Read the book: «The Woman in Me. Автобиография»

© Ольга Черепанова, перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Моим мальчикам, они – любовь всей моей жизни

Пролог

Маленькой девочкой я часами бродила в одиночестве по тихому лесу за нашим домом в Луизиане, напевая песни. На улице я чувствовала себя по-настоящему живой, но казалось, что рядом притаилась опасность. Когда я росла, мать с отцом постоянно ругались. Он был алкоголиком. Дома было страшно. Улица, конечно, тоже не подарок, но там был мой мир. Неважно, рай там или ад, он мой.

Обычно, возвращаясь домой, я сначала шла по тропинке к дому соседей, через благоустроенный двор мимо бассейна. У них был сад, полный маленьких мягких камешков, которые удерживали тепло, приятное коже. Лежа на них, я смотрела на небо и думала: «Я смогу найти свой путь в этой жизни. Я смогу воплотить свои мечты в реальность».

Лежа на тех камнях, впитывая тепло сверху и снизу, я ощущала присутствие Бога.

1

Раньше, воспитывая детей на Юге, их учили почитать мать и отца и держать рот на замке. (Сегодня все иначе: ребенка нужно уважать.) В нашем доме запрещалось перечить родителям. Как бы плохо ни было, сиди молча, а если посмеешь открыть рот, последствия неминуемы.

В Библии сказано, что твой язык – твой меч.

Моим языком и мечом было пение.

Все детство я пела. Подпевала автомагнитоле по дороге на занятия по танцам. Пела, когда было грустно. Пение казалось мне чем-то духовным.

Я родилась и ходила в школу в Мак-Коме, штат Миссисипи, а жила в 40 километрах южнее: в Кентвуде, штат Луизиана.

Там все друг друга знали. Двери не запирали, из развлечений – походы в церковь и вечеринки на заднем дворе, детей одевали в одинаковую одежду, и каждый в этом городке умел стрелять из оружия. Главной исторической достопримечательностью была тренировочная база конфедератов Кэмп Мур, построенная Джефферсоном Дэвисом¹. Каждый год в выходные перед Днем благодарения там проводят реконструкции сражений Гражданской войны, и люди в военной форме напоминают о приближении праздника. Мне нравилось это время года: горячий шоколад, запах камина в гостиной, цветные осенние листья на земле.

У нас был небольшой кирпичный домик с обоями в зеленую полоску и деревянными панелями. Девочкой я играла в приставку, каталась на картинге, занималась баскетболом и ходила в христианскую школу Parklane Academy.

Услышав однажды пение нашей экономки в прачечной, я была тронута до глубины души, по спине впервые пробежали мурашки. Обычно я занималась стиркой и глажкой для всей семьи, но, когда с финансами становилось получше, мама нанимала кого-нибудь в помощь. Экономка пела госпел², и музыка, ее исполнение открыло мне новый мир. Никогда не забуду этот момент.

С тех пор желание и страсть к пению во мне только росли. Вокал – это волшебство. Когда я пою, познаю себя и могу оставаться искренней. В такие моменты нет нужды общаться с другими привычными фразами: «Здравствуйте, как ваши дела?..» Можно транслировать более глубокие мысли. Пение переносит меня в мистическое место, где язык не имеет значения, где возможно все.

Все, чего я хотела, – сбежать из обыденного мира туда, где получится смело и без раздумий себя выражать. Когда я оставалась наедине со своими мыслями, мой разум на-поднялся тревогами и страхами. Но музыка останавливала лишний шум, вселяла в меня чувство уверенности и позволяла самовыражаться так, чтобы меня видели и слышали именно такой, как я хочу. Пение привело меня к чему-то божественному. Пока я пела, я будто переносилась за пределы знакомого нам мира. Как и другие дети, я продолжала играть на заднем дворе, но мысли, чувства и надежды витали где-то далеко.

Я много трудилась, чтобы все получалось так, как я хотела. Снимая глупые клипы на песни Мэрайи Кэри на заднем дворе своей подружки, я воспринимала происходящее всерьез. К восьми годам я считала себя режиссером. Думаю, никто в нашем городе не делал ничего подобного. Но я знала, что хотела увидеть, и старалась этого добиться.

Артисты придумывают и примеряют на себя разные образы в стремлении сбежать в далекие миры. Побег был необходим и мне. Я хотела жить в своих мечтах, в чудесном вымышленном мире, и не думать о действительности. Пение помогло мне выстроить мост между реальностью и фантазией – миром, где я жила, и миром, в который мне отчаянно хотелось попасть.

В моей семье произошла трагедия. Свое второе имя я получила в честь матери моего отца Эммы Джин Спирс, которую все звали просто Джин. Я видела ее фотографии и теперь понимаю, почему все говорят, что мы похожи. Те же светлые волосы. Та же улыбка. Она выглядела моложе своих лет.

Ее муж, мой дедушка Джун Спирс-старший, был настоящим тираном. Джин потеряла ребенка, когда тому было всего три дня от роду. Джун отправил жену в больницу Юго-Восточной Луизианы, ужасную лечебницу в Мандевилле, где ее пичкали литием³. В 1966 году, когда бабушке Джин был тридцать один год, она застрелилась из дробовика на могиле своего сына, спустя почти восемь лет после его смерти. Я представить не могу, какое горе она пережила.

Про таких, как Джун, на Юге говорят: «Он крайне требователен», «перфекционист» и «очень заботливый отец». Я бы выразилась жестче.

Помешанный на спорте, Джун заставлял моего отца тренироваться до изнеможения. Каждый день после занятий по баскетболу, каким бы усталым и голодным папа ни был, приходилось делать сотню бросков, прежде чем ему разрешали пойти домой.

Джун был офицером полицейского управления Батон-Руж, всего у него было десять детей от трех жен. И, насколько я могу судить, никто из них не может сказать ни единого доброго слова о первых пятидесяти годах своей жизни. В моей семье говорили, что от мужчин Спирс не стоит ждать ничего хорошего, особенно в их обращении с женщинами.

Джин была не единственной женщиной, которую Джун сослал в психиатрическую лечебницу в Мандевилле. Там же оказалась и его вторая жена. Одна из сводных сестер отца рассказывала, что с одиннадцати лет Джун подвергал ее сексуализированному насилию, и продолжалось все до тех пор, пока в шестнадцать девушка не сбежала из дома.

Папе было тринадцать, когда Джин застрелилась на той могиле. Я понимаю, что отчасти эта травма повлияла на то, как отец вел себя со своими детьми. Ему невозможно было угодить. Он, как и Джун, заставлял моего брата много заниматься спортом, в котором тот преуспел.

Папа напивался до отключки. Мог пропасть на несколько дней. И когда он пил, становился жутко злым.

С возрастом характер Джуна стал мягче. Я не застала того злобного мужика, унижавшего своих детей, у меня был довольно милый и терпеливый дедушка.

Миры моих родителей были диаметрально противоположными.

По словам матери, ее мама, моя бабушка Лиллиан «Лили» Портелл, родом из интеллигентной, аристократичной семьи из Лондона. Все отмечали ее слегка экзотическую внешность: мать Лили была британкой, а отец – мальтийцем. Ее дядя был переплетчиком. Вся их семья играла на музыкальных инструментах и любила петь.

Во время Второй мировой войны Лили познакомилась на танцах с американским солдатом, моим дедушкой Барни Бриджесом. Он был водителем у генералов и обожал быструю езду.

Когда Лиллиан переехала с ним в Америку, она быстро разочаровалась. Она представляла себе жизнь, подобную той, что была у нее в Лондоне. По дороге на молочную ферму Барни в Новом Орлеане она смотрела в окно его машины и расстраивалась от того, насколько пустым казался его мир. «Где огни?» – спрашивала она своего новоиспеченного мужа.

Иногда я представляю, как Лили едет по сельской местности Луизианы, вглядываясь в ночь и понимая, что ее шумная, яркая, наполненная музыкой жизнь, состоящая из послеобеденного чая и лондонских музеев, вот-вот обмельчает и наполнится тяготами. Вместо походов в театры и магазины ей придется торчать в деревне, готовя, убираясь и доя коров.

Поэтому бабушка держалась особняком, тоннами читала книги, была одержима уборкой и до самой смерти скучала по Лондону. Родные говорили, что Барни не хотел отпускать Лили в Англию, так как боялся, что, если она уедет, домой уже не вернется.

Мать рассказывала, что Лили была настолько поглощена своими мыслями, что могла начать убирать со стола еще до того, как все поели.

Я лишь знаю, что бабушка была красивой, и мне нравилось копировать ее британское произношение. Мне нравится, когда люди говорят с британским акцентом, потому что он напоминает мне о моей модной бабушке. Мне хотелось иметь такие же манеры и мелодичный голос, как у нее.

Так как у Лили были деньги, мою мать Линн, ее брата Сонни и сестру Сандру считали зажиточными, особенно по меркам сельской Луизианы. Несмотря на то, что они были протестантами, мама ходила в католическую школу. В подростковом возрасте она выглядела великолепно: ее черные волосы всегда были коротко подстрижены, ее каблуки всегда были самыми высокими, а юбки – самыми короткими. Она тусовалась в городе с геями⁴, которые катали ее на мотоциклах.

