Read the book: «Архив Буресвета. Книга 5. Ветер и Правда. Том 2»

Name: Архив Буресвета. Книга 5. Ветер и Правда. Том 2
Author: Brandon Sanderson
ISBN: 978-5-389-34638-3

Brandon Sanderson

Font::

Brandon Sanderson

WIND AND TRUTH

BOOK FIVE OF THE STORMLIGHT ARCHIVE

Published by permission of Dragonsteel, LLC and its literary agents, JABberwocky Literary Agency, Inc. (USA) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

Иллюстрация на обложке Майкла Уэлана

Иллюстрации Бена Максуини, Одри Хотт, Дэна дос Сантоса, Миранды Микс, Келли Кинг, Анны Эрли, Грега Колла, Хейли Лазо и Донато Джанкола

Заставки Айзека Стюарта, Хейли Лазо, Бена Максуини и Говарда Лайона

Карты Говарда Лайона и Айзека Стюарта

Издательство Азбука^®

День шестой
Каладин – Ясна – Сзет – Венли – Сильфрена – Шаллан – Сигзил – Адолин – Далинар

69. Радикальная философия

Теперь вы в полной мере знаете о моих грехах. В полной же мере знаете и о моих откровениях, если их можно так назвать. Здесь описано каждое мое видение. Каждый опыт прошлого, сформировавший меня.
Из эпилога «Давшего клятву» Далинара Холина

С прибытием Нейла Сзет стал другим человеком. Во время приготовлений к дневному переходу Каладин пытался вовлечь его в разговор, однако добился лишь монотонных односложных ответов. Потом они почти все утро летели, но приземлились, чтобы пройти остаток дороги до светоплетского монастыря, обозначавшего половину их пути. Сзет по-прежнему считал, что, передвигаясь пешком, они будут меньше привлекать внимание. Поэтому теперь Каладин тащился по мягкой земле с тяжелым рюкзаком за спиной.

По мере продвижения на север пыльные дороги становились грязнее, воздух – суше, и даже по ночам было жарковато. Растения все больше приобретали вид… сорняков. Узкая тропинка, по которой шли путники, превратилась в широкий тракт. Пыльный, хотя накануне лил дождь. Каладин даже не пытался вообразить, что здесь творится, когда дорога забита людьми и телегами.

Полный решимости, он поравнялся с Сзетом, вместе с ним следуя за высоким надменным Нейлом. Шагая впереди, Нейл ухитрялся собирать на себя меньше пыли, чем Каладин, и, по-видимому, не нуждался ни в воде, ни в отдыхе: ни разу не объявил привал и рассчитывал, что спутники будут пить из фляг на ходу. Он напоминал светлоглазого, за которым двое понурых солдат тащат все его вещи.

«Вероятно, хочет разозлить тебя, – сказал себе Каладин. – Уязвить так, чтобы ты бросил Сзета и оставил с ним».

Но Каладин не поддавался.

– Сколько нам еще идти? – спросил он.

– Недалеко, – ответил Сзет.

– Как часто ты бывал в этом монастыре?

– Несколько раз. Светоплетская пара способностей – не из моих любимых.

– Каково это было – испробовать каждый Клинок? Интересно, должно быть.

В ответ Сзет пожал плечами, устремив взгляд на Нейла.

Шквал побери! Такое ощущение, что все достигнутые успехи смыло дождем Великой бури. Каладина это сводило с ума. Теперь, увидев, насколько Сзет нуждается в помощи и как сильно он похож на Тьена, Каладин чувствовал, что его стремление помочь многократно возросло. Наверное, даже слишком. Невозможность быть хоть чем-то полезным отдавалась физической болью.

– Сзет, – попробовал он снова, – давай поговорим о…

– Ну давай поговорим, – оборвал его идущий впереди Нейл. – Прошу. Я слышал, ветробегун, ты предлагал моему ученику радикальную философию. Я бы хотел послушать лично.

Каладин стиснул зубы. До сих пор Вестник сказал ему от силы пару слов. Стало досадно, что нет времени получше выстроить собственные мысли: поравнявшись с Нейлом – редким человеком примерно одного с ним роста, – Каладин почувствовал себя удручающе неготовым.

– Начинай, – произнес Нейл и, вышагивая, заложил руки за спину. – Выскажи мне свои идеи, смертный.

Каладин огляделся, проверяя, не вернулась ли Сил из разведки, но ее пока не было.

– Я полагаю, – заговорил он, – что этот ваш принцип «следовать закону» смехотворен.

– Ты анархист? – спросил Нейл абсолютно спокойным тоном. – Желаешь разрушить закон и общество, оставив от них лишь пепел?

– Нет, – возразил Каладин. – Но я не считаю, что закону следует поклоняться. Всякое правило время от времени необходимо нарушать.

– Необходимо ли? Как же это решить? И, что важнее, кому решать?

– По-разному.

– Что порождает разницу? – уточнил Нейл. – Разве не сможет любой убийца сказать: «Мой случай именно такой, когда правило следует нарушить»? Каждый хотел бы нарушить закон, но, если соблюдать его верно для одного, точно так же это верно и для всех. Сам великий поборник нравственности Нохадон указал на необходимость существования в обществе подобных устоев. Станешь ли ты противоречить ему?

– С ним я не спорю, – сказал Каладин. – Я даже с тобой спорить не хочу. Я просто считаю, что Сзету следовало бы больше думать своей головой.

– Полагаю, он и думает своей головой, – отозвался Нейл. – Но он выбрал ответы, которые тебе не нравятся. Почему все сторонники «свободного мышления» принимают лишь те ответы, которые хотят получить? Любой, кто с ними соглашается, якобы мыслит свободно. А кто не соглашается – тот, стало быть, ослеплен и подавлен общественными нормами или же является марионеткой в злых руках властей предержащих.

От бесстрастной манеры речи Вестника – монотонной, за исключением редких акцентов на отдельных словах, – делалось не по себе.

– Послушай, – сказал Каладин, – может, поговорим только о Сзете?

– Мы о нем и говорим. А ты уходишь от ответов. Считаешь ли ты, что людям следует соблюдать закон?

– В общем и целом – безусловно. Но закон несовершенен: его создала кучка таких же людей, как мы.

– Тем не менее это все, что у нас есть. На текущий момент закон – лучшее мерило нравственности в нашем обществе.

– Да, только Сзету ты же преподносишь это не совсем так? – спросил Каладин, оглянувшись на шинца; тот шел молча, но ловил каждое слово. – Не как некое «мерило нравственности», но как идеал, которому следует посвящать всего себя без остатка. В этом состоит одна из его клятв!

– Клятва заключается в том, чтобы найти моральный компас, – ответил Нейл. – Он выбрал человека. Я бы назвал его выбор сомнительным, но подобное решение допустимо и заслуживает уважения.

– И все же звучит так, будто вы действительно поклоняетесь закону.

– А почему бы нам этого не делать? Человечество ни в чем не приблизилось к божественности больше, чем в создании кодексов для самосовершенствования.

– Я… так не думаю. В отношении меня, Нейл, закон показал себя более чем несовершенным. Он позволил ужасному человеку похитить моего брата и отправить его на войну, на смерть. Мое рабство, допустим, шло вразрез с алетийскими законами, но то, что делал с моими друзьями Садеас – формировал из них мостовые расчеты и посылал на гибель на Расколотых равнинах, – было совершенно законно и абсолютно приемлемо. Закон может быть – и часто бывает – крайне извращен.

Нейл покачал головой:

– И чем же его заменить?

– Может, человеческой порядочностью?

– Которая проявляется нерегулярно. Закон не избавляет от всех бед, но пытается. Пусть ты и пострадал, но без закона пострадал бы намного больше. Полагаться на порядочность людей, Каладин Благословленный Бурей, – нельзя. Уж тебе ли не знать? Даже моя точка зрения, как я выяснил, может быть ошибочна. Закон же создавали на протяжении веков, передавали из поколения в поколение, оттачивая и совершенствуя.

– За исключением законов, созданных капризом какого-нибудь короля-идиота. А таких большинство.

– Почему ты мнишь себя умнее того, кто создавал законы? По словам спрена, у тебя нет ответов, ты не предлагаешь лучшего пути. Только ломаешь предложенный.

– Но…

– Еще раз, как бы ты хотел, чтобы поступал Сзет? – перебил Нейл. – Помимо «думать своей головой»? Есть ли у тебя замена его идеализации?

– Я считаю, ее и не должно быть!

– То есть ты хочешь заменить нечто великое ничем. Истинная цель всякого революционера. Крушить, рвать на части и уничтожать. Ты не можешь похвастать собственной философией, поэтому стремишься разрушить чужую, завидуя наличию ответов у ее последователей. Что ж, у меня ответы есть. Мой ответ состоит в том, чтобы полагаться на закон, поскольку в таком случае по крайней мере есть моральный компас. Людские идеи слабы, как и сердца, и потому мы выбираем нечто более высокого порядка.

– Но закон и состоит из людских идей! – воскликнул Каладин.

– Нет. Тут ты ошибаешься. Законы лучше, чем обычные идеи.

– Ты же только что согласился, что это мысли людей!

– Я не соглашался. Скажи, знаешь ли ты, откуда взялся закон этих земель?

Этот человек… В его доводах было столько дыр, а он попросту не обращал на них внимания. Нейл говорил, что несовершенен, и тут же заявлял, что у него есть ответы. И все же их разговор слушал Сзет. Если Нейл не видит нестыковок, может, хоть Сзет их отметит.

– Ветробегун, откуда берет начало закон этих земель? – снова спросил Вестник. – Ты знаешь?

– Может быть… от спренов? – наугад предположил Каладин.

– Ха! Итак, ты в самом деле споришь из невежества. Давай объясню.

Каладин почувствовал, что его заманивают в ловушку, – так же, как почувствовал бы финт в бою. К сожалению, он не был философом и не нашел способа избежать того, что замыслил Вестник. Пришлось промолчать.

Нейл развел руки в стороны широким жестом, будто охватывая зелено-бурые травы по середину бедра. Они были испещрены огромными цветами в человеческий рост, с твердыми, почти как раковины, стеблями. Ярко-желтые лепестки обрамляли похожие на глаз коричневые сердцевины.

– Здешние земли, – продолжил Нейл, – стали нашим первым домом в этом мире. Колыбелью человечества, где были выкованы первые законы. Не спренами и не людьми, но самим Богом и избранным им монархом – Йезриеном. Королем Вестников и Вестником королей. Моим врагом, ставшим дорогим другом. Тот божественный исток стал основой законов Шиновара. Вот что ты пытаешься подорвать, Каладин Благословленный Бурей.

– Но… постой. Тогда почему шинцы поклоняются спренам?

– Спренам? – переспросил Нейл. – В смысле – буквально фрагментам божества?

– Да, Сил так говорит, но… я хочу сказать… – Каладин нахмурился. – Тут правда что-то не складывается. Как вы, Вестники, вообще нашли этот мир?

– Нас вели священные тона Рошара, – ответил Нейл. – Мы потянулись к ним с помощью силы инозвания – Ишар некогда мастерски владел этим искусством. Кое-какой талант был и у меня…

Лицо его приняло мечтательное выражение.

– Я слышал их… песни нового мира, живого и свежего. Зовущий ритм…

– Хорошо, – кивнул Каладин. – Но были ли спрены как-то причастны? Это место порой говорит со мной. Сам Ветер.

– Не обращай внимания. Отголоски давно погибшего и сгинувшего бога.

– Но…

– Мы отошли от темы, – перебил Нейл. – Скажи, хотел бы ты свергнуть шинскую систему правления?

– Что? Нет, конечно!

– Как бы ты отреагировал, если бы Сияющий другого ордена стал намекать, что твои клятвы о защите – глупость?

– Послушай, – досадливо всплеснул руками Каладин, – на Сзета это не действует. То, что вы делаете, причиняет ему боль. Я не умею спорить, как ученые. Но это так не работает. Это неверный путь. Он нуждается в помощи, в сострадании, а вы этого не предлагаете.

– Сзет поломан сильнее большинства, – объяснил Нейл, останавливаясь на дороге. – И ты приложил к этому руку. Известно ли тебе, Каладин Благословленный Бурей, кто подобрал его с земли в тот день, когда ты оставил его умирать в буре? Где же было тогда твое сострадание?

Они неотрывно смотрели друг другу в глаза, стоя в поднятых ветром клубах пыли, пока Каладин не ответил:

– Он пытался убить Далинара.

– То есть теперь ты прячешься за законом и полученными приказами? – подытожил Нейл и повернулся к Сзету: – Готов?

– Да.

– Подождите, – встрял Каладин. – Готов к чему?

– К светоплетскому монастырю, – ответил Нейл. – Там он достанет клинок и победит носителя Чести.

Каладин нахмурился, оглядывая пейзаж: пыльная земля и слишком высокие цветы. Минувшей ночью пришлось вернуться после посещения второго пустого монастыря. Сейчас они находились, вероятно, где-то посреди западной части Шиновара, вблизи гор на побережье океана. Этого… как же Сзет его называл? «Большим океаном»? Нет, глупо звучит. Но что-то вроде того.

Горы здесь были ниже, чем на восточной границе Шиновара, – без заснеженных вершин, и в целом встречалось больше столовых гор, чем пиков.

Каладин ощутил на лбу липкий пот от жары, когда прикрыл ладонью глаза, осматриваясь вокруг:

– Я его не вижу.

– Он впереди, скрыт естественными элементами ландшафта, – пояснил Нейл. – А ты думал, светоплетский монастырь будет легко заметить?

Каладин покраснел и, взглянув на Сзета, понял, что его доводы пропали втуне. Сзет сворачивал с дороги на узкую тропинку. В глаза не смотрел.

Несправедливо, что, получится ли переубедить кого-то, зависит не от силы идей, а от силы спорщика. Каладину это всегда претило, но не хватало красноречия, чтобы объяснить почему. Он молча вскипел от негодования, из-за того что Сзет, вопреки высказанным желаниям, снова взял оружие и отправился убивать.

* * *

Ясна вышла с совещания стратегов с гложущим чувством, хотя первопричина тревоги от нее ускользала. По крайней мере, внешний вид служил поставленной цели. Мундир подчеркивал ее пол: плотно посаженный лиф, застежки доверху на плаще, удлиненном спереди и сзади, из-за чего он развевался поверх штанов и сапог, напоминая юбки. С учетом дополняющих костюм перчаток Ясна могла сражаться в нем без проблем.

Она стала образцом для многих женщин-Сияющих, и ей приходилось помнить каждую минуту, что на нее смотрят. Впрочем, так было всегда, но теперь хотя бы некоторые видели в ней положительный пример для подражания.

– Приготовления хороши, Ясна, – раздался голос Айвори у нее в ухе. – Оборона есть.

Как часто бывало, он устроился в серьге: для него она носила в ушах крупные морские раковины.

Вслед за Ясной из зала совещаний выходили генералы и адмиралы, переговариваясь между собой. После целого дня планирования обороны Тайлена боевой дух был на высоте. Камнестражи полагали, что сумеют спрятать на дне бухты каменные шипы, чтобы пробить днище кораблей и потопить их. Кроме того, артефабры разработали средство противодействия Глубинным: фабриали, способные известить о приближении Сплавленных. Они предупредят заранее, если враг предпримет попытку застать защитников врасплох, напав из-под каменных укреплений.

Клятвенные врата полностью заперли, а в Шейдсмаре, спрятавшись с помощью своих способностей, поджидали светоплеты, высматривая возможных врагов там. Ветробегуны патрулировали воздушное пространство. Установленные гигантские арбалеты были направлены вверх, чтобы сбивать Небесных. Более того, этим утром прибыла особая посылка: несколько самосветов с драгоценным антипустосветом, способным прикончить Сплавленного навеки. Тайлена подготовилась, насколько это вообще было возможно: торговый город превратился в громадную крепость. С учетом высоких утесов по сторонам бухты и отсутствия прибрежной полосы для их обхода штурм порта грозил обернуться кошмаром.

И враг это знал.

И все равно сунулся.

Ясна подошла к открытому окну взглянуть на город с высоты верхнего яруса. Когда-то здесь она могла обрести умиротворение, которое навевали мерцающий синий океан и прохладный свежий южный ветер. Но сегодня ей было не по себе. В глубине души росла тревога, что они упускают нечто жизненно важное.

– Ясна? – раздался голос Айвори под правым ухом. – Что есть?

– Хотела бы я знать, – прошептала она. – Тут есть какая-то загадка, которую не видят генералы и адмиралы.

Айвори обдумал ее ответ. В этом и заключалась одна из причин их отличного союза. Будучи спреном чернил, он имел склонность фиксироваться на настоящем, на текущем положении дел. Это была тенденция, а не абсолют, однако он находил рассмотрение ситуации как она есть лучшим путем к решению проблемы.

Ясна же имела склонность фокусироваться на чем угодно, кроме настоящего. Понимание прошлого и того, что оно говорит о будущем, составляло ее кредо как вериститалианки. Только эта группа ученых приняла в свои ряды Ясну в юности, тогда как все прочие отказались иметь с ней дело, сочтя ее ересь неприемлемой. Прошлое и будущее шли рука об руку, но порой Ясна была слишком сосредоточена на них, отрешаясь от настоящего.

– Тебя беспокоит, что осознаваемое нами не есть правда… что есть другая действительность, – изрек Айвори.

– Да. Я не эксперт в области тактики, но согласна с тем, что говорят генералы, адмиралы и Сияющие. Город неприступен. Так что…

– Так что ты тревожишься, что мы ошибаемся. – Айвори задумался. – Быть может, Ясна, им нужен не еще один генерал. Быть может, на сей раз им нужна ученая.

Ясна тут же почувствовала себя дурой. Если она намерена доказать свою ценность здесь, то она добьется этого не в сфере тактики. Она разбиралась в военной стратегии успешнее среднестатистического человека, но в том зале собрались лучшие умы мира. Ей понадобятся годы изысканий, чтобы сравниться с ними.

Но если она права, тогда это задача логическая, а не военная. Как Вражде захватить неприступный город?

Ей требовались бумага и тихое место для размышлений.

Сейчас же.

70. Состязание иллюзий

И то и другое изложено со всеми подробностями, какие я смог вспомнить. Моя жизнь. Мое правление. Моя скорбь. Моя слава.
Из эпилога «Давшего клятву» Далинара Холина

Сзет не ощущал особенного сродства со светоплетами. Хоть он и обучался их искусствам по необходимости, он терпеть не мог то, как они превращают правду в посмешище, практически поклоняясь обману. Однако, направляясь по тропинке к монастырю, он поймал себя на любопытных мыслях. Он представлял себе светоплетов странными существами, искажающими правду, как им захочется. Но возможно, переделывать правду на свой лад свойственно не только обманщикам, а вообще всем людям.

Тропинка, отделившись от основной дороги, вела под уклон. Сзет шагал по ней бок о бок с Нином – или Нейлом, как тот сам себя называл, – а Каладин с Сильфреной следом за ними. Сзет чувствовал себя одиноко. Спрен перестал с ним разговаривать, не считая сухих приказов. Кровь Ночи целыми днями болтал с Клинками Чести. Каладин с Нейлом спорили. Имел ли для них значение Сзет, или же они только хотели доказать неправоту друг друга? Смел ли он думать подобным образом о святом существе, каким являлся Нин-сын-Бога?

Сзет бросил взгляд через плечо на спутников. Синий мундир и черный. Человек, оставивший его умирать, и человек, спасший ему жизнь. Человек, утверждающий, что заботится о Сзете, и тот, кого заботит лишь закон. Отчасти Сзет злился на них обоих за то, что тянут его в разные стороны.

Может, это просто жизнь. Разрываться между двумя частичными правдами. Сиви так старалась донести до него эту мысль, а он вечно сопротивлялся. Ведь если в жизни столько же частичной правды, сколько и однозначной, то и в прочих аспектах бытия получается полная неразбериха.

Сзета манила сладкая, чистая правда пути Нина. Пусть даже она вынуждала его убивать.

«Ты в порядке?» – послышался голос Крови Ночи.

– Меч-ними? – прошептал Сзет, поправив связку клинков за спиной. – Нет повода для беспокойства.

Он нес половину мечей, а вторую приторочил к своему рюкзаку Каладин. Они были тяжелыми: легче, чем должны бы быть, но отнюдь не невесомыми.

«Просто… я что-то от тебя почувствовал».

– Почувствовал? – переспросил Сзет. – Как ты можешь чувствовать то, что чувствую я?

«Не знаю. Я ощущаю близость с тобой. Ты страдаешь».

– Я всегда страдаю.

«Разве такое не должно… проходить? Человеческая боль ведь утихает?»

– Я бы очень хотел, чтобы так и было, меч-ними. Но не думаю, что заслужил покой.

«Ты говорил, что больше не будешь убивать».

– И этого мне бы тоже хотелось.

Он свернул направо и начал спускаться по лестнице, скрытой бурыми склонами холмов. Ступени были сделаны из вбитых в землю бревен и жердей, с годами отшлифованных подошвами, и вели в лощину, по дну которой протекал ручей.

«Сзет, ты злой?» – поинтересовался меч.

– Почему ты спрашиваешь? Раньше ты говорил, что уверен в обратном.

«Ну, я слушал. Более того, я пытался вспоминать, что временами трудно. Ты говоришь о бремени, которое несешь. О людях, которых убил. Невинных, как ты сказал. А… убивать невинных – зло. Верно?»

– Да.

«Но когда ты спас Далинара и Сияющих, это ведь было добро?»

– Надеюсь.

«Когда меня создали, передо мной поставили простую цель. Уничтожать зло. Я думал, что буду находить злых людей и уничтожать их. Этого же хочет Нейл? Разделить людей на группы. Злые. Незлые».

– Это слишком просто даже по меркам его философии, – прошептал Сзет, добравшись до подножия лестницы. – Он считает, что все люди иногда добры, иногда злы. Мы не в силах отделить одно от другого, поэтому нам требуется указатель.

«Разве отличить добро от зла не должно быть легко?»

– Мы все делаем вид, что это легко. Но если бы это было так, между нами не возникало бы столько разногласий.

Сзет пошел по дну лощины, справа от него протекал ручей.

– Почти все мы сходимся на основополагающих принципах, – продолжил он. – Убийство невинного – зло. Ну а если это делается ради спасения трех невинных? Если ты инструмент и следуешь тому, что считаешь законом высшего порядка? Если совершаешь добрые поступки, но получается плохо и в итоге умирают невинные?

«Кажется, такое случается нечасто».

– Если бы, меч-ними. Если бы…

Лощина расширилась, и взору путников предстал монастырь. Он был высечен в скале. Каменный фасад покрывали пятна от капающей сверху воды. Сзет видел ущелья на Расколотых равнинах, но здесь было иначе: гораздо больше открытого неба. И хотя местный ручей поддерживал плодородность почвы, на которой росли маленькие деревца, тут не было того безудержного буйства растительности, как в ущельях.

Это был тихий уголок для созерцания в продуваемом ветрами краю. Сзет внимательно осмотрелся и вдруг ощутил беспокойство – не только прежние опасения, но еще и тревогу из-за Голоса. Рано или поздно придется с ним столкнуться. Сзет считал, что ослабить его хватку в здешних краях, убив носителей Чести, – правильно. Но эти бои закончатся, и что тогда?

Сможет ли он сразиться с Претворенным? Далинар не сумел. Ему пришлось победить силой воли, отказавшись от предлагаемого Азартом соблазна, но в то же время, как он описал в своей книге, признав то, что их роднило. Не ждет ли Сзета нечто подобное? Он не знал, а потому делал что мог, и это означало очищение здешних мест.

Он направился к монастырю, при котором не было ни города, ни даже гарнизона для защиты, а лишь несколько домов смотрителей и прислуги. Сзет быстро проверил их, все оказались пусты.

На выходе из последнего дома он прошел мимо спутников, и Каладин схватил его за руку:

– Послушай, должен быть другой способ.

Сзет остановился, позволив Каладину сжать его руку, отчего тот почувствовал себя глупо и сразу ее отпустил.

– Я не спрашиваю, есть ли другой способ, – сказал Сзет. – Я делаю то, что требуется.

Он снял со спины сверток с мечами и передал его Каладину, затем призвал свой клинок и шагнул в монастырь.

Каладин подошел к двери посмотреть, но Нин взял его за плечо:

– Он должен исполнить паломничество без твоей помощи, ветробегун. Не вмешивайся.

Внутри этого монастыря было темнее, чем в других. Его освещало окно далеко вверху, в крыше зала в три этажа высотой. Столб света падал вниз на группу из тридцати женщин, стоявших рядами. У всех были совершенно одинаковые лица.

Сзет резко остановился с осколочным клинком в руке и, выжидая, позвал:

– Мосс-сын-Фарьера! Я… не стал бы с тобой драться, если без этого можно обойтись.

– Тогда не следовало сюда входить. – Голос Мосса гулко отдавался где-то в глубине зала. – Я думал, Сзет, никогда тебя больше не увижу. Признаться, скучаю по нашим старым временам.

Сзет неуверенно сделал шаг. Все женщины, стоявшие впереди, были одеты в одинаковые цветастые платья и были похожи на…

«На Вестницу, – подумал Сзет. – На Шуш-дочь-Бога, светоплетельщицу».

Он встречал ее в реальной жизни, и перед ним выстроились ее подобия. Это были не тридцать разных женщин, а тридцать иллюзий Вестницы – покровительницы монастыря.

Держась теней вдоль стен, Сзет подкрался ближе. Все иллюзии казались идентичными друг другу. Все фигуры стояли совершенно неподвижно, глядя на него.

– Мосс, покажись, – позвал Сзет.

– Я показался.

Голос Мосса шел из рядов иллюзорных женщин. Сзет следил за лицами ближайших к нему, и они не говорили. Но… искусный светоплет в состоянии искривить воздух, перенаправляя звук.

– Я прячусь перед тобой, под этим светом, как одна из версий Шуш.

– Может, просто проведем поединок? – спросил Сзет.

– Поединок? – со смехом отозвался Мосс. – Думаешь, у меня был бы хоть один шанс?

Сзет двинулся дальше в обход светового круга.

– Ты же знаешь, мы не слишком полагаемся на воинские умения, – сказал Мосс.

Это была правда. Порой светоплета даже выбирали в ходе состязания иллюзий. Впрочем, в случае с упрямцами вроде предшественницы Мосса все равно требовался бой на мечах. Еще узоковательского носителя Чести выбирали необычным способом: голосованием.

– И потому вместо поединка ты устраиваешь игру? – крикнул Сзет. – Очередную нелепую загадку?

– Мое участие закончится, когда ты выберешь, кого из меня убить, – ответил Мосс. – Почти все иллюзии перед тобой в чем-то несовершенны. Одна из них – я, скрытый за лицом, которое как раз совершенно. Двадцать девять из стоящих перед тобой безобидны; одна из стоящих здесь смертельно опасна. Тебе нельзя прикасаться к иллюзиям, и они не ответят на твои вопросы. Чтобы пройти испытание, тебе нужно выбрать одну версию меня, ударить клинком в глаз и убить. Затем ты должен ускользнуть из монастыря с моим клинком. Выбери неверную иллюзию для удара – и ты проиграешь. Как-либо прикоснись к ним – и проиграешь. Если не преуспеешь, твое паломничество окончится, и тебя признают недостойным высокого положения, которое ты ищешь. Если сумеешь выиграть мой клинок, ты достоин. Это твое истинное испытание, Сзет-сын-Нетуро. Вот мои последние слова к тебе: выбирай тщательно.

Сзет со вздохом отпустил осколочный клинок. Он верил в свое мастерство мечника против любого, кроме Вестника, но вот в ум? На него он… не полагался. Нет, не с учетом звучавших в ушах голосов.

Но ему все равно придется постараться – потому что именно это от него требовалось, а он делал то, чего от него требовали.

* * *

Венли вела по ущельям Расколотых равнин двадцать соплеменников – и нескольких ущельных демонов, следовавших на расстоянии, – в направлении скрытой песни, которую едва начала различать.

Они вошли в ущелья с востока – такой способ она никогда прежде не использовала. В прошлом, во времена детства, она всегда попадала в ущелья, спрыгивая или слезая сверху, как правило, вслед за Эшонай в каком-нибудь походе. Те дни она вспоминала с улыбкой. До того, как стала завидовать сестре, до того, как ее засадили заучивать песни, пока сестра тратила время попусту.

Венли настроилась на ритм мира. Это ведь неправильный ход мыслей о тех временах.

Она задержалась на перекрестке, оглядывая шедших за ней соплеменников. В их числе были ее товарищи из Уритиру, покинувшие башню вместе с ней: Дул, Мазиш и Шумин. Основную часть группы составляли первоначальные слушатели, и, наконец, здесь были Лешви и ее Небесные. По дну ущелий спокойно текла вода, которой по большей части можно было избежать, идя вдоль стен. Вероятно, поток станет более мощным ближе к буре, но Венли надеялась, что не настолько, чтобы им пришлось покинуть ущелья. Буря бурь обычно приносила куда меньше дождя, чем Великая буря.

Круто развернувшись, Венли прошла через рой спренов жизни, миновав камень в форме ветки дерева. Ветром оторвало одинокую палку, и она оказалась здесь, где с течением времени ее покрыл слой крема. Подобные образования, как правило, бывали полыми: наступишь – проломится, поскольку исходное дерево сгнило, оставив такую вот оболочку.

Мысли могут точно так же обращаться в камень. В своих воспоминаниях Венли была «вынуждена» сидеть и учиться, но сколько в этом правды? Она занималась, потому что любила песни, любила узнавать новое и любила проводить время с матерью. Причина обиды крылась не в самой работе, а в том, что Венли не чувствовала одобрения.

А что же сестра? Сестра делала то, что требовалось их народу, даже если Венли не была способна это признать. Лелеять обиду и дальше – все равно что взять палку и покрыть кремом: если не проявить осторожности, правда внутри сгниет. И останется полая ложь.

Вместо этого Венли обратилась к другим воспоминаниям: о прекрасных вечерах, когда она пела Эшонай то, что выучила, и они вместе смеялись и смотрели на Расколотые равнины. Венли настроилась внутри себя на мир, потом на благоговение. Она находилась в дивном месте. Следует наслаждаться этим ущельем и его буйной экосистемой.

Плотный влажный воздух напоминал первый вдох аромата чая, наполненный паром и запахом трав. Со стен свисали лозы. Тут и там прорастал сланцекорник, сотни его ярких разновидностей, справа от Венли за стену цеплялись желтые ростки. Они были похожи на веера или наскоро пролистанные книги.

Под ногами бегали кремлецы по лесам, которые наверняка казались им огромными, а Венли – крошечными диорамами. Такие делала Кунона, тщательно выстраивая каждый кусочек камня и каждое крохотное растеньице.

Кунона… погибла, когда родилась Буря бурь. Венли бросила взгляд в темное небо, видимое сквозь узкую щель высоко над головой. Там от туч отражались красные всполохи. Двинувшись к центру, слушатели вступили на опасную территорию.

Вдалеке Венли по-прежнему слышала ритм. Тот, на который шла. Чем ближе они подходили, тем отчетливее она разбирала тон: какой-то нестройный, с хаотичным ритмом. Справа от нее на резном листе сидел фиолетовый кремлец. Он будто бы следил за ней, и она запела ему в радостном ритме.

Подсвечивая себе самосветом, с Венли поравнялся Тьюд. Под его ногой негромко хрустнуло прогнившее бревно, обломки подхватило течением и понесло назад, мимо группы слушателей.

– Венли, – произнес он в ритме тревоги, – ты уверена в выбранном курсе? В той стороне Буря бурь.

– Скорее всего, она выставлена и остановлена в определенном месте, – ответила Венли. – Он так уже делал: перемещал бурю туда, где хотел внушить людям страх и трепет. – Она помедлила. – Тьюд, там идет бой. Люди и певцы сражаются за Нарак. Я же рассказала тебе, что сообщил Рлайн? О договоре между людским королем и Враждой и о странных условиях, по которым каждая сторона сохраняет за собой то, что завоюет за эти десять дней.

– Столько крови, – прошептал Тьюд в ритме скорби, – ради пустынного куска изломанного камня. Люди годами истребляли здесь слушателей, и теперь тут снова убивают.

Венли запела в ритме утраты и… загрустила от того, каким угрюмым стал Тьюд. Отчасти в этом была ее вина.

По большей части ее вина.

– Прости, Тьюд, – прошептала она. – За все.

– Я вот думаю, Венли, может, Эшонай как-то выжила и однажды снова придет в наш лагерь. Когда ты только вернулась… я подумал… я подумал, что это она. Всего на миг. Это глупо с моей стороны?

– Надежда – это не глупо, – ответила она, поморщившись. – Но, Тьюд… я видела тело Эшонай. Прости. Мне следовало об этом упомянуть. Но ты же знаешь, Тимбре была сначала ее спреном.

Он взглянул на нее, напевая в ритме признательности. Хотел, чтобы она объяснила.

– Нас с Демидом послали забрать осколки моей сестры после ее смерти, – сказала Венли. – Вражде не было до нее дела. Для него Эшонай была расходным материалом. Думаю, тогда я и начала меняться. В тот день, когда мы ее нашли и я поняла, что никого не волнует ничего, кроме ее доспеха…

Внутри, успокаивая, забилась Тимбре и добавила кое-что любопытное.

– Тьюд, – продолжила Венли, – Тимбре говорит, Эшонай в момент смерти не принадлежала ему. Она вырвалась на свободу.

