послушалась его нуна.

Он не сомневался, что она, быстрая, как молния, и любопытная, как котенок, уже мчалась по обнаруженному тоннелю, а не дожидалась помощи.

В этот самый момент к Сюаньму подбежал запыхавшийся евнух Квон и сложился пополам, стараясь отдышаться:

– Принце…

Он чуть не оступился и не полетел в колодец, но монах вовремя схватил его за зеленые одежды и дернул назад. Тот в ужасе вскрикнул и отпрянул, замахал руками, не удержал равновесия и плюхнулся на землю, смял все колосья под собой. После этого быстро попытался подняться и начал кланяться в благодарности.

– Найди длинную толстую веревку, принцесса Юнха внизу.

– Принцесса! – в панике закричал евнух, схватился за лицо и пополз к колодцу.

– Веревку, – повторил Сюаньму голосом, не терпящим возражений. – Немедленно.

Не дожидаясь ответа или хоть какой-то реакции, он поднялся на камни и решительно шагнул в колодец, стараясь сохранять невозмутимость. Однако оказалось, что падать в неизвестность… было страшно!

Ветер дул в глаза, но Сюаньму зажмурился не из-за него, а от легкого испуга, которому он не позволял взять над собой верх, хотя руки непроизвольно сжались в кулаки на уровне груди. Монах не знал, хотел он закрыть ее или лицо, и весь напрягся, в ушах свистело, как вдруг с плеском приземлился в воду. Ноги, а затем и все тело пронзила неприятная обжигающая боль от падения, словно его хлестнули плетью во время наказания. А затем все прошло. Вода оказалась холодной, мурашки пробежали по спине и перешли на конечности. Она доставала ему всего лишь до колен, поэтому Сюаньму не понимал, как не разбился и не пострадал, но руки и ноги находились на месте; плохо видя в темноте, он вытянул их и пошевелил пальцами, размял ступни.

Одновременно с этим его окружил тяжелый запах цветов – настолько сильный и куда более противный, удушающий, чем в заброшенном храме, что хотелось зажать нос рукой и проветрить помещение, выбраться обратно в поле, но пути наверх не было. Он ощущал что-то смутно знакомое, но так и не вспомнил, что именно. Глаза начали привыкать к темноте, Сюаньму наконец-то разглядел тоннель, о котором кричала нуна, и поспешно двинулся по нему, пока новая знакомая не нашла неприятностей на свою голову.

Через воду идти было неудобно: во-первых, она замедляла, а во-вторых, издавала такой звук, что любой злодей услышал бы его приближение за целый ли²². Даже если о его присутствии уже стало известно, он все равно не посмел звать нуну, а продолжил передвигаться в тишине, стараясь создавать как можно меньше шума.

С потолка с тихим плеском капала вода, что создавало зловещую атмосферу. Шифу не разрешал лезть в логово нечисти без подготовки и наблюдения, а именно этим сейчас занимался его ученик. Холодок пробежался по спине, Сюаньму застыл на месте и насторожился. Казалось, кто-то за ним следил.

– За принцессой не пойдешь? – пискнул мышонок, о существовании которого монах совсем позабыл. Тот был незаметным и практически невесомым – легче перышка, поэтому можно было решить, что тот остался наверху.

– Ты! – Он вздрогнул и выдохнул со злостью и облегчением, сердце забилось быстрее. Глупый мышонок не на шутку напугал его.

Узкий тоннель с невысоким потолком бесконечно тянулся вперед. Сюаньму уже не видел дыры, откуда спрыгнул в колодец: небольшой участок воды, на котором отражался солнечный свет, остался далеко позади. Монах все брел, но нигде не видел нуну, а капли продолжали падать с потолка.

– Железяки верховной лисы? – шепнул Сюаньму в пустоту, надеясь, что мышонок услышит его.

– Хочешь, чтобы я рассказал? – тихо пропищал тот. Он вылез из халата монаха и поднялся к нему на плечо, поближе к уху. – Я расскажу. Много веков верховная лиса собирала страшные и опасные железяки у себя в храме, а у вашего этого всего часть.

Сюаньму нахмурился, пока размышлял над его словами.

– Ты говоришь непонятно, – в итоге пожаловался он. – Зачем лисе хранить такое?

– Бывают очень сильные, их невозможно уничтожить, – самодовольно пискнул мышонок. – Если ими завладеет кто-то плохой, то… наверное, будет плохо? Верховная лиса хранит их, не использует, она хорошая. Если получается, очищает и спасает.

– Откуда ты это знаешь?

– Моя семья давно жила в храме, но он теперь пуст. Как мешок риса той бедной женщины.

Сюаньму задумался обо всех разрушенных храмах, которые они находили вместе с монахами, и о том, что видел сегодня с нуной, – много где стояли статуи в форме лис. На некоторых даже сохранились остатки потемневшей красной ткани, служившей когда-то воротником. Несмотря на разрушенное состояние последней статуи и отсутствие головы, Сюаньму все равно узнал знакомые очертания, так как встречал их не в первый раз.

– Почему?

– Почему пуст? – слишком громко пискнул мышонок. Сюаньму застыл на месте и вслушался в окружающие звуки: до него доносилось лишь капанье воды, которое в полной тишине звучало довольно громко, словно кто-то бил в колокол. – Главный храм разрушен. Верховная лиса мертва. Прабабка так говорила.

Монах сглотнул. Грудь сдавило тяжестью, и стало непросто дышать; он нахмурился и постарался успокоиться, набрать в легкие немного воздуха. Ощущение было таким же, как при упоминании Тигусы, только здесь еще и тяжелый запах цветов душил и мешал прийти в себя.

Сюаньму напрягся и поднял голову, ощутив чужое присутствие: кто-то наблюдал за ними. Он часто замечал, когда нечисть высовывалась из укрытия и следила за ним. Силуэт вдалеке стремительно двигался в его сторону, но остановился в паре чжанов.

– Рури, это ты?

От сердца отлегло, когда Сюаньму услышал знакомый голос нуны.

«Нуна, не смей так убегать и тем более прыгать в колодец», – хотел он сказать, но вслух произнес лишь:

– М.

– Я дошла до конца, но ничего не нашла. – Ее голос звонко пронесся по тоннелю и, по всей видимости, смутил и ее саму, потому что дальше нуна прокашлялась и заговорила тише: – Понять не могу, откуда так сильно воняет цветами.

Не только ими. Сюаньму теперь узнал другой аромат – благовония. Точно такие же, как и в храме с убитой женщиной.

Их чудовище находилось где-то поблизости.

Сюаньму посмотрел на нуну, пытаясь разглядеть ее очертания в полумраке. Хотел попросить ее вернуться к евнуху и сразу отправиться во дворец, не желал подвергать опасности, но он уважал ее свободолюбие, поэтому промолчал. В Даогу его удивила молодая госпожа Ли, проявившая интерес к каппе, в то время как нуна не просто расспрашивала о нечисти или жизни монаха, а сбежала из дворца и собиралась лично поймать опасное существо. Если бы этим утром она не повстречала Сюаньму, то наверняка отправилась бы в деревню Паллюн в одиночку, и почему-то от одной этой мысли сердце монаха сжалось от боли.

– Дальше тупик? – спросил он, стараясь отбросить посторонние мысли, не связанные с делом.

– Да, просто стена.

Под ногами цветы не росли. Если все стены и потолок не были ими украшены, то источник запаха находился где-то еще.

– Тоннели по бокам? – предложил он другой вариант.

– Не подумала, предлагаешь идти по стенам и щупать их?

Вот этого он точно не предлагал: мало ли что на них сидело?

– Жаль, у нас фонаря с собой нет, – вздохнула нуна, пока Сюаньму молчал. У него были с собой талисманы, которые можно было использовать в качестве источника света, но он боялся применять их здесь.

Во-первых, они не знали, кому противостояли, а любое воздействие ци²³ могло спровоцировать ловушки и формации. Сюаньму не раз сталкивался с подобным. В таких случаях лучше иметь с собой обычный фонарь или свечу, чем зажигать талисман. Во-вторых, даже самый слабенький талисман расходовал ци, а Сюаньму планировал сохранить все запасы на борьбу с чудовищем. Мешок для поимки нечисти и четки тоже тратили его духовную энергию.

Он не стал реагировать на слова нуны и повернулся к мышонку, сидевшему у него на плече:

– Найдешь другие ходы?

Сам он обладал необычайно хорошим нюхом, но из-за обилия насыщенных резких запахов не мог обнаружить их источник.

– Слишком много воды, – испуганно пискнул зверек и спрятал мордочку в передние лапки, еще и тонким хвостом сверху накрыл.

– Ты взял его с собой! – громко воскликнула нуна и подскочила к ним, ее голос эхом разнесся по всему тоннелю и сотряс стены. – Ой, – она кашлянула и понизила голос, – извини, что бросила тебя.

– Тут все равно страшно, – пискляво пожаловался мышонок, а Сюаньму вздохнул.

Уже не было смысла говорить тише. Если враг и укрылся где-то поблизости, то точно слышал все их крики. Нужно было искать потайные ходы или хоть какие-то лазейки, где спрятали цветы, источавшие столь сильную удушающую вонь. Повезло, что не повстречали яогуая²⁴, способного лишить их сознания, иначе бы давно оказались трупами.

– Разделимся.