Отца заинтересовала Линн. Отчасти из-за того, что Джун заставлял его усердно тренироваться, папа был невероятно талантливым спортсменом. Люди ехали издалека, чтобы посмотреть, как он играет в баскетбол.

Впервые увидев его, мама спросила: «О, а это кто?»

Судя по всему, взаимное влечение и жажда приключений переросли в отношения. Но «конфетно-букетный период» закончился задолго до моего появления на свет.

2

После свадьбы родители поселились в небольшом доме в Кентвуде. Маме ее семья больше не помогала, поэтому жили молодожены очень бедно. Они были совсем юными: матери был двадцать один год, а отцу – двадцать три. В 1977 году у них родился мой старший брат Брайан. Вскоре они съехали из своего первого маленького домика и купили небольшое ранчо с тремя спальнями.

После рождения Брайана мама устроилась в школу учителем. Папа, который работал сварщиком на нефтеперерабатывающем заводе (это тяжелый труд, вахта могла длиться месяц, а иногда и три), начал много пить, и вскоре это сказалось на семье. Через пару лет после свадьбы родителей дедушка Барни, отец моей мамы, погиб в автокатастрофе. Позже папа ушел в запой, пропустив праздник по случаю первого дня рождения Брайана.

Когда брат был маленьким, отец напился на рождественской вечеринке, а наутро пропал и загулял. Тогда мать решила, что с нее достаточно. И уехала к Лили. В марте 1980 года она подала на развод. Но Джун и его новая жена умоляли ее принять мужа обратно, и мама поддалась на уговоры.

Какое-то время, видимо, все было спокойно. Отец оставил сварку и занялся строительным бизнесом. Затем, после долгих усилий, он открыл спортзал. Он назывался «Безграничный фитнес», и именно там некоторые мужчины нашего города, включая моих дядей, превратились в бодибилдеров. Зал находился в отдельном помещении на территории нашего ранчо по соседству с домом. Бесконечная вереница мускулистых мужчин тянулась к нам качать мышцы под флуоресцентным освещением перед огромными зеркалами.

Дела отца пошли в гору. Он стал одним из самых обеспеченных людей в городе. Моя семья варила раков на заднем дворе и устраивала сумасшедшие вечеринки с танцами ночи напролет. (Я подозреваю, что секретным ингредиентом, позволявшим им сутками не спать, был амфетамин, в то время этот наркотик пользовался популярностью.)

Мама вместе с сестрой, моей тетей Сандрой, открыла детский сад. В попытках укрепить свой брак родители завели второго ребенка. Я родилась 2 декабря 1981 года. Мать никогда не упускала возможности напомнить, в каких страшных муках прошли ее роды, длившиеся двадцать один час.

Я любила женщин в своей семье. У тети Сандры, у которой уже было двое сыновей, в тридцать пять лет неожиданно родился еще один ребенок – моя кузина Лора Линн. Появившиеся на свет с разницей всего в несколько месяцев, мы с Лорой росли, словно близнецы, и стали лучшими подругами. Она была мне как сестра, а Сандра – второй матерью. Тетя очень мной гордилась и невероятно меня воодушевляла.

Хотя моей бабушки Джин не стало задолго до моего рождения, мне посчастливилось знать ее мать, мою прабабушку Лекси Пирс. Она была дьявольски красивой – с белым-белым лицом и выделяющейся яркокрасной помадой. Она была отвязной, причем с возрастом распоясывалась все больше и больше. Мне сказали, и я с легкостью в это верю, что она была замужем семь раз. Семь! Она не любила своего зятя Джуна, но после смерти дочери заботилась о моем отце, его братьях и сестрах, а затем и о своих правнуках.

Мы с Лекси были очень близки. Самые яркие и радостные воспоминания моего детства связаны с моментами, проведенными рядом с ней. Мы часто оставались вдвоем. Иногда я у нее ночевала. Вечером перебирали ее шкафчик с косметикой. Утром она готовила мне сытный завтрак. Ее лучшая подруга, жившая по соседству, приходила в гости, и мы слушали медленные баллады 1950-х годов из коллекции пластинок Лекси. Днем мы с ней дремали. Я обожала засыпать рядом, вдыхая запах пудры и духов, слушая, как ее дыхание становилось глубоким и равномерным.

Однажды мы с Лекси поехали в видеопрокат взять новый фильм. Отъезжая от здания, она врезалась в другую машину, после чего застряла в яме. Мы так и не смогли выбраться, пришлось вызывать эвакуатор. Тот несчастный случай напугал мою мать. С тех пор мне не разрешали проводить время с прабабушкой.

«Это же не страшная авария!» – вразумляла я маму. Я умоляла ее позволить мне видеться с Лекси. Она была моей любимицей.

«Нет, боюсь, она стареет, – слышала я в ответ. – Тебе небезопасно оставаться с ней наедине».

После этого мы встречались лишь у нас дома, но мне больше не разрешали садиться к ней в машину или ночевать у нее. Для меня это стало огромной потерей. Я не понимала, как общение с любимым человеком может быть опасным.

Было у меня в том возрасте и еще одно любимое занятие, кроме общения с Лекси. Я обожала прятаться в шкафах, и это стало семейной шуткой: «Где же Бритни?» Дома у тети я постоянно исчезала. Все бросались меня искать. Когда народ уже начинал паниковать, открывалась дверца шкафа, а там – я.

Наверное, мне хотелось, чтобы меня искали. Годами это было моей фишкой и способом привлечь внимание – прятаться.

Еще мне нравилось петь и танцевать. Я пела в хоре нашей церкви и занималась танцами три раза по будним дням и субботам. Затем добавилась гимнастика в Ковингтоне, штат Луизиана, в часе езды от дома. Но танцев, пения и акробатики мне было мало.

На дне карьеры в начальной школе я сказала, что собираюсь стать юристом, но соседи и учителя твердили, что меня «ждет Бродвей», и в конце концов я примерила на себя роль «маленького артиста».

В три года я танцевала на первом концерте, а в четыре исполнила первое соло What Child Is This? на рождественском вечере в детском саду моей матери.

Мне хотелось и спрятаться, и чтобы меня заметили. Одно другому не мешает. Скрючившись в прохладной темноте шкафа, я чувствовала себя настолько маленькой, что могла исчезнуть. Но когда на меня были обращены все взгляды, я становилась кем-то другим – той, кто мог завладеть вниманием всех присутствующих. В белых колготках, горланя песню, я чувствовала, что все возможно.

3

«Мисс Линн! Мисс Линн! – кричал мальчик. Он запыхался, пока бежал, и пытался отдышаться на пороге нашего дома. – Вы должны туда пойти! Пойдемте скорее!»

Однажды, когда мне было четыре, я сидела дома в гостиной на диване с мамой и моей подругой Синди. Кентвуд напоминал город из мыльной оперы: он всегда был полон драм. Синди как раз выкладывала маме последние сплетни, а я подслушивала их разговор и пыталась уловить, что к чему. Вдруг дверь распахнулась. По выражению лица мальчишки было понятно, что произошло что-то ужасное. У меня внутри все оборвалось.

И мы побежали. Дорогу у нас недавно отремонтировали, и я, босая, наступала в горячий гудрон.

«Ай! Ай! Ай!» – каждый мой шаг сопровождался криком. Я посмотрела на ноги и увидела прилипшую смолу.

Наконец мы добрались до поля, где мой брат Брайан играл с соседскими мальчишками. Они пытались косить высокую траву своими квадроциклами. Этим идиотам показалось, что это потрясная идея. Они не видели друг друга в зарослях, из-за чего в результате произошло лобовое столкновение.

Я, должно быть, все видела и слышала: как Брайан вопил от боли, как мать кричала от страха, но я ничего не помню. Думаю, Бог заставил меня отключиться, чтобы я не запомнила ни страданий, ни паники, ни вида раздавленного тела брата.

В больницу его отправили на вертолете.

Несколько дней спустя я пришла навестить Брайана, он весь был в гипсе. Насколько я поняла, он сломал почти все кости. Мне в детстве так казалось, потому что ему даже писать приходилось через отверстие в гипсе.

Я не могла не заметить, что вся палата была завалена игрушками. Родители были так благодарны, что он выжил, и им было так его жаль, что каждый его день, проведенный в больнице, напоминал рождественское утро. Мама угождала Брайану из чувства вины. Она до сих пор ему во всем потакает. Забавно, как доля секунды может навсегда изменить взаимоотношения в семье.

Тот несчастный случай сблизил нас с братом. Нашу с ним крепкую связь сформировало мое искреннее, непритворное признание его мучений и боли. Когда Брайан вернулся из больницы, я не отходила от него ни на шаг. Была рядом каждую ночь. Он не мог спать в своей постели, потому что все тело было еще загипсовано. У него была особая кровать, а мне у изножья положили небольшой матрас. Иногда я забиралась к нему и просто обнимала.

После того как Брайану сняли гипс, я еще много лет спала с ним. Даже совсем маленькой девочкой я понимала, что помимо несчастного случая и жестокого обращения отца, у брата была трудная жизнь. Я хотела его как-то утешить.

Наконец, спустя годы, мама сказала:

– Бритни, ты уже в шестом классе. Пора спать одной!

