Read the book: «Биографическая заметка об Эллисе и Эктоне Беллах»

Считалось, что на самом деле все работы, опубликованные под именами Каррер, Эллис и Эктон Белл, были написаны одним человеком. Я стремилась исправить эту ошибку несколькими словами оговорки в предисловии к третьей редакции «Джейн Эйр». Эти слова, как оказалось, также не завоевали общего доверия и сейчас, и по случаю переиздания «Грозового перевала» и «Агнес Грей»¹ мне посоветовали определить, как по-настоящему обстоит дело.

В действительности я полагаю, что время неясности, сопутствующее этим двум именам – Эллис и Эктон – ушло. Маленькая тайна, которая прежде уступала некоему безвредному удовольствию, больше не интересна, обстоятельства изменились, и тогда моим долгом стало вкратце объяснить источник авторства книг, написанных Каррером, Эллисом и Эктоном Беллами.

Около пяти лет назад² две мои сестры и я после довольно длительного периода разлуки воссоединились дома. Мы жили в удалённом óкруге, где образование давало небольшое развитие и где у нас, следовательно, не было стимула искать социальные связи за пределам нашего домашнего круга, мы всецело полагались сами на себя и друг на друга, на книги и учёбу, чтобы скрасить свою жизнь и чем-то себя занять. Высочайший стимул, как и главное жизненное удовольствие, знакомое нам с детства, лежал в попытках литературных сочинений; раньше мы показывали друг другу наши произведения, но в последние годы эта привычка советоваться и общаться сошла на нет; и поэтому мы не достигли вершины духовного развития, как могли бы, действуя сообща.

Однажды осенью 1845 года я случайно обнаружила значительное количество стихов в рукописях моей сестры Эмили. Конечно же, я не была удивлена, зная, что она умела и писала стихи. Я просмотрела их все и что-то большее, чем удивление, охватило меня, – глубокое убеждение, что это не были ни обычные излияния, ни всё то, что обычно пишут поэтичные женщины. До моего слуха они донесли особенную музыку – дикую, меланхоличную и возносящую.

Моя сестра Эмили не была человеком с распахнутой настежь душой, в закоулки ума и чувств которого могли бы бесцеремонно вторгаться даже самые близкие и дорогие люди. Долгие часы ушли у меня на то, чтобы примирить её со сделанным мною открытием, и целые дни, чтобы убедить, что такие стихи заслуживали публикации. Я знала, однако, что в таком уме, как у неё, обязательно должна была присутствовать тайная искра благородных амбиций, и отказалась от своих попыток, чтобы не отбить охоту раздуть эту искру в пламя.

Между тем, моя младшая сестра, не слишком афишируя, создала несколько собственных произведений, намекая на то, что поскольку Эмили доставила мне удовольствие своими стихами, я могла бы посмотреть и её. Я не могла не быть пристрастным судьёй и всё же я сочла, что эти стихи также наполнены собственным милым и искренним воодушевлением³.

Мы очень давно лелеяли мечту о дне, когда мы станем авторами. Эта мечта, никогда не оставленная, даже когда нас разделяло расстояние и поглощающие обязанности занимали нас, сейчас внезапно приобрела силу и постоянство; она приняла характер решимости. Мы договорились привести в порядок небольшой сборник наших стихов и, если получится, напечатать их.

Противясь личной известности, мы завуалировали наши имена под этими именами Каррер, Эллис и Эктон Белл; Такой двусмысленный выбор был продиктован в некотором роде добросовестным заблуждением о том, что христианские имена положительно должны быть мужскими. Было решено скрыть, что мы женщины, поскольку даже с учётом предположения об отсутствии в нашей манере письма и раздумий чего-либо «женского», мы смутно подозревали вероятность предвзятого отношения к женщинам-авторам; мы замечали, что критики порою используют личность как средство для наказания или, напротив, для награды, лести, что не является истинной похвалой.

Издание нашей маленькой книги было тяжёлой работой. Как и ожидалось, ни мы, ни наши стихи не были нужны никому, но мы были к этому готовы с самого начала нашего пути; сами неопытные, мы усваивали опыт других. Большой головоломкой было получить ответ от издателей, к которым мы обращались. Будучи весьма обеспокоенной этим препятствием, я рискнула обратиться за советом к господам Чамберсам из Эдинбурга; они, может быть, забыли сейчас это обстоятельство, но я нет, поскольку от них я получила по-деловому короткий, но вежливый и благоразумный совет, по которому мы действовали и, наконец, проложили себе путь.

Книга была напечатана⁴: она едва ли известна, и всё, из-за чего она заслуживает внимания, это стихи Эллиса Белла. Твёрдое убеждение, которое я имела и имею, в ценности этих стихов не получило в действительности подтверждения в наиболее благосклонных критических отзывах, но я остаюсь при своём мнении несмотря ни на что.