Сюаньму приподнял грызуна за хвост, из-за чего тот свирепо зашипел и замахал лапками, пытаясь бороться, и пересадил на плечо нуны. Не хотел, чтобы она оставалась одна.

– Беспокоишься обо мне? – насмешливо переспросила нуна, словно мысли его прочитала, но и он быстро нашелся с ответом:

– Привык работать один.

Нуна пошла назад – к месту, откуда они свалились, – держалась левой стены и старалась ощупывать ее, но очень быстро с отвращением убирала руки. Сюаньму же дошел до конца тоннеля и обнаружил не просто стену, а груду наваленных камней.

За ними вполне могло иметься другое помещение, но если там и сидел враг, то либо он закрыл выход, либо вход был не один.

– Рури, – донесся до него встревоженный голос нуны.

Он перестал осматривать камни и быстрым шагом направился к ней. Та стояла у стены, но руки держала возле груди, словно потрогала что-то неприятное. Сюаньму вопросительно посмотрел на нее.

– Тут, – она пальцем указала перед собой, – это же не органы, да? Что-то деревянное?

Приготовившись к любым неприятным ощущениям, Сюаньму вытянул руку перед собой и нащупал балку. Дерево было ветхим и шершавым, поэтому он притрагивался осторожнее, чтобы не посадить занозы. Лестница. Он провел по ней обеими руками и обнаружил еще несколько балок, чем подтвердил свое предположение.

– Это лестница.

Пока он размышлял, куда та вела и что они встретят наверху, нуна сглотнула и тихо спросила:

– А ниже?

Сюаньму бросил на нее вопросительный взгляд, отметил ее встревоженное лицо и закушенную губу и осторожно повел руками ниже, пока не нащупал что-то склизкое и длинное.

К горлу подступил ком, Сюаньму пытался понять, что он трогал. Это могли быть такие же кишки, как те, что висели на дереве. Или дохлая змея. Он смотрел правде глаза и не хотел себя обманывать, поэтому вслух ответил:

– Не знаю, нуна.

– Но ты… – она вновь сглотнула, – нашел? Мне не показалось?

– М.

– Поднимемся? – дрожащим голосом спросила она и вызвала улыбку на лице Сюаньму. Храбрая дева.

– Я хочу вернуться, – пискнул перепуганный мышонок.

Сюаньму пытался разглядеть его в темноте и не увидел на плече нуны, как тот вдруг зашевелился у нее на голове.

– Мы не сможем вылез… – озвучила их мысли нуна, но не договорила: одновременно с ней вдалеке сверху раздался мужской голос:

– Принцесса Юнха, вы живы? Я почти нашел веревку!

Почти? Что означало «почти»?

Нуна вцепилась в ворот халата Сюаньму, чуть ниже шеи, и сердито посмотрела на него. Дыхание ее стало частым и тяжелым.

– Что бы вы все ни предприняли, я дойду до конца, ясно, Рури? И наверх не поднимусь.

Лишняя забота, которую теперь придется защищать, однако Сюаньму и так на это настроился.

– М.

Тогда нуна вздохнула и крикнула в ответ:

– Мы все живы, жди наверху!

Никто уже не пытался говорить шепотом. Если убийца и находился поблизости, то они давно во весь голос заявили о своем присутствии.

Послышался грохот и громкий всплеск, словно в воду сбросили груду камней, затем последовал протяжный стон. Нуна сорвалась с места и помчалась обратно; хотя вода и замедляла ее, она все равно оказалась у дыры почти мгновенно.

– Евнух Квон! – обеспокоенно воскликнула она.

– Я не мог оставить вас, принцесса Юнха, – жалостливым голосом произнес он.

Сюаньму тоже успел подойти, поправив ворот халата и пряча под ним выглядывавшее нижнее белье – шифу велел всегда поддерживать опрятный внешний вид. Он слышал разговор нуны и евнуха, но волновало его кое-что другое, более важное в сложившейся ситуации.

– Где веревка?

С лицом, искаженным гримасой боли, и потирая свою спину, евнух Квон обернулся к монаху и ответил:

– Жители деревни обещали найти, я не мог больше ждать.

То есть они застряли под полем в колодце. Совсем. Без возможности выбраться.

– Спасибо, евнух Квон, теперь я точно поймаю это чудовище!

Хоть кто-то нашел чему порадоваться в неприятной ситуации, в которой они все оказались. Из голоса нуны совершенно пропали нотки страха, она говорила спокойно, не дрожала. Более того, ее распирало от радости и уверенности.

Они вместе вернулись к обнаруженной в темноте лестнице.

– Какой же ужасный запах, – пожаловался евнух Квон, тоже успев надышаться цветами.

– Мы думаем, что чудовище где-то рядом, – с гордостью заявила нуна, в то время как Сюаньму первым схватился за шероховатую деревянную лестницу и поднялся.

Она оказалась невысокой: лезть пришлось всего на несколько ступеней, и перед глазами монаха появился еще один тоннель, небольшой и незаметный снизу.

Наверху Сюаньму стукнулся лбом о потолок и опустился на колени. Придется ползти.

– Шуаньму, ты в порядке? – обеспокоенно поинтересовалась нуна.

Он уже начинал думать, что Рури звучало лучше искаженного Шуаньму, хотя сам первое произнести бы не смог. По крайней мере, так ему казалось, но вслух выговорить не пытался.

В целом, к его удивлению, здешний диалект почти не доставлял трудностей: в Цзяожи и Сонгусыле общались на одном языке, некоторые звуки отличались, также встречались совсем другие слова, к примеру, «нуна» Сюаньму услышал впервые. Но смысл сказанного оставался понятным.

– Низкий потолок, – предупредил он и пополз вперед, пока нуна поднималась следом.

– Принцесса Юнха, я, пожалуй, подожду внизу, – испуганно произнес евнух Квон, Сюаньму еще слышал его отдаленные слова.

Нуна уже успела подняться и поползла за ним, как вдруг схватила за одежду и прошептала:

– Тихо.

Монах совершенно ничего не видел и передвигался вслепую, но она крепко вцепилась в его халат; волны напряжения исходили от ее тела. Он обернулся и непонимающе посмотрел на нее, однако лица так и не разглядел.

Некоторое время нуна сидела и не издавала ни звука, поэтому и Сюаньму не шевелился, даже дыхание затаил, но вскоре та прошептала:

– Я слышу чей-то голос.

Хотя он и обладал неплохим слухом, но сам на этот раз ничего не услышал. Доверившись ей, Сюаньму ответил так же тихо:

– Что он говорит?

Поскольку ее рука все еще держалась за его одежду, он почувствовал легкое движение и предположил, что нуна покачала головой.

– Не понимаю, – ответила она. – Как будто двое спорят, но я слышу один голос.

Сюаньму напрягся.

– Там есть кто-то еще?

– Мне кажется, он спорит с самим собой. Говорит, что его поймают.

Они поползли дальше, пока не заметили рыжеватое свечение, отражавшееся на покрытых влагой и проросших мхом стенах, и наконец-то смогли видеть друг друга.

Сюаньму замер, когда в конце тоннеля обнаружил два подвешенных глаза.

– Что там? – поинтересовалась нуна и тоже застыла на месте. Монах почувствовал, как она вздрогнула и сглотнула, но постаралась держать себя в руках.

Он молча двинулся дальше, пока не наткнулся на вторую такую же лестницу, ведущую вниз. Сюаньму заметил свечу, от которой и исходил рыжеватый свет: та стояла на деревянном ящике, украшенном цветами. Рядом лежало что-то темное и овальное.

Чуть поодаль на ящике большого размера стояло сразу несколько свечей, и освещали они часть тела. Тоже верхнюю, как и в храме.

Убийцы не было видно, но с высоты Сюаньму не мог разглядеть помещение целиком, открывался лишь небольшой угол. Сохраняя хладнокровие, он спрыгнул на влажную землю, не заполненную водой, как в предыдущем тоннеле, и занял боевую стойку, держа руки у груди. Он не использовал оружие наподобие мечей и с собой имел лишь сдерживающие четки и талисманы для борьбы с нечистью, один из которых сразу достал и зажал между указательным и средним пальцем, как и учил шифу.

В дальнем углу, обхватив колени руками, сидело человекоподобное существо. Сюаньму бы и не заметил его, если бы оно не бормотало себе под нос. Неужели нуна услышала настолько тихие звуки?

Та как раз спрыгнула следом, оскалилась и зашипела. Она тоже выставила перед собой руки, но не в известной Сюаньму боевой позиции, а словно дикая кошка замахнулась когтями.

Из угла раздался смешок.

Сюаньму приблизился к существу, не смотря под ноги, споткнулся, но устоял. На полу были раскиданы органы, блестящие в рыжеватом свете. Он не выдержал и бросил взгляд на жертву: руки остались на месте, однако вместо глаз, а также изо рта и тела торчали цветы, некоторые уже успели завянуть. В полумраке было сложно отметить сходство, но умершей могла оказаться мать покойной девы из храма.

Монах крепко стиснул четки, и те засветились. Резким движением он приставил их к телу монстра, однако ничего не произошло, тот не издал ни звука. Обычно нечисть начинала шипеть от боли при малейшем касании, но тот никак не реагировал; более того, даже не поднял головы, а продолжил смотреть перед собой и бормотать что-то невнятное.