– Она была в буревой форме, – заметил Тьюд. – Разве такое возможно?

– Мне это удалось, но только с помощью Тимбре. Она говорит… Эшонай тоже так сделала. Вышвырнула его из своей головы и была собой, когда умирала. С ним можно бороться.

Позади вереницы слушателей Венли разглядела, как по ущелью крадется огромная тень. Они настояли на том, чтобы тоже пойти. Пять ущельных демонов, включая их предводителя, которого все звали Тучегромом. Или же он первым принял решение больше не драться, а когда самый крупный и опасный демон счел, что мелкие существа с Расколотых равнин его победили, остальные последовали за ним.

– Тьюд, возможно, мы в состоянии что-то предпринять в том конфликте, – допустила Венли. – Возможно, нам следует вступить в бой, как я уже предлагала.

– Нет.

Она подняла повыше самосвет, чтобы озарить его лицо.

– Венли, – сказал он, – мы не будем сражаться. Я решил снова тебе поверить, но ты не наш вождь. Среди нас едва ли насчитаешь тысячу взрослых. У ущельных демонов и того хуже. Немногим больше сотни особей? У меня ощущение, что их число быстро сокращается. Если будут еще жертвы, у них возникнут трудности с размножением. Мы не будем участвовать в этом бою.

– Наша численность – моя вина. Если бы я не…

– Мне не верится, что я это говорю, но, Венли… перестань. Что сделано, то сделано. Мы все сожалеем о случившемся. Но… нашего уничтожения желал злой бог. Я стараюсь тебя не ненавидеть. Нам обоим пойдет на пользу, если мы оставим те события в прошлом.

Венли вздохнула, но Тьюд был прав – и насчет нее, и насчет неучастия в бою. Она сомневалась, что слушатели вообще пошли бы с ней в этот поход, если бы не вступились спрены, а ущельные демоны не подтвердили существование странного тона.

– Никаких боев, – сказала она Тьюду. – Я рада, что ты и вся Пятерка предпочли пойти. Любое решение, разумеется, за вами.

Он запел в ритме непреклонности. Джакслим осталась в лагере, поскольку нельзя было одновременно рисковать ею и Венли – хранительницами песен. Но вся Пятерка отправилась, назначив других, кто займет их места, если они не вернутся. Венли не могла отделаться от мысли, что точно так же поступили перед первым визитом к людям. Во время той судьбоносной поездки они убили Гавилара и заварили эту кашу.

Венли настроилась на ритм мира и зашагала дальше, надеясь, что не несется навстречу сходному катаклизму. Путь к центру по изгибистым ущельям займет немало времени, но идти по поверхности плато было бы самоубийством, с учетом патрулей Небесных и ветробегунов.

Только здесь, во тьме, среди извивающихся растений они находились в безопасности и пробирались все дальше вглубь, как кремлецы через подлесок.

71. Предположения

Я не ставлю себе цель положить начало новой религии или спровоцировать раскол в воринизме. Тем не менее я утверждаю, что в самые темные моменты рядом со мной было что-то, и то не была сущность, которую мы зовем Всемогущим. Он мертв. А даже если бы не был, его действия вызывали бы у меня растущее подозрение.
Из эпилога «Давшего клятву» Далинара Холина

Сзет обошел вокруг светового пятна на полу светоплетского монастыря, где мирные солнечные лучи падали сверху на тридцать иллюзорных фигур. Как ему выбрать правильную? Он рассмотрел каждую по очереди. Приглядевшись внимательнее, подметил мелкие различия: волосы по-разному зачесаны, глаза разных цветов, пояса на платьях завязаны разными бантами. По его лицу катились капли пота. Он не мог определить, какая из них «совершенна», а какая нет.

Шквал… как ему вообще победить светоплета в его же стихии хитрости? Он мог решиться лишь на одно. Следует ударить наугад и поверить в судьбу. Сзет призвал клинок – и понял, что потерпит неудачу.

– Хм-м-м… – произнес женский голос у него над ухом.

Сзет оглянулся и ничего не увидел.

– Ага, – шепнула Сил, – лукавые светоплеты со своими хитростями. Что ж, если твой спрен не желает помогать, помогу я.

– Тебе… не следует здесь находиться, – прошептал Сзет.

– Нейл сказал, что Каладину нельзя вмешиваться, но насчет меня он ничего не говорил. Я же бог, верно? Кусочек бога?

– Разумеется.

– А ведь богам молятся о ниспослании помощи?

– Да.

– Значит…

– Помоги мне, пожалуйста, – не раздумывая ни секунды, выпалил он.

– С радостью. Говори тихо, не произноси моего имени, и пусть думают, что ты беседуешь со своим спреном.

– Только соблюдай правила. Не трогай их.

– Ладно-ладно, – шепнула Сил. – Давай пройдемся вдоль вот этого ряда. Хм-м-м… Они все различаются. Самую малость.

– Нам нужно найти совершенную. Но как понять, какое изображение Вестницы «совершенно»? У половины глаза зеленые, у половины – фиолетовые.

– Ровно пополам?

Сзет задумался и пересчитал:

– Шестнадцать – с фиолетовыми. Четырнадцать – с зелеными.

– Похоже, это сделано намеренно. Можем ли мы что-то из этого заключить? Скорее посчитай, у скольких фигур волосы зачесаны налево, а у скольких – направо.

Он посчитал. Снова шестнадцать и четырнадцать. То же и с бантами: шестнадцать завязаны сложным узлом, четырнадцать – простым.

– Итак, – сказала Сил, – как мы решим: у «правильной» Эш будут более распространенные черты или менее распространенные?

– Совершенство – редкость, – изрек Сзет, – значит менее распространенные?

Ему отнюдь не нравилось наудачу прикидывать варианты в столь важном деле. Но, с другой стороны, он вообще собирался бить наугад. Помощь Сил ослабила его напряжение, и Сзет обнаружил, что невероятно благодарен за это. Они обсудили нюансы и методом исключения нашли версию Шуш, в которой сошлись все редкие черты. Зеленые глаза, волосы зачесаны налево, бант завязан простым узлом, кольцо на пальце… и еще множество признаков.

Они остановились напротив нее, третьей слева в заднем ряду. Сзет приготовил меч.

Но вдруг засомневался. Что же не так?

– Тебе не кажется… что это слишком просто? – прошептала Сил ему на ухо.

– Кажется.

– Много ли ты знаешь о человеке, придумавшем эту загадку?

– Да.

– И что это за человек?

– Очень умный. И уверенный в своем уме. Как и большинство светоплетов, которых я встречал.

Сил задумалась и сказала:

– М-да, вероятность того, что мы решили загадку так легко, ноль процентов. Я бы поставила свое левое ухо – оно никогда мне не нравилось, – что нам и полагалось выбрать эту иллюзию. Не потому что она правильная, а потому что это наиболее очевидный выбор.

– Тогда что нам делать?

– Надо копнуть на уровень глубже. Отбросить очевидные варианты.

– Как же нам вообще что-то понять? – спросил Сзет, проходя до конца ряда и вглядываясь в строй почти одинаковых версий полубогини. – Мосс умнее меня. Он наверняка рассмотрел все возможности.

– Я думаю…

– У них на лицах маленькие родинки, – отметил Сзет, вновь шагая вдоль ряда. – Может, нужно найти ту, у которой нет подобного изъяна? Вот только это тоже кажется слишком очевидным.

– Ага, и не совсем точным, – отозвалась Сил. – Чем именно родинка делает кого-то менее совершенным? Это еще один способ для нас решить, что мы разгадали код, только чтобы проиграть. Я так думаю.

Ее неуверенность отражала собственные сомнения Сзета. Он терялся в догадках, все предположения казались… хлипкими, поверхностными. Найти Шуш, которая чуть выбивается из ряда? Или ту, что держит голову прямо, тогда как у других она слегка склонена набок? Любой из вариантов мог быть решением, но чем это делает остальных менее совершенными?

Зная Мосса…

– Он захочет выиграть, какой бы выбор я ни сделал, – рассудил Сзет. – Это же такого рода загадка? Такая, где он не проиграет, что бы я ни выбрал.

– А-а-а… – протянула Сил. – Ты почти наверняка прав. Что в точности он сказал вначале?

– Он сказал, что почти все иллюзии в чем-то несовершенны. Но одна – это он, скрытый за совершенным лицом. – Сзет помолчал. – Он также сказал, что находится в кругу света, то есть не прячется где-то в другой части помещения.

– Ага, – отозвалась Сил. – Лгать бы он не стал, потому что это было бы жульничеством. Если ответ невозможно найти в принципе, это не загадка. Хм-м… Секундочку.

Мгновение спустя она предложила:

– Пролети над ними. Давай выясним, не образуют ли они интересный узор.

Сзет сплетением поднялся в воздух напротив окна в крыше, отбросив тень на стоявших внизу.

Вместе с Сил он внимательно рассмотрел строй из пяти рядов по шесть фигур и произнес:

– Я ничего особенного не вижу.

– Ты ведь учился у него? – спросила Сил. – Нет ли какой-нибудь подсказки в том, чему он учил?

– Это было давно, да и светоплетение никогда мне особенно не давалось.

И все же было бы очень в духе Мосса спустя столько лет сослаться на какое-нибудь малозначимое наставление.

Сзет обдумал эту мысль.

– Меня учили, что одна из основных тем светоплетения – обман. Речь не идет о совершенстве, поскольку ни одна иллюзия совершенной не будет. На этом мы с ним сходились. Тогда все эти иллюзии несовершенны по определению.

– Но он утверждал, что он одна из фигур, – уточнила Сил.

– Ну, он сказал, что прячется за одной из версий Шуш. «Одна из них – я, скрытый за лицом, которое совершенно…»

Сзет посмотрел вниз со своей высокой точки – и увидел. Как и в других монастырях, на полу было панно с изображением одного из Вестников. Здесь – лицо Шуш. В камне.

Совершенное.

– Шквал! – воскликнула Сил. – Пол!

Больше доказательств не требовалось. Сзет призвал клинок и рухнул вниз, вонзив меч в напольные плиты, прямо в глаз Шуш.

– Сзет! – шепнула ему Сил. – Это был импульсивный поступок!

– Ты ведь тоже увидела, – ответил он, наблюдая, как распадается светоплетение и вместо фигур предстает сборище изможденных, будто оглушенных аколитов с опухшими глазами.

«Аколиты?! – подумал Сзет. – Он скрыл за иллюзиями Шуш людей? Зачем?»

Это было жестоко со стороны Мосса. Если бы Сзет поразил одну из фигур, он убил бы скрытого за ней человека.

– Мы могли бы это обсудить или что-то в таком роде, – прошептала Сил, оставаясь невидимой.

– И дать ему время понять, что мы догадались? – отозвался Сзет, опуская взгляд на пол.

Он рассек плиты, открыв схрон в камне под панно. Там лежала одежда Мосса: после удара осколочным клинком он, как и другие, расточился тьмой, оставив свой меч. Сзету пришлось прорубить камень, чтобы подобрать его клинок, с волнистыми узорами вдоль обуха и круглым отверстием в навершии.

– Я все же считаю, это было безрассудно, – сказала Сил.

– Иногда нужно просто принять решение, – подхватывая меч, ответил Сзет.

Пока к нему шли Каладин и Нин, он осознал, что эти слова – чистая правда.

* * *

Тихое место для размышлений Ясна нашла там, где никто бы от нее не ожидал. В храме.

Будучи в Тайлене, ее дядя Далинар применил свои способности для восстановления одного древнего храма. Ясна до сих пор не понимала, как ему это удалось: силы узокователей работали очень странно. Безусловно, каждый из орденов Сияющих демонстрировал, что особые проявления его потоков могут быть необычными, но узокователи делали это совсем на другом уровне.

Восстановленный храм Таленелата теперь считался в Тайлене местом, превосходящим по святости прочие храмы, и отводился для использования Сияющими. Поскольку комнаты Ясны по ее же просьбе располагались рядом с покоями других военачальников… что ж, раз ей требовалось тихое место, тут было идеально. В этом торжественном круглом зале, украшенном фресками и каменными охранными глифами во славу Всемогущего, ее никто не побеспокоит.

Ясна устроилась в задней части зала, между двух колонн, у барельефа с изображением Тальна – Испытавшего муки. Черты лица были переданы по большей части верно. Здесь установили операционный стол и стулья. Это помещение использовали для исцеления, когда в городе оказывался гранетанцор или правдогляд.

Она разложила на операционном столе блокноты и бумаги, но садиться не стала. Через нее словно пробежал электрический ток, какой можно создать, проводя старый опыт с использованием пропитанной соляным раствором ткани и различных металлов. Молния в клетке. В молодости Ясна видела на съезде именитых ученых, как одна исследовательница с помощью этого процесса заставляла сокращаться мышцы уже мертвого кремлеца.

Ясна обошла стол по кругу. В голове роились мысли. Вражда знает, что город не взять, не понеся чрезвычайные потери. В сущности, даже понеся чрезвычайные потери, он, скорее всего, потерпит здесь неудачу. Тайлен едва ли стоит штурмовать. Тем не менее Вражда идет сюда и оставляет себе на захват города всего пару дней.

Что она упускает?

Что они все упускают?

Айвори вырос до полных размеров и следил за ней с явным весельем. Он расслабленно встал у дверей, положив руку на короткий меч: фигура целиком из чернильно-черного мрамора радужно отблескивала, как масло на воде, когда свет падал под определенным углом.

Он предоставил ей пространство и тишину для размышлений. К сожалению, теперь, оказавшись здесь, Ясна обнаружила, что ответы от нее ускользают. Она записала вопросы для обдумывания, как надлежало по заученной схеме, приманив рой спренов логики, похожих на маленькие тучки.

Каждая мысль приводила к ответам, которые казались неправильными. Теория эмоциональной основы призывала рассмотреть, что движет участниками: какие эмоции могут побуждать их действовать именно так? Существует ли какая-то неуловимая личная причина, по которой Вражда хочет заполучить город? Быть может, его до сих пор терзает неудача, которую он потерпел здесь год назад, и потому он жаждет отыграться?

Вот только это новый Вражда, и, хотя сила, возможно, и жаждет реванша, кто знает, чего хочет новый Сосуд? Ясна ступала на почву домыслов, слишком шаткую, чтобы считать, что она способна вывести его мотивы. Кроме того, ей никогда не нравилось предполагать, что противники совершают ошибки. Да, распознавать и использовать их промахи важно, но недооценивать врага – плохая привычка, чреватая худшими последствиями. Если же руководствоваться тем, что враг принимает верные решения, и все равно им противодействовать, это часто приводит к важным открытиям.

Если исходить из того, что враг компетентен, каков ее следующий шаг? Возможно, формалистская теория: выписать предпосылки и попытаться выстроить логичный ход. Однако это слишком напоминало то, чем они занимались с военачальниками, а они в состоянии разработать планы на разные случаи лучше Ясны. Ей требовалось выявить то, чего они не видели.

Это подвело ее к экономической теории, учившей прослеживать стимулы. Есть ли какие-то неосязаемые активы, которые можно получить, напав на Тайлен? Шквал! Неужели Вражда попросту отвлекает их силы? Вынуждает оттянуть ограниченные ресурсы от сражений, которые есть риск проиграть, и вбросить их в бой, который и так почти наверняка будет выигран?

Такая гипотеза выглядела полезной. Ясна занялась ее рассмотрением. Пока делала пометки, вокруг руки вились спрены логики. Фэн – одна из двух сильнейших союзников. Еще она громогласна и вспыльчива и потребовала помощи городу, который и без того многое перенес. Коалиция с большой вероятностью направила бы ресурсы в Тайлен, чтобы его не пришлось заново отстраивать во второй раз. Да… все это могло привести к тому, что в защиту города вложились бы сверх меры.

Может ли это нападение на самом деле быть способом обеспечить нехватку ресурсов в двух других атакованных точках – в Азимире и на Расколотых равнинах? Тут Ясна столкнулась с проблемами своей предпосылки. Если твоя цель – всего лишь оттянуть силы противника с других полей сражений, то зачем точно так же оттягивать и собственные силы?

Может быть, это войска, которые не получалось задействовать в других местах? Нет… они могли бы отправиться через Шейдсмар в Азимир. Может, не нашлось мандр, чтобы дотащить корабли на такое расстояние в срок? И что насчет Расколотых равнин? Мог ли враг вовремя доставить армию туда, подогнав Бурей бурь?

Ясна произвела вычисления и почувствовала, что, возможно, что-то нащупала. Но спустя час раздумий, просмотра цифр и записи мыслей… уперлась в стену.

– Айвори, – окликнула она спрена, – отвлеки меня.

Он к такому привык.

– Храм, – произнес он от дверей, где стоял в полный рост. – Ты пришла в храм подумать?

– Здесь тихо. И красиво.

– Даже спустя столько лет я не всегда понимаю человека, которым ты являешься, Ясна, – заметил он. – Разве это место не должно тебя злить? Ты отрицаешь божественность, что лежит в самой основе религии. Отрицаешь веру людей, его построивших.

– Мелкая придирка, – отозвалась Ясна, – я не отрицаю наличие веры у построивших храм людей. Как не отрицаю и вдохновляющую силу этой веры.

– Но ты находишься в оппозиции к их богу.

– Более значимая придирка. Я не в оппозиции к их богу, поскольку их бога – такого, каким его представляют, всесильного и всеведущего – не существует. Противостоять ему я могу не больше, чем воображаемому другу детства: нельзя бороться с чем-то или противостоять чему-то несуществующему. Я противостою принятым у людей предположениям, потому что, если исходить из ложных предположений…

Ох, Преисподняя!

Ложные предположения.

Она забыла о принципе, лежащем в основе любого логического анализа: изучи свои предпосылки. В чем заключаются ее? Ясна подняла палец, останавливая Айвори, который опять же привык к подобным вещам.

«Предпосылка первая: Вражда в самом деле хочет захватить Тайлен».

Это казалось разумным, исходя из всего, что они знали.

«Предпосылка вторая: город хорошо защищен».

Эта предпосылка выглядела сильной – по крайней мере, Ясна доверяла адмиралам и генералам.

Что еще? Что она упускает?

Осознание поразило ее как удар грома.

«Предпосылка третья, – написала она. – Сюда в самом деле движутся шквальные войска».

Обливаясь холодным потом, Ясна увидела, в чем они ошибались. Идущие в этом направлении корабли не означали войска. Фэн была поражена тем, что враг сумел собрать армию для нападения на ее столицу. Ну а если он и не собирал? Что, если у него были суда – флот из Веденара и корабли, украденные из самого Тайлена, – и переодетые певцы, но не настоящие войска? Что бы он сделал в такой ситуации?

Он бы отправил сюда флот. Медленно. Чтобы вынудить противника готовиться, оттягивать ресурсы… и ждать армию, которая в действительности не придет.

Ясна встала, широко распахнув глаза.

– Ты нашла, – понял Айвори. – Ответ есть?

– Гипотеза есть. Мне нужно, чтобы разведчики-ветробегуны сделали нечто потенциально опасное, но также потенциально жизненно важное. – Она подняла взгляд. – Мне нужно, чтобы они подобрались очень-очень близко к этим кораблям.

72. Опасна статистически

Я осознаю, что в каком-то смысле это нелепо. Я заявляю о смерти бога, и я же отрицаю идею, что никакого Бога не существует. И все же само мое существо – душа, разум, тело – восстает против мысли, что там никому нет дела. Кому-то должно быть.
Из эпилога «Давшего клятву» Далинара Холина

Пока Сзет добывал самосветы из хранилища в монастыре, Сильфрена вновь появилась рядом с Каладином – в человеческий рост, потому что так казалось правильно. Она оглядела собрание аколитов, стоявших под иллюзиями. Люди! Мосс использовал в своем испытании живых людей. Какая неоправданная жестокость! Иллюзии не требовалось прикреплять к человеку, Шаллан сплошь и рядом создавала их сами по себе.

Когда Сзет вернулся с заряженными самосветами, Сил вместе с ним и Каладином выплыла наружу из монастыря. Нейл бросил на нее взгляд. Испепеляющий? Он не хмурился. Можно ли испепелять взглядом, не хмурясь? Пожалуй, стоит спросить у какого-нибудь спрена гнева.

Она улыбнулась Нейлу. Мило, поскольку толика милоты улучшает практически любую ситуацию. Особенно когда кого-то раздражает.

Сзет изучал только что выигранный Клинок Чести, стоя в каменном портике на выходе из монастыря. У него за спиной, в зале, бедняги-аколиты понемногу начинали неуклюже двигаться и обниматься, избавившись от влияния тьмы.

Каладин присел на корточки рядом с Сзетом, который стал разворачивать все более громоздкий сверток с мечами, чтобы прибавить к ним новый. Кровь Ночи тихо попросил его затупиться на время путешествия.

– Я впечатлен, – сказал Каладин. – Как ты разгадал эту загадку?

– Со мной было благословение спренов, – ответил Сзет.

Нейл, стоявший со сцепленными за спиной руками, будто огромная каменная статуя, посмотрел на Сил еще более испепеляюще.

Какое странное чувство! Такое, когда расправляешь плечи под испепеляющим взглядом. Испортить день этому человеку – практически лучшее дело в жизни. Вот только… почему ее мысли постоянно возвращаются к этой странности – использованию слуг за иллюзиями? Дурацкий мозг! То не может отпустить мысль, а то настолько переполнен глупыми мыслями, что никак не выберет одну.

Сзет победил.

Вот только…

«Чтобы пройти испытание, – сказал светоплет, – тебе нужно выбрать одну версию меня, ударить клинком в глаз и убить. Затем ты должен ускользнуть из монастыря с моим клинком».

«Затем ты должен ускользнуть с моим клинком…»

– Рад, что там был не я, – сказал Каладин. – Думаю, я бы с ума сошел.

– Нет, – возразила Сил, заставляя себя вернуться в настоящий момент и присаживаясь рядом с ним возле клинков. – Тебе бы помог твой спрен, ведь так и должны работать узы. Мы оба даем и оба получаем. Симбиоз, как на картинках с кремлецами, которые мне показывала Шаллан.

– При чем тут кремлецы? – нахмурился Каладин.

– При всем, – ответила Сил.

Сзет перевязал обернутые тканью мечи и выпрямился. Из монастыря потоком хлынули люди и с плачем попадали перед ним на колени, как было и в других подобных местах. Здесь, в похожей на ущелье лощине с журчащим позади Нейла ручейком, это казалось более… личным.

Люди обступили Сзета на открытой площадке перед монастырем. Каменистая земля вокруг во многом смахивала на обычный Рошар, почти без грязи или грунта. Священное место, хотя почему спренам камней доставалось столько поклонения, было выше понимания Сил. Спрены камней почти такие же глупые, как спрены палок, а это кое о чем говорит.

«Но древние камни хранят память о земле, когда-то давно не знавшей ни людей, ни певцов…» – подумала она.

Каладин, улыбаясь, поднялся на ноги. Сил было ясно: он любит эту часть за то, что она напоминает Сзету: он сражается ради чего-то. Идеалы – глупость, если за ними не стоят люди. Так странно, что целый орден Сияющих этого не понимает!

Сил хотелось взвиться в воздух и отправиться на поиски спренов жизни. Ей подумалось, что здесь, в этом почти правильном месте с ручьем и деревьями, они могли бы быть.

Но мозг… Ее дурацкий мозг…

Мозг не успокаивался из-за Мосса. Тот полагал себя таким умным, а теперь мертв. Вот оно.

Мозг вцепился в мысль. Будто челюсти.

Держал. Крепко. Сжимался.

«Двадцать девять из стоящих перед тобой безобидны; одна из стоящих здесь смертельно опасна».

Двадцать девять не представляли угрозы, но одна была смертельно опасна. Светоплет не стоял, он лежал.

Сил посмотрела на Сзета, на его слишком блестящую, слишком безволосую голову. Двадцать девять человек не несли угрозы… но оставался ли один смертельно опасным? Тот, кто придумал подобную загадку, скорее всего, постарался бы сформулировать как можно точнее. Стал бы он прятать в одной загадке две?

«Это твое истинное испытание…»

Сил резко выпрямилась и схватила Каладина за плечо. По-настоящему схватила! Со всей силы. Он потрясенно оглянулся.

– Каладин, – прошипела Сил, – один из этих аколитов попытается убить Сзета.

Он моргнул, осознавая сказанное.

И поверил ей.

Не колеблясь ни мгновения, Каладин призвал копье. Сил пошла к нему: ее сущность перетекла в оружие, ее осознанность стала его. В такие моменты ее восприятие накладывалось на восприятие Каладина, она видела его глазами. Не совсем точно. У нее оставалось собственное восприятие, не совпадавшее с его. Никогда они не бывали ближе, чем в такие моменты, когда Каладин, будь он благословен, просто доверял ей.

Он взял копье обеими руками и увидел. Вспышку в воздухе, когда среди окруживших Сзета людей одна женщина – немолодая, представительная, – взмахнув ладонью, призвала клинок, чтобы поразить его в спину…

И получила прямо в ухо удар копьем от Каладина.

Ее глаза выгорели, она рухнула на землю. Аколиты закричали и бросились врассыпную.

Сзет запоздало развернулся.

– Жульничество, – спокойно произнес Нейл. – Тебе помог ветробегун.

Сзет уставился на покойницу, расточившуюся дымом. Он благоговейно опустился на колени и поднял ее Клинок: длинный, изогнутый, с затейливым орнаментом у рукояти.

– Носительница Чести – правдогляд? Я ее не знаю. А что насчет Вамбры-дочери-Небес? Она была так молода…

Моргнув, Сзет взглянул на Каладина, который смотрел на Сил.

Она появилась в полный рост, когда он отпустил копье, и принялась объяснять:

– В прошлый раз на тебя напали двое носителей Чести, и я подумала: «Хм, а с чего бы им в этот раз посылать одного?» А потом подумала: «У Сзета смешная голова без волос». Но потом подумала: «Так, светоплет сказал, что двадцать девять иллюзий неопасны». И… э-э… все остальное просто встало на свои места.

Она пожала плечами.

– Ты об этом знал?! – спросил Каладин, круто разворачиваясь к Нейлу.

– По завершении паломничества перед Сзетом-сыном-Нетуро встанет трудная задача, – произнес Нейл, не шелохнувшись. – Мы должны быть уверены, что она ему по силам.

– Какая задача? – требовательно спросил Каладин.

– Это не имеет значения, – ответил Нейл. – Он сжульничал, приняв твою помощь. Правила нарушены.

– Какие правила? – тихо поинтересовался Сзет.

Сил, а за ней и Каладин медленно обернулись к Сзету, сидевшему на коленях с новым Клинком Чести в руках. Теперь, когда монастырская прислуга разбежалась, в воздухе царила необычайная тишина.

Сзет поднял взгляд и посмотрел в глаза Нейлу:

– Какие правила я нарушил, Нин-сын-Бога?

– Правила совершения паломничества.

– Когда Позен затащил меня в Шейдсмар, я спросил о правилах, – прошептал Сзет. – Он сказал, что для этого испытания нет установленных правил. Если бы они были, на меня не могли бы напасть двое носителей Чести одновременно. Верно?

Нейл не ответил.

– И на меня не могли бы напасть за границами самого монастыря.

Сзет встал и кивком указал на Каладина:

– Этого человека назначили мне в помощь. Поскольку он выполнял свою задачу, а правил для данного паломничества не существует… я не вижу, как можно было их нарушить. Сэр.

Сил присвистнула от полного отсутствия эмоций в голосе Сзета.

Двое неболомов молча стояли друг против друга, один в черном мундире, второй в белом, – пока Нейл не заговорил.

– Ты прав, а я ошибся, – сказал он. – Паломничество продолжается. Неси свои трофеи с гордостью. Идем. Мы посетим правдоглядческий монастырь ради соблюдения формальностей, затем направимся в оставшиеся три. Они станут для тебя самыми сложными, в каждом – неповторимое испытание.

– И всё? – воскликнула Сил, закипая от ярости. Она не была спреном ветра, но уж точно при желании могла создать ощущение бури. – И всё?!

– Чего еще ты хочешь от человека, который ошибся? – спокойно спросил Нейл, развернулся и зашагал к ступеням.

Сил двинулась было за ним, но остановилась, поскольку Каладин поймал ее взгляд и покачал головой. Она дала этому шквальному человеку уйти. Сзет аккуратно примотал самый новый меч – шестой добытый на данный момент – к рюкзаку Каладина. Но…

– Постой, – сказала Сил. – Еще три монастыря, не считая правдоглядческого, ведь этот меч уже у нас. Тут точно все сходится? У нас шесть мечей, но разве в общей сложности их не должно быть десять?

– Ветробегунский меч испорчен, – бросил ушедший вперед Нейл.

Он повернулся и поплыл вверх по воздуху, вместо того чтобы взбираться по ступеням.

– Нашего короля, Йезриена, убил ветробегун-предатель Вайр. В тот миг Вражда забрал его Клинок Чести себе и испортил.

Сказав это, Нейл приземлился на вершину холма и, зашагав дальше, пропал из виду.

– Хм, – произнесла Сил, глядя на двоих мальчиков. – Кто-то из вас это знал?

– Частично, – ответил Каладин. – Не знал о порче.

– Я не спрашивал, и мне безразлично, – буркнул Сзет, направляясь мимо них к ступеням.

Потом – удивительное дело! – остановился и вернулся.

– Я очень ценю вашу помощь. Вас обоих. – И побежал догонять Нейла.

Сил скрестила руки на груди. Она ощущала свои руки. Так же, как чувствовала соприкосновение пальцев ног, когда они у нее имелись. Для себя самой она всегда была материальна.

Она взглянула на Каладина, тот покачал головой:

– Знаю. Тоже это чувствую.

– Как соприкасаются твои пальцы ног? – уточнила Сил, склонив голову к плечу.

– Мои… что? Да нет, Сил, досаду я чувствую. Нейл бесит. Он в действительности не соблюдает закон, он меняет свое восприятие, мотивацию и даже мораль по щелчку пальцев. Он ведет себя так, будто сделан из железа, но стоит ткнуть ему в нос логической нестыковкой, как он или переводит тему разговора, или уходит.

– Каладин, я думаю, он поломан не меньше, чем Тальн или Эш… может, даже больше.

– До состязания всего четыре дня. – Он сделал паузу. – Я… в самом деле не найду Ишара, чтобы привести на помощь Далинару? Не вернусь вовремя, чтобы увидеть состязание? Шут… Шут был прав?

– Боюсь, что да, – ответила Сил. – Но для тебя есть цель здесь. Шут так сказал.

Каладин поднял взгляд:

– Ветер говорит, я должен сделать что-то важное… возможно, даже важнее состязания. Во всяком случае, по ее мнению. Но что это вообще может быть?

– Допустим, привести в чувство Ишара? – предположила Сил.

– Далинар сказал, что изменить Ишара может произнесенная в нужный момент клятва, – прошептал Каладин и, глубоко вздохнув, сфокусировал взгляд на взбиравшемся по ступеням Сзете. – Но я все чаще замечаю, что беспокоюсь только о Сзете. Слишком. Сил, оно опять берет надо мной верх. На смену раздражению пришла боль, оттого что я не способен ему помочь. Точно как с Четвертым мостом. Подступает чувство оторванности, будто я останусь единственным выжившим, когда все остальные угаснут…

Сил взяла его за плечо, сосредоточилась и, приложив усилия, продавила мундир пальцами. Увидев это, Каладин улыбнулся.

– Мы в пути, – сказала она. – От того, какими мы были, к тому, какими хотим стать. Мы оба.

– Только я не вполне понимаю, что мне полагается делать.

– Что ты там твердишь Сзету насчет того, что ему нужно делать? Что бездумное следование приказам или законам не так важно, как поиск собственного пути?

– Ладно, ты права. Как обычно.

– Не говори так.

– Потому что?

– Потому что я хочу быть правой, только когда я права, а не потому что этого ждут. Это часть моего пути, Каладин.

– Жить для себя, а не только для других, при этом все еще желая поддерживать меня.

– Точно так же, как тебе нужно защищать, но так, чтобы это не составляло всю твою жизнь.

– Я должен помогать, не доходя до одержимости. – Он внимательно посмотрел на Сил. – Ты правда гениальна. И в этом, и в том, как выручила Сзета. Ты невероятная.

Вот! Она этого ждала.

Сил поднялась на несколько дюймов над землей.

«Но не делай этого только ради него, – сказала она себе. – Делай, потому что сама так хочешь».

– Значит, будем искать баланс, – заключил Каладин. – Как-нибудь.

Он глубоко вдохнул, шумно выдохнул и взмыл в воздух, направляясь вслед за остальными.

* * *

Шаллан расхаживала взад-вперед по своим покоям в военном лагере Себариаля на Расколотых равнинах. Как и в предыдущих маленьких анклавах, созданных в Духовной реальности, цвета дробились и обстановка казалась не вполне настоящей. Рлайн с Ренарином сидели за столом в гостиной, а спальню заливал естественный свет из окна. Шаллан неоднократно выбиралась тайком из этого окна, еще когда только проникла к духокровникам.

В отличие от спутников, Шаллан – при содействии Глиса – оформила пространство для ожидания не в виде своей детской спальни. Так было однозначно правильно для всех. В целом ей становилось лучше, но, если бы они попытались посетить то воспоминание, они бы в конце концов оказались в комнате с белым ковром, ставшим красным, и по меньшей мере с одним трупом.