Я отказывалась.

Такой я была – не хотела спать одна. Но она настаивала, и в конце концов мне пришлось уступить.

Когда я начала жить в отдельной комнате, мне понравилось иметь личное пространство, но с братом мы остались близки. Он меня любил. И я его. Я испытывала к нему самые нежные чувства и не хотела, чтобы ему причиняли боль. Я насмотрелась, как он страдает.

Когда Брайану стало лучше, мы стали активно участвовать в общественной жизни. Мы жили в небольшом городке с населением всего в пару тысяч человек, и все ходили на три главных парада в году – Марди Гра⁵, Четвертого июля⁶ и на Рождество. Весь город ждал их с нетерпением. Во время праздников на улицах собирались толпы улыбающихся людей, они махали руками, забыв на день о проблемах и трудностях жизни, и любовались, как их соседи медленно шествуют по шоссе 38.

Однажды мы с ребятами решили украсить гольфкар и выставить его на параде Марди Гра. В него набилось, наверное, детей восемь – чересчур много. Трое устроились на скамейке, пара стояла по бокам, держась за небольшую крышу, а кто-то балансировал сзади. Мы настолько нагрузили гольфкар, что колеса у него почти сдулись. На всех нас были костюмы XIX века (я даже не помню почему). Я сидела впереди на коленях у старших ребят и махала зрителям рукой. Проблема в том, что из-за такого количества детей и спущенных шин кар трудно было контролировать, а из-за смеха, маханий и всеобщего возбуждения… ну, мы всего несколько раз врезались в идущую впереди машину, но этого было достаточно, чтобы нас выгнали с парада.

4

Когда папа снова запил, его бизнес начал рушиться.

Стресс из-за финансовых проблем усугублялся хаосом резких перепадов настроения. Особенно страшно было садиться к нему в машину, потому что всю дорогу он разговаривал сам с собой. Я не могла разобрать, что именно он говорил. Он словно переносился в свой мир.

Я уже тогда знала, что у папы были причины, из-за которых ему хотелось забыться в пьяном угаре. Он постоянно переживал из-за работы. Сейчас я понимаю, что он таким образом пытался сам залечить душевные раны, нанесенные абьюзивными методами воспитания Джуна. Однако в детстве я не могла понять, почему папа был так строг с нами, почему обесценивал все наши старания.

Больше всего меня печалит то, что я всегда хотела иметь папу, который любил бы меня такой, какая я есть, и говорил бы: «Я люблю тебя. Можешь сделать что угодно. Я все равно буду любить тебя безусловной любовью».

Отец был со мной безрассуден, холоден и жесток, но с Брайаном он обращался еще хуже. Он нещадно заставлял брата добиваться успехов в спорте и казался мне очень жестоким. Жизнь Брайана в те годы была намного тяжелее моей: отец обращался с ним так же бесчеловечно и грубо, как и Джун с ним когда-то. Брайана заставляли заниматься баскетболом и футболом, хотя брату не подходили эти виды спорта по физическим данным.

Отец оскорблял маму. Он из тех пьяниц, которые могут пропасть на несколько дней. По правде сказать, мы в такие периоды вздыхали с облегчением. Мне нравилось, когда его не было рядом.

Когда мама ругалась с ним ночи напролет, дома становилось совсем невыносимо. Он так сильно напивался, что не мог и двух слов связать. Не знаю, слышал ли он вообще крики мамы. Их постоянно слышали мы с Брайаном, они эхом разносились по дому. Гнев мамы не проходил для нас без последствий, мы могли не спать всю ночь из-за криков.

Иногда я забегала в гостиную в ночной рубашке и умоляла: «Просто накорми его и уложи спать! Ему плохо!»

Мама спорила с человеком, который уже был в отключке. Она не слушала меня. Жутко злая, я возвращалась в постель, в ярости сверлила взглядом потолок, слушая вопли и проклиная мать в глубине души.

Разве это не ужасно? Да, напивался отец. Да, его алкоголизм привел нас к бедности и несчастьям. Да, отключался в кресле он. Но именно мама злила меня больше всего, потому что отец хотя бы в те моменты вел себя тихо. Мне так хотелось спать, а она все не унималась.

Несмотря на ночные скандалы, днем наш дом благодаря стараниям мамы становился местом, куда с радостью приходили мои друзья. По крайней мере, когда отец из уважения к нам пил где-нибудь в другом месте. К нам приходили дети со всей округи. Наш дом считался крутым, если можно так выразиться. У нас была высокая барная стойка, вокруг которой стояло двенадцать стульев. Мама была типичной молодой хозяйкой-южанкой: часто сплетничала, курила с друзьями в баре (она курила Virginia Slims – те же, что я курю сейчас) или болтала с ними по телефону. Я для всех была пустым местом. Дети постарше сидели на барных стульях перед телевизором и играли в видеоигры. Я была самой младшей. Я не умела в них играть, поэтому приходилось постараться, чтобы привлечь внимание старших.

Наш дом напоминал зоопарк. Я танцевала на журнальном столике, чтобы привлечь к себе внимание, а мама гонялась за Брайаном, перепрыгивая через диваны, пытаясь его поймать и отшлепать за то, что он ей дерзил.

Я чересчур активно пыталась отвлечь старших от экрана в гостиной или заставить взрослых перестать болтать на кухне.

«Бритни, прекрати! – кричала мать. – У нас гости! Будь милой. Веди себя хорошо».

Но я ее игнорировала. И всегда находила способ привлечь всеобщее внимание.

5

Я всегда была маленькой и тихой, но, когда пела, словно оживала, а благодаря занятиям гимнастикой еще и хорошо двигалась. Когда мне было пять, я приняла участие в местном танцевальном конкурсе. Я исполнила простую связку в цилиндре и с тростью. И выиграла. Мама стала возить меня на все областные соревнования. На старых фото и видео с выступлений я всегда нелепо одета. Для мюзикла в третьем классе я надела мешковатую фиолетовую футболку и нацепила огромный фиолетовый бант на макушку. Смотрелось это ужасно, я выглядела как рождественский подарок.

Я достигла определенных высот, выиграв региональный конкурс талантов в Батон-Руж. Вскоре родители задали мне гораздо более высокую планку: призов, вручаемых в школьных спортзалах, теперь было недостаточно. Увидев в газете объявление о прослушивании в «Клуб Микки Мауса», они решили, что мне следует поучаствовать. Мы восемь часов добирались до Атланты. Туда приехало более двух тысяч детей. Нужно было как-то выделиться, особенно когда выяснилось, что набирают только тех, кто старше десяти лет.

Когда кастинг-директор Мэтт Казелла спросил, сколько мне лет, я чуть не ответила «восемь», но, вспомнив о десятилетнем рубеже, сказала: «Девять!» Он одарил меня довольно скептическим взглядом.

На прослушивании я пела Sweet Georgia Brown и танцевала. В номер я добавила несколько гимнастических сальто.

Из тысяч претендентов со всей страны дальше прошла лишь небольшая группа детей, включая красотку из Калифорнии по имени Кери Рассел, которая была на несколько лет старше меня.

Нам с девочкой из Пенсильвании по имени Кристина Агилера сообщили, что отбор мы не прошли, но отметили, что мы очень талантливы. Мэтт сказал, что мы сможем попасть на шоу, когда станем старше и опытнее. Он же посоветовал моей маме отправиться со мной в Нью-Йорк и поискать работу там. Мэтт порекомендовал нам агента, который помогал молодым артистам начать карьеру на театральном поприще.

Мы поехали не сразу. Еще полгода я оставалась в Луизиане и работала официанткой в ресторане Лекси Granny’s Seafood and Deli, чтобы хоть немного помочь семье.

В ресторане стоял ужасный рыбный запах. Тем не менее еда была восхитительной, необычайно вкусной. Там постоянно собирались дети со всей округи. В подсобке мой брат напивался с друзьями, когда они учились в старших классах. А я в девять лет чистила моллюсков и разносила тарелки с едой, причудливо пританцовывая в своих милых нарядах.

Мама отправила мое видео Нэнси Карсон, агенту, которого порекомендовал Мэтт. На записи я исполняла Shine On, Harvest Moon, и все получилось: она пригласила нас приехать в Нью-Йорк на встречу.

После того как я спела Нэнси у нее в офисе на двадцатом этаже здания в самом центре Манхэттена, мы отправились домой на поезде «Амтрак». Я подписала официальный контракт с агентством талантов.

Вскоре после возвращения в Луизиану родилась моя младшая сестра Джейми Линн. Мы с Лорой Линн часами играли с ней, словно она была нашей куклой.

Через несколько дней после возвращения из роддома, когда я готовилась к танцевальному конкурсу, мама начала вести себя странно. Она вручную штопала мой костюм, работая иголкой и ниткой, а потом вдруг просто взяла и скинула его на пол. Кажется, она не понимала, что делает. Честно говоря, наряд был ужасным, но он был нужен для конкурса.

«Мама! Почему ты бросила мой костюм?» – спросила я.

А потом вдруг пошла кровь. Она была повсюду.

После родов ее не зашили как следует. Из мамы хлестала кровь. Я позвала отца. «Что с ней такое? Что это?» – вопила я без остановки.

