Read the book: «Повествование о различных путешествиях по Белуджистану, Афганистану и Пенджабу. Том IV»

Name: Повествование о различных путешествиях по Белуджистану, Афганистану и Пенджабу. Том IV
Author: Чарльз Массон

Чарльз Массон

Font::

ЧАРЛЬЗ МАССОН

ПОВЕСТВОВАНИЕ О РАЗЛИЧНЫХ ПУТЕШЕСТВИЯХ

ТОМ IV

МАРШРУТНАЯ КАРТА ПУТЕШЕСТВИЙ МАССОНА

ПОВЕСТВОВАНИЕ О РАЗЛИЧНЫХ ПУТЕШЕСТВИЯХ ПО БЕЛУДЖИСТАНУ, АФГАНИСТАНУ, ПЕНДЖАБУ И КЕЛАТУ

Во время пребывания в этих странах.

К которому добавлены рассказ о восстании в Келате и очерк Восточного Белуджистана.

Чарльз Массон, эсквайр

С большой картой и многочисленными гравюрами.

В четырёх томах.

ТОМ IV

Лондон: Ричард Бентли, Нью-Бёрлингтон-стрит, издатель Её Величества.

1844

ПРЕДИСЛОВИЕ

На следующих страницах содержится краткий рассказ о восстании в Белуджистане — лишь одном эпизоде великой политической драмы, разыгравшейся к западу от Инда, но заслуживающем внимания как предвестник катастрофы, впоследствии происшедшей в Кабуле.

Том завершается очерком Восточного Белуджистана, который, при всём его несовершенстве, может оказаться полезным, если дополнит имеющиеся ныне сведения об этой стране. К нему приложена карта, показывающая маршруты, относящиеся к моей прежней публикации, и в известной мере восполняющая недостаток, на который справедливо указывали.

Лондон, 1 февраля 1843 года.

СОДЕРЖАНИЕ ЧЕТВЁРТОГО ТОМА

ГЛАВА I. С. 1

Цели путешествия. — Выбор маршрута. — Положение в стране. — Рассказ капитана Аутрама. — Обвинения в адрес Рехим-хана. — Отъезд из Карачи. — Путь в Сунмиани. — Приём в Сунмиани. — Встреча с джамом. — Дарбар. — Поведение Рехим-хана. — Настроения в Ласе. — Встреча с Рехим-ханом. — Его удовлетворение. — Оправдание Рехим-хана. — Отъезд из Сунмиани. — Происшествия в Обади. — Пыльный вихрь. — Прибытие в Белу. — Задержки и тревожные слухи. — Нерешительность моего спутника. — Его отъезд. — Брат Мехраб-хана. — Письмо капитана Уоллеса. — Посланец лейтенанта Лавдея. — Встреча с братом Мехраб-хана. — Его бедственное положение и намерения. — Отъезд из Белы. — Размышления о неопределённости, царившей в Ласе. — Учреждение политического агентства и его упразднение.

ГЛАВА II. С. 36

Валипат. — Вступление в горы. — Старый знакомый. — Путь к Миран-Куштеху. — Путь к Баран-Лаку. — Туркабур. — Кала-Дара. — Обзор пути. — День в Кала-Даре. — Подступы к Ваду. — Приём в Ваде. — Прибытие Мир Рахмата. — Его развлечения. — Афганский хаджи. — Легкомыслие Мир Рахмата. — Чернокожие невольники. — Мнения в Ваде. — Возвращение Шир-Махомеда. — Отъезд из Вада. — Сад Иса-хана. — Путь в Багван. — Встреча с Хан-Махомед-ханом. — Свинцовые рудники Каппара. — Гохар-Баста. — Прибытие в Багван. — Любезности Шах-Наваз-хана. — Беседа с ним. — Мир Атта-хан. — Путь в Келат. — Зохвар. — Лакориан. — Гохар-Баста. — Анджира. — Любезный приём в Сохрабе. — Путь в Родинджо. — Приём там. — Прибытие в Келат. — Приветствия друзей. — Замечание лейтенанта Лавдея. — Репутация лейтенанта Лавдея. — Встреча с лейтенантом Лавдеем. — Разговор. — Вторая встреча. — Разговор с мунши Гулам-Хусейном. — Выбор жилища. — Нежелание вновь посещать лейтенанта Лавдея.