– Странно, – произнес Ренарин. – Я не чувствую ни усталости, ни голода. Глис не может сказать, сколько мы здесь находимся, но наверняка мы провели в Духовной реальности порядка десяти часов.

– С Туми так же, – отозвался Рлайн. – Думаю, время для них слишком расплывчато. Он склонен мыслить категориями «что было» и «что будет», но без временных рамок того или другого.

Ренарин постучал пальцем по столу:

– Ученые тетушки Навани говорят, что материя, энергия и буресвет – это одно и то же, только в разных состояниях. Это место, похоже, целиком состоит из буресвета, или инвеституры, или что оно там. Попав сюда, не стали ли и мы буресветом? Если так, то что будет с нашими телами при выходе?

– Наверное… наверное, мы восстановимся? – предположил Рлайн.

– Если допустить, что это так, – сказал Ренарин, взглянув на Шаллан, – сможем ли мы вынести с собой какие-то предметы? Заново сформировать их из духовного аспекта? Что бы мы могли создать, если бы управляли этим местом?

Вопрос важный, но сосредоточиться на нем Шаллан не могла и продолжала расхаживать.

– Все еще беспокоишься, как убить духокровников? – догадался Рлайн.

– Я дура, – ответила она. – Убить их здесь практически невозможно. Они способны излечиваться, а буресвет тут повсюду. Я думала, антисвет окажется опасным, но он не навредил Мрейзу точно так же, как не навредил мне.

– Глис говорит… – Ренарин склонил голову набок.

Спрен невидимкой спрятался внутри него, как делал порой. Узор находил такую привычку потрясающей.

– Глис говорит, что человеческие души состоят из инвеституры, но обычно не в той концентрации, чтобы возникала реакция с антисветом.

– Что? – спросила Шаллан, спеша к нему. – Ты что-то знаешь? Что он сказал?

– Он говорит, их спрены пострадают от антисвета, – признался Ренарин, отводя взгляд. – Так что… можно убить их спренов или серьезно ранить. Но их будет тяжело вычислить, если они прячутся внутри тела.

– Я думал, что Глис и Туми – его. Пустосветные, – произнес Рлайн в спокойном ритме.

– Они смесь, – ответил Ренарин. – Глис говорит… о каком-то ритме войны… – Он покачал головой. – Туми относится с таким же безразличием? К возможному убийству нами его братьев или сестер?

– Мы же постоянно убиваем других людей, – пожала плечами Шаллан.

– Мы так не делаем! – воскликнул Ренарин и залился краской. – В смысле, я так не делаю… Тем не менее мне все это кажется поразительным. Свет. Антисвет. Инвеститура. Энергия.

– Не потому ли твой отец всегда хотел, чтобы ты стал ревнителем? – спросил Рлайн в ритме любопытства. – Из-за манеры задавать вопросы и рождать интересные мысли?

– Все так. Не знаю, отказывался ли я, только чтобы воспротивиться тому, чего от меня ждали, или потому что казалось, что стать ревнителем означало похоронить все отцовские надежды на меня.

– Ренарин, ты не обязан жить в соответствии с чьими-либо ожиданиями, – сказала Шаллан, останавливаясь рядом в потоке льющегося из окна до странности яркого света.

– Я знаю, – ответил Ренарин. – Мы вечно говорим что-то подобное, Шаллан, – те, кто вне ситуации. Это в целом верно. Я не обязан подстраиваться, становиться воином и великим князем, чего все ждут от сыновей моего отца. Но я беспокоюсь, что мы в пылу забываем, что нечто не становится хуже только оттого, что является более стандартным или привычным. Мои ценности сформированы окружающими, теми, кого я уважаю. Из-за этого невозможно отделить то, чего хочет от меня отец, от того, чего хочу я сам: его идеалы во многом стали моими. Попытка полностью отделиться от этого влияния означала бы в то же время отторжение того, кто я есть. И… я снова это делаю. Теряюсь в собственных мыслях.

Он посмотрел на Рлайна в поисках поддержки.

– Меня эта твоя черта восхищает, – одобрил Рлайн. – Я никогда всерьез не задумывался, откуда взялись мои идеалы. – И положил ладонь на стол, рядом с рукой Ренарина.

«Не обращай внимания на их флирт, – мысленно сказала себе Шаллан. – Надо спасать мир».

Она на время оставила их и подошла к Узору, стоявшему в дверях спальни:

– Эти двое слишком уж отвлекаются.

– Мм… – отозвался Узор.

– Не начинай.

– Что не начинать? Мне совершенно нечего сказать на тему молодых неопытных Сияющих, которые отвлекаются от важных событий на романтические увлечения. Совершенно нечего!

Она остановилась у окна:

– Тебе все лучше дается сарказм.

– Спасибо! – ответил он. – Кхм. По крайней мере, Ренарин выбрал только одного, на кого отвлекаться…

Шаллан закатила глаза. В ответ Узор бешено завертел своим узором, выдавая новые линии и завитки завораживающим потоком. Ну шквал побери! Теперь он что, превзошел ее в закатывании глаз? Адолину лучше бы остаться в неведении, иначе она этого не переживет.

Шквал, Адолин…

Эти комнаты напоминали о нем, о тренировках с мечом под его руководством. О его страсти к искусству и о разгорающейся страсти к ней.

– Узор, – позвала она, – есть ли способ узнать, в порядке ли он? Я волнуюсь, как он там, в Азимире.

– Я не знаю, – тихо ответил Узор. – Прости.

Глупо было уже скучать по нему. Она ведь не провела здесь и… сколько? Полдня? Он, скорее всего, еще и в бой не ходил. И все же было бы гораздо лучше, если бы она могла обнять его здесь.

Шаллан вновь обернулась к Узору:

– Меня беспокоит то, как Мрейз нас одурачил, приняв вид Чести. Из-за этого мы запросто могли погибнуть. Кроме того, меня волнует, какие планы строит Иятиль.

– Мм… Думаешь, у нее есть график, или…

– Возможно, она позволяет Мрейзу нас отвлекать. Если так, то он хорошо справляется – и постоянно меня обходит.

Она вытащила нож с антибуресветом. Если получится добраться до их спренов… Подобная мысль казалась отвратительной. И все же то были вражеские бойцы.

Шаллан вернулась в соседнюю комнату.

– Кто-нибудь из вас видел спрена Мрейза во время наших взаимодействий?

Рлайн склонил голову набок:

– Туми говорит… у него возникало впечатление, что спрены наблюдают снаружи. Но здесь трудно найти того, кто не хочет, чтобы его нашли. Особенно спрена.

– Они будут осторожничать, как и наши.

Шаллан опустила взгляд на кинжал: он не распадался на цвета, в отличие от большей части видения. Зато он порождал небольшое завихрение вокруг себя, искривляя воздух, будто прокол в ткани реальности.

На ум ей пришла мысль.

– Может, мне и не придется им вредить, а удастся применить кинжал к Мрейзу. Я не рискнула исцеляться, пока в моем теле находился антисвет. И Мрейз сейчас тоже. Просто нужно ранить его так сильно, чтобы он не мог переждать, пока антисвет испарится из него.

– Глис говорит, может сработать, – кивнул Ренарин. – Если он вберет буресвет для исцеления и тот встретится с антисветом… это будет смертельно.

Шаллан твердо кивнула, но заметила:

– К сожалению, Мрейз лучший боец, чем я.

– Однако в последней стычке с ним ты отлично держалась, – произнес в одобрительном ритме Рлайн.

– Да, но бой легко мог завершиться иначе, и мне повезло, что я сумела отбиться. Если бы ему удалось ударить меня в спину, это могло бы стать концом. Хорошо бы для разнообразия получить над ним преимущество.

– И как нам этого добиться? – спросил Ренарин.

– Может, не входить в видения напрямую, а посылать туда что-то вроде аватар и самим наблюдать извне? – предложил Рлайн.

– Да! – воскликнула Шаллан. – В прошлый раз, покинув видение, я в какой-то мере могла разобрать, что там происходит. Светоплетение «тихое» и не привлечет внимания богов, преследующих ваших спренов. Можно проследить за духокровниками, а потом нанести удар, когда преимущество будет на нашей стороне.

Молодые люди переглянулись, вероятно связавшись со спренами. Шаллан обернулась на Узора. К нему присоединилась Кредо, до того лежавшая на очень мягкой кровати. Шаллан вспомнила, что посчитала эти апартаменты роскошью, когда только приехала. Теперь такая кровать больше не казалась ей пустой растратой. Шаллан заслужила отдых с комфортом, и следовало им наслаждаться в редкие моменты, когда она не неслась навстречу опасности. Она имеет право на некоторые излишества в жизни, как имеет право быть счастливой с Адолином, ценя его любовь.

Ей в самом деле становилось лучше. Вот только… на письменном столе у двери лежала горсть сфер без самосветов. Пустышки, для азартных игр без ставок – или, как в данном случае, для тренировки ловкости рук. Их дала ей Тин. Повинуясь скорее порыву, чем осознанной мысли, Шаллан подошла и накрыла несколько сфер ладонью, подменив их другими из кармана. Потом повторила прием – быстрым жестом задев стол и подняв другую руку для отвлечения внимания.

Подошел Узор и положил длиннопалую ладонь ей на плечо.

– Бесформенная говорит о каждом, кого я убила, о людях, принявших меня и доверявших мне, – прошептала Шаллан. – Это вызывает… жуткое чувство, когда я вижу всю картину целиком. Мать, отец, Кредо, Тин… Следующий Мрейз. Сколько людей, ставших мне близкими, я в конце концов убью? Почему со мной это случается так часто?

– Я не знаю, Шаллан, – ответил Узор. – Но, узнав людей получше, могу сказать следующее: у тебя очень плохо со статистикой.

– Это что, должно меня утешить?

– Да! Твое понимание чисел настолько ошибочно! В сущности, это весьма вдохновляет, да.

– Мне… нужна небольшая помощь, чтобы догадаться, о чем ты сейчас вообще, Преисподняя побери.

– У тебя плохо с математикой!

– Не говори так, Узор. Мое имя, по крайней мере, параллельно. Это математическое понятие.

– Твое имя?..

– Да.

– Параллельно?

– Шаллан, – произнесла она. – Две «л». Пара-эль.

Его узор замер. Потом, удивительное дело, спрен громко расхохотался:

– Это действительно смешно!

– Для справки, – подал голос Ренарин с дивана, – это не смешно. Правда.

– Ха-ха! – произнес Узор. – Он глупый. Слушайте, вы все глупые в том, что касается чисел. Вы неплохо справляетесь для существ с мозгами из мяса, но вы обо всем думаете неправильно.

Он утащил Шаллан из комнаты и наклонился ближе:

– Сколько ты убила из всех тех, с кем была знакома? Нескольких?

– Тех, кто был важен.

– Адолин? – спросил Узор. – Далинар, Навани? Братья, которых ты защищала? И даже если говорить только о наставниках, Себариаль и Палона до сих пор живы, вопреки всем их стараниям. И Ясна. Мм… Ты не опасна статистически для окружающих. Только для тех, кто пытается тебя убить.

– Кредо, – прошептала она.

– Ты работаешь над исправлением той ошибки. Шаллан, моя задача – оберегать тебя и помогать. Иногда я плохо ее выполняю! Но сегодня позволь сказать: в тебе я нашел существо искреннее. Это меня и привлекло: твоя искренность и твоя ложь в сочетании рождают более важную правду. Ты не навредишь людям вокруг тебя. Не навредишь намеренно и больше любого другого человека. Статистика, которую приводит Бесформенная, – это обман: она берет правду и выворачивает наизнанку. Я тебе доверяю. Кредо тебе доверяет, несмотря на произошедшее. Мы тебя любим. По статистике – настоящей статистике – ты до сих пор отлично справлялась! У меня есть окончательная, математически подтвержденная вера, что ты и дальше будешь отлично справляться! Так что, пожалуйста, не слушай Бесформенную. Не оживляй ее.

Шаллан накрыла ладонью его руку, лежавшую у нее на плече.

– Когда ты научился так хорошо разговаривать с людьми?

– Я слушаю тебя, – тихо ответил Узор.

Она улыбнулась.

– И поступаю наоборот, – добавил он.

Его хватило только на то, чтобы выдержать короткую паузу, потом он хихикнул и шепнул, что это шутка. Шаллан снова улыбнулась и вышла в гостиную.

– Итак? – спросила она.

– Глис говорит, план Рлайна может сработать, – сказал Ренарин. – Мы не пойдем в следующее видение: отправим туда твое светоплетение, а сами будем наблюдать.

73. Роскошь простоты

ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

Сзет сделал выпад, скрежетнув тренировочным мечом по обуху меча противника. Обойдя защиту, оттолкнул его в сторону и рубанул сбоку по шее. Подбитая ватой кожа уберегла от травмы, но оба бойца замерли, когда меч Сзета оказался там.

– Третье очко, – произнес голос из сумрачного угла помещения. – Победа присуждается Сзету-сыну-Нетуро.

Тишина.

Противник Сзета поднял руки и стянул тренировочную маску – душезаклятую жесткую сетку напротив лица с боковинами из какого-то странного блестящего белого материала, легкого, но достаточно прочного, чтобы выдержать удар мечом. Гонда-сын-Дариаса вытер ручьем стекавший по лицу пот и кивнул Сзету, затем повернулся и пошел убирать снаряжение на стойку.

И снова тишина. За поединком наблюдали двадцать аколитов и три полноправных шамана, но никто не заговорил. Гонда был монастырским мастером меча, вероятным претендентом на то, чтобы однажды взять в руки Клинок Чести.

За все пять сегодняшних схваток он не нанес Сзету ни единого удара.

Сзет медленно снял маску, подставив потное лицо прохладному воздуху. Гонда, похоже, не злился на него: здесь, в монастыре, люди действительно были другой породы, чем мелочные солдаты в покинутом Сзетом лагере. Меньше явных обид. Меньше жестокости. Но больше странной закулисной политики.

Меч упал со стойки, куда Гонда его положил. Гонда не стал поднимать клинок и покинул тренировочный зал. Его шаги гулко звучали в тишине. Как капли дождя по крыше.

Сзет аккуратно развесил свое снаряжение, чувствуя на себе взгляды других аколитов. Два года, проведенные здесь, пошли ему на пользу: в лагере редко выпадал трудный бой. Когда он прибыл сюда, ему потребовалось несколько недель, чтобы нанести хотя бы один удар кому-то из товарищей.

В сильном течении крепнет рыба. Сзет тихо стянул поддоспешник и передал аколиту постарше, отвечавшему сегодня за чистку снаряжения. В монастыре Позена ты исполнял тем больше обязанностей, чем больше ударов пропустил во время тренировки. Сзету не поручали подобных заданий уже больше года. Еще дольше он не плакал по ночам в подушку, тоскуя по матери.

Все снова шло правильно. Здесь не требовалось думать, можно было просто тренироваться. Сзету нравилось, насколько простой стала наконец его жизнь. Даже закулисная политика не имела значения, пока ты умело обращался с оружием.

А он только что доказал, что владеет мечом очень хорошо.

От одной из колонн выступил сам Позен. Как и все в помещении, Сзет поклонился. Он не знал, что носитель Чести наблюдал за поединком.

– Итак, звания мастера меча ныне удостоен ты, – проговорил пожилой шаман.

Сзет промолчал. Это было правдой.

– Меня впечатляет в тебе все, – сказал Позен, – за исключением провала по инозванию. Этот недостаток, Сзет, меня беспокоит.

Тоже правда. Он тренировался с Клинком: на их народ была возложена подготовка к вероятному возвращению Приносящих пустоту – и для защиты Правды в каждом монастыре требовалось несколько обученных связывателей потоков, на случай если носитель Чести падет в бою.

– Я подготовил для тебя задание на поиск, – произнес Позен. – Первую подсказку найдешь на вершине, шпиль седьмой. Иди.

Сзет опасался, что после завоевания звания ему придется вернуться в свои комнаты. Это означало бы размышления о собственных достижениях. Так быстро выданное новое поручение принесло облегчение.

Он приступил к нему тотчас.

«Шпиль седьмой» являлся загадкой. К счастью, Сзет знал таверну за пределами монастыря, в Мокдауне – небольшом городке на острове между реками. Таверна называлась «Шпиль первый». Он предположил, что седьмым будет седьмое здание на той же улице.

К сожалению, в том здании ничего не нашлось. Сзет стоял на крыше, скрестив руки на груди, пока недоумевающий домовладелец придерживал внизу приставную лестницу. Он еще раз обшарил крышу в поисках чего-нибудь хрустального: Позен любил душезаклинать в хрусталь. Ничего.

В конце концов Сзет спустился по лестнице. Деревянной, разумеется, как и выложенный бревнами тротуар. Тут и там попадались глиняные кирпичи, уподобленные камню, но не священные. Жители этой области поразительным образом научились соединять деревянные детали с помощью сочленений без гвоздей. На этом фоне глинобитные или возведенные из дерна домики родных краев Сзета выглядели ужасно примитивными.

Именно поэтому еще больше изумляло то, что местные жители использовали металлические дверные петли.

Сзет поблагодарил домовладельца – тучного мужчину, говорившего с почтением. Он носил цветовое пятно; здесь это делали, нашивая лоскуты на одежду. У него были красные на коленях. Как так вышло, что они не знали о правильном порядке вещей? Позен велел Сзету прекратить подобные разговоры, но, если бы сам Сзет заблуждался, он бы хотел, чтобы кто-то ему об этом сказал.

Получив дозволение идти, горожанин открыл дверь дома – со стальными петлями. Если дверь сломается, ему придется вызывать для починки аколита или отставного солдата: таких в городе было немало. В сущности, тут жили плотники, кузнецы и прочие лавочники. Многие мужчины и женщины побывали в солдатах или аколитах и вышли в отставку всего через год-другой. Как будто… как будто сами выбрали такую жизнь, только чтобы поскорее ее оставить, обретя возможность заниматься различными ремеслами.

Душезаклятый металл приберегали для инструментов, которые нужно было держать в руках. Петли изготавливали из материала, добытого в шахтах, и все их использовали. Возможно, местным жителям было все равно, что они носят цветовые пятна неправильно. Сзет провел здесь два года, а его разум все еще узлом завязывался при мыслях о таких вещах, тогда как в действительности следовало сосредоточиться на загадке.

– Хозяин, – позвал Сзет.

Мужчина выглянул из-за двери.

– О чем ты подумаешь, если я скажу «шпиль седьмой»?

– Шпиль на Седьмой? – переспросил горожанин. – Ну…

– Нет, – начал Сзет, но умолк.

Шпиль на Седьмой? Седьмой называлась одна из улиц. Мог ли он ослышаться? Такое уже случалось, поскольку Позен говорил с легким северным акцентом.

Разумеется! На Седьмой.

– Аколит? – окликнул его домовладелец.

– Не важно, – сказал Сзет, разворачиваясь на каблуках. – Благодарю за помощь.

Он двинулся прочь, ступая по прочным бревнам мостовой. Вообще говоря, древесина дерева макам удивительна. Легкая, прочная. Она придавала интересный вид городу, к которому Сзет пытался не испытывать ненависти.

Его отец многое здесь улучшил, после того как в прошлом году был избран мэром. Перед тем он занимал должность городского министра финансов, на которую его назначили. Под управлением Нетуро старые бревна мостовой заменили новыми, отремонтировали мосты. Были проведены социальные реформы, утихомирившие лесорубов. Часы работы стали меньше, смены для отдыха чаще.

Нетуро будто бы не заботила цена, которую пришлось заплатить, чтобы попасть сюда, и Сзет старался следовать его примеру. Он радовался беленым стенам домов, тому, как люди кивают в знак уважения аколиту, цветным лоскутам на их одежде. Пахло не слишком плохо. Не то что в городках в родных краях, где улицы покрывал конский навоз, а нечистоты сливали в реку.

В Мокдауне было пусть не свежо, но хотя бы терпимо. К тому же Сзет был лучшим аколитом и каждый день получал удовлетворение от тренировок. Со временем наверняка потускнеет боль, вызванная отсутствием матери и тем, что он неделями и даже месяцами не видит Элид, полюбившую путешествовать. Прежнюю жизнь ему полагалось сжечь. Угли скоро угаснут.

Самым высоким зданием на Седьмой являлась церковь Вестника Ишу. Когда-то она была посвящена Батле, но в какой-то момент это изменилось. Народ Шиновара почитал Вестников почти наравне с солнцем, лунами и горами – величайшими из спренов. Ишу занимал особое положение за то, что привел их сюда, вслушавшись в песни нового мира.

На вершине этого здания Сзет нашел хрустальную дранку. Загадка решена. Под хрусталиком лежал клочок бумаги со следующей подсказкой. «Восточный ветер».

Сзет спустился по стене церкви.

– Простите, – сказал он шаманке камней, выглянувшей из окна рядом со статуей, которую он использовал в качестве опоры.

– Все в порядке, аколит, – ответила шаманка. – Очень бы хотелось, чтобы он предупреждал нас, когда отправляет людей на эти поиски. Мы проводили службу…

Сзет поклонился ей и зашагал по улице.

– Аколит! – окликнула его шаманка.

Когда он оглянулся, она кивком указала на фасад здания. Посмотрев в сторону, Сзет увидел, что кто-то привалился спиной к стене. Высокая женщина в цветных шаманских одеяниях, лет на десять старше Сзета, с короткой стрижкой, которую он находил чудовищной. Сиви посещала город так часто, что ее легко было по ошибке принять за местного носителя Чести. Неужели волеформаторские аколиты настолько дисциплинированны, что можно не обращать внимания на отлучки их главы? Сзет слышал другое. Говорили, что волеформаторские аколиты пьют, разъезжают верхом и толком не тренируются. На примере Сиви Сзет находил подобную степень легкомыслия недостоверной. В конце концов, она ему нравилась.

– Носительница Чести, – поклонился он, когда Сиви подошла к нему. – Прошу извинить, не могу остановиться для долгой беседы. Мне дали срочное задание…

Она протянула ему горсть бумажек – точно таких же, как найденный им клочок:

– Позен всегда использует одни и те же места. Клянусь, моя предшественница упоминала хрустальную дранку во времена, когда была аколитом.

Сзет уставился на предложенный ворох подсказок.

– Я… я не могу это принять. Мне нужно найти собственный путь к…

– Полагаю, тебе велели вернуться с бумажками, – перебила его Сиви. – Не было запрета получать их от кого-то.

Это было правдой, и потому Сзет взял бумажки.

– Пойдем поговорим, – позвала его Сиви, направляясь к таверне по соседству. – Хочу послушать, как продвигается твое обучение.

Он вздохнул, но нельзя было отказать носительнице Чести. Кроме того, Сиви в самом деле нередко имела… особый взгляд на все. Сзет старался не считать себя причиной ее частых визитов, но и не мог выбросить из головы подслушанный однажды разговор. О планах Позена на его счет.

Они устроились за уединенным столиком: было всего три часа пополудни. Ему принесли чай, а Сиви потягивала что-то, что Сзет решил считать ячменным отваром. Оба напитка подали бесплатно, поскольку это был город при монастыре.

– Слышала, ты сегодня получил звание мастера меча, – сказала она.

– Эта новость уже разлетелась? – усмехнулся Сзет, выжидая из уважения, пока она допьет первой, прежде чем приняться за чай.

– Гонда хорош, – заметила Сиви. – Никто не ожидал, что появится кто-то лучше.

Она внимательно посмотрела на него. Сзет опустил взгляд в кружку.

– Так ты знаешь? – спросила она.

– Я… подслушал то, чего не следовало.

– Позен особо не скрывает свои надежды на тебя, Сзет. Он годами взращивал тебя для этой роли, начав еще до того, как ты стал аколитом.

– Я осознаю необходимость, по которой держать клинки Чести должны лучшие солдаты, – выдавил он. – Этого требует Правда. Для подготовки к приходу врага.

– Тогда почему у тебя пристыженный вид?

Он опустил взгляд и не ответил.

Сиви, вздохнув, постучала пальцем по столу:

– Сзет! Знаешь, зачем Позен посылает тебя на эти глупые поиски?

– Я не спрашиваю, а он не дает объяснений.

– Это потому, что он проверяет, насколько ты послушен. Позен хочет, чтобы аколиты быстро подчинялись и медленно доходили до вопросов.

– Звучит как достойное восхищения качество в религиозном аколите.

– А в соратнике?

Вот оно. Она сказала об этом открыто.

– Ты так торопишься делать то, что тебе говорят, – произнесла Сиви. – Почему?

– Дело не в том, о чем ты думаешь, – ответил Сзет, краснея.

– А о чем я думаю?

– Что я глуп. Но я подчиняюсь по противоположной причине. Если не приступить быстро… я начинаю задаваться вопросами. Начинаю спрашивать. У меня… непокорный ум, честь-ними.

– Выскажи мне вопросы, которыми ты задаешься, – велела она, подавшись вперед.

Посмеет ли он их озвучить? Это проверка, подчинится он ей или поведет себя противоречиво? Тут ведется столько игр! Возможно, именно поэтому он втайне ненавидел этот город: здесь он узнал, что даже носители Чести видят вещи по-разному.

– Позен не лучший мечник, – заметил Сзет, наблюдая, как в кружке темные цветки выплывают из мешочка. – Уже нет: ему почти шестьдесят. Тем не менее никто не бросает ему вызов.

– Он мудр, – ответила Сиви. – Лучший солдат не всегда значит самый проворный с оружием. Ценность имеет опыт, даже когда тело сдает.

– Он мог бы по-прежнему делиться своей мудростью, если бы клинок носил кто-то другой.

– Если бы возникла реальная угроза, он бы позволил одному из аколитов нести Честь во время боя. Зачем, по-твоему, мы так хорошо тренируем всех вас в обращении с оружием?

– Это разумно, – сказал Сзет. – Но если пожилой носитель Чести не представляет серьезной проблемы, почему всем, включая вас с Позеном, не терпится, чтобы я начал паломничество?

Она улыбнулась и, запрокинув голову, сделала несколько глотков. Поставив кружку на стол, посмотрела Сзету в глаза:

– Ветробегун представляет проблему.

– Носитель Чести… – Сзет порылся в памяти в поисках имени. – Туко-сын-Туко?

– Верно. Ты внимательно слушал уроки.

– Разумеется. Зачем нужны уроки, если не слушать внимательно?

– Ох, Сзет…

Он приступил к своему напитку, перекатывая на языке горечь.

– …Ты не собираешься спрашивать, что за проблема с Туко?

– Уместно ли мне спрашивать? – нахмурился он.

– Ну, я же открыла эту дверь нараспашку…

– Создает ли он проблему для Правды? И для защиты наших земель?

– Да.

– Тогда этого достаточно. – Сзет посмотрел ей в глаза. – Я уже некоторое время не слышал Голос.

– Он был занят.

– А если я стану носителем Чести, смогу ли узнать, что он такое? Что происходит на самом деле?

– Если захочешь узнать.

Хочет ли он? Сзет откинулся на спинку жесткой скамьи, глядя в окно на прохожих. Позен говорил, что Мокдаун невелик по общим меркам. Сзет с трудом представлял, как по городу может передвигаться больше народу, чтобы при этом фургоны и повозки не сбивали людей и не создавали неразберихи.

Никто на улице не знал о Голосе. Никого там не волновало, что они о нем не знают. Можно жить, как они.

Но…

– После того как я уничтожил налетчиков, Позен был готов полностью от меня отказаться, да и все вы тоже, – напомнил Сзет. – Потом, едва узнав, что я слышал Голос, вы радушно меня приняли.

– Ситуация изменилась, – пояснила Сиви. – В одно мгновение ты был своевольным агентом, действовавшим вопреки интересам своего Земледельца. В следующее – оказался слугой силы более высокого порядка.

– Действия должны быть или правильными, или неправильными. Так меня учили.

– В детстве тебя учили тому, что в состоянии понять ребенок. Сзет, почему нюансы приводят тебя в ужас?

– Потому что я не могу их предсказать, – прошептал он.

– Но минуло десять лет, с тех пор как мальчик нашел в земле камень и не мог понять, почему кто-то видит ситуацию иначе, чем он. Не думаешь, что тебе следовало бы немного повзрослеть с того времени?..

Услышав это, он поднял взгляд от кружки с чаем. Минутку. Она…

– Мы беседуем с твоим отцом, – пояснила Сиви.

При этих словах она приобрела мечтательное выражение, на губах появился намек на улыбку.

В кои-то веки Сзет уловил нюанс.

– Ты наведываешься в город не из-за меня, – произнес он с ужасом. – Не только из-за меня…

Сиви пожала плечами.

– …Мой отец – еретик! А ты святая!

Она фыркнула от смеха, едва не выплюнув пиво.

– Вряд ли он еретик, Сзет, а я всего лишь на полпути к святости. Твой отец – человек сильной веры, просто не в тех вещах, которые неважны. Тебе стоило бы как-нибудь его расспросить.

Подобные разговоры всегда шли не так, как хотелось Сзету.

– Ты это сделаешь? – спросила Сиви. – Отправишься в паломничество, готовясь бросить вызов ветробегуну, чтобы получить его Клинок?

Паломничество. От него потребуется посетить каждый монастырь и обучиться владению всеми потоками. Затем победить ветробегуна в поединке без применения способностей. Необязательно доводить до смерти: зависит от того, пожелает ли Туко добровольно отдать клинок или нет. Но… судя по тому, что Сзет слышал, ветробегун не тот человек, кто просто отдаст клинок. Он молод для носителя Чести и, по слухам, искусен в своем деле.

Если Сзет преуспеет и завоюет клинок, ему придется вновь отправиться по монастырям и представиться носителям Чести, доказав, что он достоин быть одним из них. Иначе они совместно отвергнут его и содеянное им и вернут клинок прежнему носителю Чести, если тот выживет, или найдут замену, если он погибнет.

Это может занять годы. Десятилетие. Больше.

– Сзет? – окликнула его Сиви. – Ты сделаешь то, о чем мы просим?

– Как мне верить в то, что слушать тебя правильно?! – всплеснул он руками. – Если нюансы, что правильно, а что нет, меняются для вас ни с того ни с сего!

Он откинулся на спинку, тяжело дыша, и тихо простонал:

– Тоже прозвучало по-детски?

Когда он это произнес, Сиви заметно расслабилась и сделала большой глоток.

– Тебе приносит удовлетворение видеть мою досаду? – спросил Сзет.

Она подняла палец, продолжая пить, и осушила кружку до дна. Шквал побери!

– Мне приносит удовлетворение, – сказала Сиви, вытирая губы, – понимать, что я была права: ты склонен к самоанализу. Почему тебе это кажется таким трудным?

– Я всего лишь хочу, чтобы все было просто. Как в детстве.

– Это лень, – указала она на него пальцем, наклонившись над столом.

Она часто так делала. Столько увлеченности! Чувствовал ли он себя когда-нибудь таким увлеченным чем-либо?

«Да, – подумал он. – Поиском ответов».

– Послушай, Сзет, – сказала Сиви, – когда ты был маленьким, жизнь не была простой. Тебе всего лишь позволяли думать, что она проста. Всегда находились другие люди, принимавшие решения в трудных ситуациях.

– Но…

– Мир не стал волшебным образом менее сложным только потому, что жизнь одарила тебя роскошью простоты. Скажи, разве ты не рад, что сумел вырваться из детских представлений и увидеть мир таким, каков он есть на самом деле?

– Я…

«Рад? Всему этому?»

Это было… пугающе близко к его недавним размышлениям: что он бы хотел, чтобы ему сообщили, если бы он носил цветовые пятна неправильно. Хм… Он обдумал это, пока Сиви заказывала себе новый напиток у разносчицы, нарочно державшейся неподалеку – до того близко, что это граничило с нескромностью.

Если он заблуждается в вопросах религии, разве не хотел бы он об этом узнать? Да. Да, хотел бы. И разве бы он не обрадовался, если бы его исправили? В минуту глубокого самоанализа Сзет осознал собственные ошибки. Не окружающие виноваты в том, что используют нюансы. Это он виноват в том, что не желает их видеть.

– Я это сделаю, Сиви. Отправлюсь в паломничество. Если бы ты первой приняла меня на обучение, я был бы рад. Позволь мне исполнить здесь заключительные требования как аколиту, чтобы меня могли повысить до воинской элиты.

Разумеется, он избрал бы этот путь, а не другой вариант для аколита – стать проводящим службы шаманом.

– Замечательно, – сказала она.

– Что бы ты сделала, если бы я не пожелал принять твой совет? – спросил Сзет.

– Это был бы не первый раз, – вздохнув, произнесла Сиви и продолжила в ответ на его изумленный взгляд: – Еще трое из нынешних носителей Чести обучались у Позена: у него шестое чувство на поиск талантливых воинов. Но он также показал немалое умение подбирать людей, которые будут прыгать по его команде. Это почти наводит на мысль, что он больше хочет слуг, чем соратников.

Она кивнула Сзету, вставая и забирая с подноса принесенное пиво:

– Мне нужно навестить еще кое-кого. Увидимся через пару месяцев в моем монастыре.

Сзет постарался не думать о том, к кому она собралась.

Однако прежде чем уйти, Сиви отступила на шаг и наклонилась к нему:

– Позен тебя использует. Помни об этом.

– А ты? – спросил Сзет. – Ты меня не используешь?

Она молча подмигнула.

– Я согласился не потому, что ты от меня этого хочешь, или потому, что хочет он, – сказал Сзет. – Я это делаю ради ответов. Я выясню, что такое Голос.

– Мы все на это рассчитываем, – кивнула Сиви и ушла, прихватив с собой кружку.