В комнату влетел папа и повез ее в больницу. Всю дорогу я продолжала кричать: «С мамой не может быть что-то не так!»

Мне было девять. Вид истекающей кровью матери любого способен травмировать, для ребенка это ужасное зрелище. Я никогда раньше не видела столько крови.

Как только мы доехали до больницы, врачи все исправили буквально за пару секунд. Казалось, никто из них даже не переживал. Судя по всему, послеродовые кровотечения – не такая уж и редкость. Но в моей памяти это накрепко отложилось.

На занятиях гимнастикой я всегда проверяла, стоит ли мама за окном, ждет ли, пока я закончу. Это был рефлекс – убедиться, что я в безопасности. Но однажды, как обычно взглянув в окно, я ее не увидела. И запаниковала. Мамы там не было. Она ушла! Может быть, навсегда! И я разрыдалась, упав на колени. Со стороны можно было подумать, что у меня кто-то умер.

Преподаватель бросилась меня успокаивать: «Дорогая, она вернется! Все в порядке! Она, наверное, пошла в супермаркет».

Так и было – мама отошла в магазин. Но легче мне не стало. Я не могла смириться с ее уходом. Вернувшись и увидев, как меня расстроила эта ситуация, она больше никуда не уходила во время занятий. На протяжении нескольких лет она не отходила от меня ни на шаг.

Я была маленькой девочкой с большими мечтами. Я хотела быть звездой, как Мадонна, Долли Партон или Уитни Хьюстон. Но были у меня и более приземленные мечты, которые было труднее достичь. Они казались слишком амбициозными, чтобы быть произнесенными вслух: я хочу, чтобы отец бросил пить. Я хочу, чтобы мама перестала ругаться. Я хочу, чтобы с нами все было в порядке.

В моей семье в любой момент все может пойти наперекосяк. Тут я бессильна. Лишь во время выступлений я чувствовала себя по-настоящему неуязвимой. Стоя в конференц-зале на Манхэттене перед женщиной, которая могла воплотить мои мечты в реальность, я хотя бы на что-то могла повлиять.

6

Когда мне было десять, меня пригласили принять участие в конкурсе Star Search.

В первом туре я пела дерзкую версию I Don’t Care, которую слышала в исполнении Джуди Гарленд. Я получила 3,75 балла. Моя соперница выбрала оперную партию и получила 3,5. Я прошла дальше. Во втором туре, который записывали позже в тот же день, я состязалась с двенадцатилетним мальчиком по имени Марти Томас. На шее у него был галстук-боло, а в волосах – очень много лака. Мы дружелюбно общались, даже сыграли вместе в баскетбол перед шоу. Я спела Love Can Build a Bridge группы the Judds, которую годом ранее исполняла на свадьбе моей тети.

Пока мы ждали результаты, мы с Марти дали интервью ведущему Эду МакМахону.

– Я подметил, что у тебя самые очаровательные и красивые глаза, – сказал он мне. – У тебя есть парень?

– Нет, сэр, – ответила я.

– Почему же?

– Они злые.

– Парни? – спросил Эд. – Ты имеешь в виду, все мальчики злые? Я не злой! Как насчет меня?

– Ну, это зависит от ситуации, – ответила я.

– Понимаю, – сказал Эд.

Мне снова поставили 3,75 балла. Марти получил четверку. Я улыбнулась и вежливо обняла его, а Эд, когда я уходила, пожелал мне удачи. Я держалась, пока не оказалась за кулисами, а потом разрыдалась. После этого мама купила мне мороженое, политое шоколадным сиропом.

Мы с ней постоянно летали в Нью-Йорк. Интенсивность работы в большом городе восхищала маленькую девочку, хоть и немного пугала.

Мне предложили работу – роль дублера во внеброд-вейском мюзикле «Беспощадность!» по мотивам фильмов «Дурная кровь», «Все о Еве» и мюзиклов «Мэйм» и Gypsy. Я играла социопатку и по совместительству юную звезду Тину Денмарк. Ее первая песня называлась Born to Entertain⁷ – она задела меня за живое. Другой дублершей была талантливая молодая актриса по имени Натали Портман.

Пока я играла в театре, мы с мамой и малышкой Джейми Линн снимали небольшую квартирку рядом со школой Professional Performing Arts School, где я училась, и Бродвейской студией танцев, где я тренировалась. Но большую часть времени я все же проводила в театре.

Этот опыт в некотором смысле стал доказательством того, что я достаточно талантлива, чтобы находиться в мире искусств и театра. Но график у меня был изнурительный. На привычные детские занятия времени не было.

Я даже друзей не могла найти, потому что работать приходилось каждый день. По субботам мы давали два спектакля.

Еще мне не нравилось быть всего лишь дублером. В театре приходилось торчать каждый вечер до полуночи на случай, если нужно будет заменить ведущую актрису Лору Белл Банди. Через несколько месяцев она ушла, и я получила главную роль, но к тому моменту я уже была ужасно вымотана.

К Рождеству мне отчаянно хотелось домой, но вдруг выяснилось, что играть придется и в праздничный день. В слезах я спрашивала маму: «Мне правда нужно выступать прямо в Рождество?» Я смотрела на мини-елочку в нашей съемной квартире и вспоминала огромное вечнозеленое дерево, которое мы ставили в гостиной в Кентвуде.

В моем сознании маленькой девочки не укладывалось, зачем мне это вообще – выступать в период праздников. Поэтому ушла из мюзикла и уехала домой.

График театра в Нью-Йорке оказался слишком тяжелым для меня в том возрасте. Но нашелся и один плюс в этой работе: я научилась петь в небольшом театральном зале, где для акустики не требуется сильного звучания. Все зрители сидят рядом со сценой, их всего двести человек. Как ни странно, но в таком пространстве ощущения от пения будто электризуют тебя. Близость к зрителям – это нечто особенное. Их энергетика делала меня сильнее.

С таким опытом за плечами я снова отправилась на кастинг в «Клуб Микки Мауса».

Пока я ждала новостей из «Клуба», ходила в школу Parklane Academy и даже успела стать баскетбольным разыгрывающим защитником. Для одиннадцати лет я была крошечной, но это не мешало мне быть ведущим игроком. Многие почему-то думают, что я была чирлидером, но это не так. Я занималась танцами, но в школе мне хотелось играть в мяч, что я и делала, несмотря на свой рост. Я носила футболку с номером 25 – и так огромную из-за фасона, но мне она была еще и велика. Я носилась по площадке, словно крохотный мышонок.

Какое-то время я была влюблена в баскетболиста, которому было пятнадцать или шестнадцать лет. Он реализовывал каждый трехочковый и делал это так непринужденно. Люди приезжали издалека, чтобы увидеть, как он играет, – точно так же, как когда-то народ приезжал посмотреть на моего отца. Этот парень был хорош – не так хорош, как папа, но мячом владел все равно гениально.

Я восхищалась им и своими друзьями – все они были выше меня. Моей задачей было отобрать мяч у соперника во время ведения, смыться и сделать бросок из-под кольца.

Мне нравилось быстро обходить ребят из чужой команды. Отсутствие сценария, непредсказуемость игры и неизвестный заранее финал заставляли меня чувствовать себя живой. Я была такой маленькой и милой, что никто и не думал, что я сейчас буду атаковать.

Это не похоже на выступления на сцене Нью-Йорка, но игра под слепящим светом спортивной площадки в ожидании аплодисментов, казалось, стала вторым моим любимейшим занятием.

7

Меня пригласили на второе прослушивание в «Клуб Микки Мауса».

Мэтт, очень милый кастинг-директор, который направил маму к нашему агенту Нэнси, решил, что на этот раз я готова.

Участие в шоу стало своего рода тренировочным лагерем, готовящим к миру индустрии развлечений: у нас были серьезные танцевальные репетиции, уроки вокала, актерского мастерства, работа в студии звукозаписи, а еще школа – в промежутках между занятиями. «Мышкетеры»⁸ быстро разбились на группки благодаря общим гримеркам: мы с Кристиной Агилерой были младшими, с нами комнату делила еще одна девушка, Никки Делоач. Мы равнялись на старших: на Кери Рассел, Райана Гослинга и Тони Лукку, которого я считала очень красивым. А вскоре я познакомилась с парнем по имени Джастин Тимберлейк.

Мы снимались в парке развлечений Disney World в Орландо, со мной поехали мама и Джейми Линн, которой тогда уже было два годика. Днем, во время перерывов, актеры катались на аттракционах и бездельничали. Сказать по правде, это мечта любого ребенка, особенно такого, как я. Нам было невероятно весело. Но мы и работали на износ: репетировали одну и ту же хореографию по тридцать раз в день, пытаясь идеально отработать каждое движение.

Единственным грустным моментом того периода стала новость о смерти моей бабушки Лили. Нам позвонили незадолго до начала съемок и сообщили печальное известие. Из-за сердечного приступа или инсульта она утонула в бассейне. Мы не могли позволить себе полететь на похороны, но Линн Харлэсс, невероятно добрая мама Джастина, одолжила нам денег на самолет. Близким принято помогать, а дети и родители этого шоу стали настоящей семьей.