ГЛАВА III. С. 77

Положение Келата. — События, приведшие к нему. — Начало отношений с Мехраб-ханом. — Сведения сэра Александра Бёрнса. — Протест против договора. — Взятие Келата и гибель Мехраб-хана. — Перемены в управлении и раздел Келата. — Мнения о виновности или невиновности Мехраб-хана. — Обвинения против него. — Их разбор. — Действия посланника и министра. — Подкуп им наиба Муллы Хасана. — Двуличие и плутовство наиба. — Миссия сэра Александра Бёрнса в Келат. — Её последствия. — Поход войск на Келат. — Продолжающееся плутовство приближённых хана. — Пренебрежение хана оборонительными приготовлениями. — Штурм Келата. — Раскрытие вероломства наиба Муллы Хасана и других. — Наставления Мехраб-хана сыну. — Драгоценности, захваченные в качестве добычи. — Неразумные меры политических властей. — Раздел страны. — Признание Шах-Наваз-хана. — Политическое назначение. — Деятельность лейтенанта Лавдея. — Сын Мехраб-хана — беглец в Харане.

ГЛАВА IV. С. 116

Пребывание в Келате. — Паника в стране. — Прибытие каравана. — Несчастье Яйи, дехвара. — Всеобщее смятение. — Начало восстания и истребление отряда сипаев в Мастунге. — Отказ покинуть Келат. — Действия дароги Гуль-Махомеда. — Тревога в Келате. — Переезд в предместье Баби. — Дарбар Шах-Наваз-хана. — Проживание в саду Атта-Махомеда. — Предосторожности Файз-Ахмеда. — Нападение на Кветту. — Решительность лейтенанта Лича. — Отступление мятежников от Кветты. — Замечание лейтенанта Лавдея. — Меры Шах-Наваз-хана. — Его приёмы. — Интриги в Келате. — Причины недовольства. — Дипломатические промахи в Качи. — Приглашение лейтенанта Лавдея. — Встреча с ним. — Согласие оставаться с ним во время осады. — Хаджи Осман. — Состояние оборонительных сооружений. — Попытки их улучшить. — Расстановка людей на стенах. — Расположение укреплений. — Приготовления.

ГЛАВА V. С. 142

Появление неприятеля. — Немедленная атака. — Отражение нападавших. — Воодушевление людей Камал-хана. — Разговор с Камал-ханом и Хан-Махомедом. — Недостаток великодушия у Шах-Наваз-хана и лейтенанта Лавдея. — Беседа с Мир Бохером. — Устранение его сомнений. — Упражнения с орудиями. — Новое нападение. — Планы мятежников. — Поджог предместий. — Предусмотрительность Асад-хана. — Ожидание штурма. — Приготовления к нему. — Штурм. — Его отражение. — Храбрость Насруллы и отряда сипаев. — Опасность, угрожавшая Шах-Наваз-хану. — Сдача сына Джелал-хана. — Последствия поражения. — Измена части гарнизона. — Посещение места штурма. — Новое нападение. — Лейтенант Лавдей в опасности. — Отражение нападения. — Паника в городе. — Двусмысленное поведение Камал-хана. — Уныние Шах-Наваз-хана. — Прибытие вакиля от мятежников. — Совещание Камал-хана с предводителями мятежников. — Желание Шах-Наваз-хана и Мир Бохера продолжить оборону. — Нерешительность лейтенанта Лавдея. — Распоряжение Шах-Наваз-хана. — Пагубные советы окружения лейтенанта Лавдея. — Посольства лейтенанта Лавдея в лагерь мятежников. — Срыв усилий Шах-Наваз-хана удержать власть. — Плутовство приближённых лейтенанта Лавдея. — Их ликование по поводу его доверчивости. — Отказ лейтенанта Лавдея покинуть Келат. — Известия из Кветты. — Последняя попытка Шах-Наваз-хана убедить лейтенанта Лавдея отправиться с ним. — Новые посольства в лагерь мятежников. — Страх Мир Фати-хана. — Шах-Наваз-хан отправляется в лагерь мятежников. — Его отречение и забота о лейтенанте Лавдее. — Вступление сына Мехраб-хана в город. — Посещение Файз-Ахмеда. — Прощальный визит Шах-Наваз-хана. — Лейтенант Лавдей подносит назары молодому хану и Биби Ганджани. — Его роковые ошибки. — Мои советы и поведение. — Моё дальнейшее пребывание и его причины.