Провал не смог разбить нас: чистое стремление достичь успеха дало замечательную энергию существования. Надо было продолжать двигаться вперёд. Каждый из нас приступил к работе над прозаической историей⁵. Так, Эллис Белл создал «Грозовой перевал», Эктон Белл – «Агнес Грей» и Каррер Белл написал свой однотомный рассказ⁶. Эти господа были настойчиво навязчивы перед различными издателями на протяжении полутора лет; обычно судьба их произведений была позорна и они резко отвергались.

Наконец, «Грозовой перевал» и «Агнес Грей» были приняты на условиях разорительных для обоих авторов⁷; книга же Каррера Белла нигде не была принята, не удостоена по заслугам, и нечто вроде холода отчаяния начало вторгаться в его сердце. С жалкой надеждой он обратился в ещё один издательский дом – мистеров Смита и Элдера. Вскоре, гораздо раньше, чем автора научил его жизненный опыт, пришло письмо, которое он открывал в мрачном ожидании найти две безнадёжные строки относительно того что господа Смит и Элдер «не были расположены опубликовать рукопись», но вместо этого он вытащил из конверта письмо на двух страницах. Он с трепетом прочитал его. Это был, в целом, отказ опубликовать его историю по причинам деловым, но в письме достоинства и недостатки произведения обсуждались так обходительно, так внимательно, в таком рациональном стиле, с такой просвещающей разборчивостью, что этот сильный отказ ободрил автора лучше, чем вульгарно выраженное согласие. Было также добавлено, что работа в трёх томах могла бы быть встречена с большим вниманием.

Я как раз заканчивала «Джейн Эйр», над которой я работала, в то время как однотомная повесть утомительно кружила по Лондону: через три недели я отправила её; дружеские и умелые руки её приняли. Это было начало сентября 1847 года и книга успела выйти в свет ещё до конца следующего месяца⁸, в то время как «Грозовой перевал» и «Агнес Грей», работы моих сестёр, которые уже несколько месяцев находились в типографии, всё ещё откладывались под разными предлогами.

Наконец, вышли и они. Критикам не удалось оценить их по справедливости. Незрелая, но настоящая сила, раскрытая в «Грозовом перевале», была едва осознана; его сущность и природа не были поняты; автору было отказано даже в собственной идентичности; говорили, что это более ранняя и грубая проба того же пера, из-под которого вышла «Джейн Эйр». Несправедливая и горестная ошибка! Мы смеялись над ней поначалу, но сейчас я сокрушаюсь над этим. Следовательно, я боюсь появления предубеждения против книги. Писатель, который попытался засунуть низкопробную писанину, свой жалкий второй авторский опыт, в один переплёт с успешным ранним произведением, должно быть чрезмерно тщеславен, и прискорбно безразличен к своей истинной и заслуженной награде. И рецензенты, и публика действительно верят в это, не сомневаюсь, они мрачно восприняли этот обман.

И всё же неправильно думать, будто я жалуюсь; я не смею жаловаться из уважения к памяти сестры. Мое ворчание было бы расценено ею как недостойная и обидная слабость.

Лишь один проблеск в общем потоке критики я должна и рада отметить. Лишь один писатель⁹, обладающий проницательным видением и одарённостью гения, разглядел настоящую сущность «Грозового перевала» и с равной точностью указал на его красоту и недостатки. Слишком часто рецензенты напоминают нам толпу астрологов, халдеев и предсказателей, собирающихся перед «чтением на стене»¹⁰, но неспособных ни понять героев, ни истолковать начертанное. Мы имеем право ликовать, когда, наконец, приходит истинный пророк, человек высокого духа, озарённый светом мудрости и понимания, кто в силах уловить первоначальный смысл «Мене, Мене, Текел, Упарсин»¹¹ (как бы упрощён, как бы затуманен он ни был), и кто может уверенно сказать: «Вот значение слов»¹².

Но даже писатель, на которого я намекаю, ошибся насчёт авторства и оставил мне горечь догадки, что и он имеет в виду мой отказ от былых заслуг (именно заслуг, я полагаю). Могу заверить его, что двусмысленность для меня неприемлема и в этом случае, и в любом другом. Я твердо убеждена – язык дан нам, чтобы делать нашу мысль ясной, а не всячески её вуалировать, порождая сомнения и кривотолки.

«Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» Эктона Белла была принята так же неодобрительно. Этому я не удивлена. Выбор предмета повествования сам по себе был ошибкой. Ничего менее подходящего для натуры писателя и задумать было нельзя. Мотивы, продиктованные этим, были чисты, но, я полагаю, слегка болезненны. На протяжении своей жизни она была вынуждена длительно созерцать жуткие последствия неправильно и злонамеренно применённых талантов и способностей¹³. Она была чувствительна, скрытна и грустна от природы, из-за чего очень глубоко погрузилась в себя и это ей навредило. Она задумывалась над этим до тех пор, пока не поверила, что её долг заключается в воспроизводстве каждой детали (конечно же, с вымышленными персонажами, эпизодами и ситуациями) в качестве предупреждения для других¹⁴. Она ненавидела свою работу, но должна была следовать ей. Любые размышления казались ей потаканием собственным слабостям. Она должна быть честной; она не должна приукрашивать, смягчать или скрывать что-то. Этот глубоко обдуманный вывод был неправильно понят и нанёс ей обиду, которую она перенесла смиренно и стойко, как она всегда переносила неприятности. Она была очень искренней, истинной христианкой, но оттенок религиозной меланхолии наложил печальную тень на её короткую невинную жизнь.