Сзет, уходя, озаботился тем, чтобы заплатить за нее. Бесплатные напитки – это одно, но не следует злоупотреблять положением, унося из таверны посуду.

74. Что он из нас сделал

Ясна говорит, что существование всесильного и вселюбящего Бога следует ставить под сомнение на основании простых фактов несправедливости жизни по отношению к невинным, таких как смерть ребенка от болезни.
Из эпилога «Давшего клятву» Далинара Холина

Посреди поля боя Сигзил схватил своего оруженосца Дэти и закричал. Воззвал о помощи, о буресвете, о целителе. Слова потонули в хаосе красных молний и выкриках солдат: враг хлынул в проделанную мертвым громоломом брешь, вновь прорвав оборону. На земле вокруг полыхнули молнии, отражая небесные: выпустили свою силу буревые формы.

У Дэти выступила кровь на губах, и он дрожал в окружении спренов боли – маленьких ладошек без тела, царапавших землю. Он тяжело дышал без буресвета, вытянутого в ходе стычки с Небесными.

– Возьми у меня! – крикнул Сигзил. – Дэти, возьми свет у меня!

Однако его самосветы оказались пусты.

Дэти, ахнув, прижал руку к лицу. Струйки крови мешались с дождем.

– Она наступает! – возопил он. – Ночь скорбей! Я стою на краю рассвета и вижу, как она надвигается, поглощая весь свет, всю жизнь, всю надежду! Она наступает!

Свет Дэти померк. Сигзил снова закричал и схватил пику валявшейся поблизости мертвой Небесной, рухнувшей там, где он ее сбил. Вскинул оружие, высосавшее буресвет Дэти, и заорал во тьму, ища врагов для убийства.

Их нашлось предостаточно.

– Сигзил, – прошептала Вьента, – ты командующий. Ты не можешь позволить себе ярость. Ты должен отступить и найти буресвет.

Он рванул к группе солдат, окруженных Царственными в свирепой форме, с громоздким, покрытым шипами панцирем и светящимися красными глазами. Сигзил ворвался в их ряды, убивая оружием, способным высасывать из врагов пустосвет, развеивая его в ночи, поскольку механизм с самосветом в навершии пики треснул от удара о землю. Во второй руке он держал Вьенту в виде короткого кинжала.

Прорвавшись, он обнаружил среди солдат двоих гранетанцоров. В считаных футах от умирающего, которого они могли бы спасти, если бы знали. От понимания этого под ногами ветробегуна вскипело еще больше спренов гнева.

«Сигзил, тебе нужно перегруппировать наши силы, – сказала Вьента. – Ты не сможешь вернуть Дэти. Пора отступать».

Но он продолжал убивать. Враги вечно его недооценивали, потому что он был ниже многих алети вокруг. И шквал побери, его логическая сторона никак не желала заткнуться. Она соглашалась с Вьентой. Расчистив дорогу тем солдатам, он повел их и гранетанцоров в отступление к задней части Нарака-четыре, где выстраивалась линия их обороны. Он отпустил клинок и бросил трофейную пику оружейнику, затем взял самосветы у мальчика-посыльного, чьей задачей было доставлять их Сияющим в поле.

Камней была всего горсть, приходилось экономить. Когда уже вернутся шквальные узокователи? Сигзил окинул взглядом темное плато, кишащее красноглазыми фигурами, и понял, что день проигран. К нему присоединился Уинн, генерал с совершенно седой головой.

– Какие будут указания, сэр? – прокричал старик-военачальник, перекрывая раскаты грома.

– Пора отступать, – ответил Сигзил, глубоко дыша. – Дайте команду.

По его лицу стекали струи дождя. Это был его план, но, буря свидетельница, он надеялся продержаться еще день.

Уинн пошел исполнять, а Сигзил отправил Вьенту предупредить о сложившейся ситуации его оруженосцев, летавших парами наверху. Он бросил взгляд через плато, на лежавшего на камнях мертвого Дэти, и ощутил предательское бессилие.

«Шквал! – подумал он. – Вот что чувствовал Кэл? Это его в конце концов и сломало?»

Он мог кое-чему научиться на том опыте, который пережил его капитан. Гибель оруженосца была не виной Сигзила, но виной врагов. Он изо всех сил подавлял мысли о том, что бы мог сделать иначе – в ходе тренировок и в сегодняшнем бою, – чтобы лучше защитить Дэти. Вместо этого он сосредоточился на помощи живым.

Когда вернулась его спрен, он потратил часть драгоценного буресвета на то, чтобы подняться в воздух и защитить задние ряды солдат. Сигзил видел, что их воодушевляет зрелище парящего в небе командира с серебристым копьем в руке. Они держались крепче, по мере того как к этому защитному бастиону подтягивались группы потрепанных людей. Через плато заскользило больше гранетанцоров, возвращаясь с позиций на флангах противника. Они подбирали павших, исцеляли и относили в безопасное место. Сигзил скомандовал окончательное отступление, пока Буревая Стена с носителями осколков удерживал мост.

В ходе отступления они пересекли весь Нарак-два, плато Клятвенных врат, соединенное с тремя боковыми. Нарак-один находился к востоку, а Нарак-три – к юго-западу. Людские войска сумели убраться с разбитого плато, и камнестражи обрушили мост.

– Враг, похоже, празднует, – шепнула Вьента Сигзилу на ухо. – Я не вижу никаких признаков того, что они продолжат наступление сегодня. Молодец.

Сигзил кивнул, не чувствуя себя молодцом. Да, до сих пор его план работал, но если им придется и дальше экономить буресвет…

Рядом приземлились Скар и Лейтен и обменялись сведениями. Сигзил тихо рассказал им о Дэти. Скар уже знал: его команда совершила несколько пролетов над павшим плато в поисках скоплений выживших. Они видели тело. Рядом военачальники начали обсуждать, как привлечь внимание врага к Нараку-три – еще одному плато, сдачу которого они могли себе позволить. Задача предстояла непростая, но Сигзил уже продумал кое-какие планы.

Прямо сейчас его беспокоило другое.

– Лейтен, Скар, – сказал он, – Дэти, умирая, произнес предсмертный бред. Здесь Моэлах.

– Я потыкаюсь вокруг, – ответил Лейтен, крякнув, – посмотрю, не слышал ли сегодня кто-то еще что-нибудь от умирающих. Впрочем, я не слишком волнуюсь. Моэлах никогда не принимает участия в бою.

– Тут могут оказаться и другие Претворенные, – предупредил Сигзил. – Распространите информацию, оба.

– Сделаем, – отозвался Скар. – Надеюсь, ты не винишь себя?

– Стараюсь изо всех сил, но вы же знаете, каково это.

– Хотел бы не знать, но знаю, – кивнул Лейтен.

– Я сосредоточусь на проработке следующей фазы стратегии и отвлекусь на научные рассуждения. Прямо сейчас не могу себе позволить расклеиться: военачальникам и войскам нужно знать, что я горжусь тем, как они дрались и как воплотили мой план.

– Шквал! – воскликнул Лейтен. – Сиг, ты в самом деле говоришь как лидер.

Правда? А ведь… правда.

– Во всем виноват Каладин, – сказал Сигзил и даже выдавил бледную улыбку, несмотря на гнетущую атмосферу этого дня. – И то, что он из нас всех сделал.

– Во всем виноват Каладин, – согласился Скар. – Шквал бы его побрал вместе с его вдохновляющим подходом!

– Кто-то из вас видел во время боя Моаша?

– Нет, – ответил Лейтен. – Но мы продолжаем наблюдение. Как только он появится, мы позаботимся, чтобы ты узнал. И тогда наступит час расплаты.

* * *

Хаос вокруг Шаллан отступил, но она не появилась в видении – во всяком случае, не вполне. Вместо этого сложные потоки Духовной реальности образовали перед ней подобие стены. Мутное стекло разрасталось с той же леденящей неопределенностью, что и морозные узоры на окне, образуя широкий, условно круглый столб.

Следом вокруг стеклянного столба возникло несколько ярусов деревянных досок, и Шаллан смогла взобраться по ним, будто стоя на странных лесах за пределами реальности. Рядом с Шаллан проявились Узор и Кредо, затем выше по состоящим из не связанных между собой уровней лесам возникли Ренарин, Рлайн и их спрены.

После трех попыток Шаллан понемногу привыкла к этому процессу. Всю конструкцию создавали Ренарин с Глисом, основываясь на представлениях Ренарина о том, как она должна выглядеть. Он воссоздавал леса, которые в юности видел возле одной обители.

Шаллан покружила вокруг столба в поисках удобной позиции для наблюдения. Ренарин полагал, что мутное стекло выступает визуальным проявлением неопределенности этого места, однако отдельные участки были более прозрачными. Шаллан нашла такой и опустилась на колени на доски, глядя на кипевшую по ту сторону битву. Далинар с Навани уже некоторое время перемещались между Опустошениями, и с помощью этого столба Глис и Туми позволяли команде Шаллан наблюдать за ними.

Они просматривали Опустошение за Опустошением, подчас разделенные сотнями лет, по мере того как узокователи двигались из темных дней в будущее. В последнем Шаллан видела людей со спренами и способностями – первых Сияющих, с полным комплектом осколочных доспехов с выгравированными глифами. Далинар четко перепрыгнул времена Нойадона и основания Сияющих.

До сих пор Шаллан не заметила никаких признаков Мрейза или Иятиль – ни внутри видений, ни вне их. Но они наверняка там, следуют за Далинаром, потому что верят, что его поиски Чести также приведут их к Мишрам. Сегодняшнее поле боя находилось в Шиноваре. Эта местность изменилась за тысячелетия, минувшие с первого видения. Там, где некогда была лишь мокрая грязь, теперь раскинулся ярко-зеленый ковер травы. Пейзаж усеивали маленькие группки деревьев, будто занятых беседой на званом обеде. Удивительно, насколько часто бои в видениях происходили в Шиноваре: в те времена, судя по всему, это закрытое королевство было не таким труднодосягаемым.

Шаллан всмотрелась сквозь прозрачный участок стекла. Вон там. Те светящиеся фигурки, что носятся по небу… это ветробегуны. Далинар с Навани шагали прямиком к Отступничеству: к дню, когда были нарушены клятвы, к источнику тайн, за которыми все охотились.

– Видела тех ветробегунов? – спросил Ренарин, подходя по скрипучим доскам. – И у солдат на этот раз качественное бронзовое оружие. Кажется, у них наконец технологический прогресс, а не только деградация с каждым Опустошением.

– Мы слишком далеко от места действия, – щурясь, отозвалась Шаллан. – Можешь подвинуть нас поближе?

– Я поговорю с Глисом.

Внезапно их окно очутилось прямо посреди боя с певцами – хаотичного месива. Да, тут были Сияющие, но не в характерных мундирах, к которым привыкла Шаллан. Тем не менее бойцы-люди в кои-то веки держали строй. Гигантская стена щитов с копьями.

– Выглядит почти по-современному, – заметил Рлайн где-то рядом. – Здесь ваш народ использует ту же тактику, что и против моего на Расколотых равнинах.

– Не совсем, – возразил Ренарин. – Да, это стена щитов, но не современное маневренное построение. Ни пикинеров, ни кавалерии, ни тяжелой пехоты, только хорошо вымуштрованная легкая. Это все еще происходит тысячи лет назад, но что-то значительно изменилось.

– Обработка металла, – сказал Рлайн.

– В большей мере то, что они смогли сохранить связь времен, – пояснила Шаллан. – Теперь наконец стал возможен прогресс, когда общество не откатывается к самым основам после каждого возвращения Сплавленных.

– Именно, – поддержал ее Ренарин. – Хотя даже Отступничество относится к темным дням, мы многое узнали из прежних отцовских видений и располагаем кое-какими обрывочными текстами с прежних времен. В этот период Сияющие стали стабильной силой, обеспечивающей связь поколений между Возвращениями, группой воинов, которые тренировались в десятилетия мира, чтобы быть готовыми к неизбежной битве.

– Стражи на границе, – прошептала Шаллан.

– Против моего народа, – произнес Рлайн.

– Против худших инстинктов во всех, – сказала Шаллан, отстраняясь от окна. – Рлайн, ты сам мне объяснял, как слушатели отказались продолжать бой – и ушли. Сплавленные угнетали не только нас. Твой народ они тоже угнетали.

Рлайн помотал головой:

– Слишком простое объяснение. Одна сторона усиливается, значит другая должна сравняться – или пойти дальше. Сплавленных бы не существовало, если бы сначала людям не стало тесно на отданных им землях. Вестников бы не существовало, если бы не создали Сплавленных для борьбы с этим вторжением. В свою очередь Сплавленные ожесточились, становясь все целеустремленнее с каждым своим возвращением, обучаясь сражаться и побеждать Вестников. Человечество оказывалось всякий раз разорено, что привело к образованию Сияющих. Война просто все набирала и набирала обороты. Я могу осуждать кровопролитие, но не виню певцов тех древних дней. Это люди нарушили свои обещания и вторглись в их земли. Что тут еще сделаешь, кроме как пойдешь в бой?

Шаллан снова глянула в окно и увидела, как группа из пяти Сплавленных – Грандиозных – врезается в человеческую фалангу, швыряя людей в воздух. Пошли в бой камнестражи, спеша дать им отпор. Их великолепная броня на этом поле боя казалась неуместной. По сути, это были современные носители осколков среди простых солдат в нагрудниках из кованой бронзы вроде тех, какие Шаллан видела в харбрантском музее.

– Я… – произнесла она. – Рлайн, сторона певцов все же служила Вражде.

– Потому что прочие боги отказались им помогать. – Он запел в мягком ритме: – Эта древняя война завершилась массовым порабощением моих сородичей, за исключением горстки. Неужели это единственный приемлемый ответ? Или один, или другой народ должен быть покорен или даже уничтожен?

– Мой отец пытается закончить войну миром, – сказал Ренарин. – Ради этого он готов рискнуть нашей родиной. Другие ответы существуют. Должны быть.

– Если только Вражда допустит воплощение каких-то других ответов, – заметил Рлайн. – И что мир твоего отца предложит моему народу? Они брошены на произвол вражеского бога. Мне бы хотелось… хотелось, чтобы что-то можно было сделать не только для людей, но и для певцов.

Они затихли за разгулом смерти на историческом поле боя. Шаллан пыталась извлечь из этого какой-то смысл, высмотреть Далинара и Навани, но теперь была слишком близко.

– Можешь передвинуть нас на вершину того холма? – спросила она.

– Шаллан, тут не ваша с отцом карта, – ответил Ренарин. – Я не могу просто менять масштаб туда-сюда. Глис говорит, нам повезло, что мы видим хоть что-то.

– Попробуй, пожалуйста, – попросила она.

Нельзя отвлекаться на историческое значение всего, что они видят. Она здесь, чтобы остановить Мрейза с Иятиль.

Ренарин переговорил с Глисом, и их окно перепрыгнуло на вершину холма. Не того, на который просила Шаллан, но неплохо и так. Глис заверил, что окно не будет заметно находящимся в видении. Ощущение все равно было странное: солдаты могли пробежать прямо сквозь них, не зная этого.

– Вот! – воскликнула Шаллан, отыскав Далинара и Навани, наблюдавших с другого холма.

Она улыбнулась: их вид напомнил ей об Адолине, которому, хотелось верить, сейчас было проще, чем ей. Узокователи, вероятнее всего, недолго понаблюдают за видением, выяснят год, если сумеют, затем с помощью якоря прыгнут на много лет вперед, пропуская часть Опустошений.

Шаллан надеялась, что они не проскочат наиболее важные моменты и им не придется возвращаться назад. Однако у нее возникало ощущение, что сама судьба – или сила, составляющая Духовную реальность, – осознаёт, какие события имеют значение. Может быть, потому что люди и певцы считали их важными. Подобное отношение порождает отголоски, что позволяет немного предсказывать будущее. Шут, как он сам объяснял, пришел на Рошар именно потому, что сумел почувствовать приближение важных событий. Однажды он даже посетил ярмарку вблизи владений семьи Давар.

На холм неподалеку поднялись двое Вестников, и Шаллан отвела взгляд.

«Шаллан…» – шепнула внутри Вуаль.

Она заставила себя снова посмотреть. На рыжеволосую женщину, шагавшую рядом с королем Йезриеном.

«То, что это означает, пугает», – заметила Сияющая.

«Нам все равно нужно это признать», – ответила Вуаль.

Шаллан позволила себе отвернуться.

– Что это? – спросила она, указывая на тонущий во мгле участок, где на траве лежала тень, хотя никаких облаков видно не было.

– Глис говорит, там кто-то из Претворенных, – сказал Ренарин, подступая ближе. – Это… Шаллан, это Ба-Адо-Мишрам. Не настоящая, конечно, а историческая, воссозданная в видении.

Они мельком видели других Претворенных во время предыдущих битв, и Шаллан досадовала, что ей не довелось застать момент их создания. Это событие оставалось тайной даже для спренов. Чем являются Претворенные? Так или иначе, Мишрам в видениях до сих пор ни разу на глаза им не попадалась.

– Я иду внутрь, – заявила Шаллан. – Скажи Глису, чтобы отправил меня туда.

– Мы же договорились, что будем держаться снаружи, – напомнил Ренарин, спрыгивая на ее уровень лесов, отчего доски задрожали. – Посылать внутрь будем только иллюзии.

– Мы договорились, что будем посылать иллюзии, пока не увидим что-нибудь важное, – возразила Шаллан. – Я осознаю, что самое важное – остановить Мрейза с Иятиль, но, возможно, взаимодействие с Мишрам, пусть даже исторической ее версией, что-то нам подскажет.

– Ты все еще хочешь отыскать темницу? – спросил Ренарин. – Независимо от того, остановим ли мы сначала духокровников?

И… он что, загудел в каком-то ритме?

Рлайн подступил к краю лесов над ними:

– Ренарин, думаю, ей стоит пойти внутрь. План работает: мы осмотрели местность и поискали духокровников. К тому же через эту штуку мы с тобой сможем и дальше наблюдать за ней.

– Ладно, – согласился Ренарин. – Помаши рукой, если что-то пойдет не так, мы тебя вытащим.

Шаллан кивнула – и в мгновение ока оказалась внутри видения.

75. Семья

ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

Утро того дня, когда ему предстояло начать паломничество, чтобы стать носителем Чести, Сзет провел в монастырском саду камней. Сегодня он отправится на обучение к Сиви, а затем ко всем носителям Чести по очереди, чтобы освоить их умения. Ну, за исключением способностей камнестража – у них не было Клинка Тальмута-сына-Бога – и узокователя. Этот Клинок хранился у гражданского вождя и передавался в соответствии с иной традицией.

Сегодня Сзет молился, склонившись перед великолепным камнем: два фута в поперечнике, с кристаллической прожилкой посередине. С одной стороны он открывался, как рот, и кристаллы образовывали зубы. Спрен этого камня несомненно отличался склонностью к вычурности.

– Спрен, – шептал Сзет, – прошу, направь меня в мудрости своей.

Все важные моменты в его жизни были связаны с камнем. Не смотрел ли этот на него в ответ? Сзет неуверенно протянул руку и положил ладонь на зернистую поверхность камня с торчащими кусочками прозрачного кристалла. Ощущение было странным, будто трогаешь шкуру какого-то зверя.

На миг пробудились… воспоминания. О том, как… камень явился из других мест, и он помнил, как его несли… в группе перепуганных людей…

«Это ты? – поинтересовался Сзет. – Ты спрен, за которым я следую?»

«Ах, Сзет, – отозвался Голос, и от него ощущение было другое, воспоминания исчезли. – Не думай, что я не обращал на тебя внимания. Ты просто пребывал в хороших руках. Исполни паломничество. Тогда мы встретимся».

– Спасибо, – прошептал Сзет.

«У твоей жизни есть цель. Все, что случалось с тобой, устраивал я. Ты имеешь смысл, потому что твой смысл задуман мной».

Слова!

Именно эти слова и требовались ему: подтверждение, что его судьба не случайна.

«Предупреждаю, – произнес Голос, – предстоящий этап – самый трудный. Ты соприкоснешься в том числе с теми, кто не почитает меня так, как Позен. Не сбейся с пути».

По крайней мере, он не будет один.

«Ты же будешь со мной, правда?» – спросил Сзет у Голоса.

Нет ответа.

– Сзет, отец намерен последовать за тобой.

Он вздрогнул, выходя из медитации, и осознал, что рядом тихо журчит ручеек, через решетчатое окно льется солнечный свет, а широкие резные листья накрывают камни. Никто бы не посмел прервать его заключительную медитацию… кроме Элид.

У входа в сад стояла подтянутая женщина, обладавшая, как и Сзет, жилистой силой их матери. Иногда он видел по утрам, как Элид упражнялась с мечом на берегу реки. В этом городе всякому, кто касался камня, дозволялось по желанию обучаться у шаманов владению оружием. Сзет находил странным, а может, удивительно вдохновляющим тот факт, что здесь таких людей не именовали пренебрежительно «отнимающими», а называли просто «теми, кто дотронулся до камня». Такой подход был неправильным, но иногда неправильный подход может… лучше звучать.

Элид даже носила короткий меч – символ ее приверженности Правде.

– Тебе запрещено ходить по монастырю, – сказал Сзет, возвращаясь к созерцанию камня.

– Я подумываю в него вступить, – ответила сестра. – Побеседовала кое с кем из шаманов. Они считают, мне следует осмотреться.

– Твои попытки хитростью обойти правила приличия, как всегда, неуклюжи, – заметил Сзет. – Делать вид, что хочешь вступить в монастырь, просто чтобы побеспокоить меня, неподобающе.

– Сработало же.

– Мне полагается быть одному во время этой медитации.

– И это значит, что мы можем поговорить с глазу на глаз, – сказала Элид.

Он вздохнул, прикидывая, не позвать ли шамана, чтобы ее вышвырнули отсюда.

– Ты меня вообще услышал? – спросила она. – Отец намерен идти с тобой. Опять. Когда ты отправишься в паломничество.

Сзет испытал внезапное глубочайшее облегчение. Он не думал… Но разумеется, Нетуро поступит так же, как и всегда. Некоторые молодые люди изображали бы неловкость при мысли, что с ними путешествует отец, но Сзет не прибегал к подобной лжи.

– Я не думал о том, что он пойдет, но я не удивлен. Он поступал так в прошлом.

– Скажи ему, чтобы остался, – заявила Элид.

– Почему?

Она шагнула глубже в сад, даже не задержавшись, чтобы вознести молитву камням, мимо которых проходила.

– Сзет! Он создал здесь нечто! Он мэр!

– Странная должность. Зачем доверять выбор главы людям, а не спренам? Дома мы ничего такого не делали.

– Потому что были захолустными пастухами!

На мгновение Сзет подумал, что Элид остановилась, чтобы воздать поклонение камню, но нет, не может быть… Она перепрыгнула с одной садовой дорожки на другую и встала рядом. Ох уж эта сестрица!

– Ты не можешь позволить ему пойти с тобой, – заявила она, нависая над ним, а он по-прежнему стоял коленями на мягкой мшистой земле, положив ладонь поверх камня. – Поступи правильно: дай ему остаться.

– Элид, я ему ничего не позволяю и ничего не заставляю делать.

– Ты ничего не говоришь, но массу всего подразумеваешь.

– А ты вечно делаешь множество предположений.

Вознеся беззвучную молитву, Сзет убрал руку с камня и встал, пытаясь уберечь его от истерики сестры.

– Может, отец хочет отправиться в паломничество. Может, хочет переселиться к волеформаторскому монастырю. Может, у него на то есть… причины.

Элид вытаращилась на него:

– Так ты знаешь?

– Об отце с Сиви? Да. Я это вычислил.

Она уставилась на него, широко распахнув глаза и разинув рот.

– Что? – требовательно спросил он.

– Я просто думала, что, если бы ты знал, Сзет, ты бы каждый день читал ему проповеди о греховности его положения. Ты наставляешь его за обедом, когда меня нет рядом?

Он покраснел и направился к выходу из сада камней. Можно вести этот разговор хотя бы в менее священном месте?

– Тебе честно нет дела? – спросила Элид, торопясь вслед за ним. – Не считаешь, что они поступают неправильно?

– Мать ушла от отца, – ответил Сзет.

– Она может вернуться!

Сзет замер как вкопанный, вынудив Элид с разгона остановиться. Он встретил ее взгляд, глаза в глаза, поскольку они были почти одного роста.

– Тебе, – сказала сестра, ткнув пальцем ему в грудь, – потребуется проводить по несколько месяцев в каждом монастыре. Если отец пойдет с тобой, это будет означать скорый конец для них с Сиви.

– Так ты одобряешь их отношения?

– Я одобряю что угодно, что позволит не разрывать нашу семью на части и дальше.

– Ты могла вернуться, – сказал он, глядя ей в глаза. – Могла остаться с ней.

– И бросить отца? – спросила Элид, обхватив себя руками, и ее уверенность вмиг испарилась. – Я скучаю по ней. А ты?

– Тоже.

– Было время, я тебя жалела. Хотела защищать, как отец. Но… потом она от нас ушла… – Элид покачала головой. – Это сломало отца. Знаешь, сколько ночей я провела, держа его за руку, пока он плакал? Тебя не было рядом, Сзет. А я была.

– Знаю.

Но у него была на то причина. Голос. Сзет шел по пути целенаправленно. Он должен в это верить.

– Я на сей раз идти с тобой не собираюсь, – заявила Элид. – Я не собираюсь всю оставшуюся жизнь делать вид, будто ты потерянный ребенок. Если у тебя есть хоть капля достоинства, ты скажешь отцу остаться, чтобы не рушить дальше и его жизнь.

Обуреваемый эмоциями, Сзет обошел ее, быстро склоняя голову перед каждым камнем на пути.

– Знаешь почему? – крикнула Элид ему вслед. – Почему он всегда готов идти за тобой? Почему я значу для него меньше, чем ты? Почему ты его любимчик?

Сзет снова склонил голову, на этот раз не из почтительности. Подошел к двери.

– Я тебя ненавижу, – бросила Элид ему в спину. – Ненавижу тебя, Сзет!

– Прости, – прошептал он, – за то, что не знаю лучшего пути.

И он оставил сестру позади. Покидая монастырь, взял с собой лишь смену одежды и меч.

К тому времени, как Сзет добрался до моста, начался дождь. Сзет шел один – по традиции… но не по закону. Строго говоря, Нетуро не нарушил никаких правил, встретив его там. За плечами у него висел вещевой мешок. В бороде теперь проглядывала седина. Коренастый, без цветового пятна, но с улыбкой. Как он мог улыбаться? Сзету казалось, что он утратил эту способность много лет назад.

– Думал, сумеешь улизнуть без меня? – спросил Нетуро.

Сзет глубоко вдохнул и произнес слова, которые сотню раз прокрутил в голове по дороге:

– Отец, пожалуйста, останься здесь.

Нетуро застыл. С его зонта стекала вода. Сзет зонта не взял. Дождь шел несильный. Просто надо будет почистить меч, обустроившись на ночлег.

– Это то, чего ты хочешь? – спросил отец. – Или то, чего, как ты считаешь, тебе следует хотеть?

– У тебя здесь жизнь.

– У меня жизнь где угодно, где моя семья.

– Здесь у тебя тоже семья! – ответил Сзет. – С Элид. Или дома, с матерью. Которая ушла из-за меня…

Отец бросил зонт и сжал сына в объятиях. Сзет сдержал слезы, хотя под дождем они были бы незаметны. Не хотел оскорблять спренов, ведя себя так, будто паломничество – печальное событие.

– Сзет, – прошептал отец под шелест дождя, – в том, что случилось между нами с мамой, нет твоей вины. У нас начались трудности задолго до того, как ты нашел тот камень.

– Правда?

– Правда.

– Впрочем, в этом тоже могла быть моя вина. Сложно, должно быть, жить с мальчиком, не знающим, что правильно.

Отец обнял его крепче.

– Сынок! Дело было вовсе не в тебе. Я забрал твою мать из ее семьи и убедил, что следует ставить под вопрос то, в чем другие не смеют сомневаться. Из-за этого нам пришлось поселиться на отшибе, потому что никто не хотел сдавать нам жилье. Я получаю письма от ее сестер. Она счастлива. Счастливее без меня.

Это звучало безумно, но так оно и было. У Сзета не возникало вопросов, правда ли это, если речь шла о словах отца.

– Тебе все равно следует остаться с Элид, – прошептал он.

– Сзет, Элид меня ненавидит.

– Что? Нет! Она тебя любит!

– Говорит она другое, – тихо сказал Нетуро. – Я не знаю, как с ней быть. И никогда не знал. Я пытаюсь с ней побеседовать, а она уходит. Приношу подарки, а она обвиняет меня в попытке ее подкупить. – Он вздохнул. – Думаю… расстояние пойдет нам на пользу. Я вернусь позже и посмотрю, не остынет ли она.

Он отстранился, разжав объятия, и продолжил улыбаться сквозь текущую по лицу воду.

– Я не хочу, чтобы ты думал, что должен заботиться о своем старике-отце. Но я пойду с тобой, Сзет, чтобы тебе не пришлось идти одному. Это единственный известный мне способ помочь.

– Спасибо, – прошептал Сзет. – Спасибо тебе.

76. Уступки

Пожалуй, ни один человек не привел бы более веского довода против моего учения, и потому к нему необходимо обратиться. Я не уверен, что владею философией, словами или опытом, чтобы сделать это с должным уважением.
Из эпилога «Давшего клятву» Далинара Холина

Шаллан очутилась в умирающем теле.

Она ахнула от внезапно накатившей боли, лежа на шинской траве под палящим солнцем, и, прижав руку к боку, почувствовала кровь. Шквал! Она оказалась в теле смертельно раненного певца. Это вызвало у нее панику, пока она не ощутила что-то в своем сознании.

«Мм… Шаллан?»

– Узор? Ты у меня в голове. Как когда ты меч.

«Наши узы укрепляются. Ты произнесла нужную правду. Мы подумали, может, теперь так начнет работать. У тебя испуганный вид».

– Я в теле умирающего!

«Глис извиняется, говорит, он не всегда может выбирать тела. Он хотел поместить тебя в певца, чтобы ты понимала Мишрам, но… вот…»

– Ничего страшного, – прошептала Шаллан. – Может, стоит попробовать снова? Вытащить меня отсюда? Или я просто исцелюсь…

«Мм… – протянул Узор. – Певец, использующий буресвет, точно привлечет внимание любого наблюдателя. Глис хотел бы, чтобы ты этого избегала. Он говорит, что на самом деле ты не умрешь, потому что на самом деле не ранена, но… Я скажу ему, чтобы все равно тебя вытащил».

– Спасибо, – произнесла Шаллан, жмурясь от боли и прижимая руку к ране. Разбитый панцирь под пальцами ощущался непривычно.

«Постой. Шаллан, смотри».

Нахмурившись, она приподняла голову, перед глазами все поплыло. Она лежала среди сонмища мертвецов и тяжело раненных, а битва покатилась дальше. Одни тела кровоточили красным, другие – оранжевым, а в воздухе и на земле клубилась мешанина из спренов – страха, гнева, замешательства, боли. Для ее нынешних певческих глаз они больше походили на то, как выглядели в Шейдсмаре, чем она привыкла видеть человеческим зрением. Футах в десяти в стороне плакала певица, зажимая раны в боку и прерывисто напевая. Возможно, чтобы чем-то утешиться, умирая.

Ба-Адо-Мишрам приближалась. Претворенная приняла вид густых клубов дыма, из которого вырастали конечности. Мощные, абсолютно черные, они вытягивались вперед и вцеплялись в землю, перемещая мглу.

«Оставьте меня пока здесь», – мысленно сказала Шаллан Узору, сжав зубы.

Когда Мишрам добралась до другой умирающей певицы, ее странные, слишком длинные конечности расточились дымом, но основная масса черноты осталась. Из нее, словно из тумана, соткалась фигура фемалены в развевающейся мантии и с распущенными черными волосами. Она склонилась над умирающей, и у нее выросли дополнительные руки, чтобы осторожно приподнять голову и тело певицы.

Они обменялись парой фраз – слишком тихо, чтобы Шаллан могла расслышать. Она заставила себя ждать, но не смогла сдержаться и заскулила от боли.

Мишрам обернулась к ней. Сердце Шаллан пропустило удар. Именно это лицо она видела на своих рисунках, в небе, в дыму, в наростах и зерне древесины. В отличие от Сья-анат, склонной принимать облик человека – или, быть может, некоего спрена, с гладкой кожей и слишком узкими чертами лица, – у Мишрам была безошибочно узнаваемая внешность певицы. Ее лицо образовывали линии красного дыма, создавая потусторонний панцирь и узоры.

Она сфокусировалась на Шаллан и вновь обернулась облаком дыма с длиннющими конечностями. Подтянувшись к Шаллан той же неестественной походкой, она опять превратилась в певицу.

Шквал побери!

«Нам тебя вытащить?» – спросил Узор.

Шаллан ждала, затаив дыхание, пока Мишрам нависла над ней, отращивая по бокам руки из аморфного дыма, чтобы бережно приподнять ее. Претворенная склонилась ниже, выдохнула, и Шаллан окутала тьма. Шквал! Это же… Это же…

– Живи, – шепнула Мишрам, и в ее голосе невесть как накладывались друг на друга десяток разных ритмов. – Исцелись.

Боль в боку исчезла, а раны заросли. Поблизости другая певица нетвердо встала на ноги, напевая от удивления, вызванного восстановлением ее тела. Это были не Царственные с особыми способностями и тем более не Сплавленные. Простые бойцы.