ГЛАВА VI. С. 181

Продолжающиеся заблуждения и предательство. — Разлад среди брахуйских советников. — Назначение Махомед-Сидика. — Приказы из цитадели. — Переписка с капитаном Бином и известия от него. — Продвижение войск к Мобаху. — Их отступление. — Измена хаджи Османа. — Предложения капитана Бина. — Попытки получить письмо к королю. — Упрямые убеждения дароги. — Предполагаемые меры. — Их отклонение. — Отъезд Гафура в Кветту. — Ответы капитана Бина. — Требования к лейтенанту Лавдею. — Последние предательские действия Насруллы. — Замышляемое нападение. — Предварительные шаги. — Нападение из цитадели и окрестных домов. — Ночные события. — Переговоры. — Измена части сипаев. — Меры дароги. — Проникновение в дом. — Перевод лейтенанта Лавдея и меня в цитадель. — Происшествия там. — Встреча с сыном Мехраб-хана. — Помещение, назначенное нам для заключения. — Ликование брахуев. — Утрата имущества и рукописей.

ГЛАВА VII. С. 203

Кровавая комната. — Характер нашего содержания под стражей. — Оскорбления со стороны брахуев. — Шагасси Вали-Махомед. — Обращение с нами. — Слуги лейтенанта Лавдея. — Разочарование дароги. — Встреча с дарогой. — Его предложение. — Условие лейтенанта Лавдея. — Гнев дароги. — Намерение дароги. — Исчезновение Сампата. — Его возвращение. — Подозрения относительно сокровищ и драгоценностей. — Опасность для лейтенанта Лавдея. — Предотвращение её Файз-Ахмедом. — Встреча лейтенанта Лавдея с дарогой. — Письма капитану Бину. — Предполагаемое выступление брахуев из Келата в Мастунг. — Отказ освободить меня из-за высказываний лейтенанта Лавдея. — Прибытие письма и посланца Рехим-хана. — Сожаление посланца. — Прибытие Мир Азем-хана в Келат.

ГЛАВА VIII. С. 220

Отъезд в Мастунг. — Сцена в Келате. — Насрулла. — Молодой хан. — Путь в Мастунг. — Происшествие в Карез-Аманулле. — Прибытие дароги и сардаров. — Встреча с дарогой. — Письма капитана Бина. — Бдительность дароги. — Лейтенанта Лавдея заковывают на ночь. — Злоба Юсуф-хана. — Въезд в Мастунг. — Место заключения. — Встреча с Каликдадом. — Подготовка писем в Кветту. — Сведения о Гулам-хане. — Его прибытие в лагерь. — Перехваченные почтовые отправления. — Негодование брахуев. — Извинения Каликдада за меня. — Встреча с дарогой. — Отчёт о разговоре. — Дополнительные караулы и вызванные ими неприятности. — События в Мастунге. — Недовольство Махомед-хана. — Присоединение вождей Котру и Мир Бохера. — Несчастье майора Клиборна. — Прибытие сайида Мубарак-шаха. — Его инструкции от капитана Бина. — Послабления лейтенанту Лавдею. — Официальная встреча с молодым ханом и сардарами. — Письма капитана Бина. — Негодование брахуев. — Чтение фатихи и решение убить нас. — Опасения лейтенанта Лавдея. — Ужас его слуг. — Добрые услуги раиса Харуна. — Встреча с дарогой. — Ходатайство родных и друзей Рехимдада. — Отвращение, вызванное письмом капитана Бина. — Дарога берёт лейтенанта Лавдея под защиту. — Раис Харун добивается разрешения на мой отъезд в Кветту. — Отъезд из Мастунга. — Происшествия в пути. — Прибытие в Кветту. — Встреча с политическими чиновниками.