– Ты убил женщин? – напряженно спросил Сюаньму.

Существо услышало его и подняло голову, при свечах в его глазах блеснул нехороший огонь, а губы расплылись в широкой улыбке.

– Убил? – переспросило оно мужским голосом и заговорило уже отчетливо: – Я превратил их в произведение искусства.

Сюаньму услышал, как за спиной зашипела нуна:

– Как ты посмел?!

Она попыталась броситься вперед, но монах вытянул перед ней руку и поймал на себе сердитый взгляд.

– Он не нечисть.

– О чем ты? – яростно выпалила та и оскалилась. – Мы видели двух убитых женщин и не знаем, как много еще людей пострадало от его рук.

– Нуна, – Сюаньму не подпускал ее, – он человек.

– Какой человек сможет так жестоко поступить?! Проверь еще раз! Уверена, это чей-то мстительный дух! – Ее голос сорвался на крик. Монах испугался, что нуна сейчас либо расплачется, либо набросится на убийцу.

Четки вновь засветились в его руках, он демонстративно поднес их к сидящему мужчине и повернулся к ней.

– Он человек, нуна, – твердо повторил Сюаньму. – Мы не убиваем людей.

Совершенно расслабившись и потеряв бдительность в отсутствие нечисти, монах повернулся к незнакомцу спиной и подошел к изуродованному телу, в ужасе разглядывая, что произошло с несчастной женщиной. Вряд ли это чудовище можно было назвать человеком, но таковым он являлся по своей природе. И Сюаньму не чувствовал, чтобы тем овладел злой дух: даже если ошибался он, четки никогда не врали.

Он не ощутил движений вокруг, но в груди все вдруг сжалось, в воздухе повисло напряжение. Нутром чуял, что-то было неладно. Сюаньму обернулся, а человек за его спиной держал кинжал у шеи нуны. Абсолютно бесшумно.

Монах выронил четки из рук, и те со стуком ударились об пол. Во рту нуны оказался цветок с кучей лепестков, из-за которого она не могла говорить.

– Что ты хочешь? – тут же спросил Сюаньму, анализируя всевозможные варианты по спасению нуны. И зачем он только позволил ей идти с ним? Дурак. Если сегодня прольется ее кровь, то виноват в этом будет лишь он.

– Я? – уточнил мужчина с явной насмешкой в голосе. – Ничего, зато эти руки хотят творить.

Он демонстративно размял свободную, согнул и разогнул пальцы, широкая улыбка расползлась по его лицу и застыла в пугающем оскале.

– Возьми меня, а ее оставь, – решительно потребовал Сюаньму и медленно опустил талисман.

– Хо? – Убийца провел кинжалом, на шее нуны выступила капелька крови и потекла тонкой струйкой, ее глаза расширились от страха и забегали по сторонам. – Ты меня не интересуешь.

Сюаньму разрывался, не зная, что делать. За этот день он совершил четыре ошибки.

Первая. Не убил человека. Того, кто играл с телами как с глиной, избавлялся от органов и менял их на цветы. Теперь этот человек угрожал принцессе Сонгусыля.

Вторая. Он пожалел. Пожалел, что не обрушил уничтожающую мощь талисманов на того, кто давно перестал быть человеком. Но разве не учил его шифу: «Только жестокая нечисть заслуживает смерти, а люди – наказания и искупления»?

Третья. Позволил ей идти за ним. Принцессе Сонгусыля, чьи руки созданы для того, чтобы вышивать и держать вкусные сладости, разрешил охотиться за злом, когда должен был не пустить на скользкую лестницу. И теперь подверг обоих смертельной опасности, где один неверный шаг погубит и понесет за собой дальнейшие смерти невинных.

Четвертая. Заинтересовался нуной.

Сюаньму согнул два пальца, надеясь, что при слабом освещении ненормальный убийца его не видел, и постарался при помощи чар вытащить из халата связывающий талисман, пока предыдущий размокал на влажном полу.

– Из-за того, что я не женщина? – Монах пытался тянуть время, пока бумага цеплялась за внутренний карман и отказывалась вылезать.

Человек задумчиво приподнял голову и посмотрел в потолок, в то время как Сюаньму вырвал талисман из халата и сильным потоком энергии послал его в противника.

– Хо? Ты мне угрожаешь?

Человек на миг убрал кинжал от шеи нуны и разрезал им талисман, но этого хватило. Нуна оттолкнула его ногой и метнулась в сторону, мышонок, все это время прятавшийся в косе, прыгнул на убийцу и впился зубками в его шею.

– Ай! – яростно крикнул человек, оторвал грызуна от кожи и швырнул прочь, как бесполезный камень.

– Мышонок! – жалостливо воскликнула нуна, успев выплюнуть цветок, оскалилась и замахнулась рукой, но Сюаньму схватил ее за локоть и резко дернул назад.

– Не лезь, – прошипел он ей в ухо. Чего ждать от человека, сумевшего обычным кинжалом разрубить сильный талисман, когда простым людям это было не по силам? Не яогуай и не одержимый – кем он был?

Земля содрогнулась и затряслась, враг не удержался на ногах и с грохотом повалился на пол, нуна схватилась за стол с трупом, а Сюаньму еле устоял без опоры. Землетрясение? Он испуганно взглянул на нуну, беспокоясь за ее жизнь.

– Наверх, сейчас же! – скомандовал он. – Я прикрою.

Он не хотел думать о том, что случится, если в переходном тоннеле обвалится потолок. Им немедленно надо выбраться, пока оставалась лазейка. Сюаньму послал туда укрепляющий талисман, вкладывая в него как можно больше своей ци.

Нуна только успела схватиться за лестницу и подняться на две ступени, как стена на противоположном конце помещения рухнула. От дуновения погасли все свечи, кроме одной, на столе у трупа женщины. Люди в доспехах и с оружием в руках прорвались к ним.

Они немедленно окружили валявшегося на полу человека, а также приставили копья к шее Сюаньму.

– Принцесса Юнха, вы в порядке? – крикнул евнух Квон, выглядывающий из-за спин, должно быть, королевских стражников.

– Злодей на полу, убейте его, – приказала она, как только спрыгнула с лестницы. – Монах со мной.

– Стойте, – немедленно вмешался Сюаньму. – Он человек, а не нечисть. Король покарает вас за его убийство.

Он поймал на себе яростный взгляд нуны, в котором так и читалось: «Ты что творишь?!»

– Это правда? – уточнил один из стражников, смотря то на монаха, то на принцессу. У Сонгусыля и Цзяожи были схожие законы, и убивать по ним запрещалось.

Сюаньму подобрал четки с пола, наполнил ци и приставил к жестокому убийце.

– Позвольте, – произнес он и попросил руку одного из стражников, еще раз приложил бусины, и ничего не произошло. – Четки реагируют на нечисть и причиняют ей боль, а на человека не влияют.

В Цзяожи монахи всегда пользовались авторитетом в делах с нечистью, но Сюаньму не знал, как поведут себя воины Сонгусыля.

– Взять его, – приказал главный стражник, и остальные связали человека, все еще сидевшего на полу. Тот не сопротивлялся, а смотрел перед собой и заливался диким смехом.

– Зачем? – донесся до Сюаньму тихий шепот нуны. – Миру будет лучше без него.

Вспомнив все опасности, которым он подверг принцессу Сонгусыля, монах крепче стиснул четки, пока не почувствовал боль, и добавил:

– И принцессу верните во дворец.

На миг он пересекся с ней взглядом, но увидел лишь ненависть и разочарование. Сюаньму опустил голову и отвернулся.

Глава 4. Месть Янтаря посредством хицубокуси-но-муси

Две долгие недели у дверей и окон покоев Кохаку стояла стража, наблюдала за каждым ее движением, сопровождала по любым нуждам и не спускала глаз, в особенности по ночам. Если Кохаку желала выйти подышать свежим воздухом, за ней следовало четверо стражников вместо привычных евнуха Квона и служанки Хеджин. Те тоже приглядывали и ухаживали за своей госпожой, приносили еду, переодевали, помогали умыться.

Поначалу она пыталась выбраться и спрятаться среди кустов, которые так удачно росли под окнами, но ее сразу поймали стражники Мёнхо и Чонхён. Однако и Кохаку заметила, что эти двое прятали руки за спиной, словно что-то скрывали, потом и вовсе бросили на землю несколько камней. Один из них, Мёнхо, приходился ее лучшей подруге и служанке младшим братом – еще в первую встречу она разглядела в нем мужественную версию Хеджин, поэтому давно прониклась к нему симпатией и даже пыталась заботиться, подкармливала уличной едой, когда заставала его на посту. Сейчас Кохаку тоже не растерялась и спросила с невинной улыбкой:

– Вы что, в хольччак²⁵ играете? И без меня?

Как принцесса, она могла общаться с ними неформально.

Юноши встревоженно переглянулись, а затем рассмеялись и сыграли вместе с охраняемой госпожой, пока тревогу не поднял один из младших стражников по имени Юнмин, заглянувший в ее покои, но никого не обнаруживший. Двум другим пришлось объяснить, что принцесса вышла погулять под их присмотром.