– Почему? – спросила Шаллан, когда Мишрам осторожно опустила ее на землю.

– Он не любит нас, – ответила Мишрам и взглянула на небо как будто с беспокойством. – Значит, мы должны любить себя сами.

Она снова обратилась в дым, и длинные руки потянулись по полю боя в поисках других раненых певцов.

Шаллан с трудом поднялась на ноги.

«Мишрам лечит певцов! – подумала она Узору. – Кто-нибудь из вас ожидал подобного?»

«Я стараюсь не ожидать вещей, не имеющих математической точности, – отозвался Узор. – Люди говорят, жизнь склонна к иррациональности, но даже иррациональные числа легко вычислить. А вы все вне этих пределов».

«Шквал! Больше чем иррациональны?»

«Намного больше. Так или иначе, остальные потрясены увиденным. Рлайн сказал, что Мишрам была в числе основных богов, которых они отринули, когда ушли, поэтому он не ожидал проявлений доброты с ее стороны. Они хотят, чтобы ты посмотрела, не получится ли добыть еще какую-либо информацию».

Шаллан пробралась по полю туда, где Мишрам исцеляла очередного едва живого певца. Мален прижал руку к голове, где до того растрескался панцирь.

– Другие Претворенные плетут интриги, – сказала Шаллан. – В чем состоят твои?

– Вы заслуживаете лучшего, чем он, – ответила Мишрам со множеством ритмов. – Живите. Чувствуйте. Чувствуйте больше, чем он позволяет. Будьте.

Она отвернулась, и длинные конечности быстро потащили ее к следующему павшему телу.

Шаллан посмотрела на других двоих исцеленных. Они вместе наблюдали за Мишрам.

– Никогда не поймешь, чего от них ждать, – сказала фемалена.

– Я видел, как Йелиг-нар поглотил десяток наших соплеменников за одну битву, – прошептал мален в мрачном ритме. – В том числе моего брата. А теперь эта… нас лечит? Они спрены. Лучше не пытаться их понять.

– Однако она права, – неожиданно для себя произнесла Шаллан. – Вражде нет до нас дела.

– Ему есть дело до победы, – сказала фемалена. – Если мы хотим жить в мире, придется убить людей. Или это, или гибель.

– Мы могли бы сосуществовать, – заметила Шаллан.

Оба запели в одном и том же ритме, похоже насмешливом или скептическом. Шквал! Оказалось, в теле певца их легче различать.

– Сосуществовать, – повторил мален. – Несбыточная мечта. Кто бы этого не хотел?

– Люди перебили моих сестер, – сказала фемалена. – Такому не бывать. Я не допущу.

Шаллан пересекла поле, и те двое не стали ее останавливать или о чем-либо спрашивать. Среди певцов не поддерживалась такая дисциплина или порядки, как в людском обществе. Не то чтобы у них отсутствовали убеждения или доблесть, но не было такой же иерархии командующих и званий.

По траве, не обращавшей внимания, что на нее наступают, Шаллан приблизилась к Мишрам. Как ни странно, она поймала себя на мысли, что, если бы ей пришлось жить в одной из двух армий, она предпочла бы армию певцов. В их среде присутствовало ощущение свободы и индивидуальности в жизни, чего Шаллан никогда по-настоящему не замечала, пока не посмотрела на них вблизи в видениях.

Все это время она представляла их себе разрушителями, стремящимися поработить человечество. Но рабов сотворили люди. Из того, что она видела, у людей были более величественные города, больше разнообразия профессий и, как ни удивительно, больше художников. Почему так? Учитывая царившую среди певцов свободу, разве не должно быть больше художников среди них? Возможно, для настоящего расцвета искусства требуется определенного рода инфраструктура. Что-то в Шаллан восставало против этой идеи, как бы реалистично она ни звучала, и…

И она передала управление Сияющей. На этот раз Мишрам нашла человека, еще живого, лежавшего на земле с кровавой пеной на губах. Он дрожал, зажмурившись при виде нависшего над ним чудовища. Он что-то бормотал, но Шаллан, будучи в теле певца, его не понимала. Слова без ритмов казались омертвелыми!

– А его ты вылечишь? – спросила она.

– Я не могу, – ответила Претворенная. – И не стала бы. – Она помедлила. – И все же нам стоит спеть для него. Это облегчит его заключительный переход.

Мишрам склонилась ниже и тихо запела в ритме мира. Тревога Шаллан ослабла. Умирающий перестал дрожать, дыхание его немного выровнялось. Казалось, он даже… даже запел в том же ритме, пока не ушел навсегда.

Шаллан обнаружила, что ее глаза полны слез, и Мишрам взглянула на нее. Странным образом спрен не столько поворачивалась, сколько перетекала, пока не оказывалась лицом в другую сторону.

– Ты плачешь по ним, певец?

– Я плачу по всем нам, – прошептала Шаллан. – И по боли, которую все мы причиняем друг другу. Неужели нет способа это прекратить?

– Он никогда этого не допустит, ибо войны служат его цели, подготавливая его воинство к будущему, которого я еще не понимаю. Мы должны властвовать над людьми. Это первоочередное. Они не перестанут сражаться, пока мы не окажемся полностью под их контролем, так что мы должны добиться господства первыми. – Мишрам помедлила. – Тогда, быть может. – Она посмотрела в небо. – Если он подобное допустит… Мне бы этого хотелось.

Шквал! Шаллан довелось в малой степени узнать Сья-анат – и ненадолго довериться ей. Но за все время взаимодействий с Претворенными она ни разу не видела, чтобы кто-то из них вел себя настолько по-человечески, как сейчас Мишрам, тихо напевавшая умирающему врагу. Шаллан напомнила себе, что в конце концов Мишрам в отсутствие Вражды выберет войну против человеческой расы. На этом поле боя они находились по разные стороны, но…

Песня Мишрам изменилась.

Шаллан потрясенно отступила на шаг – дымная фигура завибрировала, пульсируя, лицо ее исказилось.

– Я тебя вижу, – прошипела она. – Вижу тебя, светоплетельщица.

Паника охватила Шаллан. Это злое, перекошенное лицо! Это не Ба-Адо-Мишрам из воспоминания.

Это нынешняя.

– Я разорву тебя на кусочки, – сказала Мишрам, наступая. – Я повыдергиваю твои кости из суставов и буду слушать, как они хрустят. Я выломаю тебе пальцы, чтобы услышать твой крик. Я буду купаться в том, что потечет из тебя, когда я тебя вскрою: боль, крики и все, что внутри. Я…

«Мы тебя вытаскиваем», – сказал Узор.

Шаллан обрадовалась, но, когда это произошло, сообразила, что это было самое продолжительное ее взаимодействие с Мишрам до сих пор. Это прогресс, пусть и ужасающий. И потому, когда ее потянуло прочь, Шаллан попыталась сотворить светоплетение. Оно было запланировано, и, возможно…

В один миг Шаллан встряхнулась и обнаружила, что снова стоит на лесах. Она поспешила подняться, игнорируя вопросы Узора и Рлайна, и заглянуть в видение. Она сумела создать светоплетение себя как Шаллан, возникшей рядом с бойцом, в чьем теле она до того находилась. Боец побрел, направляясь к другим двоим исцеленным, чтобы действовать дальше в соответствии с историческими событиями.

Фальшивая Шаллан осталась на месте, а настоящая управляла ею извне.

– Почему? – прошептала она, заставив иллюзию произнести то же самое.

Закрыв глаза, Шаллан будто вернулась в видение. Снаружи она не могла слышать ответ Мишрам, но к ней подплыл Глис и прошептал слова Претворенной.

– Что «почему»? – отозвалась та. – Почему я тебя ненавижу?

– Нет, – ответила Шаллан. – Мы пришли в твой мир, а потом дрались за него. Мы заточили тебя на тысячи лет. Я понимаю, за что ты меня ненавидишь.

– Тогда что? – сказала Мишрам, и Глис передал ее жгучую злость.

– Почему Вражда тебя боится? – спросила Шаллан. – Ты в самом деле могла бы занять его место?

Неподвижность.

Потом Глис ахнул.

Шаллан задрожала, открыв глаза и обнаружив повсюду вокруг себя завихрения дымных красок Духовной реальности. Они менялись у нее за спиной, текли, будто тысяча слитых воедино рек. В образуемых ими водоворотах возникали лица, и все двигалось в едином ритме.

– Откуда ты знаешь? – требовательно спросила Мишрам. – Откуда ты знаешь?!

– Я была в такой ситуации, – прошептала Шаллан. – Я тоже убила тех, кто меня создал.

Сущность Мишрам потекла вперед, цветной туман обернулся тьмой, стал руками, протянутыми к Шаллан. Какой бы ни была природа темницы Мишрам, здесь она действовала слабее. Шаллан не сомневалась, что эти руки настоящие и сейчас…

Между ними встал Рлайн.

Высокий, как башня, с броней певца и в мундире алети. К нему присоединился его безликий спрен, прячась в тени певца. Секундой позже рядом встал и Ренарин.

Мишрам застыла, вокруг нее закружились водовороты дымных красок, прочие лица исчезли, пока не осталось лишь одно. Оно неотрывно смотрело на них. Смотрело на…

Шаллан изучала линии взгляда для живописи. Она была абсолютно убеждена, что Мишрам уставилась на то, как Ренарин взял Рлайна за руку для поддержки.

– Мы дети Сья-анат, – произнес Глис из-за спины Ренарина. – Ты помнишь сестру?

– Помоги нам тебя найти, – потребовал Рлайн. – Мы не можем тебя освободить, но всем будет лучше, если тебя найдем мы, а не наши враги.

У Шаллан перехватило дыхание. Да, несмотря на жалобы Ренарина, она хотела отыскать темницу. Если Мишрам в самом деле представляет угрозу для Вражды… такое оружие стоит иметь под рукой. И согласие Рлайна очень поддерживало.

Мишрам снова растворилась в вихрящихся дымных красках и пропала.

Шаллан, застонав, поднялась на ноги и тогда заметила поблизости напевающего Узора. Он указал на видение, которое продолжало разыгрываться. Рядом с Узором встала Кредо, оба криптика смотрели сквозь прозрачную часть стекла на светоплетение Шаллан.

Ее иллюзии больше не замирали, когда она переставала их направлять. Та, что в видении, например, сцепила руки и задумчиво устремила взгляд вдаль, переступая с ноги на ногу, как делал бы живой человек. Узор указал на тень ближайшего холма, откуда кто-то выглядывал, пристально следя за иллюзией Шаллан со спины. Человек-солдат, сжимавший в руке кинжал, вокруг которого искривлялся воздух.

Мрейз. У Шаллан перехватило дыхание. Он наблюдал за ее иллюзорной версией, готовясь подбежать и ударить… но колебался. Шаллан была абсолютно уверена, что он колебался. Она не смогла оценить, как долго, поскольку видение вскоре закончилось, и стеклянный столб рассыпался.

Земля под ногами странным образом потемнела. Шаллан ухватилась за Ренарина, чтобы уменьшить вероятность того, что их троих отбросит друг от друга.

– Что это за тьма? – прошипела она.

– Это он, – сказал Глис. – Нас увидела Мишрам, из-за этого Вражда заметил, что что-то не так. Он нас ищет.

– Мы спрячемся, – проговорил Туми. – Будь осторожна, Шаллан. Мы скоро тебя найдем.

– Но…

– Мы тебя найдем, – повторил Туми.

Ее швырнуло в изменчивый хаос.

Одну.

* * *

Адолин сидел, подперев левой рукой подбородок, и разглядывал сложный расклад на доске «башен». Они перешли на мелкие карты, каждая размером в дюйм, чтобы больше влезало.

На полу лежали два тренировочных меча, и Янагон все еще потел после спарринга. Сегодня никакого осколочного доспеха, только старая добрая практика. Всякий раз, как приходил Адолин, имперские гвардейцы сменялись на тех, которых возглавлял Гезамал, сын Кушкама. Обычные гвардейцы впали бы в замешательство, оттого что на тренировках Адолин ставит их императора в неловкое положение. И потому Кушкам менял их перед каждым спаррингом.

С физическими упражнениями было покончено, и теперь с приходом вечерних сумерек и долгожданного прохладного ветерка, задувавшего через дальнюю часть шатра, настало время более важного урока. По тактике.

– Хм-м… – протянул Янагон, рассматривая доску и выпуская спрена концентрации, похожего на каплю воды, оставлявшую круги в воздухе. – Я обречен.

– Точно? – спросил Адолин.

– Вы мне доказали множество раз, что побеждают более крупные силы. И не только по прямому соотношению численности.

– Поясните.

Янагон внимательно на него посмотрел и указал на доску:

– У меня в данный момент войско в сто тысяч. У вас – в сто двадцать тысяч.

– Но вначале у вас было больше.

– Вы всегда сначала даете мне преимущество.

– Так, значит, более крупные силы не всегда побеждают?

– Мне следовало сказать, что при равенстве всех прочих факторов, включая способности командира, побеждают более крупные силы. Так верно? – спросил Янагон.

– И не только по прямому соотношению численности, – добавил Адолин. – Это важно.

Император кивнул. В тренировочной одежде он выглядел обычным юнцом. Его черные волосы были длиной в шесть дюймов. Не будучи упрятаны под пышный головной убор, они топорщились во все стороны в неповторимой макабакской манере.

– При столкновении двух равных сил обе понесут огромные потери, – тихо проговорил Янагон. – Но если одно войско хотя бы на десять-двадцать процентов больше, происходит нечто странное. Потери на другой стороне возрастают многократно. Двести против ста не означает по сто погибших с каждой стороны, скорее будет сотня погибших с меньшей стороны и всего порядка двадцати – с большей. Чем больше твое численное превосходство, тем лучше защищен каждый отдельный человек.

– Если считать, что обе стороны сражаются до полного уничтожения одной из них, – уточнил Адолин, – а это случается крайне редко. Обычно армия разбита после потери десяти-пятнадцати процентов. Это не трусость, а человеческая природа. – Он подался вперед. – Хороший военачальник понимает, каковы ставки. Почти ничто не стоит того, чтобы сражаться, пока все не погибнут.

– То есть мне на этой доске следует отступить, – сказал Янагон. – У вас подавляющее численное превосходство, значит я проиграю.

– Точно проиграете? – спросил Адолин.

Следовало отдать Янагону должное: настойчивость Адолина не выводила его из себя. Он продолжил изучать доску, не торопясь с ответом.

Гезамал, облаченный в мундир Имперской гвардии с дополнительными узорами, сместился ближе, чтобы видеть доску. Он был мастером игры в «башни» и сразу бы понял, что подразумевает Адолин. Янагону же требовалась подсказка.

– Поищите, у каких ваших войск есть преимущество, – намекнул Адолин.

– Вот у этих, – указал Янагон на линию впереди своего строя. – Полагаю, у них все еще есть преимущество в виде позиции на высоте.

– А что такое позиция на высоте?

– Множитель сил. Эти копейщики, особенно в обороне, способны удержать превосходящего противника. Но это лишь малая часть моей армии. Думаете, следует оставить их здесь, чтобы дать остальным отступить?

Адолин молча подождал.

– Нет… – тихо произнес Янагон и сделал ход: перевел войска с преимуществом в оборонительную позицию, перевернув карты.

Он увидел. Силы Адолина были разделены на две части: основную на поле и меньшую в резервах, подходящих сзади. Войска же Янагона в свою очередь делились на меньшую часть на холме и большую – на расстоянии возможного удара от резервов Адолина.

За следующие несколько ходов Янагон выставил свои крупные силы против резервов противника, рассчитывая на то, что войска на холме в оборонительном строю на некоторое время задержат остальную армию, поскольку ей не пройти без огромных потерь. Они продержались достаточно долго, чтобы основные силы успели окружить и начать уничтожать резервы Адолина, которые тот намеренно оставил в уязвимом положении ради урока.

– Я понял… – сказал Янагон. – Я думал, что у меня сто тысяч против ваших ста двадцати. Но за счет этого маневра я удерживаю своими двадцатью тысячами ваши основные силы, пока мои восемьдесят уничтожают ваши еще не подошедшие сорок.

– Вы понесете кое-какие потери среди войск, стоящих в обороне, – пояснил Адолин, – но в конечном итоге я останусь суммарно с меньшей армией. И теперь уже мне следует отступить, видя это.

– Мне говорили, что вы способны развернуть почти любую позицию в выигрышную, – произнес Гезамал, присаживаясь на корточки возле стола. – Такие сценарии случаются в реальной жизни – не так чисто, не так четко, но они реальны. Я о них читал.

– Я их проживал, – ответил Адолин. – Это работает: раздели вражеские силы, навались на меньшую часть… Это хорошая тактика, которую должен знать всякий военный командир. Янагон, высматривайте возможность повернуть ситуацию в свою пользу, потому что выиграть можно почти любой бой.

Он принялся собирать карты.

– Применимо ли это к нашим нынешним обстоятельствам? – спросил Янагон, глядя в стену шатра – в сторону купола.

Сюда долетали приглушенные звуки боя внутри купола, хотя час был уже поздний. Адолин провел там сегодня много времени. Теперь, увереннее закрепившись на своих позициях, враг оказывал постоянное давление на защитников.

– Да, Янагон. Здесь можно победить.

– Наши войска вымотаны, – заметил император.

– В течение суток должны подойти свежие, – ответил Адолин. – К тому же у нас выгодная позиция. Не всегда есть возможность видеть поле боя целиком, как здесь, в куполе, и редко получается видеть его настолько хорошо. «Башни» – отличный метод тренировки, но в них все немного формализовано, слишком структурировано.

– Я слышал от отца то же самое, – сказал Гезамал. – На настоящем поле боя войска застревают или неправильно выполняют маневры, или приказы доходят, когда положение уже изменилось. – Он помолчал. – Думаю, мне было бы трудно строить стратегию на настоящем поле боя: слишком привык к полному контролю над своими фишками.

– Уверен, вы справились бы лучше, чем вам кажется, – произнес Янагон.

– Благодарю, – ответил Гезамал.

Он вдруг напрягся, широко распахнув глаза и приманив спрена потрясения. Император обратился к нему напрямую, и он ответил. Он вытянулся в струнку и затих. Отвечать императору, если он к тебе обратился, не запрещалось, но подобный разговор с гвардейцем, очевидно, являлся нарушением протокола.

– Все в порядке, – сказал Адолин Гезамалу. – В этом шатре мы все друзья.

– Нет, не в порядке, – ответил Гезамал, держа спину очень прямо.

Адолин вздохнул, но давить не стал. Он ожидал, что другие командиры будут мириться с его манерой вести войска. Стоило бы и самому чуть больше ценить азирскую систему.

Янагон подался вперед, чтобы помочь собрать карты, и сказал:

– Адолин, вы всегда даете мне преимущество в начале партии. Мой дядя в… моей прошлой жизни… говорил, что трудности закаляют. Как я научусь, всегда начиная в выигрышном положении?

– Мы рано или поздно перейдем к другим учебным построениям, – пообещал Адолин. – Но, Янагон, позвольте поделиться тем, что сказал мне однажды отец. Он сказал, что, будь у него десять генералов, способных всегда побеждать из выигрышной позиции, он мог бы править миром. Не преуменьшайте трудность сохранения преимущества. Слишком многие военачальники бросают выигрышную позицию на ветер из-за плохой базы.

– Ладно.

– Вы вот говорили, что сильнейшая армия всегда побеждает, но мы только что доказали, что это не так. Вообще, существует старинный список, который мы называем «Предписаниями Валитара». Там отмечено, что есть три основные причины, по которым военачальник проигрывает, имея численное превосходство. Сможете назвать какую-то из них?

– Местность? – предположил Янагон. – Меньшие силы с лучшими укреплениями способны побить превосходящие. В сегодняшней игре я сумел использовать рельеф против вас.

– Отлично, – сказал Адолин.

– Вторая… связана с командованием или подготовкой? Первые партии я проигрывал из-за своей неумелости.

– Военачальнику необязательно быть неумелым, чтобы проиграть другому, если тот лучше, но да, это одна из трех причин. Более обученные войска или командование могут превратить проигрышную позицию в выигрышную. А третья?

Янагон задумался и молча покачал головой.

– Случайность, – сказал Адолин. – Крепкая линия может просесть из-за того, что оступился один солдат. Линии снабжения могучей армии может смыть непредвиденным наводнением, и солдаты останутся голодными и неустроенными.

– Досадно! – заметил Янагон.

– Жизненно, – ответил Адолин и после паузы добавил: – Строго говоря, есть и четвертая причина, по которой более сильное войско нередко проигрывает более слабому, хоть Валитар ее и не обозначил. Поговорим о ней позже. Пока сосредоточьтесь на этих трех.

– Хорошо, – пообещал Янагон и неловко замялся: – Адолин?

– Да?

– Смогу ли я когда-нибудь использовать что-то из этих знаний?

Император откинулся на своем сиденье из подушек у низкого столика. Слуга принес вино, протянул другому, налившему вино в чашу, которую в свою очередь передал слуге, признанному достойным сегодня подать ее императору.

– Как пойдет, – ответил Адолин, наливая и себе вина – оранжевого, безалкогольного, поскольку отец до него достучался, – и откидываясь на подушки. – Мы надеемся, что нам эти знания никогда не понадобятся в жизни. Тем не менее война нас находит.

– Ваш отец обеспечит нам длительный мир, – проговорил Янагон. – Если мы здесь продержимся до наступления срока, Азир будет свободен. Но так или иначе война с певцами закончится. Верно же?

– Судя по всему, да.

– Так когда мне использовать изученное?

– Ну, – протянул Адолин, – есть удовольствие от игры. Вам понравилось осваивать «башни»?

– Очень.

– Тогда можно играть и дальше, – сказал Адолин, потягивая вино.

Он задумчиво посмотрел вверх, представляя себе небо над шатром, и спросил:

– Каково ваше мнение о том, что подразумевает договор? О войне там?

– В других мирах? – уточнил Янагон. – В наших записях есть легенды о них. Мы всё записываем, и, если поискать, там столько историй, подтверждающих их существование…

– Правда? – встрепенулся Адолин.

– Рассказы из первых рук от людей, прибывших сюда, минуя великую тьму, по описанию чрезвычайно похожую на Шейдсмар. Я поручил писцам собрать их все, и общий вес… весьма убедителен. Мы все так посчитали, да, Нура?

Он обернулся, но визиря рядом не было. Она по-прежнему уходила на время тренировок.

– Так или иначе, – продолжил Янагон, – при взгляде на это собрание кажется поразительным, что мы не понимали этого раньше. Невольно задумываешься, не является ли кто-то из наших приближенных одним из них. Человеком из иного мира.

– Его зовут Шут, – сказал Адолин. – И он та еще зараза.

– О нем у нас тоже есть легенды, – улыбнулся Янагон. – В большинстве записей его называют посланником Яэзира, но ясно, что он вмешивался в происходящее тысячелетиями.

Он помолчал, разглядывая вино, и добавил:

– Шут, наш посланник богов, на самом деле просто… человек. Я с ним разговаривал буквально на прошлой неделе. Мы почитаем Яэзира, или Йезерезея, как вы его называете, но он, похоже, никогда не был богом… и, видимо, в любом случае мертв.

– Угу, – отозвался Адолин. – Я… тоже об этом думаю.

– Что это значит? – спросил Янагон. – Во что вы верите перед лицом всех этих откровений?

А во что он верит? Хороший вопрос, шквал побери! Когда он в последний раз платил за молитвы, посещал обитель или делал что-то еще из того, что полагалось? Можно было бы предположить, что буквальное нападение Приносящих пустоту должно бы усилить его набожность, а не ослабить. Но потом его отец пошел и перевернул религию с ног на голову, и… и Адолина не покидали вопросы. Если существуют боги, Всемогущий или что-нибудь… разве он не должен время от времени получать хоть немного помощи? Он ведь пытается защитить мир.

Подобные переживания выводили Адолина из равновесия на глубоком уровне. Размышляя об этом, он ощутил что-то от Майи, пусть и издалека. Что-то вроде утешения.

Они продолжили играть, а слуги принесли Янагону еду, вызвав краткий перерыв на обед. Не по всем правилам, просто перекус.

– Серебряные тарелки? – спросил Адолин с улыбкой. – И вилки?

– Хуже. Или лучше…

Янагон поднял вилочку, которую держал в руке. Ее забрал слуга, наколол маленький фрукт и вернул императору.

– …Алюминиевые.

– Алюминиевые?! – переспросил Адолин. – У вас алюминиевые столовые приборы?

– И предметы обстановки, – отозвался Янагон, указывая на стоявшие неподалеку канделябры с церемониальными свечами. – Вот этот сделали из звезды, упавшей во времена моего предшественника. Мы привыкли называть его звездным металлом. Дороже любого самосвета или другого металла. Для императора только лучшее.

– Его можно было бы использовать, – задумчиво проговорил Адолин. – Он блокирует удар осколочного клинка, и другое применение ему тоже есть.

Янагон на миг замер:

– Я всерьез об этом не думал. Пожалуй, следовало, особенно когда алюминиевыми пластинами начали обшивать изнутри мои покои, для защиты от Сплавленных.

Оторвавшись от еды, он дал указания начать сбор металла для передачи оружейникам. В нынешних боях враг не использовал осколочных клинков, но кто знает? Несколько щитов, обитых полосами из этого материала, не помешали бы.

Пока Адолин размышлял об этом, сменились его гвардейцы. Он не удивился, увидев в новой смене Хмаска со счастливой улыбкой на лице.

– Рад вас видеть, друг мой, – сказал ему Адолин.

Хмаск просто кивнул.

– Хотел бы я знать вашу историю, – пробормотал Адолин.

Янагон оглянулся, приняв очередной напиток. Затем обратился к Хмаску напрямую – гвардейцы и помощники понемногу привыкали к подобному. Судя по всему, на чистом тайленском.

Хмаск с удивлением ответил. Заговорил быстро и горячо.

– Любопытно, – сказал Янагон по-азирски. – Адолин, вы помните момент во время битвы на Тайленском поле, когда вы находились в здании, которое атаковало огромное чудовище?

– Громолом, – откликнулся Адолин. – Да. Я не сумел его победить. Честно говоря, едва побеспокоил.

Он мысленно вернулся ко всему пережитому тогда, стыдясь собственной неудачи.

Хмаск продолжал свою речь.

– Там был мальчик, – сказал Янагон, – в здании, которое трещало и рушилось. Помните?

Адолин помедлил, восстанавливая картину.

Хныканье. Перевернутый стол. Шаги громолома, от которых с потолка сыпалась каменная крошка. Мальчик.

– Помню, – сказал Адолин, и Янагон перевел.

Хмаск встал на колени, покачивая усами и бровями, и взял Адолина за руку.

– Сын, – произнес он по-алетийски. – Я. Сын. Вы.

Он прижался лбом к руке Адолина.

– Я. Сын. Вы.

– Полагаю, вы спасли жизнь его сыну, – сказал Янагон.

Хмаск поднялся на ноги со слезами на глазах и, хлопнув себя по груди, вернулся на свой пост у входа. До сих пор Адолин не вспоминал о том эпизоде в Тайлене. Шквал побери!

Однако прежде чем он успел это обдумать, явилась пара взволнованных азирских письмоводителей. Адолин, встревожившись, сел прямо. Новоприбывшие были одеты как азирские сборщики сведений. Если Адолин не путал, они управляли местным центром связи по даль-перьям для императора.

Впрочем, искали они не его. Они спросили Нуру и ушли, не найдя ее здесь.

– Что это было? – спросил Адолин.

– Хм-м? – отозвался Янагон. – Они бы сказали, если бы речь шла о чем-то важном.

Адолин распрощался и вышел в ночь. Он заметил, что парочка направляется к другому освещенному шатру, и хотел войти вслед за ними, но его не пустила стража.

Он стиснул зубы, однако изнутри послышался голос Нуры:

– Пусть войдет.

Адолин протолкался мимо людей у входа и увидел, что она сидит за письменным столом вместе с другими визирями. Те двое письмоводителей стояли здесь же, и вокруг них вился рой спренов тревоги – извивались черные кресты. Нуре передали записи, сделанные даль-пером.

– Что за важные новости вынуждают главных письмоводителей центра даль-перьев бежать к вам лично? – спросил Адолин.

Нура посмотрела на него и сжала губы в тонкую линию. По ее мрачному выражению лица он сразу понял, что речь идет не о сведениях из Уритиру о ходе войны в целом. Тут что-то, связанное именно с Азиром.

– Подкрепления, – предположил он. – Они не придут в срок.

– Вы умнее, чем подразумевает ваша репутация, великий князь, – проговорила Нура.

У Адолина упало сердце. Пусть он строил планы на такой случай, ожидал этого не первый день… Что и говорить, ты предвидишь худшее, но не хочешь с ним столкнуться.

– Что случилось? – резко спросил он.

– Предательство, – ответила Нура. – Эмул и Ташикк обратились против нас.

Эмул и Ташикк? Два государства, подчиненных Азирской империи. Коалиция недавно приложила огромные усилия, чтобы защитить Эмул от завоевания. Именно поэтому основные силы находились далеко и им требовалось маршировать к Азимиру.

– Призрачные войска, ударившие по нашим подкреплениям, – сказал Адолин. – То были наши же люди.

– Предположительно наши же.

Перед Нурой бешено писало даль-перо. Адолин дождался, пока визирь прочитает послание и поднимет взгляд.

– От верховного Эмула. Официальное объявление об отделении. Кажется… они заключили собственную сделку с Враждой. Подозреваю, из Ташикка мы получим то же самое.

Слова резали, как нож, и Адолин приманил спрена, какого не приманивал ни разу в жизни: с расходящимися в стороны от него щелкающими веревками. Спрена предательства.

Письмоводители обрисовали ситуацию. Хотя основную часть идущего им на подмогу сорокатысячного войска составляли алети и азирцы, все остальные силы двух подчиненных государств обратились против них, донимая и замедляя. Этого хватит, чтобы армия не смогла подойти вовремя.

– Шквал, – прошептал Адолин. – Как они могли? Почему?

Нура, читая письмо от верховного Ташикка, ответила:

– Очевидно, Вражда предложил им сделку, дающую малую степень автономности, и они решили согласиться, вместо того чтобы дожидаться исхода битвы здесь. Боюсь… они предположили, что в случае победы Азира это укрепит наши имперские притязания и мы захотим усилить вмешательство в их внутренние дела и повысить налоги. С их точки зрения, они выбирали из двух плохих вариантов – и предпочли более надежный.

Адолин сел, пытаясь найти выход из этой каши. Живот сводило, нервы звенели от напряжения. Он никак не ожидал, что против них обернутся союзники, те, ради защиты которых они сражались. Это значило… Шквал, да это был гениальный ход со стороны Вражды. Он знал, что Азирская империя едина лишь условно, и нанес точно выверенный удар: предоставил кое-какие уступки меньшим частям, чтобы завладеть более крупной.

– Нура, враг оставляет нас без поддержки, – сказал Адолин. – Стремится нас задушить.

Он почувствовал, как стихли ветра, и расслышал крики сражавшихся в куполе людей. Измотанные, они бились из последних сил.

Люди, которым теперь предстояло продержаться еще три с половиной дня.

Потому что помощь не придет.

77. Ахаритиам

Но я скажу, что для меня существование чего-то, чему есть дело и что может после смерти компенсировать пережитые при жизни несправедливости, не является вопросом. Оно является ответом.
Из эпилога «Давшего клятву» Далинара Холина. Отрывок, использованный на суде над ним, проводившемся заочно, поскольку заявление было подано от его имени сторонниками после его отлучения от воринской церкви на основании свидетельств продолжительной ереси.

Далинара выбросило в Духовную реальность.

На этот раз все было иначе.

Хоть он и пытался удержать Навани и Гэва, он потерял их в потоке.

Они двигались от Опустошения к Опустошению, приближаясь к Отступничеству. Потом, только что, видение накрыла тень. И оно резко оборвалось.

Картины прошлого набегали быстрее, агрессивнее, чем раньше. По различным местностям ломились версии Далинара, закованные в броню, раскалывая их, словно разбитое зеркало, и тут же эту реальность разрывала на части другая его версия, льющая пьяные слезы над совершенными ошибками.

Он сжимал в руке служивший якорем Клинок Чести, но пока его не использовал. Нужно… нужно найти Навани. Далинар лихорадочно поискал световую нить их Связи, но на него, ослепляя, волнами накатывало море набегающих друг на друга образов. То был океан, а он – несчастный моряк на камнях.

Волны состояли из тысяч версий Далинара, вскипающих в прибое, которым являлось это странное место, где вихрились краски и мерцала сама его сущность.

«Будь мной, – требовала каждая из них. – Я хочу жить снова».

Если сдаться, то никогда не выберешься из этих зарослей и закоулков собственного сознания.

Далинар, крепко зажмурившись, припал к земле и прошептал:

– Буреотец, прошу тебя.

«Я помогу, – ответил Буреотец, – если ты покинешь эту реальность и никогда сюда не вернешься».

Моргнув, Далинар увидел перед собой прорвавшуюся сквозь накатывающий прилив фигуру. Она перетекала, меняя очертания, но сохраняя общую форму.

– Почему? – прошептал Далинар. – Почему ты так боишься?

«У меня был план. Мне нужно, чтобы ты мне доверял».

– Доверял тебе? – отозвался Далинар, рванув вперед по тысяче местностей, возникавших и пропадавших. – Как я могу тебе доверять? У тебя был план на случай всего происходящего? Какой?