ГЛАВА IX. С. 253

Разговор с капитаном Бином. — Помещение под арест. — Необычайность этой меры. — Вопросы капитана Бина. — Встреча с ним. — Причина его поведения. — Впечатления о посланнике и министре. — Бесчеловечное обращение капитана Бина. — Опасения в Кветте. — Письмо посланника и министра. — Поражение брахуев и гибель лейтенанта Лавдея. — Возвращение Келата. — Перемена настроений. — Письма из Калькутты. — Расследование мистера Росса Белла. — Признание капитана Бина. — Завершение расследования мистера Белла. — Его рекомендация правительству. — Поддержка посланника и министра. — Уклончивость правительства. — Великодушие полковника Стейси. — Отъезд из Кветты. — Происшествия в Боланском проходе. — Прибытие в Дадар. — Свидетельство Молахдада. — Путь через Качи. — Положение в стране. — Мир Фати-хан. — Его благодарность и предложения. — Прибытие в Карачи. — Бомбей. — Урегулирование положения в Белуджистане. — Признательность полковника Стейси. — Плоды успешных усилий полковника Стейси. — Отъезд из Бомбея в Англию. — Докладная записка Совету директоров. — Вторая докладная записка. — Результаты. — Заключительные замечания.

ОЧЕРК ВОСТОЧНОГО БЕЛУДЖИСТАНА

ЧАСТЬ I. ГЕОГРАФИЯ. С. 281

Первый, или Западный раздел: Нушки — с. 283; Ханан — с. 286; Мушки — с. 288; Колва — с. 289; Джоу — с. 290; Панджгур — с. 291; Кедж — с. 292.

Второй, или Приморский раздел, с. 294: Лас — с. 296; Хормара — с. 307; Пессани — с. 308.

Третий, или Центральный раздел: Сахараван — с. 309; Шалл — с. 311; Мастунг — с. 313; Мангачар — с. 315; Дашт-Бидовлат — с. 318; Келат и окрестности — с. 319; округа в горах между Сахараваном и Кач-Гандавой — с. 322; округа в горной местности к западу от Сахаравана — с. 324; Джалаван — с. 327.

Четвёртый, или Восточный раздел: Кач-Гандава — с. 329; Харанд и Даджил — с. 335.

ЧАСТЬ II. ПЛЕМЕНА ВОСТОЧНОГО БЕЛУДЖИСТАНА. С. 336

Раздел I. Племена западных провинций — с. 340; раздел II. Племена Сахаравана — с. 340; раздел III. Племена Джалавана — с. 345; риндские племена Кач-Гандавы — с. 346; джеты Кач-Гандавы — с. 351; лумри Ласа — с. 352; приморские племена морских портов — с. 353; дехвары столицы и постоянных поселений — с. 353; афганцы Шалла — с. 353.

ЧАСТЬ III. УПРАВЛЕНИЕ И ИСТОРИЯ. С. 355

ЧАСТЬ IV. ДРЕВНОСТИ И НАРЕЧИЯ

Древности — с. 386; наречия — с. 393.

ЧАСТЬ V. ВОЕННАЯ СИЛА, ДОХОДЫ, ТОРГОВЛЯ, ЗЕМЛЕДЕЛИЕ И ПРОЧЕЕ

Военная сила — с. 404; доходы — с. 407; торговля — с. 408; земледелие — с. 412; садоводство — с. 415.

ЧАСТЬ VI. НРАВЫ, ОБЫЧАИ И ПРОЧЕЕ. С. 418

ЧАСТЬ VII. ЕСТЕСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ И МИНЕРАЛОГИЯ

Четвероногие — с. 444; насекомые — с. 447; земноводные — с. 448; ботаника — с. 449; минералогия — с. 459.

ПОВЕСТВОВАНИЕ О ПУТЕШЕСТВИИ В КЕЛАТ

С включением рассказа о восстании в Белуджистане и других событиях.

ГЛАВА I

Отправив в начале 1840 года в Англию для опубликования различные рукописи, я оказался в Карачи, в Синде, и, как мне казалось, мог свободно отправиться куда пожелаю; обдумывая дальнейшие литературные и научные труды, я решил вернуться в Кабул и в страны, к которым относились ещё остававшиеся у меня материалы, полагая, что там смогу точнее и успешнее подготовить их к печати. Кроме того, я желал продолжить свои исследования древностей, надлежащему ведению которых препятствовала государственная служба, и довести до конца изучение некоторых вопросов, которые, как я был уверен, поддавались проверке, но которыми по той же причине был вынужден пренебречь.