Как-то раз Тони искал шляпу, которую костюмер оставил у девочек, и заглянул к нам в гримерку. У меня сердце выпрыгнуло из груди. Он мне страшно нравился. Я поверить не могла, что этот парень только что вошел к нам! Мое маленькое сердечко ушло в пятки.

А однажды на ночевке у кого-то из друзей мы играли в «Правду или действие», и кто-то загадал Джастину меня поцеловать. Что он и сделал, пока на фоне играла песня Джанет Джексон.

Тогда на меня нахлынули воспоминания из библиотеки, когда я училась в третьем классе и впервые держалась за руку с мальчиком. Для меня это стало важным событием – таким настоящим, таким мощным. Мне в первый раз оказали хоть какое-то романтическое внимание, и это походило на прекрасное бунтарство. Свет в библиотеке был выключен, мы смотрели фильм и прятали руки под столом, чтобы учителя не заметили.

Съемки в «Клубе Микки Мауса» стали потрясающим опытом – именно там я делала свои первые шаги на телевизионном поприще. Выступления на этом шоу распалили меня. С тех пор я точно знала, что хочу заниматься тем, что делала там, – петь и танцевать.

Полтора года спустя шоу закончилось, многие мои коллеги в погоне за мечтой отправились в Нью-Йорк и Лос-Анджелес. Я же решила вернуться в Кентвуд. Я столкнулась с дилеммой: одна часть меня хотела продолжать путь к мечте, другая – вернуться к обычной жизни в Луизиане. На какой-то момент я позволила тяге к нормальности победить.

Я вернулась в школу Parklane, вела обычную подростковую жизнь, насколько это было возможно в моей семье.

Когда я перешла в восьмой класс, у нас с мамой появилась традиция забавы ради ездить в Билокси, штат Миссисипи, в двух часах езды от Кентвуда. Там мы пили дайкири. Мы называли эти коктейли пуншем. Мне нравилось, что я могла время от времени пропустить с мамой по бокальчику. То, как мы выпивали, было совсем не похоже на то, чем занимался отец. Когда он пил, впадал в жуткую депрессию и замыкался. Мы же становились счастливее, живее и безрассуднее.

Что я еще обожала в наших с мамой приключениях, так это поездки на пляж, куда мы брали и сестренку. Пока мы ехали, я потягивала «Белый русский». Этот коктейль напоминал мне по вкусу мороженое. В нем было идеальное сочетание льда, сливок и сахара и не слишком много алкоголя – райское наслаждение.

У нас с сестрой были одинаковые купальники и одинаковая химическая завивка. Сегодня делать завивку маленькому ребенку практически незаконно, но в девяностые это было чертовски круто. В три года Джейми Линн напоминала ожившую куклу, она была самым сумасшедшим и очаровательным ребенком на свете.

Прекрасное время. Мы ездили в Билокси, выпивали, ходили на пляж и возвращались счастливыми. И нам было весело. Очень весело. Несмотря на всю тьму, в моем детстве было много радостных моментов.

К тринадцати годам я выпивала с мамой и курила с друзьями. Свою первую сигарету я выкурила в доме девчонки из «плохой» компании. Все мои подружки были заучками, а эта была популярной: у нее была сестра старшеклассница, лучшая косметика, и за ней всегда увивались парни.

Она отвела меня в сарай и вручила мне мою первую сигарету. Несмотря на то что это был всего лишь табак, я словила кайф. Помню, подумала: «Я умру? Пройдет ли это ощущение? Когда это чувство исчезнет?» Выкурив первую, мне сразу захотелось еще одну.

Я неплохо скрывала свою привычку от матери, но однажды она попросила отвезти ее (машину я тоже начала водить в тринадцать) домой из магазина по длинной дороге, и она вдруг стала принюхиваться.

«Я чувствую запах сигарет! – сказала она. – Ты курила?»

Мама резко схватила мою руку, лежащую на руле, и потянула на себя, чтобы понюхать. Когда она это сделала, я потеряла контроль над управлением, и машина вылетела на обочину. Все происходило будто в замедленной съемке.

Я оглянулась и увидела маленькую Джейми Линн, вжатую в спинку сиденья: у нас не было детского кресла, но она была пристегнута ремнем. Пока машину вращало, как мне казалось, очень медленно, в голове крутились мысли: «Мы умрем. Мы умрем. Мы умрем».

Затем – бац! Задняя часть автомобиля ударилась о телефонный столб.

То, как мы ударились, было настоящим чудом. Если бы мы врезались в столб передней частью, вылетели бы через лобовое стекло. Мать выскочила из машины и начала орать: на меня (из-за столкновения), на проезжающие мимо машины (с просьбами о помощи), на весь мир (за то, что подобное вообще произошло).

К счастью, никто не пострадал. Нам троим это сошло с рук. Но еще лучше то, что мама совершенно забыла о моем курении. Проступки подросткового возраста? Подумаешь. Мы чуть не погибли! После этого она больше никогда не вспоминала о сигаретах.

* * *

Однажды на перемене мальчишки из шестого класса пригласили меня пойти покурить в их раздевалке. Я была единственной девчонкой, которую они приглашали. Я чувствовала себя невероятно крутой. К счастью, в мужской раздевалке было две двери, одна из которых вела на улицу. Помню, мы открывали ее, чтобы дым мог выветриться и нас не поймали.

Со временем это стало своего рода ритуалом, но долго наши встречи в «курилке» не продлились. Спустя время я решила попробовать сама, без мальчишек. Мы с моей лучшей подругой пошли в женскую раздевалку, но в ней была всего одна дверь. И, о ужас, нас поймали с поличным и отправили в кабинет директора.

– Ты курила? – спросил директор.

– Нет! – я все отрицала. Моя подруга наклонилась и незаметно, но сильно ущипнула меня за руку. Было ясно, что директор мне не поверил, но каким-то чудом нам удалось отделаться лишь предупреждением.

Позже подружка сказала: «Клянусь Богом, Бритни, ты худшая лгунья из всех, кого я знаю. В следующий раз говорить буду я».

К тому времени я не только пила и курила. Я была не по годам развита, когда дело касалось мальчиков. Я была безумно влюблена в одного из парней, который часто тусовался в доме моей приятельницы из «плохой» компании. Ему было восемнадцать или девятнадцать, и в то время он встречался с девушкой – настоящей пацанкой. В нашей школе они были самой популярной парочкой. Мне хотелось, чтобы он меня заметил, но особых надежд я не питала, учитывая, что была на пять лет младше него.

Однажды я осталась с ночевкой у своей «плохой» подружки. И без всякого предупреждения парень, в которого я была влюблена, пробрался в дом прямо посреди ночи (было где-то три часа утра). Я спала на диване и вдруг проснулась. Он сидел рядом со мной. Он стал целовать меня, я ответила, и мы не могли оторваться друг от друга.

«Что происходит?» – думала я. Это напоминало какой-то спиритический сеанс – будто я его вызвала силой мысли! Я поверить не могла, что из ниоткуда появился парень, в которого я была влюблена, и начал со мной целоваться. Было мило. Больше он ни на чем не настаивал.

В том году мне нравились многие парни из компании брата. В детстве Брайан был забавным, своеобразным – в лучшем смысле этого слова. Но в старших классах он стал королем школы, невероятно крутым. Когда он был без пяти минут выпускником, я встречалась с его лучшим другом и с ним же потеряла девственность.

Я училась в девятом классе, парню было семнадцать. Отношения с ним отнимали все мое время. В школу, как обычно, я выходила в семь утра и уходила в обед, около часа, чтобы провести с ним день. Он привозил меня к школе прямо к окончанию уроков. Я невинно садилась в автобус и ехала домой, как ни в чем не бывало.

В конце концов маме позвонили из администрации школы. Я прогуляла семнадцать дней, и мне пришлось наверстывать упущенное. Мать спросила:

– Как ты это провернула? Как у тебя получалось уходить?

– О, я подделывала твою подпись, – ответила я.

Наша разница в возрасте с этим парнем, очевидно, была огромной – это и сегодня кажется возмутительным, поэтому мой брат, который всегда меня ревностно защищал, возненавидел своего друга. Когда Брайан поймал меня за тем, как я пытаюсь сбежать к парню, он рассказал обо всем родителям. В наказание мне пришлось весь день ходить по окрестностям с ведром, собирая мусор, как те, кого приговорили к общественным работам. Брайан ходил рядом, фотографируя, пока я вся в слезах убирала улицы.

Если отбросить в сторону подобные моменты, тот период моей жизни был самым обычным, и как же это прекрасно: дискотеки и выпускные, поездки по нашему маленькому городку, походы в кино.

Но, если честно, я скучала по сцене. Мама проконсультировалась с юристом Ларри Рудольфом, с которым познакомилась на моих прослушиваниях и которому иногда звонила за деловым советом. Она прислала ему видео, где я пою, и он предложил сделать демо. У него была песня, которую Тони Брэкстон записала для своего второго альбома, но так и не использовала. Она называлась Today. Ларри прислал мне текст, я все выучила, а затем записала песню на студии в Новом Орлеане в полутора часах езды от нас. Это демо я приносила на встречи с музыкальными лейблами в надежде получить контракт.