Фигура не отвечала. Далинар в отчаянии крепче сжал Клинок Чести.

«Отведи меня к цели, – подумал он. – Мне нужно уйти дальше, чем раньше. Намного дальше…»

Он кулем рухнул на землю, а вокруг рывком возникла новая действительность.

Далинар почувствовал, как Клинок Чести исчез из его хватки, и вскрикнул. Он… он был один на раскаленном участке скалы, тут и там возвышались каменные образования и груды. В воздухе витал запах горелой плоти. Далинар знал это место. Это было одно из первоначальных видений, то, где он обнаружил брошенные Клинки Чести, покинутые Вестниками. Здесь… конец его якоря, вот причина, по которой клинок исчез, приведя его сюда. Далинар добрался до того дня, когда Клинки были оставлены.

Он поднялся на колени в тени умирающего громолома. Ярдах в двадцати на коротком уступе стоял Вестник Йезриен. Он имел более царственный вид, чем в первых видениях, но, возможно, дело было в одежде: белой с синим, без мехов, из более изысканной ткани, чем в древности. Одеяние пятнали кровь и сажа, но подобные детали Далинар связывал с королевским положением.

– Чана! – окликнул его Йезриен. – Сюда!

Значит, сейчас он в ее теле? Рыжеволосой телохранительницы? У Далинара сложилось впечатление, что она входила во внутренний круг Йезриена даже среди Вестников. Она, Йезриен и Ишар.

Далинар поспешил присоединиться к Йезриену на уступе. Оттуда он увидел, как солдаты выискивают на поле боя выживших.

Где же Навани? Найдет ли и она дорогу в это видение? Шквал! Он взглянул на наруч. Шел шестой день, оставалось четыре. Он так много узнал из этих видений о Чести и Клятвенном договоре, но главная тайна по-прежнему от него ускользала: как убедить силу признать его новым хозяином?

Далинар потянулся к своей Связи с Навани, чтобы вытащить ее к себе, но ничего не нашел. Он разрывался между желанием отыскать их с Гэвом и потребностью двигаться дальше, потому что Йезриен пошел вперед.

До сих пор Далинар попадал в это видение уже после того, как Вестники отреклись от клятв. Если пойти с Йезриеном, можно будет увидеть, как это произошло. Связано ли это с Честью и его силой? Такое казалось вероятным.

– Поспеши, – позвал Йезриен. – Ишар уже на месте. Я хочу добраться туда раньше остальных.

Далинар нагнал его. Он волновался за Навани, но надеялся, что она уже в теле другого Вестника.

– Ты видела кого-то еще? – спросил Йезриен. – Может, Калака? Мне кажется, все остальные выжили. Мы снова это делаем: избегаем риска. Прячемся от битвы. Все, кроме…

– Кроме Тальна, – сказал Далинар.

Йезриен кивнул:

– Я послал Баттар и Ведель проверить, как там моя дочь, главным образом чтобы чем-то их занять. Нам нужно принять решение быстро, пока они не начали подтягиваться.

– Решение…

Далинар знал, что Йезриен имеет в виду: речь пойдет о решении не возвращаться на Брейз. О решении предоставить Тальну нести Клятвенный договор в одиночку.

Трусость. Вот только Далинар видел, как Йезриен опускает взгляд в землю, когда говорит. Видел, как у него дрожат руки и как ему приходится сжимать кулаки, чтобы это скрыть. Он вдруг показался не царственным, а изможденным. Подавленным. Далинару ли судить о том, что могут сделать с человеком тысячелетия пыток?

– Йезриен, – сказал он, – я все еще не понимаю, даже столько веков спустя, как все это работает. Звучит ли такое признание по-идиотски?

– Нет, – тихо ответил Йезриен. – Пожалуй, нет. Это смело, Чана. Тебе следует понять, прежде чем мы примем решение.

– Каким образом наша смерть запирает Сплавленных? – спросил Далинар.

– Брейз, – произнес король. – Планета. Она естественным образом притягивает души. Честь превратил ее в темницу, но темнице нужен замо́к.

– И… этот замок – мы? – спросил Далинар.

– Замок – наша клятва. Поскольку первым Связь с нами установил Вражда, когда дал нам силы на Ашине, Честь сумел использовать эти узы против него. В сочетании с данным нами обещанием это стало силой, удерживающей Сплавленных. – Взгляд Йезриена стал отсутствующим. – Так… поступают боги. Мы создаем оковы за счет силы воли, удерживая на Брейзе других, с кем Связаны, – тех, кто в каком-то смысле заменил нас. Это было бы невозможно, если бы не странная природа той планеты, многократно увеличивающая силу наших десяти клятв.

– Но пока мы не вернемся все вдесятером, они могут перерождаться.

– Да, – подтвердил Йезриен. – Обычно. Все вдесятером…

Далинар вроде бы понял, он видел кое-что из этого в последних видениях. Вестники появлялись, затем возглавляли людей и помогали им сражаться. В какой-то момент боя наступало время уходить – должным образом всех сплотив, вдохновив, обучив. Тогда Вестники вынужденно покидали Рошар, запирая Сплавленных.

Это означало, что они никогда не видели настоящего окончания Опустошения. Зачастую Вестники дожидались крупной битвы, где погибало множество Сплавленных, чтобы вместе отправиться на Брейз и начать Изоляцию. Кроме того, если кто-то из них погибал и оставался на Брейзе, это замедляло Сплавленных. Чем больше таких, тем медленнее возвращались враги.

Для победы в Опустошении Вестники тренировали людей, те убивали как можно больше Сплавленных, после чего Вестники оставались на Брейзе, заново создавая замок, – пока один из них не ломался под пытками и плотину не прорывало, позволяя Сплавленным начать процесс возвращения на Рошар. В этот момент измотанные Вестники возвращались и запускали цикл по новой.

Они пришли в естественную лощину, отделенную от поля боя высокой скалой, похожей на башню. Здесь Далинар находил в видении воткнутые в камень Клинки Чести.

Их поджидал Ишар.

И он беседовал с Честью.

Далинар замер на месте, ощутив накатившее волнение. Он все еще на верном пути. Это Ахаритиам, за четыре-пять тысяч лет до времен Далинара, вероятно, за две-три тысячи лет до дня, который он хотел увидеть больше всего: когда ушли Сияющие рыцари и был убит Честь. Еще большой промежуток времени, да, но уже хороший шаг вперед.

«Надо найти Навани, – подумал он. – Мне потребуется ее помощь в расшифровке всего происходящего».

Йезриен подошел к Ишару. Честь вновь был облачен в золото; коричневая кожа и белые волосы создавали выраженный контраст. Далинар поспешил к ним.

– Господи, – проговорил Йезриен, – Всемогущий. Ты… слышал, что мы задумали?

– План Ишара, – произнес Честь. – Не возвращаться на Брейз.

– Мы… мы просим простить нашу слабость, – сказал Йезриен и зажмурился, отведя взгляд и притянув спренов стыда. – Но, Господи, это так тяжело! Мы не можем… Да одна только мысль о…

– Мы сломлены, – прошептал Ишар. – Нужно, чтобы ты изменил узы. Забрал их у нас.

– Разрушил Клятвенный договор? – спросил Честь.

– Изменил, чтобы наше место могли занять другие, – ответил Ишар. – Или… сделал так, чтобы узы держала только половина из нас во время одной Изоляции, а потом менялась со второй половиной…

– Пятеро? – спросил Честь. – Нет, невозможно. Пять – число слабости. Лишенное симметрии, лишенное силы. Четыре, возможно, сработает. Число четырех аспектов Адональсия. Или десять, шестнадцать… один.

Далинара пробрал озноб.

– Один?

– Один Космер, – пояснил Честь. – Одна Правда. Один Адональсий. Число силы и мощи.

– Один… – прошептал Ишар. – Может остаться один?

– Это создаст в Клятвенном договоре трещину, – сказал Честь. – Вам нужно будет признать это и решить. Отдать свою Честь, в малой степени. Все еще должно быть десять для поддержания основы, но один… один мог бы остаться на передовой. Как солдат на острие строя.

– Но… – начал Далинар.

– Так или иначе, – продолжил Честь, – я больше не буду помогать вам на вашем пути, Вестники. Мое участие в этом конфликте окончено.

– Что же нам делать? – спросил Йезриен.

Шквал, Честь был здесь? И заронил зерно их предательства Тальна?

– Я не могу больше позволить себе вовлекаться, – сказал Честь. – Не могу позволить заботиться о ком-либо из вас. Мне требуется… расстояние. Да.

– Но, Господи, – сказал Ишар, выступая вперед, – что мы скажем людям?

– Поступайте, как пожелаете.

Честь исчез – без трубного зова, без вспышки.

– Вот и все, – проговорил Йезриен, сделав жест рукой – более изящный, не такой размашистый, как в прежние времена.

– Вы его бросите, – прошептал Далинар. – Теперь, зная, что он может справиться в одиночку.

– Не совсем в одиночку, – возразил Ишар. – Мы будем… поддерживать его… из этого мира.

– Я бы все же хотел, чтобы наши места заняли другие, – сказал Йезриен.

– И я найду способ нас заменить, – пообещал Ишар. – Но на это потребуется время, Йезриен. Пока что мы оставим Тальна.

Йезриен позеленел.

– Можете ли вы отправиться в Преисподнюю вместо него? – спросил Ишар, переводя взгляд с Йезриена на Далинара. – В состоянии ли пойти кто-то из вас?

– Я… – начал Далинар, но не захотел ломать видение, – я не знаю.

– Я не смогу, – прошептал Йезриен.

Он призвал свой Клинок и уставился на него с ясно читаемой на лице болью.

– Но не смогу и без зазрения совести взять себе этот меч, после того как бросил друга. Когда все, кроме Тальна, соберутся, я оставлю клинок здесь и никогда не подниму его снова. Я больше не могу брать в руки Честь. – Он будто бы побледнел. – Ишар, я это чувствую. Чувствую сам… как возлагаю свое бремя на него.

Йезриен взглянул туда, где только что стоял Всемогущий, и добавил:

– Я думал… думал, он это исправит…

– На нашего бога больше нельзя полагаться, – сказал Ишар и глубоко вздохнул. – В его отсутствие я сделаю что смогу.

Ишар положил руку Йезриену на плечо:

– Я первым обрел потоки. Я инициировал Клятвенный договор. Я узокователь. Я могу взять на себя часть твоей боли. – Он перевел взгляд на Далинара. – Могу взять часть от каждого из вас.

– Нет, я не позволю тебе так поступить, – сказал Йезриен.

– Почему? Бросить Тальна ты готов. Как и все мы, – заметил Ишар, и выражение его лица смягчилось. – Кому-то, вероятно, понадобится встать на место Чести. Я могу изучить такую возможность. Прошу, отдай мне часть своей боли.

Йезриен поколебался, но кивнул:

– А все остальные? Что нам делать?

– Жить, – ответил Ишар.

– Я не могу жить так.

– Тогда существуй, – сказал Ишар, – ибо, хоть мы и оставляем здесь Клятвенный договор, оболочка его сохраняется. Мы останемся бессмертными, а Тальн будет держаться за нас десятерых: он ни разу не ломался, в отличие от всех нас. Мы же пойдем каждый своей дорогой. Мы не будем встречаться или искать друг друга. Оставим все как есть.

Йезриен встретился взглядом с Далинаром:

– Что думаешь?

– Я думаю, надо так и сделать, – тихо ответил тот.

Ишар оставил собственный клинок, воткнув в землю, как указал Йезриен. Они обернулись, поскольку к месту сбора, спотыкаясь, подошли другие фигуры. Ведель, Эш, Баттар. Ни одна, судя по всему, не была Навани или Гэвом.

Далинар отошел назад и сел на каменистую землю.

«Если бы Всемогущий проявил желание поддержать вас, может сменить участников Клятвенного договора, всего этого можно было бы избежать. Так почему? Почему он словно бы намеренно действует против нас?»

Подтянулись остальные – все, кроме Нейла и Калака. Далинар закрыл глаза и сосредоточился на своих Связях. Вдохнул, выдохнул. Чем бы ни была накрывшая его тень, она рассеялась. Вернулась сеть световых линий, расходящихся от него к тем, кого он любит…

На земле перед ним появились Навани с Гэвом, и, в отличие от всего остального, они не образовались из завихрений буресвета. Скорее, воздух расступился вокруг них, будто кто-то смел с каменного пола пыль или даже распахнул занавеси. Словно эти люди всегда находились еще за одним слоем действительности.

– Ты нас нашел, – с облегчением сказала Навани, прижимая к себе Гэва.

– Как до того ты нашла меня, – ответил Далинар.

Он снова сверился с наручными часами и увидел, что они едва сдвинулись. Шквал! Нужно быть осторожным, а то можно постареть тут на десятки лет, пока снаружи пройдут минуты. Это было бы немногим лучше обратного.

– Навани, подходит к концу шестой день. Я только что узнал, что Честь покинул Вестников прямо перед тем, как они оставили мечи. – Он нахмурился. – Ишар сделал кое-что, о чем я не знал: взял часть боли остальных и понес ее сам. Может, потому он и кажется таким ненадежным в наше время.

Навани крепче обняла Гэва, и Далинар дал им минутку прийти в себя. Часть простиравшихся от него белых световых линий тускнела. Две прочные указывали на Навани и Гэва, но выделялись еще несколько, особенно одна, такая же крепкая, как связывающая с Навани. Любопытно! Была наряду с ними и другая линия, ведущая в никуда, ощущалась она… знакомо. Буреотец.

Далинар проследил за ней взглядом и заметил неподалеку мерцание в воздухе. А рядом с ним… еще одно, еле различимое. Постойте! Это что такое?

«Оба – это он, – подумал Далинар. – Один современный, другой древний».

Но ведь Буреотец в те времена толком и не был живым? Такая путаница во всем этом!

Пока же Далинар хотел убедиться, что с его внучатым племянником все в порядке. Он опустился на колени рядом с Гэвом, который с интересом оглядывался по сторонам.

– Как ты, парень? – спросил Далинар.

– Хорошо, деда.

– Плохо было в том странном месте?

– Немножко. Но… я знал, что ты за мной придешь.

– Обязательно, – заверил мальчика Далинар и заключил в объятия. – Всегда, Гэв.

– Деда, когда я был с ревнителями, они говорили, что ты во сне видишь Бога. Это вот оно и есть?

– Да, – отстраняясь, ответил Далинар, в очередной раз пораженный проницательностью Гэва.

Ревнители, до сих пор пребывавшие в Уритиру, избрали путь Далинара, а не более ортодоксальные ветви, возникшие в качестве реакции на его учение. Те, кто остались, почитали Далинара до такой степени, что порой, пожалуй, он чувствовал себя неловко.

– Я так и подумал, – произнес Гэв и указал на собравшихся Вестников: – Тут тетя Дова. Нам надо с ней поговорить?

– Тетя Дова? – переспросил Далинар. – Ты ее знаешь?

– Она приезжала к маме. Иногда.

К Эсудан наезжала Вестница?! Далинар, нахмурившись, посмотрел на Навани, сидевшую рядом на коленях.

– Гэв, ты уверен? – спросила она.

Мальчик кивнул, глядя широко распахнутыми глазами.

– Думаю, малыш, это только понарошковая… тетя Дова, – сказал Далинар.

Гэв просто снова кивнул:

– Я буду смотреть, деда. Как ты. Тебя учил Бог. Он и меня научит. Быть королем. И как убить тех, кто убил папу.

Шквал побери! Когда они покончат со всем этим, надо будет поболтать с малышом, попробовать помочь ему разобраться в своих чувствах.

Пока же они с Навани встали, и Далинар кивком указал на «тетю Дову»:

– Есть мысли, зачем она могла посещать дворец?

– Никаких, – ответила Навани. – Но я ее не узнаю, так что я ее там не встречала. – Она на мгновение задумалась. – Что случилось? Как вышло, что мы потеряли след друг друга при переходе между видениями?

– В последнем появилась тьма, – сказал Далинар. – И оно рассыпалось. Я воспользовался мечом, чтобы попасть сюда, после чего он испарился.

– Все равно он больше непригоден: мечи Вестников уже не будут настолько связаны с важными событиями. Для дальнейшего продвижения нам потребуется новый якорь. Ты знаешь, чье место занял?

– Чаны, – ответил он.

– А я? – спросила Навани.

Далинар покачал головой:

– Когда вы появились, рядом со мной никого не было. Может, тебя увидят в виде спрена, как Гэва.

Навани с задумчивым видом отряхнулась и пошла слушать разговор Вестников. Они обсуждали план.

– Деда, – шепнул Гэв, – когда мы сможем пойти домой? Я послушаю… Я буду сильным. Но… ты знаешь?

– Буреотец? – позвал Далинар, снова обнимая мальчика.

Нет ответа.

– Буреотец! – повторил он, позволив подняться внутри власти бурь. Он не знал, как это делает.

«Что?» – произнес Буреотец у него в голове, и мерцание придвинулось ближе.

– Забери отсюда мальчика, – сказал Далинар. – Дай хотя бы ему покой.

«Его привело сюда твое безрассудство».

– Ты мог бы отправить его домой.

«Ты мог бы отвести его домой».

Далинар стиснул зубы.

«У него могут остаться шрамы, – сказал Буреотец. – То, что он видит, может быть ужасно. Неужели тебе все равно?»

– Конечно не все равно! – огрызнулся Далинар. – Но я король. Я не могу думать о ком-то одном, мой долг думать о народе в целом. Я близок к силе Чести. Я ее чувствую. С ней я смогу одолеть Вражду. Но если я уйду сейчас – ради Гэва, или Навани, или даже себя, – я в результате подведу всех остальных!

«В самом ли деле причина в этом, – резко спросил Буреотец, – или же дело в том, что тебе надо доказать свою правоту? Не в том ли, что тебе надо быть тем, кто принимает решение, за кем остается последнее слово?»

Далинар не ответил. Сколько бы спрен ни утверждал, что не воспринимает и не поступает как люди, что не понимает человеческих подходов, он мастерски умел переводить тему разговора и отвлекать внимание Далинара.

Король перевел взгляд на замеченное ранее второе мерцание.

– Это же ты? Ты был здесь и наблюдал, когда Вестники разорвали Клятвенный договор.

«Я должен был это засвидетельствовать», – ответил Буреотец.

Шквал, до чего же трудно отделить правду от лжи! В прежних беседах Буреотец утверждал, что в ту эпоху был всего лишь первобытной силой природы. Ветром, летящим с бурями, персонифицированным за счет внимания людей. Он говорил, что развил полноценную личность только после смерти Чести, когда унаследовал часть воспоминаний бога.

И тем не менее Буреотец присутствовал здесь. Надо будет обсудить это с Навани. Далинар взглянул на нее и обнаружил, что она машет рукой перед лицом Йезриена, не получая никакой ответной реакции.

– Ты прав, – крикнула она Далинару. – Они заметили меня как спрена, но теперь даже не желают на меня реагировать. Думаю, видение идет так, будто меня здесь нет. Как было с Гэвом, когда ты втащил его посреди видения.

Далинар задумчиво кивнул.

– Эй, деда, – тихо позвал его Гэв, – ты что, слышал кого-то у себя в голове? Только что, перед тем, как заговорил с бабушкой?

– Да. Я беседовал с Буреотцом. Это дружественный спрен, сынок.

– Я иногда слышу папу. Он говорит, что я хороший мальчик.

– Прислушивайся к таким голосам, Гэв, – прошептал Далинар.

Вернулась Навани и устроилась рядом с ним:

– Не знаю, лучше или хуже, когда на тебя не обращают внимания. Я могу расхаживать вокруг, не отвлекая их, но не могу задавать вопросы.

– Что означает тот факт, что Честь покинул Вестников? – спросил у нее Далинар. – Связано ли это с его смертью? И с тем, почему сила ни к кому не прицепилась за все эти годы?

– Не знаю, – ответила она.

Пришел Нейл, и остальные приветствовали его тепло, по-дружески. За минувшие тысячелетия их взаимоотношения изменились. На новость о грядущем роспуске Вестников Нейл отреагировал кивком. Он справился о Калаке, который, как они опасались, мог погибнуть, хотя Далинар знал, что тот в конце концов придет. Затем Нейл оставил свой меч. Он на миг задержал ладонь на рукояти и с дрожью выдохнул, когда из него будто что-то вышло. Он устремился прочь и, не сказав больше ни слова, первым покинул место сбора. Позднее, Далинар знал это, он заберет свое оружие, как и Ишар.

– Что мы можем использовать в качестве якоря для перехода к следующему видению? – спросил Далинар. – Боюсь, текущее рассыплется, как только все Вестники оставят мечи.

– Надеюсь, мы не потеряемся снова, – заметила Навани.

Она ненадолго задумалась и прижала руку к его груди. Он нахмурился, пока не увидел, что она делает: сосредоточенно усиливает световую линию их Связи.

«Объедини их».

Далинар до сих пор иногда слышал и глубоко внутри себя чувствовал отголоски этого повеления. Он полагал, что они исходят не от Буреотца и не от Чести, но от бога, существовавшего когда-то и, возможно, существующего поныне, пусть и в не признаваемой людьми форме. У Далинара не было никаких доказательств, помимо собственных ощущений. Но о своих переживаниях он написал в книге – хотелось надеяться, что убедительно.

– Вот, – произнесла Навани, убирая руку. – Так нам может быть проще найти друг друга.

– Нельзя снова возвращаться к поискам нового якоря в каждом видении. Выходит слишком медленно, не говоря уже о том, что выматывает.

– Шут сказал, это лучший способ.

– Он сказал, что это один из способов, – поправил ее Далинар, поднимаясь. – Но Шут не узокователь, он не умеет управлять Связями.

Он посмотрел на мерцание настоящего Буреотца и продолжил:

– Буреотец, настоящий, сказал мне, что должен был наблюдать это событие, когда оно непосредственно происходило. Оно было слишком важно, чтобы его не засвидетельствовать. Если он наблюдал за этим, как ты думаешь…

Навани нахмурилась:

– Он вообще был жив до смерти Чести?

– Я получаю путаные ответы на этот вопрос, – сказал Далинар. – Подожди меня, я кое-что попробую.

Далинар двинулся к мерцанию, и в это же время видение стало распадаться. Его начал затоплять изменчивый буресвет, но Далинар вцепился в световую линию Связи с Буреотцом. Он держал ее крепко, натягивая, как поводья лошади.

Видение вокруг стабилизировалось.

«Что ты делаешь?» – обеспокоенно спросил Буреотец.

– Ты знаешь, что нам нужно увидеть следующим, – сказал Далинар. – Я могу использовать тебя, чтобы туда попасть.

«Тебе не заполучить силу Чести усилием воли, – произнес Буреотец. – Твой брат пытался добиться своих целей силой и в конце концов был разбит».

– Что ты знаешь о моем брате? – требовательно спросил Далинар. – Сколько лжи ты мне наплел?

«Только то, что тебе требовалось услышать».

– Ты можешь провести меня в следующее видение.

«И вот ты продолжаешь с извечной упертостью, – рявкнул Буреотец. – Мы схлестываемся, ты отказываешься слушать и продавливаешь меня, подчиняя своей воле. Ты говоришь о примирении и о том, что мы поладим, но потом игнорируешь мои желания, когда тебе так удобно. И после этого ты еще злишься, что я не хочу с тобой сотрудничать?»

Далинар остановился рядом с мерцанием.

– Буреотец, ты допустишь, чтобы из-за твоей гордыни мир оказался под властью Вражды?

«Лучше так, Далинар, чем допустить, чтобы он сгорел под твоей властью. Мне нужен кто-то, готовый работать с силой заодно, а не против нее».

– Иногда пути вперед нет, поэтому его приходится прорубать, – сказал Далинар.

«Как ты поступил с Элокаром? Вбив в него покорность? Ты так и не узнал, что он видел криптиков, потому что, вместо того чтобы спросить, почему он боится, ворвался и набросился на него!»

– Я показал ему, что не представляю угрозы!

«Избив почти до бесчувствия, – напомнил Буреотец. – Мне вообще не следовало выбирать тебя, Далинар. Ты рожден войной, и за тобой, будто тень, тянется кровавый след. Ты только и умеешь, что ломать. Если тебе говорят „нет“, ты бьешь сильнее, потому что жизнь научила тебя, что именно так можно добиться желаемого. Но иногда, сколько бы ты это ни отрицал, миру не нужно то, чего хочешь ты».

Далинар разжал пальцы на световой нити. В словах Буреотца было… слишком много правды.

– Что ты такое? – спросил Далинар, сощурившись на мерцание. – Что ты на самом деле?

«То, чем был всегда, – ответил Буреотец. – Быть может, если бы ты не обращался со мной так же, как с Элокаром и со всеми остальными в своей жизни, мы бы прошли дальше. Наверное, тут моя вина. Я знал, что ты собой представляешь. Это конец. Ты умрешь в этой реальности – худшей смертью, чем твой брат, и худшей, чем ты заслуживаешь. Прощай».

Буреотец поблек, и видение лопнуло, как пузырь. Вокруг Далинара вихрем закрутился буресвет, поглощая его. Последние слова эхом отдавались у него в голове. Прощание. Ожидание смерти.

Что ж, Буреотец был прав. Далинар знал лишь один способ решения проблем: с помощью нападения. Это недостаток. Возможно, фатальный.

Но, кровь отцов его, он не собирался здесь умирать. Он не мог допустить, чтобы мир зачах под властью Вражды из-за его, Далинара, слабостей. Пусть он умеет только убивать и драться, зато в этом он до шквала хорош.

Далинар вновь вцепился в световую нить Связи со спреном. Буреотец не просто знал тайны, окружавшие смерть Чести, он был на них сосредоточен. Спрен являлся не только якорем, но и дорогой, порталом. Ответом. Одной рукой Далинар держал эту световую линию, а другой ухватился за ту, что Связывала его с Навани. С силой потянул за обе, как в тот судьбоносный день, когда соединил реальности.

Одно долгое мгновение, во время которого, он знал, время неслось с умопомрачительной скоростью, он так и стоял, по нити света в каждой руке, будто какой-то мифический великан. Тот, что, согласно тайленским легендам, каждое утро вытягивает солнце на веревке. Он закричал, напрягшись, и чистой силой воли свел руки вместе – так, что две нити соприкоснулись.

Реальности наложились друг на друга. Далинар услышал рассерженный рык Буреотца, потому что в этот миг соткалось новое видение. Знакомая картина: главная магистраль Уритиру, забитая людьми в старинных одеждах. Такамы, мантии, длинные объемные юбки. Среди них шагал мужчина, высокий, уверенный, в осколочном доспехе, светившемся синим, в тон легкому короткому плащу. Ветробегун. Шлем отсутствовал, открывая взгляду светлые волосы и бледную, как у самого светлого шинца, кожу.

Этот человек был Далинару знаком.

«Мы здесь, – подумал он. – Сработало».

Он взглянул на часы и обнаружил, что потерял еще день. До состязания оставалось три дня, но он попал сюда. В нужное время.

Далинар бросил взгляд в сторону, где Навани заменила собой одного человека из множества ожидавших в ответвлениях холла. Гэв держался за ее ногу.

– Что это? – спросила Навани. – Далинар, что ты сделал?

– Воспользовался своей Связью с Буреотцом, чтобы привести нас сюда, – ответил он. – Туда, куда нам нужно.

– Откуда ты знаешь?

– Видишь того Сияющего? – указал рукой Далинар. – Он первым оставил клинок и доспех в день Отступничества, командир, сделавший это раньше всех. Я отчетливо его помню из видений о том дне. Доспех еще при нем, и сам он выглядит моложе, чем я помню, значит Отступничество еще не случилось.

Он помолчал и добавил:

– Мы достигли своей цели: вот последние дни перед смертью Чести.

Конец шестого дня

Интерлюдии
Диэль – Вражда

И-11. Диэль

К Диэли пришли самые необычные посетители на свете.

Подобное теперь, с возвращением Хозяев, не было в Ири редкостью. Они ходили по улицам, с покрытыми узорами телами – будто раскрашенными. В красное, белое и черное.

Но эти посетители не относились к Хозяевам. Эти посетители отличались.

Троица сидела в ее лавке за столом возле шкафчиков на стене, куда дедушка – до того, как его убили, – ставил башмаки. Заходя, они сделали вид, будто они «с востока». Но Диэль разбиралась в акцентах, и эти люди явились не с востока. Кроме того, они были странно одеты, особенно самый высокий, в длинном белом плаще, из кармана которого торчали очки.

Подав посетителям чай, Диэль задержалась в дверях кухни, надеясь, что мама не заметит, что она бездельничает.

– Ты уверен, что время правильное? – спросил высокий мужчина в плаще.

У него была кожа как у азирца, короткие черные волосы и мускулатура солдата. Почти верилось, что он с дальнего востока, где ужасные люди слыли самыми яростными воинами. Но он любил чай с сахаром. Какой яростный воин пьет чай с сахаром?

– Разумеется, нет, – ответил пузатый; он постоянно сердито хмурился. – Прибор непредсказуем, ты разве не в курсе?

Этот тоже был с темной кожей, но совершенно лыс. Постарше. Пониже ростом. Одет опять же странно: в Ири люди в основном ходили без рубашек, женщины – только с повязкой на груди. Этот же был в плаще и цветной мантии. В такую-то погоду?

Высокий недовольно хмыкнул и пригубил свой сладкий чай.

Третий сидел молча. Шинец среднего роста, лысеющий, со шрамом на голове, светлой кожей и в нормальной одежде – для чужеземца. Рубашка и штаны. Говорил он мало. Зато смотрел. Диэль знала таких людей.

Чтобы посетители не решили, что она за ними наблюдает, Диэль принялась протирать столы, а потом встала у двери, приветливо улыбаясь прохожим на улице. Ей это нравилось: смотреть на самых разных людей, являвшихся частями Одного. Еще ей нравился запах океана. Хоть они и были слишком бедны, чтобы держать лавку в лучшей части города, бриз приносил свежий соленый воздух вглубь суши. Дар опыта, который она сможет прибавить к Одному.

Снаружи прошел Хозяин – здоровенная фигура с панцирем и светящимися глазами. Насчет них в Ири велись споры: являются ли эти певцы, Хозяева, частью Одного, или же представляют собой нечто иное? Диэль считала, что они наверняка относятся к Одному. Оно бы не было Одним, если бы оно – бог – не включало в себя все. Каждое существо – его кусочек, отправленный в Космер, чтобы прожить собственную жизнь и, вернувшись, обогатить его знанием.

Мама не верила, а Диэль – да. Потому что если верить, то дедушка Им всегда будет с ней, а она – с ним.

– Разносчица! – окликнул ее один из мужчин. – Можешь мне повторить?

Диэль, взметнув волосами, поспешила к столу чужаков. Она стриглась, только когда мама ее заставляла. Она ириали, и ее золотые волосы – наследие предков.

Она быстро наполнила чашки, а задумчивый посетитель, самый тихий, положил на стол сферу.

У Диэли дух захватило. Целый броум?! Она посмотрела на мужчину с круглым дружелюбным лицом. Тот кивнул.

Она схватила сферу, и лазурный свет озарил ее кожу. Но мама настояла бы, что нужно спросить, поэтому Диэль нехотя проговорила:

– Вам принести сдачу?

– Нет, – ответил он с улыбкой. – Впрочем, я бы не отказался от ответов на пару вопросов.

– Запросто, – пожала плечами Диэль.

– Тебе доводилось видеть странное скопление бликов, движущихся по стене или полу, хотя найти отражающий их источник не удается? – спросил он.

Диэль тотчас же охватил ужас. Она чуть не выронила чайник. Да, она подозревала, что чужаки не те, за кого себя выдают, но это? Это?!

– Извините мне надо идти я забыла что мама просила присмотреть за печеньем оставайтесь сколько вам угодно спасибо за чаевые мы закрываемся до свиданья.

Она юркнула в заднюю комнату – бывшую дедушкину мастерскую, переделанную теперь в кухню и жилое пространство. С бешено колотящимся сердцем прижалась спиной к стене.

Он вернулся. Убийца. Что делать?!

Найти маму.

Мама куда-то ушла. Диэль обнаружила только записку: «Вернусь к пятнадцати. Присмотри за лавкой».

О нет! Нетнетнетнетнет!

Пробежав мимо фиолетовых шариков спренов страха, девочка схватила нож для масла. Она спряталась в углу, сжимая его и стараясь не слишком громко плакать и дрожать.

Дверной проем заслонили тени. Трое мужчин – двое пониже ростом, один повыше. Диэль вскрикнула, помимо воли, выставив перед собой нож.

Высокий глянул на задумчивого:

– Посмотри, Дему, что ты наделал. Я же просил тебя прекратить разговоры на эту тему.

– Мне нужен разумный спрен для изучения! – ответил тот. – А они мне упорно отказывают.

– Может, потому что ты упорно говоришь, что хочешь их «изучать»? – вставил ворчливый. – Пока твой переводчик не работал, мы определенно пугали меньше народу.

Самый высокий опустился на колени перед Диэлью. Она попыталась вжаться в стену, перекрутив и смяв юбку. Грубое дерево впилось в спину там, где кожа не была прикрыта повязкой.

– Прости, – сказал он, – что…

Задняя дверь распахнулась, и за ней оказалась мама: запыхавшаяся, в свободных синих штанах и такой же повязке, с гривой золотых волос, сиявших в свете закатного солнца.