По моим расчётам, двух лет в Афганистане было бы достаточно для осуществления этих целей, а общее время моего отсутствия составило бы около трёх лет.

Склоняясь к дороге на Келат, по которой мне уже дважды случалось путешествовать, я должен был прежде выяснить, разумно ли ею воспользоваться, поскольку, разумеется, знал, что теперь установился новый порядок вещей и что недавние политические события могли пробудить среди людей, с которыми мне предстояло встретиться, чувства, ещё десять лет назад им неведомые. К тому же Рехим-хан, сын мингальского сардара Вали-Махомед-хана, убитого при Келате, теперь жил в Ласе и пользовался властью, поскольку женился на сестре молодого правителя, именуемого джамом.

Пока я пребывал в этой неопределённости, мой прежний спутник Каликдад, с которым я совершил первое путешествие в Келат, описанное в моей уже известной публике книге,* прибыл в Карачи по торговым делам. Лучшего советчика я не мог бы пожелать; когда мы с ним поговорили, он ободрил меня и справедливо заметил, что сам будет со мной. Прежде я уже убедился, что его общества было достаточно, чтобы обеспечить мне безопасность.

* См. том II, главу 2, «Путешествия по Белуджистану, Афганистану и Пенджабу» и т. д.

В то время индийское правительство чрезвычайно заботилось о том, чтобы все поверили, будто каждая цель экспедиции за Инд была достигнута, будто затронутые ею страны пребывают в невиданном дотоле спокойствии и благоденствии и будто их жители с восторгом приветствуют введённые новшества и происшедшие перемены. Министры в Англии стремились распространять те же представления как в палатах парламента, так и на других публичных собраниях. Однако у меня на этот счёт были сомнения, побудившие спросить Каликдада о численности войск в Кветте и Келате; узнав, что в первом месте находится тысяча двести человек, а во втором — двести, я успокоился, поскольку в таких обстоятельствах едва ли следовало ожидать немедленного восстания. Что в Кандагаре, равно как и в Кабуле, находились значительные силы, мне было известно и без него. Каликдад, впрочем, признавал, что племена брахуев и белуджей, хотя и оставались бездеятельными, находились в состоянии сильного раздражения, особенно из-за присоединения Кач-Гандавы к владениям шаха Шуджи аль-Мулька. Кроме того, он сообщил мне, что Мир Азем, брат покойного Мехраб-хана, живёт в Беле, в Ласе, на скудные подаяния джама, а Махомед-Хасан, малолетний сын покойного правителя Келата, скрывается в Харане вместе с дарогой Гуль-Махомедом. Что касается управления Келатом, он знал лишь то, что Шах-Наваз-хан находится там у власти, но не мог сказать, является ли тот независимым правителем или только держит власть по доверенности; столь же загадочными были для него и все прочие распоряжения относительно этой страны.

Мы условились с купцом, что я присоединюсь к его каравану, который должен был собраться в Сунмиани, и буду сопровождать его до Белы, откуда мы вместе быстро отправимся в Келат, поскольку он хотел позаботиться о своих тамошних землях, а я — попасть в прохладный и приятный климат. Караван же должен был следовать неторопливо, вместе с моими слугами и вещами. Каликдад вернулся в Сунмиани, обещав написать, когда караван будет готов, и сообщить, какого приёма мне ожидать от Рехим-хана. Со временем я получил от него два письма с общими заверениями, что всё благополучно, но без каких-либо определённых упоминаний о Рехим-хане или о его настроении. Так как мне не терпелось отправиться в путь, я не стал особенно придираться к этим упущениям в письмах и истолковал их самым благоприятным образом: если бы дело обстояло плохо, Каликдад известил бы меня, тем более что я знал о его личной близости с этим вождём.

За день или два до отъезда из Карачи я обедал с капитаном Уоллесом, помощником политического агента, майором Форбсом, командовавшим 2-м Бомбейским гренадерским полком, и капитаном Ле Мезюрье из управления генерал-квартирмейстера. Последний любезно дал мне взглянуть на опубликованный рассказ капитана Аутрама, который, как он полагал, должен был меня заинтересовать, поскольку включал описание стремительного путешествия из Келата в Сунмиани. Заключительный абзац этой брошюры действительно содержал сведения, заставившие меня насторожиться, ибо относился как раз к Рехим-хану, относительно намерений которого у меня были сомнения, не рассеянные письмами Каликдада.