Ни Эллис, ни Эктон ни на минуту не позволяли себе пасть духом от отсутствия поддержки; одну вдохновляла энергия, другой придавало силы упорство. Они обе были готовы попытаться снова. Я с радостью отмечала, что надежда и решимость всё ещё были с ними. Но большие перемены изменили всё: пришло такое несчастье, что и представить было ужасно; оглянуться назад – горе. В самый разгар дня трудяги не справились со своей работой.

Моя сестра Эмили угасла первой¹⁵. Подробности её болезни глубоко запечатлены в моей памяти, но долго размышлять или повествовать о них – выше моих сил. Никогда в своей жизни она не задерживала выполнение задания, стоящего перед ней, не задержала она его и сейчас. Она увяла быстро. Она поторопилась, чтобы оставить нас. Даже погибая физически, духовно она становилась сильнее, чем мы знали её. День за днём, когда я видела, как она страдает, я смотрела на неё с мукой изумления и любви. Я никогда не видела ничего подобного; хотя в действительности же я никогда не видела её такой. Сильнее, чем мужчина, проще, чем ребёнок, она была очень одинока. Ужасно было то, что полная милосердия к другим, себя она не жалела; дух был неумолим к плоти; от дрожащей руки, обессилевших конечностей, увядающих глаз требовалось не меньше, чем в здравии. Находиться рядом, быть свидетелем этому и не осмеливаться просить её поберечь себя было болью, которую словами не выразить.

Два болезненных и жестоких месяца надежды и страха прошли и настал, наконец, день, когда она перетерпела все ужасы и страдания смерти, это сокровище, которое становилось нам дороже и дороже по мере того, как оно таяло на наших глазах. К исходу того дня у нас не стало Эмили, лишь её бренные останки, сожжённые чахоткой. Она умерла 19 декабря 1848 года.

Мы думали, что этого довольно; но мы всецело и самонадеянно ошибались. Она ещё не была похоронена, как заболела Энн. За те две недели, что тело Эмили ещё не было предано земле, мы получили явный намёк, что пора морально готовиться к уходу младшей сестры вслед за старшей. И она прошла тот же самый путь более медленным шагом, но с той же стойкостью и терпением. Я говорила, что она была религиозной, и христианская доктрина, в которую она твёрдо верила, стала её поддержкой в этом самом тягостном путешествии¹⁶. Я свидетель того, как много значила эта поддержка и в её последнем часе, и на всём протяжении этого величайшего испытания, и должна подтвердить, с каким триумфальным спокойствием она прошла через всё. Она умерла 28 мая 1849 года.

Что ещё должна я сказать о них? Я не могу сказать что-то более. Внешне они были две тихие женщины. Совершенно уединённая жизнь дала им скромные манеры и привычки. В натуре Эмили, казалось, встречались крайности силы и простоты. Под незамысловатой культурой, естественными вкусами и непритворной наружностью лежала скрытая сила, способная возбудить мозг и огонь, наполняющий вены героя романа; однако, она не была по-мирскому мудра; её силы не послужили ей в обыденной жизни; она бы не смогла защитить свои самые очевидные права, отстоять свои самые законные преимущества. Между ней и миром всегда должен был находиться переводчик. Её воля не была достаточно гибкой и, в основном, противоречила её интересам. Её характер был великодушным, но тёплым и порывистым; её дух – несгибаемым.

Характер Энн был более мягким и сдержанным. Она хотела силы, огня, оригинальности своей сестры, но была щедро одарена своими собственными добродетелями. Смиренная, самоотречённая, мудрая и задумчивая, сдержанная и молчаливая¹⁷, держащаяся в тени, погружённая в себя и особенно в свои ощущения, укрытая, в некотором роде, монашеским одеянием, от которого редко освобождалась. Ни Эмили, ни Энн не были учёными¹⁸; они не думали наполнять свои кувшины из источников других умов; они всегда писали по зову природы, по велению интуиции исходя из собственных наблюдений, которые их ограниченный опыт был способен накопить. Я могу сложить всё сказанное и сказать, что для посторонних они были ничем, для поверхностных наблюдателей – ещё менее чем ничем, но для тех, кто знал их всю жизнь, в самом близком кругу родственников, они были искренне прекрасными и по-настоящему великими.

Я написала эту заметку, потому что я считаю священным долгом смахнуть пыль с их могильных плит и очистить от грязи их дорогие имена.

Каррер Белл.

19 сентября 1850 года

Перевод Д.В. Мельникова

(под ред. С.А. Киреева)