Такое случилось лишь раз, все остальные дни приходилось скучающе валяться в кровати, плевать в потолок, в который раз изучать давно запомнившиеся узоры на деревянной мебели и тканях. В покоях лежали лишь свитки об уважении старших и послушании, но Кохаку бы в жизни не стала перечитывать их, зато припрятала одну переплетенную книгу с рисунками Чинхёна среди старых украшений, куда слуги обычно не лазали, но уже давно выучила историю целиком, запомнила каждый штрих. Однажды Кохаку запихнула ее в грязное нижнее белье на дне сундука, под более чистыми вещами. Служанка Хеджин умудрилась отыскать на следующий день, когда стирала одежду своей госпожи, пришлось присматривать другое место. Кохаку не питала любви к украшениям – максимум позволяла вплести в косу пару заколок, поэтому остальные пылились в ее комнате.

В своем заключении Кохаку винила Рури, хотя в душе понимала, что во дворце ее бы заперли и без его помощи. Но почему-то возникало ощущение, что именно он ее предал. Не встал на ее сторону, не сказал хоть что-то в ее защиту, а первым же сдал. И эта иголка предательства неприятно колола уже который день.

Кохаку ужасно хотела придушить друга детства. Как он мог так поступить?! Еще и накануне праздника урожая! В это время король щадил всех преступников и даровал им жизнь вместе с наказанием вместо смертной казни. Кохаку пребывала в дикой ярости: пинала всю мебель ногами и затем ворчала, кривясь от боли, швырялась одеждой и посудой, разбила один горшок с деревцем, из-за которого потом плакала, извинялась перед бедным растением. Чудовище, убившее несчастных женщин, не должно было дышать, но что-то подсказывало, что именно ему даруют прощение.

Король бы в жизни не согласился с Кохаку, да и какой смысл прислушиваться к словам «дочери какой-то наложницы»? Одна из супруг, впоследствии занявшая место королевы, родила ему сына Тхэ, который сейчас носил титул наследного принца и в будущем займет трон, но и в остальных принцессах тоже имелся толк – выгодно выдать их замуж и заполучить большую территорию. Можно даже создать альянс с правителем соседних земель и объединить государства; король не раз обсуждал с приближенными чиновниками союз с Цзяожи, а саму Кохаку планировал связать узами с одним из генералов, но Кохаку не собиралась в этом участвовать. Пусть остальных принцесс выдает за кого хочет, а у нее в этой жизни были другие планы, о которых Его Величество пока еще не знал. А если бы узнал, то за Кохаку сейчас бы следили не четыре стражника, а все двадцать. А может, ее бы и просто отправили на виселицу как предателя.

В дверь постучались, затем в комнату вошла девушка, внешне чуть старше самой Кохаку.

– Принцесса Юнха, вам ничего не надо?

На подносе она принесла чай и медовые печенья – служанка прекрасно знала вкусы своей госпожи.

– Хеджин-а-а, – заныла Кохаку и перевернулась на одеяле, – я хочу свободы-ы.

Служанка поставила поднос на прикроватный столик, наполнила чашку жидкостью и сама присела рядом, погладила принцессу по плечу и спине.

– Вы же знаете, король так быстро не выпустит вас. – Хеджин говорила радостно и подбадривающе, хоть и не улыбалась, но от одного ее голоса возвращалось хорошее настроение. – По крайней мере, пока не вернется генерал Ю.

Кохаку чуть не подавилась печеньем, которое уже успела сгрызть. Она закашлялась, но все-таки смогла проглотить, пока Хеджин протягивала чашку с чаем, вежливо держа ее за низ обеими руками.

– В смысле – генерал возвращается в столицу?!

– Принцесса, рано или поздно это должно было произойти.

Кохаку сделала нервный глоток.

Будучи простым воином, еще до появления Кохаку в Сонгусыле Ю Сынвон прославился, когда уладил разборки с соседними княжествами. Хотя «уладил» здесь будет неточным словом – он просто захватил земли и подчинил их себе. Местных господ не убивал, а заставил сдаться и заполучил власть над немалыми территориями, которые, в свою очередь, преподнес королю Сонгусыля.

Кохаку часто болтала и со стражниками, и с воинами – с кем угодно умудрялась найти общий язык, – поэтому знала и Ю Сынвона, который проводил в их окружении много времени, даже с детства дружила с ним. Они познакомились, когда она в очередной раз пыталась улизнуть из дворца: в тот день он прогуливался вдоль стен с наследным принцем, а Кохаку, испугавшись маленькой незаметной птицы, сорвалась с высокой ветки. Генерал успел поймать ее.

Со временем он стал все чаще уезжать и проводить дни, недели, месяцы на поле битвы. Два года назад Ю Сынвон отправился в поход в падшее королевство Хунсюй, которое раскинулось за пределами Цзяожи, из последнего по неясным причинам прибыл Рури. За все это время Кохаку не получила от генерала ни единой весточки, поэтому решила, что по возвращении устроит ему «теплейший» прием. Но теперь не могла покинуть пределов дворца! И не придумала плана мести, а после встречи с Рури и поимки ужасного преступника это уже не казалось первоочередной задачей, тем не менее…

– Хеджин-а, как отомстим генералу?

Она недовольно надула губы и взглянула на служанку, которая также была ее подругой. Та прекрасно знала нрав своей госпожи и принимала участие в различных розыгрышах – а Кохаку не могла не подсыпать колючек в рукава противных сестер. Хеджин была старше своей госпожи всего на пару лет и с первых дней знакомства участвовала во всех ее затеях. Иногда их ловили, и тогда старшие слуги наказывали обеих: если принцессу просто отчитывали, то ее соучастницу могли высечь и запереть на несколько дней без еды. Кохаку кралась в место ее заключения под покровом ночи с утащенными из кухни лепешками, фруктами – всем, что попадалось под руку и легко пряталось под пышной юбкой. Она не могла есть сама, пока Хеджин сидела и голодала. Так они и подружились.

– Полагаю, принцесса Юнха желает подпортить жилье генерала Ю?

Кохаку посмотрела на Хеджин с самодовольной улыбкой и потрепала по голове.

– Ты лучше всех меня знаешь, только как именно?

Подкинуть дохлую рыбу? Пролезть внутрь и перебить посуду, а может, даже сломать что-то из мебели? Разрезать его любимую черную одежду на мелкие тряпки?

Служанка сделала задумчивое лицо и высказала предложение:

– Подожжем его цветы?

Перед глазами на миг мелькнуло пламя, окутывающее стволы деревьев и взмывающее в небеса, полыхающие домики, плач и крики, скрежет металла. Кохаку встряхнула головой, пытаясь избавиться от этих образов, хотя горло сдавил тяжелый удушающий ком. Она вздохнула, стараясь набрать в рот побольше воздуха, быстро поставила чашку на поднос и обхватила шею руками.

Хеджин встревоженно подскочила с места и наклонилась к ней:

– Принцесса Юнха? Позвать лекаря?

– Нет, все в порядке.

Когда генерал Ю торжественно вернулся в Сонгусыль после захвата княжеств, король даровал ему огромную территорию для собственной резиденции, вот только Ю Сынвон приказал построить там скромный домик с чудесным садом, в основном из белых цветов, среди которых росли розы, первоцветы, ослинники, и назвал он это место Павильоном Памяти. Там царила нежная и таинственная атмосфера, Кохаку не хотела разрушить ее из-за своей обиды. Этот сад напоминал ей о доме, который она старалась похоронить среди воспоминаний.

– Нет, цветы трогать не будем, а сам дом… – она злорадно улыбнулась, – можно.

Она упала спиной на кровать и раскинула руки в стороны, сосредоточенно глядя в потолок и продумывая план мести, после чего вздохнула. Представлять-то она могла что угодно, но не покинуть дворец.

– Выбраться бы отсюда, – пробормотала Кохаку себе под нос.

– Не буду больше томить. Принцесса Юнха, если честно, я к вам от наложницы Чха. – Хеджин виновато опустила голову. Наложница Чха была матерью Кохаку, во всяком случае, в это верил весь Сонгусыль вместе с правителем. – Она получила разрешение у короля, чтобы во время праздника урожая принцесса Юнха могла покинуть дворец. В сопровождении стражи, правда, но генерала дожидаться необязательно.

Кохаку резко села. Свобода!

Она вскочила с кровати и метнулась в сторону выхода, но настойчивая служанка окликнула ее:

– Принцесса Юнха, подождите, сначала надо переодеться!

Шустрая и наглая Хеджин поймала свою госпожу за руку и потянула назад. Кохаку надула губы, но подчинилась и уселась обратно на кровать, пока служанка доставала чистые желтые чогори и сокчхиму²⁶ цвета лилейника, а также насыщенно-персиковую чхиму²⁷ и помогла надеть принцессе, затем туго завязала карминовый бант. Представители королевской крови ходили во всех оттенках желтого и оранжевого и напоминали пылающее пламя, чего Кохаку старалась избежать и выбирала более нежные и спокойные цвета.

– Эй, послабее! – возмутилась она, когда яркая лента сдавила грудь. – Теперь я могу идти?

Хеджин виновато улыбнулась и опустила голову:

– Еще нет, принцесса Юнха, волосы тоже надо заплести.

Та вздохнула и уселась на одну из красных подушек, лежавших на полу. Служанка опустилась рядом и своими тонкими пальцами быстро и ловко сделала косу, в которую вплела бант оттенка керрии – цветка, некогда растущего на высокой горе на родине Кохаку, куда избранные поднимались в дни уединения, – такой же желтый, как и чогори.