Капитан Аутрам пишет: «Из Карачи я отправился в Бомбей, и спустя несколько дней после моего прибытия туда высадилась также партия белуджских торговцев лошадьми, отплывших из Сунмиани вскоре после того, как я покинул этот порт. Они рассказывают, что в полночь того вечера, когда я отплыл, сын Вали-Махомед-хана (вождя Вада, погибшего при штурме Келата) в большой спешке прибыл с отрядом, преследуя меня, и, узнав, что я уже уехал, выказал крайнее разочарование и раздражение. По-видимому, сведения о моём путешествии и переодевании достигли этого вождя на следующий день после того, как я проехал Нал. Таким образом, своим спасением я, вероятно, главным образом обязан форсированному переходу в пятьдесят миль, который наш отряд совершил оттуда, намереваясь опередить быстро распространявшуюся весть о падении Келата, поскольку мои преследователи не застали меня в морском порту Сунмиани всего на несколько часов».

Хотя я и не мог сомневаться, что капитан Аутрам получил упомянутые сведения от торговцев лошадьми, мне хотелось надеяться, что они ввели его в заблуждение. О Рехим-хане я знал только то, что он сын достойного отца; но, размышляя об обязанности кровной мести, соблюдаемой в брахуйском обществе с исключительной строгостью, и о том, как мог поступить Рехим-хан в своём положении, я допускал, что он мог искать удовлетворения жажды мести в горах между Белой и Налом, однако едва мог поверить, что он решился бы на подобное действие на земле Ласа, где столь же строгая обязанность считаться с интересами молодого джама удержала бы его. К тому же в Ласе, какое бы влияние ни имел Рехим-хан, он всё-таки оставался пришельцем, и слишком многие люди были заинтересованы в том, чтобы не позволить ему столь опрометчивым поступком навлечь месть на них самих и на их маленькую область.

Я не опасался Рехим-хана в Ласе, но Рехим-хан в горах внушал подозрения; тем не менее, полагаясь на Каликдада и собственную удачу, я решил продолжать путешествие, к которому всё уже было готово, не дожидаясь дальнейших объяснений.

Вечером 30 апреля я покинул Карачи в сопровождении старого слуги Расула, кашмирца, и случайного спутника — хаджи из Газни, который присоединился к нам в расчёте на то, что мы обеспечим его всем необходимым по дороге домой. Я также нанял двух проводников для перехода через страну до Сунмиани; их верблюды заодно облегчали поклажу моих собственных животных, которых у меня было трое. Я ехал верхом на превосходной кабульской лошади, а мои люди шли пешком. Одет я был в свой обычный кабульский костюм, но нисколько не собирался, если бы это вообще было возможно, скрывать, что я ференги.

Наша дорога пересекала ровную равнину, пока мы не приблизились к невысоким отдельным холмам, предшествующим долине реки Хаб. Ночью мы наткнулись на людей, которые спали у дороги так крепко, что даже не проснулись, когда мы проходили мимо, хотя Бадиль, молодой парень, один из проводников, шедший впереди и ведший верблюдов, весело распевал песни. Рассвет застал нас в долине Хаба, прежде чем мы добрались до реки. Пространства здесь было вдоволь, а земля, усеянная низкорослыми деревьями и кустарниками, давала хороший корм верблюдам и много травы для прочего скота. Ни хижин, ни жилищ мы не заметили, но столбы дыма, поднимавшиеся в разных местах над скудной листвой окрестностей, указывали, где их можно найти. На всём пути от Карачи до долины неизменно встречался млечный кустарник тур, или опунция, а теперь появились низкорослые деревья — беры, кареры и мимозы. Русло реки было широким и песчаным, но в это время сплошного потока воды в нём не было. Долина своим мирным и безмятежным видом составляла разительный контраст с верхним течением этой реки, которое мне довелось увидеть несколько лет назад, когда я пересекал её по пути из Даггар-ди-Гота в Сунмиани. Берега реки поднимались примерно на двадцать футов, а ширина русла между ними составляла около двухсот футов.