Она увидела троих чужаков.

В следующую секунду материализовался ее осколочный клинок.

Яркий, серебристый, сокровенная тайна их семьи, которую они прятали с тех самых пор, как он проявился пару месяцев назад. Но мало какие тайны имеют значение, когда у тебя на глазах на твою двенадцатилетнюю дочь нападают трое.

– Ого! – воскликнул высокий, отскакивая прочь. (Это был он, убийца.) – Ого!

Он выхватил из-за пояса какую-то штуку, потрясая ею, как оружием, хотя Диэль никогда не видела оружия, которое бы выглядело просто как металлическая трубка с рукояткой.

Ворчун швырнул об пол сферу, расколов ее. Его окутал буресвет, и в воздухе возникли странные символы.

Мама одним прыжком заслонила собой Диэль, обливаясь потом и сжимая клинок обеими руками.

– Мы знали, что ты вернешься! Знали, что придешь за мной, как только прослышишь!

Диэль проползла вперед и в ужасе обхватила ноги матери.

Все в комнате стояли молча, пока не заговорил задумчивый шинец:

– Какого демона тут происходит?

– Мы о тебе знаем, – сказала мама, мелкими шажками отступая к двери. – Я месяцами искала высокого макабаки, убившего моего отца. Разговаривала с семьями других убитых тобой. Мы знаем, кто ты такой. Убийца.

Диэль съежилась. Мама по-прежнему пыталась по шажочку оттеснить их к двери. Как ни странно, высокий расслабился и опустил оружие.

Лысый тоже опустил руки, и странное свечение вокруг него развеялось.

– Я же говорил, что ты на него похож.

– Ничего подобного, – отозвался высокий.

– В некотором роде и правда похож, – заметил задумчивый.

– Просто потому, что мы оба темнокожие? – спросил высокий.

– Я тоже темнокожий, – сказал лысый. – Но никто не говорит, что я похож на него.

– Большую часть времени ты серебристый, Галладон, – сказал высокий, убирая оружие под плащ. – Послушайте, я не тот убийца, о котором вы беспокоитесь. Тот Нейл, Вестник.

Они обе смотрели на чужаков, испуганно, молча, пока мама – удивительное дело! – не склонила голову набок. Она отпустила клинок, отчего Диэль вздрогнула. Не может же мама верить убийце!

Мгновением позже появилась Ума, скользя по стене скоплением бликов, будто от призмы.

– Все в порядке, Диэль, – сказала она; ее голос звучал тихо, словно от вибрирующего стеклянного стакана. – Я знаю в лицо Вестника Нейла – того, кто убил твоего дедушку, – и это не он.

О-о… Диэль осторожно поднялась на ноги за спиной матери. Сердце у нее колотилось, наверное, как и у всех.

Секунду спустя задумчивый спросил:

– Можно тебя поизучать?

– Э-э… – отозвалась Ума. – Нет?

– Дему, я же тебе говорил: перестань формулировать это так, – сказал тот, кого назвали Галладоном.

– Я не хочу их обманывать, – ответил Дему, махнув в сторону спрена.

Высокий кашлянул:

– Нам, пожалуй, стоит уйти.

Мама по-прежнему напряженно окинула их взглядом. Как-никак она услышала крик дочери, а затем обнаружила запугивающих ее троих чужаков в задней комнате лавки.

– Мама, – прошептала Диэль, указывая на мужчин, – они знали. Они спрашивали меня об Уме.

– Откуда? – резко спросила мама.

– Мы не хотели пугать девочку, – сказал высокий, вытянув руку вперед в миролюбивом жесте. – Просто до нас дошли слухи. Мы ученые и любим изучать спренов.

– Вот видишь? – сказал Дему. – Баон использует то же слово.

– Баон ни в коей мере не является образцом тактичности! – сказал Галладон. – Все вы тут двинутые.

Какое любопытное слово!

Он шагнул вперед и, хотя, заказывая напитки за столом, был самым брюзгливым, сейчас заговорил вежливым тоном:

– Извините, что напугали вас. С вашего позволения, Сияющая, мы сейчас удалимся.

Мама опустила взгляд на Диэль, затем со вздохом снова посмотрела на чужаков:

– У меня есть письмо для вас.

Чего?

Чего?!

– Мама? – подала голос Диэль.

– Помнишь странную женщину, заходившую к нам в прошлом месяце? – спросила мама. – Она оставила мне письмо. Оно лежит у меня в тумбочке. Принеси, пожалуйста.

Диэль в замешательстве сделала, как просили. Мама осталась, не сводя глаз с троих чужаков. Женщина… Та, что носила множество колец и несколько недель помогала в местной благотворительной больнице. Лекарка, сведущая в травах, чья комната пахла рыбой, которую она наловила на Чистозере, а потом высушила. Она каждое утро приходила пить чай.

В тумбочке у кровати Диэль нашла запечатанный конверт. На нем были набросаны профили троих мужчин. Этих вот троих мужчин, только с нелепыми, преувеличенными пропорциями. Какой необычный опыт от Одного! Откуда та женщина знала? Впрочем, жизнь Диэли перевернулась с ног на голову с тех пор, как появилась Ума, а мама начала временами светиться. Неповторимый опыт!

Она лелеяла именно такие мысли. Нынче столь многие не верят, а она – да. Ради дедушки.

Девочка ссыпалась по лестнице и передала письмо маме, а та бросила его чужакам:

– Мне сказали, я пойму, кому это отдать.

Высокий, Баон, поймал письмо. Окинул взглядом спутников, потом вскрыл конверт складным ножом.

– Это от него, – сказал он.

– Само собой, – отозвался Дему. – Ровно тогда, когда мы уходим.

– Что там говорится? – спросил Галладон.

Баон закрыл конверт.

– Там только его подпись. И примитивное изображение мужских гениталий.

– От Плутовского Аспекта, – проговорила мама. – Он тоже был здесь, в прошлом году.

– Само собой, – повторил Дему и вздохнул. – Я готов убираться с этой ржавой планеты. А вы?

– Да уж, пожалуйста, – сказал Галладон. – Одно из старейших существ в Космере, а ментальный возраст тринадцатилетки.

– Если этот человек когда-нибудь вернется, – проговорил Баон, – держитесь от него подальше. Он не слишком опасен, но, где бы он ни появился, страдают невинные.

Так ведь это естественно. Это же Плутовской Аспект, сотканный из Одного, чтобы сеять хаос. О нем ходили сотни легенд, но нельзя оскорбить его, не подав чая.

В кармане у Галладона что-то звякнуло.

– Пора, – сказал он.

Троица двинулась на улицу.

Баон задержался у двери:

– В вашем городе на некоторое время может воцариться неразбериха. – И тоже ушел.

Диэль обняла маму, но спрены страха никуда не делись. И не только из-за того, что сказал Баон. Это значило, что убийца все еще не пришел и его по-прежнему надо бояться.

С улицы послышались крики.

– Я посмотрю, – сказала Ума своим хрустальным голоском. – Крепитесь. Я не знаю, в чем дело.

Мама кивнула и повела Диэль вверх по лестнице, пока Ума скользнула за дверь. Лавка находилась в большом здании, в четыре этажа высотой, и их семья помогала поддерживать его в порядке и чинить всякое. Это значило, что мама могла провести их по черной лестнице на крышу.

Оттуда они увидели, что стало причиной переполоха. Из бухты поднялся Кусичеш Защитник – великий многорукий спрен, восстающий из столба воды. И всё? Диэль расслабилась. Она много раз видела Кусичеша. Но почему тогда так много народу показывают пальцами и кричат? Почему бегут?

– Это… неправильное время, – произнесла мама.

Кусичеш в нарушение всех традиций взмахнул руками в стороны, повернув ладони к городу. А затем воздух над бухтой перед ним прорезал великолепный сияющий фонтан. Столб света.

– Ворота в страну теней, – прошептала мама. – Ворота Чести… О Отец, Мать, предки, ставшие Одним… Диэль, неси дорожные мешки! Пора!

Диэль замерла. Пора… Дорожные мешки… Все добрые ириали хранили их, но это была главным образом формальность, если только…

Пора?! Вокруг девочки вспыхнул редкий спрен благоговения, состоящий из колец голубого дыма.

– Народ! – произнес Кусичеш.

Он никогда не разговаривал. Его голос звучал низко и отдавался вибрацией по всему городу, одновременно настолько громкий, что от него сотрясалась душа, и не настолько, чтобы было больно ушам.

– Мне должно стать вашим проводником в Пятом Путешествии.

Пора. Это значит…

Пора продолжать Долгий Путь.

Пора искать Пятую Землю.

Встряхнувшись и вырвавшись из раздумий, Диэль побежала за дорожными мешками – в ужасе от того, что этот великий день выпал на ее жизнь. Хорошо бы был способ объяснить, что она уже полна нового опыта. Она бы с радостью пожила спокойно, без возвращения на эти земли Хозяев, без маминого свечения и без самого зова на Долгий Путь.

Но такого способа не было. Когда Диэль поднялась к маме, вернулась Ума. Мама плакала.

– Мы попробуем, – шептала она спрену, высветившему участок крыши. – Мы посмотрим… посмотрим, насколько далеко ты можешь уйти. Идем, Диэль. Нельзя пропустить зов. К воротам уже плывут лодки.

Взяв с собой лишь дорожные мешки, они забрались в одну из лодок. Они воссоединились со светом ворот, и Диэль на миг подумала, что это, должно быть, похоже на воссоединение с Одним после смерти. Они вынырнули в стране теней вместе с вождями своего народа, уже начавшими готовить караваны, чтобы пересечь тьму. Говорили, другие порталы открывались по всей Ири – в каждом крупном городе.

Неподалеку Диэль снова заметила троих чужаков. Дему жаловался на «странное поведение перпендикулярности подобной природы». Мама устроила девочку на паре одеял и пошла искать для них место в караване. Диэль прижимала к груди мешок, потрясенная тем, как быстро все произошло. Жизнь в городе, в лавке закончилась.

Она тихо прошептала слова прощания.

Пора покинуть Рошар. Навсегда.

И-12. То, что необходимо

Вражда трудился над тем, чтобы преподать Далинару урок, пока что-то не отвлекло его внимание. Что-то удивительное, тревожное.

Культивация выступила против него.

Вражда был потрясен, поскольку искренне полагал, что она на такое неспособна. Ее действия заставили его отвернуться от Духовной реальности и сосредоточить внимание на Харбранте, его тихом приморском городе, защищенном от бури и войны.

Там пришли в движение агенты Культивации. Люди с бледно-голубыми венами под кожей, со скрытыми лицами, одетые в черное. Они были вооружены по-современному: арбалетами, полуосколочными щитами, клинками из лучшей стали и доспехами из какого-то странного душезаклятого материала. Настолько прочного, чтобы остановить стрелу, и при этом легкого, не снижающего ловкости.

Ее воины, прибывшие под покровом ночи на изящных черных судах, прорубались через Харбрант.

Вражда… впечатлился. Это было невероятно. Точный, тактически выверенный удар по его родине и семье?

Он сформировал незримую аватару, стоя в небе, и ветер играл с его мантией. Он с растущим беспокойством наблюдал, как гибнут жестокой смертью городские стражники, захлебываясь кровью, а бойцы без мундиров прорубают себе дорогу через город. У защитников не было ни единого шанса, а Таравангиан ничего не мог поделать. И Сплавленным, и Претворенным был заказан путь в город, так что поблизости не было никого из них, чтобы помочь.

В считаные минуты силы Культивации приступили к штурму дворца, высеченного в скале на вершине города. Вражда задрожал, впервые с момента Вознесения ощутив панику. Как и любая эмоция, она всколыхнулась в нем сильнее, чем доступно любому смертному, вызвав дрожь и оторопь.

Рядом появилась Культивация:

– Я не причиню им вреда, если ты согласишься отступить.

– Ты… – вымолвил Вражда, и в нем разгорелся гнев. – Ты чудовище!

– Я делаю то, что необходимо.

В ответ он засмеялся, а на глаза навернулись слезы боли, поскольку он сотворил эту аватару способной к реакциям смертного. Бури внутри силы, изменения ритмов являлись признаками куда более ужасными, и все же слезы были ему знакомы.

Столько эмоций! Он сопротивлялся им, и в этой борьбе объединились смертная выучка и божественный разум. Предательство, страх и… и удовлетворение.

– Культивация, ты пользуешься моими методами, – прошептал он. – Тебе ведом истинный путь королей.

Ее аватара не желала смотреть ему в глаза. Ее войска ворвались во дворец, и некоторые люди из прислуги… оказались ее подсадными. Они сдали нападавшим дочь и внуков Таравангиана, которых вскоре заперли в их же покоях. С готовыми нанести удар убийцами.

– Ты бы действительно это сделала, – сказал Таравангиан. – У тебя все же был другой план! Ты выбрала меня не просто потому, что заподозрила во мне способность удержать силу Вражды. Ты выбрала меня, потому что решила, что сможешь меня контролировать!

– Я так не думаю, Таравангиан, – возразила она. – Я знаю, что в этом мире есть всего одна вещь, когда-либо по-настоящему волновавшая тебя. Теперь она у меня в руках. Отступись. Пойди к коалиции людей и согласись на немедленное перемирие. Отдай Холинам их королевство и удовольствуйся теми землями, которыми уже владеешь. Они в любом случае больше твоей доли. Заключи мир.

– А что может вырасти из мира? – спросил он, содрогаясь от груза эмоций. – Признайся, Культивация. Ты позволяла войнам длиться тысячелетиями и не призывала к миру, потому что конфликт не только разжигает эмоции, но также провоцирует рост. Намерение твоей силы.

Ее аватара дерзко вперила в него взгляд, но он ощущал дрожь ее силы. Да. Ей нравилась война. Драконица ненавидит страдания, но она лишь Сосуд. Ее сила же обожает все, что побуждает живущих учиться, становиться лучше и достигать целей, а эти процессы часто ускоряет конфликт.

– Сейчас ты вынуждаешь меня заключить мир, – сказал Вражда, – не потому что хочешь положить конец противостоянию, а потому что не хочешь, чтобы твой выбор, кому Вознестись, оказался неверным.

– Ты не знаешь моих глубинных желаний.

– А ты, Коравеллиум Аваст, не знаешь, что сотворила, – вздохнул он. – Я больше не сомневаюсь. Я знаю, что мой путь верен, и потому в каждой точке следующий шаг ясно проявлен. Мои трудности уже не в принятии решений, а всего лишь в обретении силы для их воплощения.

В океане в нескольких милях от Харбранта начала подниматься волна.

– Таравангиан, – сказала Культивация, – что… что это?

– Это… урок, – прошептал он, и внутри него всколыхнулась глубочайшая печаль, пока волна нарастала. Все больше и больше.

Культивация ахнула, завибрировав от ужаса.

– Таравангиан! Нет! Ты не можешь!

– Я буду плакать, – прошептал он. – Знай, что я буду плакать.

Его аватара закрыла глаза, по щекам потекли слезы. Он подумал о семье – не только о дочери, милой Саврахалидем, но и о внуках. Гвори, Каравангия и малышка Рули, которых ему уже приходилось вынужденно использовать в своих интригах. И были, конечно же, дорогие друзья из Диаграммы. Верная Мабен, сейчас сидевшая с собственной внучкой и вязавшая в утреннем свете, ничего не ведая о вторгшихся войсках. Мралл, уже погибший в попытке защитить семью Таравангиана. Адротагия… она гуляла в дворцовых садах, а сзади к ней подкрадывались убийцы.

– Я буду вас помнить, – прошептал он, когда волна, поднявшись уже на сотни футов, покатилась к городу.

Подобных действий он не мог бы предпринять больше нигде, поскольку это было прямое вмешательство. Харбрант же… Харбрант был обещан ему, еще смертному. Это обещание по-прежнему оставалось в силе.

– Таравангиан! – воскликнула Культивация. – Я отступлю. Остановись!

– Ах, но ведь урок предназначен не только тебе. Он предназначен любому, кто подумает, что сумеет запугать меня. У бога, Культивация, не должно быть дыр в броне.

Он собрался с духом, наблюдая ее панику и боль за последователей, которых поглотит волна.

Культивация не могла смотреть. Она отвернулась, что принесло ему покой и позволило призвать силу.

А затем Вражда, Бог Стремлений, разрушил Харбрант полностью – единственный город, за защиту которого торговался всю свою смертную жизнь.

День седьмой
Сигзил – Венли – Ясна – Шаллан – Ренарин – Рлайн – Адолин – Навани – Зарб – Сзет – Эш – Далинар – Каладин

78. Настоящий Сияющий

Прости.

Потеря оруженосца сказывалась на Сигзиле, но он рьяно взялся за реализацию следующего этапа плана. Главным было заманить врага на Нараке-три, к юго-западу от платформы Клятвенных врат, вместо самих Клятвенных врат. Непростая задачка, учитывая осмотрительность противника.

– Очевидно, следующим они захотят захватить Нарак-два, – рассуждал генерал Уинн, указывая на карты. – Клятвенные врата представляют исключительную стратегическую важность.

Военачальники закивали. Но так ли это? На традиционном поле боя – да, было бы так. Захват врат отрезал бы людям путь к отступлению, поставил бы их в отчаянное положение. Лишил бы поддержки. И все же… Сигзил задумался, стоя у стола с остальными командирами, людьми куда более опытными. Следует ли ему поделиться своими соображениями? Противоречить генералам едва ли разумно.

Но зачем он здесь, если не затем, чтобы их возглавить?

– Так ли это? – спросил он вслух. – У них остается всего три дня на захват Нарака-один. Станут ли они тратить время на Нарак-два?

– Это наш путь к отступлению, – заметил генерал Баливар; он был помоложе, как Сигзил. – Кажется разумным способом нас сломить.

– Или же подхлестнуть нас драться до последнего солдата, – взмахнул рукой Сигзил. – А это не то, чего они хотят. Они хотят нас сокрушить, заставить отступить. Если они захватят Клятвенные врата, мы этого сделать не сможем, а они с большей вероятностью проиграют, чем победят, – из-за установленного срока. Они не могут себе позволить, чтобы мы тут встали насмерть.

Все уставились на карты.

– Шквал, – буркнул Уинн. – Думаю, он прав. Наши планы залежались, как недельный хлеб. Надо смотреть на то положение, какое мы имеем сейчас.

– Если они бросят все силы на Нарак-один, могут задавить нас числом, – сказал Сигзил. – Но тут и кроется ключ: возможно, они не знают, как мало у нас буресвета, а на Нараке-один самые высокие стены и самые прочные укрепления. Их наверняка беспокоит близящийся срок. Нам нужно заставить их думать, что, атаковав Нарак-три, они получат то, чего хотят: способ нас деморализовать. Надо сделать удар по нему слишком соблазнительным, чтобы от него отказаться.

– Финт, – кивнула Ка, стоя у конторки с серебристым осколочным пером наготове. – Как в бою на мечах, притворяешься, изображая слабину в обороне, и тем вынуждаешь противника ударить именно туда.

– Отвести войска на Нарак-один и два, – проговорил Сигзил, потирая подбородок. – Дальше… у нас все еще есть светоплеты?

– Да, сэр, – подтвердил Уинн.

– Пошлите за Старгайлом.

Через несколько минут привели красивого светоплета, как всегда, с безупречной прической. Возможно, он сохранял ее такой в дождь и бурю за счет иллюзии. Сигзил усадил его вместе с военачальниками.

– Нарак-три мы использовали как склад снабжения, – принялся объяснять он. – И там вокруг вечно крутились Глубинные, ведя наблюдение. Я хочу, чтобы вот в этом, самом большом здании вы создали иллюзию самосветов: нашего запаса. Потом нам во время боя надо будет как-то дать врагам заглянуть внутрь, чтобы они решили, что потеря Нарака-три станет для нас серьезным ударом. Посмотрим, удастся ли их обмануть и заставить бросить туда все силы.

Вместе они разработали план, и Старгайл был в нем уверен. Ему понравилась идея сделать на поле боя что-то важное, помимо применения иллюзий для маскировки групп лучников и медиков и скрытного их передвижения на позиции. Когда он ушел, Сигзил переглянулся с командирами и не стал говорить о том, что волновало его сильнее всего.

Они расставляли ловушку, делая вид, будто теряют запасы буресвета, но в действительности это было недалеко от истины. Буресвета осталось опасно мало. И если узокователи не вернутся в ближайшее время…

С совещания Сигзил вышел в лагерь, где велась подготовка между боями. Натачивали мечи. Солдаты старались урвать возможность поспать. Он прошел через внутренний двор, где ему салютовали, по пути ответил на несколько вопросов, подбадривая каждого, с кем говорил, что делал, уже не задумываясь.

Покончив с этим, он заставил себя взобраться по приставной лестнице, а не взлететь на деревянную галерею наверху стены, вдоль массивных каменных укреплений, выстроенных камнестражами.

– Как ты считаешь, сколько мы протянем, прежде чем останемся без света? – шепотом спросил Сигзил.

– Трудно сказать, – прошептала в ответ Вьента. – Очень много переменных. Но в каждой новой поставке из Уритиру света меньше, чем в предыдущей, а в каждом бою расходуется больше, чем в предыдущем, поскольку враг напирает все сильнее и сильнее.

– Три дня? – спросил он, добравшись до верха стены. – Три дня протянем?

– Мне… это кажется маловероятным, – призналась она.

Наверху оказался Лейтен, он стоял, привалившись к стене. Сигзил пристроился рядом с другом, наслаждаясь редкой минутой покоя, и устремил взгляд поверх тонувших во тьме равнин, которые время от времени озаряла красным вспышка молнии. Это было… прекрасно, вообще говоря, если убрать обстоятельства.

– Это странно? – спросил Лейтен. – Что я скучаю по ним? По ущельям? Не только по работе там над доспехами, как я упоминал раньше. Мне нравится ощущение этих ущелий. То, как там кишит жизнь, как там тихо, но при этом без полной тишины. Как сегодня, в общем-то. Далекие молнии и равнины, которые будто бы спят.

– Я тоже это чувствую, – сказал Сигзил. – В такие моменты с трудом верится, что это тихое место спровоцировало столько крови и смерти.

– Я не должен был стать мостовиком, – проговорил Лейтен. – Большинство из вас в армию запихнули силком, а я пришел добровольно, чтобы посылать деньги семье. Получил хорошую работу в качестве помощника оружейника. Уважаемую. Пока…

Сигзил знал его историю. Мелочного светлоглазого подвела броня, и вину в конечном итоге возложили на Лейтена. Его отправили умирать на вылазках с мостами, чтобы умилостивить высокородного солдата.

– Знаешь, он умер, – сказал Лейтен с легкой усмешкой. – Спустя две вылазки с мостами. Габарон, тот, кто сплавил меня в мостовые расчеты… погиб. – Он окинул Сигзила взглядом. – Из-за плохой заклепки на ремне брони. Вся кираса слетела. Выходит, если регулярно убивать ребят, которые поддерживают твое снаряжение в порядке, твое снаряжение оказывается не в порядке.

– Случается изредка, что судьба бьет нас чем-то прямо-таки поэтичным, – улыбнулся Сигзил, – не находишь?

– Ага… – Лейтен осекся. – Сиг… мне здесь место?

Сигзил нахмурился, глядя на друга, чьи кудри намокли от мороси.

Лейтен опустил глаза:

– Я не настоящий Сияющий, Сиг. Я парень, которому нравится сидеть и считать, сколько нам надо мундиров, чтобы на всех хватило. Мне не место в небе, летать и светиться. Мне всегда было неловко, что люди обращают на меня внимание. А в нынешних боях я потерял двух оруженосцев. Просто… думаю…

Шквал! И что тут скажешь? Сигзил поразмыслил, взял друга за плечо, привлекая к себе его взгляд, и улыбнулся:

– Я знаю. Тоже это чувствую.

– Правда? – улыбнулся в ответ Лейтен. – Ты в последнее время ведешь себя так уверенно.

– Хорошая мина.

– Но… Сиг, что, если я недостаточно хорош? Те оруженосцы… это моя вина. Их гибель. Я…

– Во всем виноват Каладин, – сказал Сигзил.

Лейтен взглянул на него, хмурясь.

– Кэл поставил нас командовать, – начал Сигзил, решив испробовать просчитанный маневр. – Он мог бы быть здесь. А его здесь нет. Так что это его вина.

– Он отлично нами командовал! – возмутился Лейтен, выйдя из задумчивости и решительно сверкнув глазами. – Он делал все, что мог, и даже больше. Он не виноват.

– Ах, так ты доверяешь его решениям?

– Я… – Лейтен осекся и застенчиво улыбнулся. – Видимо, доверяю.

– Тогда тебе следует доверять ему и в том, что он оставил командовать нас, – сказал Сигзил. – Если ты винишь себя в смерти своих оруженосцев, то придется винить и Кэла в гибели Карты, Тефта и в любых других потерях. Тут что-то одно. – Он подался ближе. – А мы оба знаем, что Каладин – шквальный герой. Так что…

Лейтен расправил плечи и посмотрел на Сигзила:

– Да, ты прав. Спасибо тебе. Сиг… я скучаю по нему, по Каладину. Но, чтоб ты знал, я с неменьшей гордостью служу под твоим началом.

Сигзил сжал его плечо и отправил друга подготовить ветробегунов к следующей схватке. Как ни странно, то, что он сказал Лейтену, отзывалось и в нем самом. В глубине души он все еще сомневался… Но те голоса мало-помалу затихали. В лагере носились люди, спеша выполнить его планы, а военачальники находили его мысли стоящими, и Сигзил обнаружил нечто поразительное.

Он такой и есть. Человек, способный вести за собой. Он наконец-то нашел, куда направлять все свои мысли и идеи. У него появились причины продумывать и просчитывать эти идеи с максимальной точностью. В нынешней обороне действительно пригодилась его любовь к физике и инженерии, а взаимодействие с другими командирами воодушевляло.

Он не был настолько высокомерен, чтобы полагать, что заслуживает положения командующего. Но так уж вышло, что, заняв его вынужденно, он выяснил кое-что важное. Здесь, в отсветах красных молний, на иссеченной ущельями равнине, которую Сигзил привык считать своей, он нашел себя, как не находил ни во время обучения у наставника Хойда, ни в период тренировок под началом Каладина.

Сигзил в конце концов стал тем, кем всегда хотел быть.

* * *

Путь через ущелья пробуждал в Венли воспоминания детства, и ей это невероятно нравилось. Даже при том, как жутко здесь отдавался гром и как сверкали над головой красные молнии. Даже притом что в остальном слушателей окружала абсолютная тьма, которую разгоняло лишь слабое сияние их самосветов. Даже при том, что водный поток подчас доходил до колен. Даже притом что здесь стоял смрад смерти, а на пути время от времени попадались древние останки.

Даже при всем этом Венли ощущала, что очень любит это место.

Любит то, как жизнь захватила такие глубины, на что указывало подрагивающее зеленое свечение круглых спренов жизни с изящными шипами. Они пробирались через отверстия черепов или мимо обломков разбитого панциря и танцевали вместе со стайками спренов гниения, будто удачные концовки шуток друг друга, красные и зеленые. И те и другие не имели смысла друг без друга.

Ей нравилось журчание воды, шорох отползающих лоз, топоток пробегающих по стенам кремлецов – и ровное, опасное шлепанье ущельных демонов позади. Время от времени Венли оглядывалась и видела их там: они протискивались меж стен, маневрируя многочисленными конечностями, и их морды напоминали обломки колотого камня. На мгновение ее охватывала паника, потом она настраивалась на ритм благоговения. Теперь это их союзники.

Венли закрыла глаза, вслушиваясь в странный тон, на который шла. По мере продвижения вглубь равнин он становился отчетливее и чище. Она вдохнула насыщенный воздух, пошла вперед, разведя руки в стороны.

И тут же споткнулась, зацепившись ногой за лозу под водой. Выровнялась, не упав, и настроилась на ритм смущения. Пожалуй, глаза закрывать не стоит.

Водный поток, пусть и неглубокий, становился коварным. Дно ущелий было по большей части ровным – результат оседания крема в противовес эрозии, отчего возникало своего рода равновесие, за счет которого ущелья не заполнялись. Венли думала, что в конце концов эрозия победит, – особенно после того, как увидела это на восточной окраине Расколотых равнин, – но пройдет, вероятно, еще много веков.

– Мне не нравится идти по этой воде, – сказала Била, шлепая при каждом шаге. – Мозг упорно настраивается на ритм ужаса и говорит, что этот ручеек означает начало Великой бури.

– В Бурю бурь дождя намного меньше, чем в Великую, – утешила ее Венли. – С нами все должно быть в порядке.

Била подняла самосвет к лицу и уставилась вверх, в гневное небо.

– По крайней мере, нам вроде не придется снова пережить встречу Бури бурь с Великой бурей.

Венли слышала рассказы о том, как слушатели в ночи уходили по ущельям, когда случилось то первое ужасающее столкновение двух бурь. Сама она тогда находилась на плато. Казалось, с тех пор прошла целая жизнь, а воспоминания принадлежали кому-то другому.

Внутри забилась Тимбре. Теория: столкновение бури с бурей никогда больше не выходило таким неистовым, как в первый раз, когда рушились целые плато. Может, это еще одна подсказка? Не здешняя ли местность стала причиной разрушительной силы схождения бурь? Не потому ли другие оказывались слабее, что случались в иных местах? Или же дело обстоит так, как они предполагали изначально: разрушительность первого схождения вызвало яростное рождение Бури бурь?

Ответов у Венли не было, и она повела соплеменников дальше, пока они не уперлись в препятствие: похожее на плотину естественное нагромождение. Возникло оно потому, что между стенами ущелья застряло бревно. С преграды лился водопад, а возможные опоры из дерева и костей поросли мхом. Венли мороз продрал по коже, и она настроилась на ритм ужаса при одной только мысли о том, что придется перелезать через это – и прикасаться к мертвым.

Все замерли в нерешительности вокруг и позади нее. Сверху упала тень, закрыв яростный красный свет над головой. Это Тучегром, склонившись, осмотрел препятствие. Он протянул к Венли длинные жвала, растущие возле пасти, подвижные, толщиной с руку певца. Все ее ритмы замерли, когда ущельный демон подхватил ее похожими на руки отростками и, подняв к своему подбородку, пополз через преграду. Его примеру последовали другие ущельные демоны и в несколько ходок перенесли певцов. Они легко перелезали через плотину, передвигаясь, как часто делали здесь: упираясь конечностями в стены ущелья. Их передние ноги были сильными и мощными, но не предназначенными для того, чтобы что-то хватать или поднимать. Зато меньшего размера жвала под самой головой отличались отменной подвижностью.

Венли вернулась к ритмам и глубоко задышала, стоя по пояс в воде по другую сторону плотины, поскольку здесь образовался пруд. Следующей, кого ущельные демоны поставили на землю, оказалась Лешви. Венли настроилась на ритм напряжения: они со Сплавленной мало взаимодействовали в последние дни. Обе не вполне понимали, в каких они теперь отношениях.

Лешви смерила ее взглядом и запела в ритме мучения:

– Не знаю, Венли, смогу ли жить так дальше. Я тысячелетиями была полубожеством. А теперь… стою и дрожу в мокрой одежде.

– Ты бы предпочла вернуться к нему? – спросила Венли. – Снова принадлежать ему, сражаться в войне, в которую не веришь? Убивать, чтобы снова жить в комфорте?

Ритм Лешви сменился на порицание, и она бросила на Венли гневный взгляд. С явным усилием переключилась на уход и отвела глаза.

– Тебе хватило сил, – сказала Венли в ритме похвалы, – воспротивиться своим приказам, своим соплеменникам и своему богу, потому что ты знала, что так правильно. То было самое трудное, Лешви. Просто продолжай.

– Это вовсе не просто. Я много-много лет шлифовала прежнюю роль! Теперь же… – Лешви окинула взглядом свою мокрую одежду, разведя руки в стороны. – Теперь… для чего я здесь вообще? Что я делаю? Мне нечем вам помочь.

– Но это не так, – возразила Венли. – Если мы повстречаем патруль армии Вражды, они, возможно, не будут знать, что ты сменила сторону. Они подчинятся настолько прославленной Сплавленной. Ты наша последняя защита в случае обнаружения.

Лешви задумалась, загудев в ритме размышления.

– Мы найдем тебе новое место, – пообещала Венли. – Среди слушателей. Пусть ты не будешь среди нас божеством – мы не примем никаких богов, – но у тебя будет кое-что получше. Свобода.

– Свобода… – повторила Лешви. – Как же давно это было… – Она взглянула вверх. – Но смогу ли я быть свободной, не будучи способна воспарить?

Вскоре ущельные демоны перенесли через препятствие всех слушателей. Самосвет в руке Венли озарил глаза Тучегрома, когда он склонился рядом. Всю его морду покрывали пластины, глаза выглядывали из их сочленения. Венли почудилось, что от него долетает ритм любопытства.

– Ты не меньше нас хочешь найти источник песни, – сказала она.

Он посмотрел вглубь равнин, к центру, до которого все еще оставалось много часов пути. Склонив голову, он дернул длинными жвалами. Венли проследила направление его взгляда и в свете трескучей молнии увидела что-то в ущелье. Еще одну преграду, стиснутую стенами, но выше. Не образующую на этот раз плотину.

– Посмотрим? – спросила она.

В ответ Тучегром снова подхватил ее, отчего с нее ручьем потекла холодная вода, и поднял повыше, давая рассмотреть…

Мост.