Примерно в то же время Джастин и еще один «мыш-кетер» ДжейСи Шазе стали участниками начинающего бойз-бэнда NSYNC. Еще одна коллега по съемкам, Никки, с которой я делила гримерку, присоединилась к девчачьей группе. У меня тоже был такой вариант, но, обсудив все с мамой, было решено пойти по сольному пути.

Ларри дал послушать мое демо нескольким продюсерам из Нью-Йорка, и они сказали, что хотят посмотреть, на что я способна. Я надела туфли на низком каблучке, милое платьице и поехала в Нью-Йорк.

Я пыталась быть обычным подростком, но не вышло. Мне хотелось чего-то большего.

8

«Кто этот мужчина? – подумала я. – Понятия не имею, но мне нравится этот офис и его собака». На вид он – невысокий старичок, но энергетика у него была бешеная. Я подумала, что ему примерно лет шестьдесят пять (на самом деле ему было около пятидесяти).

Ларри сказал, что это очень известный человек по имени Клайв Колдер. Я понятия не имела, чем он знаменит. Если бы тогда я знала, что это продюсер, основавший Jive Records, возможно, я бы сильно нервничала. Но мне скорее было просто любопытно с ним познакомиться. И он мне моментально понравился.

У Клайва был невероятный (и устрашающий) трехэтажный офис. В его кабинете сидел малюсенький терьер размером с чашку – порода, о существовании которой я даже не подозревала, – и, клянусь Богом, это самое крохотное и прекрасное существо. Войдя в кабинет и увидев эту собаку, я словно попала в параллельную вселенную. Я погрузилась в удивительный сон, попала в другое измерение.

– Привет, Бритни! – сказал Клайв, преисполненный энтузиазма. – Как ты?

Он вел себя так, словно был частью какого-то могущественного тайного общества. У него был южноафриканский акцент, из-за которого Клайв напоминал мне персонажа какого-нибудь старого фильма. Я никогда не слышала, чтобы в реальной жизни кто-то так говорил.

Он разрешил мне взять собаку на руки. Держа это крошечное теплое создание и оглядывая гигантский офис, я не могла перестать улыбаться. В этот момент мой план по осуществлению мечты сдвинулся с мертвой точки.

Я еще ничего не записывала, кроме демо. Я ездила к тем, с кем Ларри советовал встретиться. Я знала, что нужно будет спеть песню для продюсеров из звукозаписывающих компаний. А еще знала, что мне очень хочется как можно больше времени проводить рядом с этим мужчиной, мне хотелось стать похожей на него. Было бы не удивительно, если бы в прошлой жизни он оказался моим дядей. Жаль, что мы не были знакомы раньше.

Все дело в его улыбке. Умной, хитрой, мудрой. А еще загадочной. Я никогда ее не забуду. Я чувствовала себя беззаботно рядом с ним и поняла, что не зря поехала в Нью-Йорк: даже если все, что я в итоге получу, – это встреча с тем, кто поверил в меня.

Все только начиналось. Ларри возил меня по городу, я заходила в кабинеты, полные больших шишек, и пела I Have Nothing Уитни Хьюстон. Смотря на мужчин в костюмах, оглядывающих меня с ног до головы, я пела громко.

Клайв сразу же меня подписал. Так в пятнадцать лет я заключила контракт с лейблом Jive Records.

Моя мать тогда преподавала во втором классе кентвудской школы, а Джейми Линн была еще маленькой, поэтому мы попросили подругу нашей семьи Фелицию Кулотту (я звала ее Мисс Фи) везде меня сопровождать.

Представители лейбла захотели, чтобы я незамедлительно отправилась в студию звукозаписи. Нас с Фи поселили в квартире в Нью-Йорке. Мы каждый день ездили в Нью-Джерси, я заходила в звукоизоляционную кабину и пела перед Эриком Фостером Уайтом, продюсером и автором песен, который работал с Уитни Хьюстон.

Честно говоря, я ничего не понимала и не соображала, что происходит. Я просто знала, что люблю петь и танцевать, поэтому, какой бы из богов ни сошел на землю и ни предоставил мне эту возможность, я собиралась показать все, на что способна. Если кто-то был способен придумать мне образ и формат выступлений, близкий и интересный публике, я готова на все. Не знаю, что произошло, но Бог сотворил чудо, и я оказалась на записи в Нью-Джерси.

Кабина, в которой я пела, находилась под землей. Внутри вы слышите лишь свое пение, и больше ничего. Я месяцами оттуда не вылезала.

После беспрерывной работы я однажды отправилась к кому-то на барбекю. В то время я одевалась очень женственно – всегда ходила в платьях и на каблуках. Я общалась с гостями, пытаясь произвести хорошее впечатление, и в какой-то момент решила сбегать за Фелицией и отвести ее на балкон. Я не заметила, что там была дверь с москитной сеткой. На бегу я врезалась в нее, ударилась носом и упала. Все обернулись и увидели меня лежащей на полу, держащейся за нос.

Клянусь Богом, мне было жутко неловко…

Я поднялась, и кто-то сказал:

– Знаешь, там сетка.

– Ага, спасибо, – ответила я.

Конечно, все умирали со смеху.

Мне было так неловко. Разве не забавно, что из всего произошедшего со мной в первый год записи это – одно из самых ярких воспоминаний? Это было больше двадцати пяти лет назад! Я тогда страшно расстроилась! Но, честно говоря, думаю, шок и удивление из-за дверцы все-таки перевесили мою тоску в тот момент. Я стала задумываться, что слишком долго торчала в кабине для записи и не видела света.

Примерно спустя год в Нью-Джерси дело шло к созданию моего первого альбома. Вдруг один из менеджеров сказал:

– Тебе нужно встретиться с продюсером из Швеции. Он профессионал своего дела и пишет классные песни.

– Хорошо, – сказала я. – А с кем он работал?

Не знаю, как я решилась задать этот вопрос, но, несмотря на свою неопытность, я четко представляла, как хочу звучать. Я выяснила, что этот человек писал песни для Backstreet Boys, Робина и Брайана Адамса.

– Что ж, – ответила я. – Хорошо.

Макс Мартин прилетел в Нью-Йорк, и мы встретились за ужином: только я и он – ни ассистентов, ни представителей лейбла. Несмотря на то что из-за возраста за мной обычно кто-то приглядывал, в этот раз все решили, что на встречу я пойду одна. Когда мы сели, официант подошел принять заказ.

Каким-то образом свеча перевернулась, и весь стол загорелся.

Мы пришли в один из самых дорогих ресторанов Нью-Йорка, а наш стол превратился в огненный столб: от вопроса «Что я могу вам посоветовать?» до полыхающего пламени прошло меньше секунды. Мы с Максом в ужасе переглянулись. «Думаю, нам пора, да?» – спросил он.

Макс был волшебным. Мы начали сотрудничать.

Я полетела в Швецию записывать песни, но почти не заметила никакой разницы между Нью-Джерси и новой страной. Просто звукоизоляционная кабина была другая.

Фелиция часто приходила и говорила: «Хочешь кофе? Пойдем передохнем!»

Я лишь отмахивалась. Мы работали часами напролет. Я была невероятно трудолюбива. Я все время торчала в студии. Если бы мы с вами в то время были знакомы, вы бы не получали от меня весточек по несколько дней. Я оставалась в студии столько, сколько могла. Когда кто-то предлагал закончить и хотел уйти, я отвечала: «Еще не идеально».

Мы записывали …Baby One More Time, накануне я слушала Tainted Love дуэта Soft Cell и влюбилась в это звучание. Я засиживалась допоздна и приходила в студию уставшей, чтобы голос был скрипучим. И это сработало. Когда я пела, звучала резковато, зрело и сексуально.

Как только я осознала важность происходящего, максимально сконцентрировалась на записи. Макс стал прислушиваться ко мне. Когда я сказала, что хочу больше звучания R&B в голосе, меньше чистой попсы, он понял, что я имею в виду, и добился этого.

Затем, когда все песни были готовы, кто-то спросил: «Что еще ты можешь? Хочешь станцевать?»

И я ответила: «Черт возьми, да!»

9

По задумке лейбла в клипе на …Baby One More Time я должна была предстать в образе футуристического космонавта. На макете, который мне показали, я выглядела как герой из «Могучих рейнджеров». Мне не откликнулся этот образ – казалось, аудитории он тоже не понравится. Тогда я поделилась своими мыслями с менеджерами лейбла и предположила, что зрители захотят увидеть, как мы с друзьями скучаем в школе, но звенит звонок, и бац – мы начинаем танцевать.

Хореограф учил нас двигаться очень плавно. Нам сыграло на руку то, что очень многие танцоры были из Нью-Йорка. Мир коммерческих танцев делится на два лагеря. Большинство считают, что артисты из Лос-Анджелеса лучше. Но при всем уважении к ним мне по духу всегда были ближе нью-йоркские – в их выступлениях больше души. Мы репетировали в Бродвейской студии танцев, куда я ходила на занятия в детстве, поэтому мне было там комфортно. Когда в студию приехал один из руководителей Jive Records Барри Вайс, я пыталась его заинтересовать и показала все, на что способна.