– Теперь-то я свободна? – Кохаку сделала недовольное лицо, ожидая, что Хеджин что-то еще придумает, но та кивнула и сложила руки перед собой.

– Да, принцесса Юнха.

Она мигом толкнула дверь ногой, позабыв об этикете, и выскочила в коридор.

– Свобода! – закричала Кохаку на весь дворец и стремительно понеслась к выходу. Не отставая, стража помчалась за ней, чтобы сопровождать и в городе. В их числе оказались Мёнхо и Чонхён, с которыми она играла в хольччак, и Юнмин, чуть не поднявший панику из-за ее отсутствия.

Не зная, что предпринять и как отомстить, Кохаку решила первым делом заглянуть в лавку Чинхёна, чтобы посоветоваться насчет дальнейших планов. Со своей памятью она прекрасно ориентировалась в городе и узнавала многих прохожих, а раз сейчас она не скрывалась, а шла как принцесса Сонгусыля, то здоровалась со всеми по пути.

В преддверии праздника все дома столицы украшали колосками – символом богатого урожая, и это заставило морщинку пролечь между бровей Кохаку. Она не позабыла голодающую женщину из деревни Паллюн и боялась представить, в каком состоянии находились другие небольшие поселения.

Торговую площадь превратили в ярмарку: развесили ярко разукрашенные фонари, на которые тоже прицепили колосья, улицы наполняло чарующее звучание веселых и энергичных мелодий – простые люди заняли удобные места на небольших подстилках и играли на хэгыме²⁸, иные ходили по столице и дули в тансо²⁹, кто-то просто пел и танцевал. Насыщенный аромат мяса, выпечки и другой уличной еды разносился по всему Сонбаку.

Лавка свитков и чернил обычно находилась в тихом месте, но сейчас даже вокруг нее собралась оживленная толпа. Далеко не все из них планировали приобрести товары Чинхёна, многие просто гуляли по столице, грызли жареную рыбу, овощи и сладости.

– Чиновник Ём, счастливого праздника урожая! – поздоровалась Кохаку, как только заметила очередное знакомое лицо.

– О, принцесса Юнха, и вам счастливого праздника урожая, – с добродушной улыбкой ответил мужчина в возрасте, возле его глаз и губ появились морщины. Сложив руки за спиной и держа под мышкой свиток, он двинулся дальше по дороге, а Кохаку зашла в лавку и впустила с собой ветер, от которого зазвенел колокольчик фурин.

– Чинхён-а-а! – крикнула она, ничуть не смутившись, что внутри находились посетители. – Нужен план мести!

Мало того что одна ее желтая и персиковая одежда приковывала к себе взгляды, вместе с Кохаку внутрь зашли служанка Хеджин, евнух Квон и четыре стражника. Узнавшие ее люди смущенно и восторженно начали говорить «принцесса Юнха» и кланяться, так как часто видели ее на улицах Сонбака, в то время как она сама искала глазами Чинхёна, а заметила лишь его младшего брата Чинги.

– Чинги-я, – обратилась к последнему Кохаку, – где твой хён?

– В гавани поставку забирает, – ответил он, однако его робкая интонация вызывала недоверие, вдобавок к ней примешивался испуганный взгляд.

Кохаку хорошо знала Чинги, и врать тот не умел. Она с подозрением сощурилась, чуть дернув носом, и поинтересовалась:

– Почему не ты?

– Хён сам захотел, – кратко ответил тот, пока принимал у посетителя плату за красные чернила, сделанные специально для бумажных фонарей.

Тогда Кохаку подошла к нему впритык и понизила голос:

– А на самом деле он где?

Чинги осмотрелся по сторонам и, убедившись, что их не подслушивали, шепнул:

– На болоте?

– А?!

Такого ответа Кохаку совершенно не ожидала. Никто бы не удивился, если бы разыскивали ее саму и затем узнали, что принцесса пила чай на болоте, или заснула на дереве, или пряталась в чьем-то подвале, или пыталась покормить акул, но другое дело – Чинхён. Он почему-то ушел посреди оживленного рабочего дня, когда вместе с братом должен был изготавливать бумажные фонари, что только подогревало интерес.

– Тише, – возмутился Чинги и судорожно прошелся взглядом по посетителям, однако никто не обратил на них внимания.

Кохаку усмехнулась и вышла из лавки, за ней последовали ее люди. Она уверенно направилась в сторону северного выхода из Сонбака, но для начала предстояло миновать шумную ярмарочную площадь.

В нос ударили сильные ароматы, от которых блестели глазки и текли слюнки. Кохаку не удержалась, сошла с намеченного в голове пути и взяла себе и всем сопровождавшим ттокпокки³⁰ на палочках в остром соусе и сразу положила один на язык, стараясь жадно заглотить целиком, но тут же открыла рот и замахала свободной рукой: ттокпокки оказался слишком горячим и острым.

– Принцесса Юнха, вам помочь? – Обеспокоенный евнух Квон забегал вокруг нее, размахивая руками.

– Сама справлюсь, – сквозь зубы пробормотала Кохаку, успев закрыть рот, пока несчастный ттокпокки не вывалился, и еле проглотила, но уже в следующее мгновение припрыгала к другому ларьку и взяла палочку с нанизанной волнами рыбой.

– Всем по омуку!³¹ – воскликнула она, уже проглотив один и принявшись за второй.

Стражник по фамилии Пак надкусил подостывший ттокпокки и сощурился: слишком острая еда даже для него. В детстве Кохаку не разрешали есть подобную, на ее родине предпочитали пресную.

«Должно быть, бедный Рури питается безвкусной», – пронеслось в ее голове. Привычку есть острое она переняла уже в Сонгусыле, так как любила пробовать все, что привлекало ароматом. Поначалу редкие и необычные блюда она вкушала вместе с генералом Ю, тот сам часто привозил какие-то изысканные продукты и просил слуг приготовить. Однако после его отъезда в Хунсюй братьями Кохаку по еде стали именно Чинхён и Чинги, которые тогда только прибыли в Сонбак, обосновались в лавке и постепенно осваивались.

– Угощайтесь, принцесса Юнха, – с улыбкой проговорила женщина, которая и торговала омуком. – Счастливого праздника урожая!

– Мгм, сфастливого, – ответила Кохаку с набитым ртом, а затем посмотрела на свою служанку. – Хеджин-а, твой брат же любит сладкое? Возьми для него печенье, я заплачу.

Ее брат, правда, находился здесь – Мёнхо, один из стражников, с которым она играла в хольччак. Им в принципе не разрешалось есть на посту, пока их не сменят другие, поэтому открыто Кохаку накормила их только ттокпокки и омуком, а печенье решила оставить Хеджин.

Служанка переглянулась с братом и мило улыбнулась.

– Вы очень щедры, принцесса Юнха. – Она вежливо поклонилась, осторожно надкусив свой остывший ттокпокки.

На удивление, ни в одной лавке Кохаку не заметила пирожков сонпхён³², которые всегда ела в этот день. По традиции их готовили дома в кругу семьи и вместе собирались за столом, вероятно, поэтому на улице их и не продавали, но возвращаться во дворец она не спешила. Ни капли не расстраиваясь, Кохаку решила довольствоваться другими сладостями, сгрызла несколько печенек и попросила завернуть лакомство для своей служанки и ее брата.

– А вас чем угостить? – обратилась она к евнуху и стражникам.

– Принцесса Юнха очень щедры! – в унисон повторили все пятеро.

Их глаза тоже разбегались по обильным уличным блюдам, но юноши не могли себе позволить оставить принцессу и что-нибудь купить самостоятельно. Зато и отказать было невежливо, поэтому Кохаку решила хоть так угостить их, так как сама собиралась наесться и нагуляться.

Младший из них, Чха Юнмин, очень похожий на наложницу Чха, с удовольствием грыз омук, а вот к ттокпокки не притронулся.

Вдруг краем глаза на другой стороне улицы Кохаку заметила юношу в длинных темно-синих одеяниях, которые сильно отличались от узкой одежды жителей Сонбака. Распущенные темные волосы развевались на ветру, а прекрасное лицо привлекало к себе внимание женщин – те подходили к нему и заводили разговор.

Осознав, что это был Рури, Кохаку застыла на месте и не знала, что делать и как реагировать. Она злилась, что ее заперли во дворце и приставили стражников, но при этом была рада его видеть, а теперь еще и ревновала к окружившим его людям. И что им всем понадобилось от ее друга детства и вдобавок монаха?

Однако рваться к ним она не спешила. Рури в ее сторону не смотрел вообще и, вероятно, в такой толпе даже не заметил, только головой кивал и что-то коротко отвечал. Над ними покачивались бумажные фонарики с прикрепленными колосьями, связанные друг с другом веревками, – именно на них уставился Рури, лишь бы не пересекаться взглядами с окружающими. По крайней мере, такое впечатление сложилось у Кохаку.

Она решила сначала разобраться с Ю Сынвоном, а затем уже взяться за Рури.

Кохаку юркнула за прилавок и поскорее скрылась в толпе, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Сопровождавшие, словно тени, молча и торопливо последовали за ней, а то их принцесса куда-то сильно спешила. Она стремительно покинула ярмарочную площадь и засеменила между домами, не оборачиваясь – так бы только больше взглядов приковала к себе.

– Вы можете в тени держаться, а не открыто за мной идти? – буркнула она едва слышно.