Сразу за рекой каменистая земля, поросшая кустами тура, постепенно поднимается к гряде холмов. Некоторые из них довольно высоки, но они не образуют непрерывной цепи, и дорога проходит через промежуток между ними почти без изменения высоты. У подножия более высоких холмов справа от тропы лежат большие обломки скал. Передняя сторона одного из них покрыта белой краской, поверх которой красным и чёрным нанесено множество символических знаков, обозначающих границу между Синдом и Ласом.

Эти знаки любопытны тем, что встречаются на многих индоскифских монетах, столь многочисленных среди находок в Афганистане и Пенджабе, и обычно считаются буддийскими символами. Первый слева, несомненно, представляет собой свастику, или священный крест; остальные, возможно, являются сочетаниями букв мистического либо светского значения.

Основание холмов сложено известняком с раковинами; их склоны усеяны обломками миндалекаменной породы и конгломерата. Окаменевшие раковины, преимущественно аммониты, столь распространены, что даже самый маленький камешек несёт их следы; это замечание относится ко всему пространству между Карачи и Сунмиани.

От пограничных скал мы пересекли засушливую, унылую равнину, пока не достигли водоёма с солоноватой водой, где остановились. Учитывая, что мы шли почти всю ночь, а день уже далеко продвинулся, мы вряд ли могли пройти до этого места, именуемого Бховани, менее двадцати или двадцати двух миль.

Жара стояла чрезвычайно сильная, и единственную доступную защиту от неё давала слабая тень крохотного дерева бер возле края мутного водоёма. Верблюды — то ли уставшие, то ли изнурённые зноем — вяло объедали редкие кусты по берегам. Днём временами появлялись отары овец и коз, а также многочисленное стадо горбатого рогатого скота в столь превосходном состоянии, что становилось ясно: как бы безотрадно ни выглядела местность, поблизости имелись хорошие и обильные пастбища. Эти животные принадлежали шейхам, одному из ласских племён, живущему к западу от реки Хаб.

Немного дальше нас стоял караван из Сунмиани, вёзший топлёное масло в Карачи; на выбранном им месте стоянки было несколько колодцев, вода из которых была ещё менее приятна на вкус, чем из нашего мутного пруда. День, проведённый мною здесь, показался долгим и тягостно-бездеятельным. Мы выступили из Бховани перед закатом, и впереди нас простиралась пересечённая бесплодная местность. Ночь была уже далеко за полночь, когда шум прибоя хриплым рокотом возвестил о близости моря. Через некоторое время дорога, огибая страшный обрыв, вошла в тёмное узкое ущелье между высокими каменными стенами, тянувшееся приблизительно на сто пятьдесят ярдов, выйдя из которого мы оказались на морском берегу. Мы остановились на несколько минут, чтобы полюбоваться светящимися, фосфоресцирующими волнами, великолепно накатывавшими на берег, а затем продолжили путь и на рассвете добрались до Карираха — необитаемого места, служившего стоянкой для путников. Там находился колодец с плохой водой, а за холмами справа от нас, как нам сказали, была деревня из хижин. Грубой травы и корма для верблюдов имелось в изобилии.

Я не нашёл более надёжного укрытия, чем куст тура, и по мере того, как солнце перемещалось по небу, переходил вслед за его изменяющейся тенью. Вороны и майны были так прожорливы, что садились на горбы верблюдов и буквально проклёвывали в них дыры; майны точно так же обращались с моей лошадью, и бедное животное, столь измученное ими, а также полчищами мух и мошек, сорвалось с привязи, и поймать его удалось лишь после долгой погони по берегу, где непривычный вид волн, по-видимому, озадачил его, так что оно остановилось и позволило себя схватить.

Вечером мы с радостью покинули это докучливое место и, следуя вдоль берега, ночью достигли Баг-Амба (мангового сада), где обнаружили одинокое манговое дерево и водоём; поблизости имелось также несколько колодцев и хижин.

Утром мы выступили к Сунмиани по твёрдой ровной равнине, пройдя приблизительно на полпути мимо нескольких хижин лумри. Крестьяне и крестьянки, нёсшие кувшины с молоком и простоквашей, возвестили нам о близости маленького морского порта. Я значительно опередил спутников и догнал нескольких мужчин, гнавших в город верблюдов. Один из них спросил, не Массон ли я, и сообщил, что служит у Каликдада, после чего, встав перед моей лошадью, повёл меня к жилищу своего хозяина.