Режиссер клипа Найджел Дик прислушивался к моим идеям. Кроме школьного звонка, оповещающего о начале танцев, я попросила, чтобы парни в клипе были симпатичными – это очень важно. Еще я решила, что нам следует надеть школьную форму, чтобы кадры, где мы танцуем на улице в повседневной одежде, выглядели захватывающе, чтобы был контраст. Нам даже удалось задействовать мисс Фи – она сыграла учительницу. Мне было безумно смешно наблюдать за ней в очках в ботанском стиле и в старомодном наряде.

Съемки этого клипа стали самой интересной частью моей работы над первым альбомом.

Наверное, в тот момент у меня была наибольшая страсть к музыке. Я была неизвестна, мне нечего было терять в случае провала. В анонимности так много свободы! Я смотрела на толпу людей, которые никогда раньше меня не видели, и думала: «Вы еще не знаете, кто я». Это стало своего рода раскрепощением: мне не нужно было переживать, если я допускала ошибки.

Для меня выступления – история не о позировании и наигранных улыбках. На сцене я будто превращалась в баскетболиста, бегущего по площадке. У меня было чувство мяча, чувство улицы. Я была бесстрашна. Я знала, когда сделать бросок.

Летом Jive отправили меня в небольшое турне по торговым центрам – около двадцати шести магазинов! Продвигать себя как артиста таким способом не очень-то и весело. Никто еще не знал, кто я такая. Пришлось пытаться продавать себя людям, не сильно заинтересованным в этом.

Я преподносила себя как наивную и невинную девчонку и при этом не играла. Я не понимала, что делала, и просто говорила: «О, привет! Моя песня реально хороша! Вы обязательно должны ее заценить!»

До выхода видео немногие знали, как я выгляжу. К концу сентября песня уже звучала по радио. Мне было шестнадцать, когда 23 октября 1998 года вышел сингл …Baby One More Time. В следующем месяце состоялась премьера клипа, и внезапно меня стали узнавать везде, куда бы я ни пошла. 12 января 1999 года вышел альбом и быстро был продан тиражом более десяти миллионов копий. Я дебютировала под номером один в чарте Billboard 200 в США. Я стала первой женщиной, которая представила первый сингл и альбом и сразу оказалась среди лидеров хит-парадов. Я была невероятно счастлива. Я чувствовала, как меняется моя жизнь. Мне больше не нужно выступать в торговых центрах.

События развивались стремительно. Я гастролировала с NSYNC, где пел мой старый приятель из «Клуба Микки Мауса» Джастин Тимберлейк. Мы ездили на туристических автобусах, меня сопровождали танцоры, Фелиция и один из двух менеджеров, Ларри Рудольф или Джонни Райт. У меня появился охранник по имени Большой Роб – невероятный милашка.

Я стала постоянным гостем шоу Total Request Live на канале MTV. Журнал Rolling Stone отправил фотографа Дэвида Лашапеля в Луизиану, чтобы он снял меня для апрельской обложки, на которой красовался заголовок: «В сердце, разуме и спальне у кумира всех подростков». Фотографии оказались достаточно провокационными: на снимке, который использовали для обложки, я лежу в нижнем белье в обнимку с телепузиком – эта деталь подчеркивала, насколько я юна. Маму все это беспокоило, но я знала, что хочу снова поработать с Дэвидом Лашапелем.

Каждый день было что-то новое. Я встречала так много интересных людей! После выхода Baby на одной из нью-йоркских вечеринок я познакомилась с певицей и автором песен Полой Коул. Она была старше меня примерно на четырнадцать лет. Боже, я так на нее равнялась – поначалу только из-за внешности. Она была очень миниатюрной, ее кудрявые каштановые волосы так красиво ниспадали на спину. Тогда я понятия не имела, кто она, и знала только то, что она прекрасна и у нее невероятная энергетика.

Спустя годы я поняла, что она пела песни, которые я обожала. Впервые услышав голос Полы, я представила ее совершенно иначе, чем она выглядела на самом деле. Сопоставив ангельское личико с грязной лексикой Feelin Love, крошечное тело с мощным вокалом в I Don’t Want to Wait, я поняла, как же это круто – когда женщины бросают вызов ожиданиям публики.

10

Мы с Джастином Тимберлейком поддерживали связь после «Клуба Микки Мауса» и с удовольствием проводили время вместе во время тура NSYNC. Подобный опыт в столь юном возрасте сближает. У нас было много общего. Мы встретились, когда я присоединилась к туру, тусовались до и после концертов. Довольно скоро я поняла, что втрескалась в него по уши. Моя влюбленность иногда представляла собой жалкое зрелище.

Когда мы с Джастином оказывались поблизости (даже его мама это заметила), нас притягивало, словно магниты. Мы сразу находили друг друга в толпе и не разлучались. Словами не передать, каково нам было вместе. Честно говоря, даже странно, насколько мы были влюблены. Народ говорил, что парни из его группы походили на сутенеров. Белые, но при этом обожающие хип-хоп. На мой взгляд, именно это и отличало их от Backstreet Boys, которые сознательно позиционировали себя белой группой. Участники NSYNC тусовались с темнокожими артистами. Иногда даже казалось, что они чересчур стараются вписаться в эту компанию. Однажды мы с Джастином были в Нью-Йорке, гуляли по районам, где я никогда раньше не была. Навстречу нам шел парень с огромным выцветшим медальоном. Его окружали два гигантских охранника.

Джей очень разволновался и громко воскликнул: «Братан, черт возьми! Джинува-а-а-а-а-айн! Как дела, чувак?»

Когда Джинувайн ушел, Фелиция стала передразнивать Джастина: «О, да, черт возьми, черт возьми! Джинува-а-а-а-а-айн!»

Джей даже не смутился. Он это проглотил, смерив ее взглядом из серии: «Ой, да пошла ты, Фи».

В той поездке он купил свое первое украшение – цепь с большой буквой Т, означавшей Тимберлейк.

Он казался очень беззаботным, мне же подобное давалось с трудом. Я заметила, что вопросы, которые ведущие ток-шоу задавали ему, отличались от того, что спрашивали у меня. Все отпускали странные комментарии по поводу моей груди, желая знать, делала я пластическую операцию или нет.

С журналистами мне, может, и было некомфортно, зато на церемониях награждений мне было очень весело. Мой внутренний ребенок пришел в неописуемый восторг, когда на церемонии MTV Video Music Awards я впервые увидела Стивена Тайлера из Aerosmith. Он слегка опоздал и был одет во что-то фантастическое, напоминавшее плащ волшебника. Я ахнула. Было невероятно увидеть его своими глазами. Ленни Кравиц тоже припозднился. А я все думала: «Легенды! Легенды повсюду, куда ни посмотри!»

Я пересекалась с Мадонной в разных точках мира. Я давала концерты в Германии и Италии, и в итоге мы выступали на одних и тех же европейских шоу. При встрече мы приветствовали друг друга так, словно были подружками.

Во время одной из церемоний награждения я постучала в гримерку Мэрайи Кэри. Она открыла дверь, озарив все прекрасным, неземным светом. Видели эти кольцевые лампы, которые сегодня есть практически у каждого? Так вот, более двадцати лет назад о них знала только Мэрайя Кэри. И нет, я не могу просто назвать ее по имени. Для меня она всегда будет Мэрайей Кэри.

Я попросила ее сфотографироваться со мной и попыталась сделать снимок прямо там, где мы стояли, но она сказала: «Нет! Подойди сюда, дорогая. Вот правильный свет. Это моя рабочая сторона. Я хочу, девочка, чтобы ты встала здесь, тогда у меня будет нужный ракурс».

Она продолжала повторять своим глубоким красивым голосом: «Моя рабочая сторона, девочка. Моя рабочая сторона, девочка».

Я сделала все, как просила Мэрайя Кэри, и мы сфотографировались. Конечно, она оказалась совершенно права во всем – снимок вышел потрясающим. Я получила в тот день какую-то статуэтку, но даже не могу сказать, какую именно. Настоящей наградой того вечера стало идеальное фото с Мэрайей Кэри.

Тем временем я била рекорд за рекордом и стала одной из самых продаваемых артисток всех времен. Люди называли меня поп-принцессой.

На VMA 2000 года я спела (I Can’t Get No) Satisfaction группы Rolling Stones, а затем Oops!…I did It Again, распуская волосы и срывая с себя строгий костюм и шляпу и заменяя их на блестящий лиф и обтягивающие брюки. Хореографию для выступления ставил Уэйд Робсон – он всегда знал, как сделать так, чтобы я выглядела сильной и женственной одновременно. Во время танцевальных пауз я принимала позы, благодаря которым выглядела женственно, даже если само выступление выглядело агрессивно и мощно.

Позже на MTV меня посадили перед монитором и заставили смотреть, как прохожие на Таймс-сквер отзываются о моем выступлении. Некоторые сказали, что я отлично отработала номер, но слишком многие сделали акцент на том, что я надела откровенный наряд. Люди говорили, что я одеваюсь «слишком сексуально», тем самым подавая плохой пример детям.

Камеры направлены на меня в ожидании реакции на критику: спокойно ли я ее восприму или расплачусь. Разве я сделала что-то не так? Мне вот интересно. Я только что от души танцевала на церемонии награждения. Я никогда не говорила, что с меня кто-то должен брать пример. Я просто хочу петь и танцевать.