– Принцесса Юнха, мы не теневые убийцы, – ответил один из стражников, однако сопровождавшие прислушались к ее просьбе и разошлись на разное расстояние. Ровно за ней теперь шла только Хеджин, как и большинство слуг следовали за своими господами, а евнух Квон и стражники держались подальше, словно их ничего не связывало.

Однако у выхода из города они резко приблизились и окружили ее.

– Принцесса Юнха, дальше нельзя.

У нее чуть челюсть не отвалилась.

– Вы издеваетесь?! – возмутилась она и махнула руками. – Вы же знали, что мы уходим из Сонбака, и только сейчас решили запретить?!

Янтарные глаза сердито пылали под ярким солнцем.

– М-мы же все равно сопровождаем принцессу, пройдемся недалеко, – неуверенно вмешался евнух Квон. Должно быть, чувствовал вину перед своей госпожой: отчасти из-за него она две недели сидела взаперти.

Пока он говорил, Кохаку ловко скользнула между двумя стражниками и умчалась к выходу, где пролетела мимо охраны города.

– Принцесса! – едва моргнув, закричала Хеджин и понеслась за ней.

– Принцесса Юнха, стойте!

– Ни за что!

Она не оборачивалась, чтобы не тратить времени, а спешила к ближайшему болоту, привыкшая к подобным гонкам. Спохватившиеся стражники не отставали, но и догнать не могли, поэтому вынужденно бежали следом. Ветер дул в спину и только заставлял ускоряться; Кохаку ощущала себя по-настоящему свободной. Если бы не верная охрана, она бы немного расслабилась, вытянула руки в стороны, позволила бы порывам подтолкнуть ее, но топот позади напоминал о суровой реальности.

Судя по доносившимся сзади крикам, Хеджин и евнух Квон отстали, а кто-то из стражников по-прежнему дышал в спину. Они бежали молча и не тратили энергию на слова, но Кохаку прекрасно слышала их шаги. Как только на горизонте показалось болото, она завопила на всю округу:

– Чинхён-а!

Птицы закричали и взлетели с деревьев, перья посыпались на землю. Даже если Чинхён находился где-то далеко, голос Кохаку разнесся по всему лесу и поднял на уши всех его обитателей. Она выбежала к болоту и едва успела затормозить, чуть носом не полетев в самую грязь.

– Нуним? – удивился Чинхён, который сидел на земле среди высокой травы, где его почти не было видно. Перед ним стояла темная курильница, из которой исходил насыщенный аромат каких-то масел.

– Принцесса Юнха, мы возвращаемся в Сонбак, – заявили стражники, в тот же миг догнав Кохаку.

– Да подождите вы! – возмутилась она и обернулась к другу. – Чинхён-а, помощь нужна. Что ты вообще на болоте забыл?

Успев подняться на ноги, он спрятал руки за спиной и опустил голову. Кохаку изогнула брови, чуя, что пахнет неладным, и настойчиво добавила:

– Выкладывай.

Стражники окружили ее, но не спешили хватать и насильно тащить в город. Хеджин и евнуха Квона видно не было. Волны беспокойства исходили от Чинхёна, но в итоге он сдался и после протяжного вздоха заговорил:

– В лавке завелись мерзкие насекомые, как их?.. Твой друг монах назвал их хицу-что-то-там-но-муши, кажется. Они выгрызли все кисти и бумагу, искупались в чернилах и выпили их.

– Хицубокуси-но-муси³³ тогда, – перебила его Кохаку: именно эти иероглифы без насекомого она написала на колокольчике в лавке – и не позволила договорить, так как осознала, что речь шла о Рури. – При чем тут он?!

Чинхён, на чьей щеке осталось пятно от чернил, замялся, но все-таки продолжил:

– В общем, поначалу я пытался травить их как обычных насекомых, но ничего не вышло. Затем по Сонбаку пошли слухи, что монах отлавливает нечисть за небольшую плату, и им оказался твой друг Шуаньму. – Как и Кохаку, Чинхён тоже не мог правильно выговорить нынешнее имя Рури. – Тогда я обратился к нему. Насекомые, нечисть – какая разница? Правда, в итоге эти вредители все-таки оказались нечистью из… как его там? Чаньмо?³⁴ – В диалекте Сонгусыля в основном встречались шипящие звуки вместо свистящих, «сю» произносили как «шу», ничего похожего на «ц» у них и вовсе не было. Сложное название Цзяожи вошло в обиход за последние двадцать лет лишь потому, что монахи охотились на нечисть и пользовались расположением короля.

Кохаку на мгновение открыла рот, но заставила себя прикусить губу и промолчать, пока ее друг продолжал:

– Не суть, монах Шуаньму поймал их в этот мешок. Чтобы избавиться от них, мне нужно очиститься, – Чинхён указал рукой на курильницу, стоявшую у его ног, – и выпустить этих муши на болоте.

Вторую руку он вытащил из-за спины и показал крепко завязанный мешок, в котором, должно быть, и сидели хицубокуси-но-муси. Кохаку сглотнула и потерла лицо, надавливая ладонями на веки, слабо улыбнулась, однако не смогла справиться с образами перед глазами.

Нахлынули воспоминания из далекого прошлого.

Она сидит на напольной подушке за низким столиком – перед ней лежат дощечки для письма, тушечница и кисть – и скучающе смотрит в закрытое окно. Солнечные лучи стараются прорваться через рисовую бумагу и манят своим светом и теплом, тени рисуют узоры на ее рукавах.

Женщина с длинными белыми волосами, связанными красной лентой на уровне колен, осторожно стукает ее тонкой палочкой по голове и привлекает к себе внимание. Ее пушистые уши умиротворенно расслаблены, в то время как все девять хвостов угрожающе приподняты.

– Кохаку, – строгим, но одновременно мелодичным голосом окликает женщина, – какие три иероглифа я сказала прописывать?

Кохаку отрывается от окна и виновато прижимает собственные лисьи уши к голове.

– Ти?..³⁵ – называет она первое, что приходит на ум, и чувствует, как взгляды остальных детей устремляются в ее сторону.

Белая лисица принимает ее ответ и складывает руки, покачивая своей палкой, но хитро прищуривается и снова спрашивает:

– Почему я сказала прописывать этот?

Дети откладывают кисточки и с интересом наблюдают за Кохаку, пока сэнсэй³⁶ прохаживается среди их столов.

– Потому что мы должны знать обо всем!

От ее слов так и исходит уверенность.

– Какой второй? – настойчиво продолжает белая лисица.

Скучающая Кохаку пропустила весь урок мимо ушей: манящее солнышко и безграничный океан всего в шаге от нее, а она вынуждена сидеть на занятии.

– Эм… – задумчиво тянет она, а кто-то из детей шепчет:

– Ты близка!

И ловит на себе сердитый взгляд белой лисицы.

– Ан!³⁷ – тут же всплывает в памяти Кохаку, и она сразу выкрикивает свой ответ. – Милосердно относиться ко всему живому!

Белая лисица возвращается к ученице и наклоняется к ней со следующим вопросом:

– Какой же третий?

Кохаку осознает, что больше не помнит ничего, в голове одна пустота, встревоженно оглядывает остальных детей, но те опускают уши и отворачиваются. Кажется, и они не назвали бы все три.

Вдруг рвется бумага сёдзи³⁸ по всей длине, и в комнату с радостными криками вваливаются два рогатых мальчика, едва научившихся бегать. Один из них держит перед собой зажатые ладони и восторженно восклицает:

– Я поймал хицубокуси-но-муси!

Мгновение он гордо стоит и оглядывает детей старше него всего на пару лет, в следующее спотыкается и летит носом в пол, разжимает руки, чтобы смягчить падение, а шустрое насекомое, внешне напоминающее муху, стремглав вырывается на свободу, несется к первому попавшемуся бамбуковому свитку и сразу же в него вгрызается. Возле головы белой лисицы вспыхивают два круглых алых огонька, в то время как глаза ее прикрыты.

– Тэнран и Рури! – сердито кричит она и хватает двух мальчиков за их длинные чешуйчатые хвосты. – Чтоб ноги здесь вашей не было, пока не подрастете!

Кохаку прикусила губу, сдерживая смех. От одного теплого воспоминания на душе вдруг стало так легко, но вслед за этим ее накрыла печаль, глаза защипало. Они погибли. Почти все.

Она снова сглотнула и, подавившись слюной, закашлялась.

– Принцесса Юнха, – обеспокоенно позвала ее Хеджин и погладила по спине. Служанка и евнух Квон уже успели догнать их. – Что-то случилось?

– Нет, – задумчиво произнесла Кохаку и взглянула Чинхёну в глаза. – Можно мне мешок?

Он посмотрел на нее с подозрением.

– Тут, конечно, пахнет благовониями, но эти вредители могут прилипнуть и к нуне.

Кохаку прищурилась, многозначительно улыбнулась и выхватила мешок из рук друга:

– Они для Ю Сынвона.

Повисла тишина. Люди принцессы и не планировали никак объяснять действия своей госпожи, а вот Чинхён в ужасе воскликнул:

– Нуна собирается подсунуть их генералу Ю?!

– Еще как.

– Теперь принцесса Юнха соизволит вернуться в город? – вмешался в разговор один из стражников.

– Пожалуй, да, Сок Чонхён.