Каликдад, зная о моём приближении, отправился известить Рехим-хана и подыскать мне дом. Он вернулся с диваном Тиратом, индусом, служившим агентом джама, и после обильных приветствий было решено, что для моего размещения лучше всего подойдёт храм раджи Гопинд-Чанда (мусульманского пира Паттара), куда меня и проводили. Диван ушёл и вскоре вернулся с овцой, корзинами риса, муки и сахара, сосудом топлёного масла, дровами и прочими необходимыми вещами. Принесли жерди, чтобы поставить палатки, но я возразил против таких хлопот.

Индусский храм состоял всего из одной маленькой комнаты, и когда Каликдад принёс полдюжины кур, а другие мои старые знакомые выразили радость от новой встречи, поднеся разнообразные припасы, помещение стало весьма походить на хорошо снабжённый докан, или лавку. Ещё в Карачи я узнал, что мой прежний приятель-индус Тах-Мал умер в стеснённых обстоятельствах, и, не увидев среди посетителей его сына Папу, спросил о нём. Тот вскоре появился, заметив, что, когда ему сказали, будто с ним желает встретиться ференги, он сразу понял, что это мог быть только Массон. Вечером по распоряжению джама меня официально посетила депутация из четырёх человек, передавшая его приветствия и пожелание увидеть меня на утреннем дарбаре.

В назначенное время за мной прислали, и я отправился в резиденцию джама, где проводился дарбар. Молодой правитель, пятнадцати или шестнадцати лет, был настолько мал ростом для своего возраста, что, не видь я его в 1831 году, когда он был ещё младенцем и его носили на руках, я едва ли поверил бы, что он уже столь взрослый. Мне сообщили, что с детства он отличался слабым здоровьем. Он выразил радость по поводу моего приезда и упомянул несколько бхутов, или картинок, которые я подарил ему в прошлый приезд. Одет он был в простую муслиновую рубаху и красные шёлковые шаровары, на голове имел обыкновенную синдскую шапочку, а шёлковый кес, или платок, поддерживал его колени, обвивая их и талию. На пальцах у него было четыре или пять перстней с изумрудами и бирюзой, а перед ним лежала сабля. Черты его лица были правильны, но не резки, а светлое и приятное выражение имело несколько женственный вид. Справа от него сидел Рехим-хан, а рядом с тем — вакиль Алла-Рикка, человек весьма преклонных лет. Слева находились Ибрагим-Рунджа, родственник джама, дарога Сахоу и другие. Вдоль стен помещения расположились самые разные люди: одни сидели, другие, менее привилегированные, стояли. Ничего более непринуждённого, чем дарбар Ласа, трудно было представить. За приветствием молодого джама последовали такие же знаки учтивости от всех сидевших поблизости, причём каждый вставал, когда произносил своё приветствие.

Мне было приятно заметить, что внешность и манеры Рехим-хана внушали к нему расположение, и, когда после обмена приветствиями наступила пауза, я решил испытать его чувства, подняв руки для чтения фатихи по случаю смерти его отца. Если бы он не присоединился к церемонии, это означало бы недостаток учтивости и не оставило бы сомнений в его озлоблении; если же он присоединялся, то его гнев, если таковой существовал, обезоруживался, или, по крайней мере, он уже не мог свободно его удовлетворить. Он тотчас поднял руки; присутствовавшие сделали то же самое, и все прочли фатиху. Когда церемония завершилась, я заметил, что его отец жил и умер с честью, что смерть его была волей Божией и что я надеюсь на всяческое благополучие самого Рехим-хана. Он ответил, что отец его пал, как подобает храброму человеку, рядом со своим ага (господином). Я возразил, что такая смерть достойна зависти и что слава его распространилась по всему свету. Рехим-хан явно гордился вниманием, публично ему оказанным, и перестал держаться сдержанно в разговоре. Во время фатихи по изборождённым морщинами щекам старого Алла-Рикки текли слёзы, и воспоминание о достойном Вали-Махомеде заметно растрогало многих собравшихся.