Ведущий на MTV не унимался и продолжал давить на меня. Он спросил, что я думаю о тех, кто считает, что я развращаю американскую молодежь.

Тогда я ответила: «Некоторые показались мне очень милыми… Но я не родитель и не могу оценить их суждения. Я должна быть собой. Конечно, я знала, что многие обратят на меня внимание и что понравлюсь я не всем».

Меня это потрясло. Я тогда впервые столкнулась с негативными отзывами, которые будут преследовать меня еще много лет. Складывалось ощущение, что на каждом развлекательном шоу, где я появлялась, находился человек, которому нужно было упрекнуть меня в том, что я «не аутентичная».

Я никогда не понимала, чего ждут от меня эти критики. Что я покорю всех, как Боб Дилан? Я – девчонка с Юга. У своей подписи я всегда ставила сердечко. Мне нравилось выглядеть мило. Так почему даже в подростковом возрасте все относились ко мне так, словно я представляла опасность?

Со временем я стала замечать среди зрителей все больше мужчин постарше, и, когда они смотрели на меня так, будто я воплощала их фантазии о Лолите, мне становилось страшно. При этом никто не думал, что я могу быть одновременно сексуальной и одаренной, талантливой и горячей. Наверняка они считали, что раз я сексуальна, значит, и глупа. А талантливыми такие девчонки быть будто не могут.

Жаль, тогда я не знала о высказывании Долли Партон: «Меня не обижают шутки про тупых блондинок, потому что я-то знаю, что не тупая. А еще я знаю, что не блондинка». У меня от природы темные волосы.

Пытаясь найти способы защитить свое сердце от критики и сосредоточиться на том, что действительно важно, я стала читать религиозные книги вроде серии «Беседы с Богом» Нила Доналда Уолша. А еще начала принимать антидепрессанты.

* * *

Когда вышел альбом Oops!.. I Did It Again, мое имя стало нарицательным, и я полностью контролировала свою карьеру. После первого мирового турне в поддержку Oops! я смогла построить маме дом и погасить долги отца. Я хотела, чтобы они начали все с чистого листа.

11

Времени на репетиции почти не оставалось. На подготовку была всего неделя. Я выступала в перерыве Суперкубка в 2001 году вместе с Aerosmith, Мэри Джей Блайдж, рэпером Нелли и NSYNC. У Джастина и остальных парней из группы были специальные перчатки, из которых стреляли фонтаны искр! Я пела Walk This Way и была одета в сексуальную версию футбольной формы: блестящие серебряные штаны, топик, а на руке гетры. Прямо перед шоу меня привели в трейлер Стивена Тайлера, чтобы мы могли пообщаться. У него невероятная энергетика, он был моим кумиром. В конце нашего выступления стадион осветил грандиозный фейерверк.

Шоу в перерыве Суперкубка было лишь одним мероприятием в бесконечной череде классных событий, происходящих со мной в то время. Я стала «самой влиятельной женщиной» по версии Forbes в ряду самых влиятельных звезд, а в следующем году возглавила список. Потом я узнала, что таблоиды зарабатывают на моих фотографиях столько денег, что некоторые из них могли продолжать свое дело лишь благодаря мне одной. Я стала получать потрясающие предложения.

В сентябре 2001 года на церемонии MTV Video Music Awards я планировала спеть I’m a Slave 4 U, в качестве реквизита мы решили использовать змею. Это стало знаковым моментом в истории VMA, но на деле все это было для меня куда страшнее, чем казалось.

Впервые я увидела ту рептилию, когда ее занесли в небольшую комнату в недрах Метрополитен-оперы на Манхэттене, где мы должны были выступать. Девушка, которая принесла змею, была еще меньше меня, очень молодо выглядела – была такой миниатюрной милашкой со светлыми волосами. Я поверить не могла, что у них не нашлось крупного парня для этой работы, и помню, как подумала: «Вы позволите двум малышкам укрощать эту огромную змею?..»

Но пути назад не было: она подняла рептилию и накинула ее мне на шею. Честно говоря, я немного испугалась – это желто-белое существо было огромным, морщинистым и отвратительным на вид. Все было хорошо, пока рядом была та девчонка, дрессировщик и еще пара человек.

Однако на сцене, когда мне пришлось петь со змеей, все изменилось. Там я вся отдаюсь работе: одета в костюм, рядом никого. Та миниатюрная девушка подошла ко мне и протянула огромную рептилию, и я все время смотрела вниз, потому что мне казалось, что, если я подниму глаза и встречусь с ней взглядом, она меня убьет.

Я говорила себе: «Просто выступай, работай ногами и просто выступай». Но никто не знает, что, пока я пела, змея поднесла голову прямо к моему лицу и зашипела на меня. По телевизору этого было не видно, но из зала кто-то мог это заметить. Я подумала: «Блин, серьезно? Эта сра-ная рептилия высовывает передо мной свой язык. Прямо. Сейчас». Слава богу, я дожила до того момента, когда это чудовище можно было наконец сбагрить другим.

На следующий вечер в Мэдисон-сквер-гарден в Нью-Йорке, всего за несколько дней до 11 сентября, я пела дуэтом The Way You Make Me Feel с Майклом Джексоном во время праздника в честь тридцатой годовщины его сольной карьеры. Я расхаживала по сцене на шпильках. Публика с ума сходила. В какой-то момент показалось, что все двадцать тысяч зрителей пели вместе с нами.

Компания Pepsi наняла меня сниматься в их рекламных роликах. В начале The Joy of Pepsi я предстаю в образе водителя доставки, но все быстро перерастает в длинный танцевальный номер. В Now and Then я примеряла милые наряды из разных эпох. Для восьмидесятых меня загримировали под Роберта Палмера – я исполняла вариацию его Simply Irresistible. Меня четыре часа красили и причесывали, но мужчина из меня все равно вышел неубедительный. А в пятидесятые я танцевала у закусочной. Мне сделали прическу, как у Бетти Буп. Работая с разными жанрами, я поражалась, насколько могут быть продуманы рекламные ролики.

* * *

Первым фильмом, в котором я снялась, были «Перекрестки» по сценарию Шонды Раймс, режиссером картины выступила Тамра Дэвис. Мы снимали в марте 2001 года – примерно в то же время, когда я записывала альбом Britney. В фильме я играла «хорошую девочку» по имени Люси Вагнер. Для меня этот опыт оказался непростым. У меня не было проблем ни с кем из съемочной группы, но актерская игра повлияла на мой рассудок. Думаю, я сильно вжилась в роль и не могла понять, как вырваться из оков своего образа. Я буквально стала другим человеком. Есть те, кто играют по этой системе, но они обычно осознают, что происходит. Я же вообще не могла отделиться от своего персонажа.

Стыдно признаться, но на меня будто что-то нашло, и я превратилась в Люси. Когда включалась камера, я становилась ей, а потом уже не замечала разницы между собой и своей героиней. Знаю, кажется глупым, но это правда. Я отнеслась к этому слишком серьезно. До такой степени, что Джастин как-то спросил: «Почему ты так ходишь? Кто ты?»

Могу лишь сказать, что мне очень повезло, что Люси оказалась не серийной убийцей, а милой девушкой, пишущей стихи о том, что она «уже не девочка, но еще и не женщина».

В итоге у меня изменилась походка, я стала говорить и вести себя иначе. Несколько месяцев, пока шла работа над «Перекрестками», я была другим человеком. Могу поспорить, что девчонки, с которыми мы снимались, до сих пор думают: «Она немного… чудаковатая». Если это так, в чем-то они правы.

Я была совсем юной, как и моя героиня. Мне следовало сыграть саму себя. Но мне так хотелось сделать все на совесть, что я попыталась углубиться в личность персонажа. Я всю жизнь была собой, и мне захотелось попробовать что-то новое! Нужно было сказать себе: «Это подростковое кино. Не сильно глубокомысленное. Ну, серьезно, просто наслаждайся процессом».

После того как съемки закончились, ко мне в гости приехала подруга из клуба в Лос-Анджелесе. Мы отправились в торговый центр. Клянусь Богом, я зашла в магазин и, пока мы что-то покупали и болтали, наконец пришла в себя. Когда мы вышли на улицу, чары фильма развеялись. Это было так странно. Моя душа вернулась в мое тело. Поход за косметикой с подругой оказался взмахом волшебной палочки.

Тогда я разозлилась.

И подумала: «Боже мой, чем я занималась последние несколько месяцев? Кем я была?»

По сути, так началась и закончилась моя актерская карьера, и я почувствовала облегчение. Мы с Рэйчел Макадамс проходили кастинг в «Дневник памяти», и, хотя было бы здорово снова поработать с Райаном Гослингом после «Клуба Микки Мауса», я рада, что этого не случилось. Если бы вместо работы над альбомом In the Zone я бы снималась, то целыми днями вела бы себя как девушка из 1940-х.

Думаю, проблема в том, что это был мой первый актерский опыт. Уверена, в этой сфере есть те, кто сталкивался с чем-то подобным, когда сложно отделить себя от персонажа. Но, думаю, они научились дистанцироваться. Надеюсь, мне никогда больше не придется через это пройти. Жить, будучи наполовину собой, наполовину вымышленным персонажем, – это хаос. Спустя какое-то время уже не понимаешь, где реальность.