Однако юноша, как и все остальные, застыл на месте. Кохаку сделала пару шагов в сторону, но была вынуждена развернуться, так как никто за ней не пошел. Ее вопросительный взгляд скользнул по присутствующим, а Чонхён спросил с недоумением:

– Принцесса Юнха помнит мое имя?

– Конечно, – уверенно заявила она, разглядывая мешок в руках. Она боролась с желанием открыть его прямо сейчас и взглянуть на редкое насекомое, любившее поедать священные свитки на ее родине.

– А мое? – спросил стражник примерно его возраста, но понял, что проявил неуважение, и виновато опустил голову.

Кохаку тихо вздохнула. Несколько дней назад они играли в хольччак, используя собранные на земле грязные камни, весело смеялись, а сейчас между стражниками и принцессой вновь возник барьер неравенства. Конечно, она его помнила: как она могла не знать брата своей служанки? Хеджин как раз сердито смотрела на Мёнхо. Кохаку живо ответила:

– Кан Мёнхо, – и, предупреждая последовавшие вопросы, она указала на младшего: – Чха Юнмин.

Этот происходил из рода наложницы Чха, ее матери, поэтому она не сомневалась.

Затем обернулась к самому старшему из стражников и слегка наклонила голову набок.

– Пак… – задумчиво произнесла имя, копаясь в своей памяти. Она не помнила, чтобы кто-либо при ней обращался к нему, слышала лишь фамилию, поэтому и назвала ее.

– Меня тоже зовут Чонхён, принцесса Юнха. – Он почтительно склонил голову, ничуть не обижаясь и, наоборот, питая к принцессе уважение за то, что та помнила фамилию простого стражника.

– Какое популярное имя³⁹, – заключила Кохаку под их добрые улыбки и перекинула мешок из одной руки в другую. – Идем скорее, пока Ю Сынвон не опередил нас.

Раз Чинхёну было незачем оставаться, он вернулся в столицу вместе с ними, однако у городской стены раздался писк: на ногу принцессы забрался мышонок. Стражники обнажили мечи, готовые защищать свою госпожу, в то время как та опустилась на корточки и взяла грызуна на руки с восклицанием:

– Мышонок, ты живой! Что ты здесь делаешь?

– Монах беспокоился о тебе, принцесса, – пропищал он и лапками почесал свои усики.

– Рури видел меня в городе?!

Она успела и обрадоваться, и расстроиться: как он мог заметить ее и не поздороваться? Мог бы догнать, а не болтать с симпатичными горожанками, разодевшимися в лучшие ханбоки на праздник!

Но мышонок быстро прервал поток ее мыслей:

– Нет, только я.

– Ты все время был с ним?

– Да.

Кохаку приподняла голову и заметила, как Хеджин – обычно храбрая, но сейчас испугавшаяся грызуна – спряталась за спиной своего брата, в то время как евнух Квон, уже знакомый с этим зверьком, находился ближе всех.

Она сглотнула и осторожно погладила его по голове.

– И как он?

– Беспокоится о принцессе, ловит плохих существ, кормит этого Чика, – пропищал он, перечисляя дела Рури.

– Чика? – переспросила Кохаку, как только он замолчал. – Тебя зовут Чик?⁴⁰

– Монах дал мне это имя.

Она застыла на месте, но затем сложилась пополам, продолжая держать в одной руке мышонка, а во второй – мешочек. Стражники обеспокоенно приблизились, вновь готовясь обнажать мечи, но по улице пронесся заливистый смех:

– Ох, Рури…

В ее голове вертелись мысли, от которых она долгие годы отмахивалась, прятала в глубине души:

«Как же мне не хватает тех беззаботных дней, когда мы носились по побережью и собирали ракушки, ты прятался в море и выпрыгивал, хотел напугать меня, но я же видела твои глаза в глубине. И все равно притворялась, что боюсь. Сейчас бы обратно на урок каллиграфии, а вы бы с братом ворвались со своими насекомыми и привели верховную лису в бешенство. Я хочу домой, Рури…»

Она смеялась, а на глазах выступили слезы. Кохаку щурилась и трясла головой, делая вид, что веселится, и частично это было правдой, но вместе с тем она старалась скрыть следы нахлынувшей печали.

– Принцесса? – пискляво, но тихо позвал Чик и погладил ее ладонь своей лапкой – малыш пытался успокоить ее. Он лучше кого-либо из присутствовавших ощутил, как она содрогалась не только от смеха, но и от боли.

Продолжая держать глаза закрытыми, Кохаку распрямилась и заявила:

– Нам пора к Ю Сынвону.

После этих слов она решительно вошла в Сонбак, позволяя ветру высушить остатки слез.

Павильон Памяти находился в противоположном конце города, неподалеку от резиденций известных чиновников и генералов, обнесенных высоким забором. Вокруг некоторых из них даже протекал ров. Пришли они туда только к вечеру: солнце еще не село, но неторопливо склонялось к горизонту, небо покрылось ярко-оранжевыми разводами. Пение птиц еще доносилось до ушей горожан, как и шелест листьев от несильного ветерка.

На подходе к резиденции носа Кохаку коснулся чарующий аромат цветов – не такой насыщенный и опьяняющий, как в разрушенном храме, а нежный и приятный. Она бы с радостью растворилась в этом запахе и позволила воспоминаниям унести ее в далекое прошлое – туда, где не было огня и дыма. Где они с Рури и Тэнраном носились по побережью, собирали ракушки и ловили насекомых, кувыркались на траве и втайне от родителей пытались подняться на высокую гору, чья заснеженная вершина манила своим величием. Этот запах напоминал ей о доме.

Кохаку не помнила, какие конкретно цветы там росли, однако их аромат укрывал весь остров нежным благоуханием.

Именно поэтому она бы не посмела навредить цветам в Павильоне Памяти и никогда бы в жизни не подожгла, а сам дом, хоть ничего плохого он ей и не сделал, могла бы немного подпортить. Самую малость. Поскольку они уже находились в Сонбаке и не собирались его покидать, Кохаку попросила стражников, а вместе с ними Хеджин и евнуха Квона, остаться в стороне, чтобы не привлекать лишнего внимания, пока она воплотит план мести. Вместе с Чиком на плече и мешком в руке она неторопливо потянула веревку, наслаждаясь коварностью своей задумки. Однажды эти насекомые сорвали урок верховной лисы, а теперь порезвятся с документами генерала.

Вслушиваясь в жужжание хицубокуси-но-муси и смакуя чувство мести, Кохаку уже собиралась выпустить надоедливых насекомых, представляя хруст бумаги, съеденные концы и слизанные чернила. Вот только самодовольный мужской голос испортил торжественный момент:

– Принцесса Юнха, какая неожиданная встреча!

Кохаку вздрогнула, но быстро справилась с волнением, виновато опустила веки и мило улыбнулась, пока мышонок прятался в ее косе.

Генерал Ю вернулся.

Глава 5. Лазурит на празднике урожая

По сравнению с предыдущими тихими днями Сонбак преобразился: на улицах звучали звонкие голоса и смех, торговцы заманивали людей активными и радостными восклицаниями, предлагали попробовать их товар. Несмотря на недавнее убийство женщины и поимку виновника, столицу Сонгусыля наполнили радость и веселье: все с предвкушением встречали праздник урожая и украшали дома собранными колосками. Подобные узоры Сюаньму замечал и на одеждах горожан.

Первую неделю люди только и говорили о жестоком убийстве, не разрешали детям выходить без присмотра, боялись за своих близких. Сюаньму нужны были средства на еду и жилье, поэтому он изгонял для местных мелкую нечисть и слышал всякие сплетни. Для ночлега выбрал постоялый двор со сложным названием, которое хозяин перевел для него как «Морской ветер»⁴¹. Здесь он собирался дождаться приговора и со спокойной душой вернуться в Цзяожи… Правда, не до конца спокойной.

В своих снах Сюаньму по-прежнему видел разочарованный взгляд янтарных глаз, с обладательницей которых они расстались не на доброй ноте. Он не хотел уезжать, не попрощавшись и не объяснившись с ней.

Вновь вспоминая о нуне – и вовсе не о том, куда полезли ее руки, – он сидел за столом на скамье возле тихой чайной. Из-за ярмарки в честь праздника урожая везде было шумно, поэтому пришлось потратить некоторое время, чтобы найти спокойное место. Старался сконцентрироваться не на голосах, а на доносившейся отовсюду веселой мелодии, шуме стукающихся друг о друга бумажных фонариков, висевших над головой. Однако под вечер люди заняли все места и в чайной, находившейся на окраине. В этот день вернулся некий генерал Ю со своими солдатами, и каждый житель столицы с восхищением обсуждал это событие и вспоминал подвиги знаменитого генерала.

Сколько Сюаньму ни старался отвлечься от мирской суеты, его чаепитие прервали встревоженные возгласы:

– Господин монах, господин монах, беда! Принцесса!

Он сразу узнал пухлого евнуха в зеленом, служившего нуне. Запыхавшись, тот остановился возле его скамьи и схватился за живот. Сюаньму резким движением руки с грохотом поставил пиалу с недопитым травяным чаем и встревоженно поднялся.

– Что случилось с принцессой?

Евнух махнул рукой и оперся о стол, пытаясь отдышаться, но быстро убрал ее и поклонился – определенно не привык к подобным пробежкам, но старался не нарушать этикет. Должно быть, нуна разрешала своим слугам в ее присутствии вести себя свободно. Внешне Сюаньму сохранял невозмутимый вид, но внутри все сжималось, сердце дрожало, как осенний лист от ветра. Не успел он получить внятный ответ, как из рукава пухлого евнуха вылез мышонок, которому он дал имя Чжи́ и пискнул:

– Принцесса передает, что угодила в ловушку генерала.

– Где она? – холодно спросил Сюаньму, стараясь не раскрывать своего беспокойства.

Он совершенно не представлял, каким человеком был этот знаменитый генерал, стоило ли переживать насчет него. К тому же неужели нуна в очередной раз сбежала?.. Сюаньму слышал, что ее заперли во дворце^: жители Сонбака любили обсуждать принцессу Юнху и всегда хорошо отзывались о ней, в том числе говорили о ее заключении.

Когда монахи совершали что-то неправильное, их пороли и лишали еды, заставляли сидеть в уединении и размышлять над ошибками, но Сюаньму не знал, как наказывали королевских особ. Он не хотел, чтобы нуна страдала. И был готов отгрызть конечности тому, кто посмеет прикоснуться к ней. Сюаньму встряхнул головой, не понимая, что на него нашло.

Евнух наконец-то начал приходить в себя и смог ответить:

– Я отведу.

Сюаньму слышал его тяжелое дыхание, но тот все равно спешил на помощь к своей госпоже, чем вызвал уважение монаха. Мышонок Чжи вновь спрятался в его зеленых одеждах и не показывал носа.

Быстро пробежав весь Сонбак и выйдя к улице с высокими заборами, за которыми наверняка жили зажиточные горожане, они подошли к небольшому светлому домику с огромным садом из белых цветов, у его стен стояли королевские стражники. До Сюаньму не сразу донесся легкий сладковатый аромат, только ближе к входу, однако стоило этому произойти, как перед глазами мелькнуло море, пушистые белые хвосты, послышался детский смех. Видение исчезло, как утренний туман, стоило ему моргнуть. Не успел Сюаньму задуматься об увиденном, как из домика раздался радостный голос нуны:

– Монах Шуаньму, какая неожиданность!

Все-таки искаженное «Шуаньму» звучало гораздо хуже, чем «Рури».

Он вынырнул из пучины странных, смутно знакомых образов и более ясным взглядом посмотрел в открытое окно, из которого махала нуна. Дверь отворилась, и на пороге появилась фигура в темных одеяниях со сверкающими в лучах солнца металлическими наручами и другими подобными элементами. Несмотря на внушительный доспех, передвигался человек свободно и бесшумно. Часть волос была убрана в высокий хвост, также украшенный заколкой, остальные ровным черным водопадом ниспадали на плечи. Должно быть, перед Сюаньму предстал сам генерал Ю.

– Монах Шуаньму, – прозвучал его мелодичный голос, – принцесса Юнха много успела рассказать о вас, зачем пожаловали?

Пока он говорил, скрестив руки на груди, запыхавшийся евнух уважительно поклонился, прошмыгнул мимо него и с опущенной головой зашел к своей госпоже.

Не было похоже, чтобы нуне угрожала какая-то опасность.

– Принцесса в порядке, поэтому я пойду, – проглотив подступившую обиду, заключил Сюаньму и развернулся.

– Нет! – решительно крикнула нуна и выбежала во двор. Ее недовольный взгляд устремился к молодому мужчине в черном. – Так вы хотите отблагодарить моего спасителя, генерал Ю?

Она фыркнула и в следующий миг уже оказалась возле Сюаньму, потянула его за руку назад, но вдруг замерла на месте и усмехнулась:

– А знаете, генерал Ю, пожалуй, мы пойдем, не будем вас задерживать.

Сюаньму видел, как тот сердито смотрит на их руки, словно желая испепелить, но после этих слов улыбнулся.

– Что вы, монах Шуаньму спас жизнь моей будущей невесты, как я могу не отблагодарить его и не пригласить выпить с нами чай?

Невеста…

Это слово заставило Сюаньму вздрогнуть. Он невольно бросил краткий взгляд на нуну, затем повернулся к генералу, что стоял с гордо поднятой головой и самодовольной улыбкой, и сглотнул. Чего еще мог ожидать простой человек, пусть и совершеннолетний? Вдобавок монах. Уж точно не свадьбы с принцессой другого королевства. Но почему тогда в его горле встал ком? Он еле сдержался, чтобы не стукнуть несколько раз кулаком по груди, и перевел взгляд на белые цветы, стараясь отвлечься. Сконцентрировался на их благоухающем аромате, однако недавние образы больше не возникали перед глазами.

Пальцы нуны на его руке сжались. Ее дыхание стало тяжелым, и она возмутилась:

– Вашей невестой? Это когда нас поженить успели?!

Генерал Ю приподнял бровь, а нуна только сильнее вцепилась в руку монаха. Евнух и какая-то девушка, выглянувшая из дома, по всей видимости служанка, встали за ее спиной и попытались утихомирить свою госпожу, напоминая об этикете и правилах приличия.

– Принцесса Юнха, неужели король не сообщил вам?

Голос генерала звучал спокойно, местами даже высокомерно. Этот человек не показался Сюаньму плохим, однако по нему было видно, что тот ощущал себя победителем: гордо держался, уверенно говорил и радовался своему преимуществу. Монах бы не удивился, если бы генерал сумел выкарабкаться из безвыходной ситуации и заодно вывел своих подчиненных, – такая сильная аура предводителя окутывала его. Но это было лишь первым впечатлением.

– Мне нет дела до того, что там сказал король, – сердито фыркнула нуна и попыталась утянуть Сюаньму за собой, подальше от дома генерала, только Сюаньму остался стоять на месте.

– Оя-оя, – с веселостью в голосе среагировал генерал Ю. – Нельзя так говорить про короля, принцесса Юнха, иначе последует наказание.

Однако его слова не убедили нуну.

– Чихала я на ваши правила и наказания, у меня другие планы на жизнь.

Сюаньму не заметил, как все произошло. Вот генерал Ю стоял на пороге дома со скрещенными на груди руками, а в следующий миг с самодовольной улыбкой уже наклонялся к лицу нуны. Та пискнула и спряталась за спиной монаха, цепляясь за его темно-синий халат обеими руками и упираясь носом в его плечо. Взгляды Сюаньму и генерала пересеклись. В насыщенных золотисто-янтарных глазах – почти такого же цвета, как у нуны, только чуть светлее, – отчетливо читалось недовольство, однако затем на его лице проявилась улыбка.

– Какие же планы у принцессы? – поинтересовался он, прекрасно владея собой.

– Не ваше дело, генерал Ю.

Нуна перестала прятаться за спиной монаха, теперь уже решительно схватила его за локоть и потащила прочь. Сюаньму позволил сдвинуть себя с места, их тут же окружили четыре стражника, однако не попытались остановить, а лишь последовали за ними вместе с евнухом и служанкой.

Сюаньму не понимал, почему нуна так холодно относилась к знаменитому генералу, которым восхищались жители Сонбака, но при этом очень тепло общалась с каким-то незнакомым монахом из другой страны.

Не успел небольшой отряд уйти, как генерал снова обратился к нуне:

– А что мне делать с вашим подарочком, принцесса Юнха?

В его руке оказался небольшой, крепко завязанный мешочек, который он придерживал двумя пальцами и помахивал из стороны в сторону.

Сюаньму знал, что это.

Более того, именно он этим утром поймал назойливых хицубокуси-но-муси в лавке свитков и чернил и отправил хозяина, друга нуны, с благовониями к водоему для их изгнания. Эти насекомые-яогуаи любили заглядывать к монахам в библиотеки и поедать ценные старинные трактаты, питались также и чернилами, выгрызали волоски из кистей. Но даже так шифу предпочитал изгонять вредителей, а не убивать, хотя те сгорали от пламени талисманов, поэтому рассказал своим ученикам о специальных благовониях. Если оставить хицубокуси-но-муси у водоема, то насекомые потеряют след и не скоро прилетят вновь.

А теперь по неведомым причинам мешочек оказался в руках генерала Ю, который только сегодня вернулся в Сонбак.

Сюаньму ничуть не злился на друга нуны: он привык, что далеко не все люди прислушивались к его советам и повторно выпускали нечисть на волю. Но все равно испытал легкое разочарование и ощущение привычного, что опять придется потрудиться.

– Лучше отдайте… – вмешался Сюаньму, желая забрать мешочек и избавить генерала от проблем, однако тот чуть свел брови и уставился на него.

– Попрошу уважаемого монаха не вмешиваться в наши с принцессой дела.

Сюаньму, которому общение и так давалось с большим трудом, захлопнул рот, но обиды по-прежнему не затаил. Он, простой монах из Цзяожи, не мог ни на что претендовать.

Однако принцесса Сонгусыля считала иначе. Она отпустила его руку и, громко топая, сердито подошла к генералу, словно собиралась бросить ему вызов.

– Немедленно извинись, Ю Сынвон, и не смей так общаться с моим другом.

По спине Сюаньму пробежал холодок, хотя этими словами вообще-то защищали его.

Генерал Ю не стал превращать небольшое недоразумение в ссору, а немедленно повернулся к Сюаньму и слегка опустил голову.