Из тех, что использовали люди. Старый, иссеченный, поросший скрепунами и сланцекорником, застрявший здесь в двадцати футах над землей. Нижнюю сторону покрывал мох, а кое-где начали зацепляться камнепочки. Венли разглядела на дереве щербины там, куда во время атаки попадали стрелы, выпущенные ее соплеменниками.

Мертвец иного рода. Венли протянула руку и коснулась дерева, проецируя в сознание державшего ее за подмышки ущельного демона, как бы выглядел мост, будучи новым. Слушатели полагали, что зверям нравятся подобные объяснения.

Тучегром опустил ее на землю, и все вместе они продолжили путь к центру, к источнику звука. И чем ближе они подходили, тем яснее становился дисгармоничный тон и хаотичный ритм.

* * *

Ясна напряженно сидела вместе с королевой Фэн и письмоводительницами, наблюдая, как пишет даль-перо.

«Ваше величество, мы подобрались вплотную, – сообщала на другом конце письмоводительница ветробегунов. – Дождались раннего утра, когда воздушные силы противника, судя по всему, меньше всего начеку, и подкрались под поверхностью воды. Хотя Сплавленные знают о таком трюке и выставляют часовых, чтобы убедиться, что мы не потопим суда снизу, нам удалось приблизиться, оставшись незамеченными.

Светлость, новости одновременно тревожные и воодушевляющие. Трюмы всех кораблей, осмотренных нашими спренами, заполнены не солдатами, а камнями. Те, кто на палубах, – обманка, призванная создать впечатление, будто корабли забиты настолько, что внизу не осталось места. Сильно подозреваю, что там наверху не обученные солдаты, а, судя по их поведению, рабочие, которых перевели в боевую форму, но, разумеется, полной уверенности у меня нет.

Так или иначе, я убеждена, что никакой армии вторжения нет. Только искусная декорация. Мы нашли маленький островок, чтобы отправить доклад с твердой земли. Думаем, что враг не заметил наших маневров: присутствие светоплета оказалось весьма кстати, хотя, кажется, плавать Рэду не слишком понравилось.

Ждем указаний».

Фэн шумно выдохнула, когда Ясна передала лист письмоводительницам, чтобы его переписали, а затем перевели на тайленский и зачитали военачальникам. Пока этим занимались, Ясна приказала ветробегунам оставаться на прежней позиции, на случай если они понадобятся для дальнейшей разведки.

Они с Фэн расположились в маленькой комнате по соседству с большим залом для совещаний, в котором последние два дня величайшие военные умы обсуждали все возможности обороны. Для противостояния штурму, который не случится.

– Плохо дело, – тихо проговорила Фэн.

– Плохо? – откликнулась Ясна. – Ваш город почти наверняка в безопасности. Вражда понял, что его не взять в срок, и потому сосредоточился на двух других полях сражений.

– Вы правда думаете, что он просто так от нас отступится?

– Ну, существо, известное как Вражда, даже с новым носителем, обладает интеллектом, превосходящим все смертные мерки.

– Это едва ли утешает.

– Фэн, тот факт, что он гениален, работает в вашу пользу. Умный военачальник знает, как выиграть сражение, гениальный же знает, когда в него не стоит ввязываться. Вражда понял, что тратить ресурсы здесь – нежизнеспособная стратегия, и сделал финт, чтобы оттянуть наши ресурсы с Расколотых равнин и из Азимира, где он может победить. По идее, вы в безопасности.

– По идее, – повторила Фэн. – Ясна… насколько вы уверены в этой «идее»?

– Теории, подкрепленные убедительными доказательствами, – душа научного открытия.

– А если бы мы стали действовать, основываясь на полученных сведениях? – спросила Фэн. – Каким был бы наш следующий шаг? Отослать наши войска и Сияющих для усиления Расколотых равнин?

Ясна кивнула. Благодаря внимательному наблюдению в Шейдсмаре удалось избежать дальнейшего изменения спренов Клятвенных врат Сья-анат. На данный момент, а то и навсегда Клятвенные врата в Тайлене и на Расколотых равнинах продолжали работать для коалиции. Следовательно, войска отсюда можно быстро передислоцировать туда. Жаль, нельзя сказать того же об Азимире.

– Но вдруг именно этого он и хочет? – продолжила Фэн. – Может, хитростью являются пустые трюмы, а нам и предполагалось их обнаружить? Не существует ли другого плана по захвату города?

Шквал! Это следовало предвидеть. Не то, что Фэн окажется права: она ошибалась, но самым невинным образом. Она пришла к ложному умозаключению, что ты никогда ничего не знаешь, потому что всегда остается что-то неизвестное. Если начать думать, что враг подготовил план на случай любого возможного твоего решения, то отдашься во власть страха ошибиться, вместо того чтобы полагаться на выясненные факты.

– Такое возможно, – сказала Ясна, беря Фэн за руку. – Я не стану лгать и говорить иное. Однако уловка с камнями в трюмах – умный ход, и раскрыть его нам было нелегко. На Расколотых равнинах в полную силу бушует Буря бурь, и там все Сплавленные, каких только враг смог туда забросить. А мы тут сидим и ждем.

– Вы говорите, что мне следует бросить свой город, – нахмурилась Фэн. – Отослать войска и оголить Тайлен.

– Я говорю, что нам следует действовать, основываясь на сведениях, которые у нас есть, а не на сведениях, которых, как нам кажется, у нас нет.

– Так близко! – Фэн отвела взгляд, но руку Ясны не выпустила. – Три дня – и мы познаем мир. Ну а вдруг, прислушавшись сейчас к вам, я брошу все на ветер? Нельзя оставлять Тайлен беззащитным. Я не могу.

– Я должна отправить Сияющих для поддержки на Расколотые равнины, – сказала Ясна. – У меня есть разрешение от Далинара на такие действия. До Азимира с неработающими Клятвенными вратами нам не добраться, но хотя бы это мы сделать в состоянии.

– Вы, возможно, тем самым убиваете меня и мой народ.

– Моя нравственная философия предписывает творить максимум блага в любой ситуации, – ответила Ясна, и рука Фэн выскользнула из ее ладони.

– Вы дадите мне время переговорить с Центральным тайленским советом и узнать, что они думают?

– Разумеется, Фэн. Я в любом случае хочу, чтобы ветробегуны вернулись сюда на доклад: даль-перья могут похитить, так что нам нужно непосредственное подтверждение из первых рук.

Приславшая сообщение ветробегунья использовала правильные кодовые слова, но кто знает, что способен увидеть Вражда?

Фэн покинула комнату с озабоченным видом. И если позволить себе на минуту проявить эмпатию, Ясна ее понимала. Отослать войска в этот ключевой трехдневный период? Это мучительно, и не важно, знаешь ты, что так правильно, или нет. Враг, вероятно, тоже это понимал. Занятная странность из области медицины: плацебо часто работает, даже если пациент знает, что ему дали плацебо. Нынешняя ситуация наглядно показывала почему, только на обратном примере. Обман может сработать, даже если ты знаешь, что это обман, потому что он порождает тревогу о том, что еще ты мог упустить.

«Твори максимум блага», – сказала себе Ясна.

Когда дело доходило до трудных решений, она полагалась на такую философию. Держа эту мысль в голове, Ясна принялась набрасывать приказы войскам об усилении Расколотых равнин.

79. Ритм тоски

Ты права, и твое письмо, как тебе и свойственно, полно мудрости и блестящих рассуждений.

Шаллан очнулась в собственном прошлом. Это был тот самый день. Белый ковер. Это… это…

Нет.

Видение изменилось. Шаллан была ребенком. Она пряталась в углу. Плакала, пока родители кричали друг на друга.

Ее история не уникальна, она это знала. Она годами слушала, коллекционировала людей в своих альбомах. Почти на каждую семью, как у Лопена, – полную любви и радости, – приходилась такая, как у Шаллан: где счастливые времена походили на глазурь на пирожном, которой замаскировали неудачно запекшийся кусок теста.

Они знавали радость. Но она слишком часто казалась старательно состряпанной фальшивкой, позволявшей делать вид, что все хорошо. Помнить о таких благополучных моментах, прячась и слушая крики, было трудно. Повзрослев, Шаллан порой лгала себе, что у них все было прекрасно до самой смерти матери, но, как и во многих других случаях, она слишком затянула с этой ложью. Да, обман давал защиту, но мог так же и ранить.

Мать хлопнула дверью, затем послышались шаги, они приближались. Чувствуя себя ужасно маленькой в этом теле, Шаллан выглянула из своей комнаты, чтобы посмотреть, как мать проходит мимо.

Промельк рыже-золотых волос. Тихое бормотание:

– Нельзя так. Нельзя. Я не боец, я мать семейства. Ведь этого я хотела. Всегда хотела. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя.

Шаллан нырнула обратно.

«Ну что, – произнесла Вуаль, – как будем смотреть этому в глаза? Теперь, когда мы помним?»

«Может, стоит пойти за ней?» – спросила Сияющая.

Шаллан взяла себя в руки. Она не последовала за матерью, но, шквал побери, это все равно был еще один шажок вперед. Она не отвела взгляд, не стала избегать вопроса. Это ее мать.

«Я почти готова, – призналась она. – Но нужно найти видение, где я старше».

«Согласна, – откликнулась Вуаль. – Пока что прими воспоминания».

Шаллан в детском теле вытерла слезы и прокралась по коридорам особняка. Отец еще нечасто опускался до физического насилия, но кричал на прислугу, потому что жаждал драки. Шаллан свернула прочь от него и забралась под лестницу, куда он никогда не заглядывал.

Там сбились в кучу ее братья. Все, кроме Хеларана, самого старшего, которого однажды убьет Каладин.

Йушу вытирал глаза. Виким делал вид, что ему не страшно. Балат маячил силуэтом во тьме, не глядя на них.

Шаллан достала из кармана бриллиантовую сферу и принялась рассказывать историю. В теле девочки находилась ее взрослая версия, проживающая эти события, но, в отличие от других видений, она просто позволила событиям происходить. Она чувствовала, что такое возможно только потому, что это ее прошлое и некая часть ее помнит, что нужно делать.

Она проживала воспоминание, будто оседлав ветер.

Потому что это была не глазурь. Это воспоминание хранило неподдельную радость. Взгляды братьев, когда она, игнорируя собственные боль и страх, рассказывала им сказку, которую сама сочинила: о маленькой рубигончей, отправившейся покорять мир. Осматривать величественные города. В конце концов ее перепутали с королем и короновали. Это было глупо и не имело особого смысла, в чем отчасти и состояла прелесть. К тому же для умирающего с голоду и кусок хлеба – пиршество.

Балат отвернулся от стены и улыбнулся. Йушу принялся подбрасывать идеи. Виким оставил попытки выглядеть сильным, позволил себе широко распахнуть глаза и побыть мальчиком, которому нравится сказка.

Вместе они сочинили небылицу, отдалившую тень и мрак. Вместе, вопреки родителям, которым, казалось, не было до них дела, они все равно становились семьей.

Позже, дав отцу время остыть, а матери – снова стать собой, они выскользнули из укрытия. Братья по очереди обняли Шаллан, и все сговорились, что каждый займется своими обязанностями без напоминаний.

В тот вечер, наводя порядок в комнате, Шаллан обнаружила на стене причудливый спиралевидный узор. Его привлекла ее ложь – но не какая попало. Как и всякий криптик, Кредо пришла в поисках самой восхитительной лжи – противоречий, благодаря которым люди сохраняют способность существовать.

Сказки. Особенно та, которую Шаллан рассказывала себе: что она счастлива и сильна и вовсе не боится.

Ложь, позволявшая ей светить, когда весь мир тонул во тьме.

* * *

Ренарин помнил этот день.

Он находился в теле более юного себя за столом на пиру. В очагах ярко пылал огонь – пугающий, угрожающий свет, наполненный пляской спренов пламени. Даже несмотря на должным образом оборудованные дымоходы, сильный огонь наполнял комнату запахами гари и дыма. Этот запах останется на одежде: надеваешь камзол, чистый на вид, а потом весь день носишь на себе призрак костра.

В тот период детства Ренарина старшие Холины начали стремиться к большей утонченности. Король Гавилар из солдата отчасти превратился в политика, и на смену кострам под открытым небом пришел огонь в очагах с железными решетками. Ренарин подмечал, кто в большом зале радуется огню, а кто держится от него подальше. Это различие его завораживало.

Он сидел за детским столом, где мальчики и девочки еще ели вместе, и был здесь самым высоким. Ему бы следовало двигаться дальше, но, пока он оставался здесь, это будто бы оттягивало момент принятия решений. Будто бы придавало спокойствия. Верность того и другого была весьма спорной, как понимал теперь взрослый Ренарин. И уж точно то, что юноша, у которого начали пробиваться усы, пусть он и не обращал на них внимания, сидит за столом с детьми на три года младше, выглядело странно.

Ренарин не застал раздробленный Алеткар. Он родился в объединенном королевстве сыном выковавшего его могучего военачальника. Однако многие помнили времена до объединения, и сегодня был день, когда Ренарин осознал, что положение отца не всегда будет защищать его. После второй перемены блюд Ренарин встал отойти в уборную. Сейчас он снова сделал так же: выскользнул из пиршественного зала, теребя пуговицы на рукаве, – там-то его и встретили юноши постарше.

Он помнил, как тогда подскочил от удивления, хотя сегодня ожидал их увидеть: они стояли в коридоре, передавая по кругу кусочек огнемха. Они были хорошо одеты: сыновья элиты, присоединившейся к Гавилару, когда стало ясно, что ветер переменился. Мальчишки не помнили, каким королевство было раньше, но помнили их родители, и их мысли в какой-то степени просочились к детям, как чернила сквозь лист слишком тонкой бумаги. Эта метафора вызвала у Ренарина улыбку, ведь он ни за что бы не породил ее до того, как выучился писать.

Ренарин прошел мимо мальчиков, и они двинулись следом, насмехаясь над ним. Он остановился, развернулся – и теперь заметил кое-что, что ускользнуло от него в юности. Нервозные позы, то, как мальчишки постоянно переглядывались, подбадривая друг друга кивками… они… боялись.

Они окружили Ренарина, оттеснили к стене, поскольку в этом видении он находился в теле ребенка. Они настойчиво спрашивали, считает ли он себя лучше них. Сейчас он понимал, что они проверяли границы. С их точки зрения, Далинар, должно быть, стыдился младшего сына, раз заставлял его сидеть за детским столом и отказывал в обучении обращению с мечом. Они хотели посмотреть, сколько из этого можно выжать.

– Я вас помню, – прошептал Ренарин. – Я буду вас помнить очень-очень долго.

Мальчишки нахмурились, поскольку это был не тот ответ, какого они ожидали. Да, он помнил этот день. Один из множества дней, приведших его к осознанию, что он не понимает людей. Для него происходящее было совершенно непостижимо и невероятно стыдно. С чего бы его друзьям – тем, кого он воспринимал как друзей, – обращаться с ним подобным образом? Откуда вдруг взялись эти эмоции? Что он сделал не так, и можно ли гарантировать, что он не сделает того же снова?

Он уже не тот мальчик.

Ренарин подсек ноги заводилы, приложив его головой об пол. Зайхель мало учил его рукопашному бою, но этот прием называл одним из основополагающих. Когда оппонент оказывается на земле, множество ситуаций становятся более управляемыми.

Остальные мальчишки на мгновение застыли, потом один вновь прижал Ренарина к стене, а другой помог подняться упавшему другу. Ренарин стерпел, анализируя собственные чувства. Он надеялся, что, если дать сдачи, это приведет его к катарсису… но нет. Это всего лишь видение. Никакие действия здесь ничего не значат. Кроме того, он теперь Сияющий. Ему полагается быть выше этого.

Ренарин собрался с духом, готовясь получить удар-другой, но тут, как и в исходной ситуации, прибежал Адолин. Милый, искренний Адолин. Он кричал, оставляя позади себя лужи спренов гнева. Мальчишек было четверо, а Адолин совсем один, но они его испугались. У него при себе был меч, но он не понадобился: достаточно было встать лицом к лицу с предводителем компании – самым старшим в ней, ровесником Адолина, – и пригрозить дуэлью.

И шквал побери, Ренарин любил брата за это. Он уже не нуждался в спасении, как тогда, но помнил, что почувствовал, когда Адолин возник, словно герой, который появляется в историях, едва первый луч прорвет тучи после Великой бури. Юный Ренарин не понимал, что мальчишки не навредили бы ему всерьез. Он боялся за свою жизнь.

Адолин Холин защищал слабых с тех пор, как научился ходить. Удивительно, что рыцарь теперь Ренарин.

«Ты поэтому решил тренироваться и стать воином? – спросил Глис. – Потому что хотел быть таким, как он?»

– Нет, – прошептал Ренарин. – Я хотел не нуждаться в нем.

«Ты только что думал о том, как тебе нравится его манера помогать».

– Нравится, – подтвердил Ренарин, глядя, как мальчишки убегают прочь. – Но, Глис, я не хочу полностью на него полагаться. Всю свою жизнь я нуждался в помощи окружающих, чего никогда не бывало с моим отцом и братом. Мне нравится думать, что это кое-чему меня научило, но, шквал побери… Этот день. Этот шквальный день!

«Что этот день сделал с юным тобой?»

– Показал мне, что нельзя доверять людям, потому что я не умею их считывать. Я годами боялся, что со всяким другом окажется, что он втайне меня ненавидит. Боялся, что, если придется драться, я окажусь ни на что не способен из-за своей болезни крови. Вот поэтому, когда у меня появился шанс стать воином, наконец надеть осколочный доспех, я за него ухватился.

Адолин обернулся к Ренарину и спросил, в порядке ли он, пообещав проучить мальчишек. Он так и сделает. Адолин уже был восходящей звездой среди поединщиков, и вскоре все поймут, что всякого, кто плохо обращается с Ренарином, ожидает вызов.

Ренарин всегда будет любить брата за это. И всегда будет болезненно переживать, что не способен сам постоять за себя.

* * *

Рлайн напевал в ритме утраты, потому что здесь, в видении… он был с Эшонай.

– Мы слишком многих теряем, – говорила она, расхаживая туда-сюда в осколочном доспехе перед их компанией, собравшейся обсудить стратегию. Они все были в боевой форме, но сидели, и она возвышалась над ними. – Если мы ничего не изменим, люди изведут нас, пока мы не превратимся в ничто. В топор без лезвия, с одной рукояткой.

Снаружи Рлайн видел старый Нарак, каким он уже никогда не будет. Открытые плато без каких-либо укреплений. Дома, сооруженные слушателями из чего попало поверх поросших кремом древних каменных строений. Высокое синее небо над похожими на острова плато.

Живя там, он сначала думал, что все уляжется. Потом люди отказались уходить и начали побеждать.

– А если заслать к ним шпионов? – предложил Тьюд.

Эшонай круто развернулась к нему. Загудела в ритме признательности, чтобы он продолжал.

– Можно поручить кому-то принять вялую форму, – развил мысль Тьюд. – Она достаточно сходна с рабской, чтобы никто из людей не заметил разницы.

– Порабощенные подают им еду, – произнесла Била тоже в ритме признательности. – Убирают. Носят тяжести. Они все время рядом.

– Точно, – сказала Эшонай. – Я это видела у них во дворце. Они не обращают на нас внимания. Для них мы почти невидимки.

– Поэтому шпион мог бы подобраться близко, – подхватил Тьюд в ритме волнения. – Он или она сможет выяснять, куда люди направляют патрули! Мы могли бы возобновить налеты вблизи военных лагерей.

– Если мы станем забирать все светсердца, – заметил Харво, – может, получится заморить людей голодом.

– Умная мысль, Тьюд, – проговорила Эшонай в ритме размышления. – Давайте для начала отправим кого-то одного, например, на лесопилку выше по реке, и посмотрим, как с ним будут обращаться. Выясним, сколько ему удастся продержаться незамеченным.

Рлайн не сознавал, до чего болезненно окажется вспоминать тот день. Он настроился на ритм напряжения, думая о том, что сейчас произойдет, ведь первым вызвался Тьюд.

– Я мог бы сам это сделать, – сказал он. – Я знаю дорогу.

– Не дури, Тьюд, – отозвалась Эшонай. – А если люди сразу же нападут на тебя? Мы не можем себе позволить лишиться твоих воинских талантов.

– Хотя наши запасы продовольствия, вероятно, скажут нам спасибо, если ты уйдешь… – со смехом добавила Била.

Рлайн зажмурился, и ритм напряжения загрохотал в его сознании.

Следующей попыталась вызваться Била, но Тьюд возразил:

– Я не могу тебя потерять.

Харво сочли слишком ценным для земледелия, и его кандидатуру тоже отклонили. А Тюса играла важную роль в исследованиях.

Повисла тишина.

– Я это сделаю, – произнес Рлайн, открыв глаза.

Все посмотрели на него, и некоторые так, как будто вообще забыли, что он присутствует в комнате. Они только что рассуждали о том, насколько паршуны невидимы для людей, но с ним они зачастую обходились точно так же.

Он ждал, что кто-нибудь возразит или хотя бы скажет, что ему будет не хватать Рлайна. Однако все лишь встрепенулись.

– Блестящая идея, – одобрил Тьюд.

– Ты идеальная кандидатура, – согласилась Тюса.

Даже Харво, один из его лучших друзей, ничего не сказал. Между ними до сих пор сохранялась некоторая неловкость – из-за того, что случилось, когда Рлайн был в брачной форме. Вряд ли это сильно изменило отношение остальных: они считали произошедшее забавным, как и многое из того, что случалось в брачной форме.

Нет, они просто… что уж там, не знали его. И не стремились узнать. Он всегда был рядом, но это никогда не имело значения. Тихоня с краю компании.

– У тебя на данный момент нет боевой пары, – проговорила Эшонай.

Она единственная из всех проявила хоть намек на колебания, прежде чем отправить его навстречу опасности. Однако она как военачальник была вынуждена сосредоточить внимание на благе народа в целом.

– Ты хороший боец и сумеешь выбраться, если дело обернется худо. Спасибо за предложение, Рлайн. Думаю, это сработает.

В тот момент он испытал гордость оттого, что может быть полезным не только своими знаниями в области земледелия. С этого дня он начал готовиться стать шпионом и пробраться к людям. Но в последующие годы многое пойдет не так. Он допустит ошибки, и кое-кто из людей сообразит, что он способен мыслить яснее их паршунов. Он будет передавать соплеменникам необходимые сведения, но отнюдь не так много, как надеялся, потому что светлоглазые всегда будут выставлять его вон во время важных обсуждений.

В конце концов он окажется в Четвертом мосту. И там раз за разом будет мысленно возвращаться в этот день, к этому собранию.

И напевать в ритме тоски, вспоминая, что ни один из его друзей не раскрыл рта, чтобы попросить его остаться.

80. Взгляд в будущее

Я готов принять, что мы не можем продолжать так дальше.

Адолин взобрался на вершину одной из азимирских башен, где располагался наблюдательный пункт. Отсюда море бронзовых куполов, отполированных до зеркального блеска и отражавших золотой солнечный свет, выглядело поистине впечатляюще. Азимир – город солнышек.

Над азирскими разведчиками на пару дюймов возвышался Колот, в своем сине-белом мундире резко контрастируя с их многоцветными кушаками и шляпами.

– Ну что же, – произнес Адолин, пересекая маленькую площадку и подходя вплотную к ограждению, – дайте-ка посмотреть.

Колот передал ему подзорную трубу…

Так-так. Это еще что?

Адолин поднял повыше прибор, походивший на две маленькие подзорные трубы, сцепленные металлическими петлями.

– Это называется бинокль, – сказал Колот.

– Фабриаль? – уточнил Адолин, заметив снизу конструкцию с самосветами.

– Да, но линзам он, судя по всему, не требуется. Вот, покрутите колесико сверху, чтобы сменить фокусировку.

Адолин поднес штуковину к глазам, обозревая с башни город и подстраивая изображение, как ему показали. Шквал!.. Устройство работало великолепно, увеличивало лучше любой подзорной трубы – благодаря объемному восприятию.

– Посмотрите направо вверх, – посоветовал Колот. – Потом для активации фабриальной части сосредоточьтесь на поиске живых объектов, видимых только через линзы.

Адолин нахмурился.

– Меня не спрашивайте, – сказал Колот. – Очевидно, нужно обозначить спрену фабриаля, чего вы хотите, иначе он просто отыщет ближайших людей, то есть нас.

Отыщет ближайших… Адолин подскочил, когда при осмотре определенного участка неба в линзах зажглись огоньки. Он сфокусировался на этом месте, покрутил колесико для приближения и обнаружил, что может разглядеть в воздухе группу из четырех Небесных.

– Шквал…

Он опустил бинокль, сощурился и убедился, что не в состоянии ничего высмотреть. Снова поднес бинокль к глазам и, хоть фигурки и оставались довольно мелкими, сумел разглядеть развевающиеся на ветру длинные ленты их одеяний.

– Мне нужно столько таких приборов, сколько можно добыть, – сказал Адолин. – Хочу сотню таких. Хочу, чтобы они были в руках у каждого разведчика, каждой письмоводительницы, каждого бойца в тылу и у каждого телохранителя.

Колот усмехнулся:

– У азирцев есть одна пара, которую наконец заставили работать вчера. Не думаю, что прибор продается. Но… что уж там, сквозь него мы заглядываем в будущее, не находите?

– Верно, шквал побери! – откликнулся Адолин, рассматривая фигурки. – Их немного, но мне не нравится видеть подкрепления противника в любом количестве. – («Что бы это значило?»)

– Передайте всем, чтобы были начеку, только потихоньку. Найдите Нотума и пришлите ко мне. Сегодня что-то случится – и, вероятно, скоро.

* * *

Навани шла по переходам Уритиру в прошлом. И все здесь было до того неправильно! В Физической реальности она начала привыкать к новой версии башни: к ярко светящим огонькам в камне, к спренам на каждом углу и к всеобъемлющему чувству готовности к действию. К бурлению насосов, к потокам воздуха, к процветанию людей.

Также она хорошо помнила спящую башню. Сонно потухшие тысячи лет назад огни. Системы, работавшие на уровне минимального обеспечения. Город, ожидавший обновления.

Башня в этом видении пребывала в промежуточном состоянии. Встроенные в многоцветный камень огни светили, но слабо и тускло. Системы работали с перебоями, а спрены испуганно прятались по углам. Из восстановленных записей Навани знала, что происходит: Сияющие покидают башню. Она погружается в сон.

От этого пограничного состояния, будто у наполовину сформированного существа, Навани делалось не по себе. Неся Гэва на руках, она поймала себя на том, что на каждом перекрестке нервно оглядывается через плечо.

Далинар словно бы не замечал неправильности: его внимание было приковано к Сияющему из другого его видения. К тому, кто первым оставит свои осколки. Узокователи шли за ним по одному из главных переходов Уритиру, и люди расступались перед ним, видя развевающийся синий плащ и великолепный живой осколочный доспех, судя по которому это был ветробегун. Его доспех превосходил изяществом большинство других и источал свечение правильного оттенка, хотя символ на нем являлся архаичным вариантом глифа, означавшего «мир».

Навани с Далинаром следовали за ним, влившись в поток людей, пробиравшихся наружу, к Клятвенным вратам. Все они были одеты по-дорожному, везли пожитки на тележках и несли детей. В оставленных скудных записях не говорилось, почему башню покинули. Вероятно, дать ответ мог Сородич, но в последние дни было столько дел, что Навани не пришло в голову спросить.

Люди запрудили главные ворота, но ветробегун поднялся в воздух и пролетел над ними. Навани не знала, кем они с Далинаром видятся окружающим, но, судя по всему, никем важным, поскольку им приходилось проталкиваться вперед. К счастью, Далинар в подобных делах был весьма хорош.

Они добрались до переднего края толпы, пробившись через ворота, и стали свидетелями противостояния. Здесь собралась группа Сияющих в разномастной одежде, больше сотни. По-видимому, у них не существовало единой формы одежды, хотя многие носили такамы, мужчины – с распахнутыми на груди, похожими на мантии рубашками, а женщины – с грудными повязками.

Вид старинного платья, наследия ее народа, удивительным образом воодушевлял Навани. В нем было что-то знакомое после странных обычаев и одеяний совсем далекой древности. Многие темноглазые вокруг нее носили сходную одежду, но люди из других стран, например азирцы, были одеты иначе.

Судя по тому, что многие из собравшихся Сияющих парили в воздухе, они принадлежали или к ветробегунам, или к неболомам. Вероятнее было второе, поскольку, когда тот, за кем шли Навани с Далинаром, приземлился перед ними в своем доспехе, они – практически все как один – повернулись к нему с враждебным видом. Трое даже призвали собственную броню.

Между ними вклинился мужчина в одежде из зеленого водорослевого шелка и выбросил руки в стороны: одну в направлении ветробегуна, другую – к неболомам. Он что-то сказал, но Навани стояла слишком далеко, чтобы расслышать. Она кивнула Далинару, и они попытались продвинуться вперед, но путь им преградил строй Сияющих.

– Дела Сияющих, – сказал один из них. – Пусть узокователь разбирается.

– У меня срочные сведения для него, – заявил Далинар.

– Это подождет.

– Но…

– Подождет, – повторил Сияющий, метнув на Далинара испепеляющий взгляд.

Тот ответил точно таким же взглядом.

Навани оттащила его в сторону:

– Завязав драку, ты ничего не добьешься.

– Эти видения полезны, – сказал Далинар, – но я раньше не ценил в должной мере то, как они были подобраны для меня.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Навани, обнимая и успокаивая Гавинора; мальчик смотрел на башню и спрашивал, дома ли они.

– Когда я проживал несколько лет назад первый набор видений, – начал пояснять Далинар, – меня помещали в самый центр событий, на наиболее удобное место для наблюдения или даже участия. Они были отобраны с этой целью. Нынешние же более случайны. Мы просто появляемся в любом подвернувшемся теле.

– Что же нам делать?

Прищурившись, Далинар бросил взгляд через плечо, мимо Сияющих.

– Навани, тебя с тем мужчиной между ветробегуном и неболомами соединяет световая линия Связи.

– Это узокователь башни в данное время. Из записей нам известно его имя: Мелиши.

– Я сейчас… попробую кое-что, – сказал Далинар. – Если ты не против. Думаю, если усилить эту Связь…

Навани в мгновение ока переместилась по плато. Теперь она оказалась на месте узокователя, стоя между рассерженными неболомами и одиноким ветробегуном. Она встряхнулась, заново ориентируясь в пространстве. Выглядела она собой, по крайней мере в собственных глазах, но для всех других, очевидно, заняла место узокователя.

Шквал! Далинар мог бы дать ей время согласиться, прежде чем что-то делать.

– Прошу, подумайте еще раз, – говорил ветробегун. – Нам нужно держаться вместе.

– Слишком поздно для этого, Гарит, – ответила женщина в броне, парившая в футе над землей во главе неболомов. – Время быть «вместе» закончилось несколько лет назад, когда ты приговорил Казилу.

– Я уже извинился за…

– Здесь пролегла трещина, – повысила голос женщина, приманив спренов гнева, проступивших лужами на земле под ней. – Трещина, возникшая из-за лжи. Никто больше не признаёт правду. Никто не соблюдает порядок и не прислушивается к здравому смыслу.

– К чьему здравому смыслу? – резко спросил Гарит, тоже отрываясь от земли. – К вашему? Нам следует составлять законы совместно.

– И что дальше? Никто не желает нашего надзора, так зачем стараться?

– Затем, что спустя столько лет нам нужно по-настоящему исполнить свой долг!

– Ты об этом новом течении среди певцов, о паршах? – спросила неболом.

– С ними нужно что-то делать, – сказал ветробегун. – У Сияющих больше двух тысяч лет не было настоящего врага, за исключением вспышек активности Претворенных. Теперь враг появился. Это шанс снова нас объединить! Парши владеют потоками. Все должно было закончиться, тем не менее они продолжают бой. С помощью форм власти.

– Они не перерождаются, – сказала предводительница неболомов. – Это не Опустошение. Они не обладают способностями существ из легенд, так что этот бой не наш.

– Любой бой ради защиты людей – наш.

Неболом фыркнула и закатила глаза. Похоже, общение с ветробегунами проходило одинаково вне зависимости от эпохи. Как бы там ни было, оба взглянули на Навани. Проклятье! Они что, ждут от нее посредничества? Судя по всему, именно так.

– По-моему, – произнесла она, – прямо сейчас мы все несколько излишне эмоциональны. Почему бы нам не обговорить все в более спокойной обстановке?

– В спокойной? – переспросила неболом. – Мелиши, башня умирает. Защита исчезает. Ты сам призвал эвакуироваться!

– Он сказал, что мы вернемся, – возразил Гарит. – Это временно.

– Тогда зачем все эти барьеры вокруг Сородича? – требовательно спросила неболом. – Если это временно, почему просто не переждать, доставляя сюда еду? – Она сощурилась. – Нет, тут что-то происходит. Я не стану жить здесь, если даже узокователь лжет.

– Прояви хоть немного доверия к Мелиши, – сказал Гарит. – Он…

– Доверия? – воскликнула неболом. – Доверия, Гарит?! Как насчет твоей лжи? Что за игры ты ведешь, прикидываясь таким доблестным?

Ветробегун отшатнулся, будто бы инстинктивно отплыв назад на фут. Глаза его расширились.

– Да, мне прекрасно известно, что ты утаиваешь кое-что от нас и даже от других ветробегунов, – продолжала неболом. – Что ты скрываешь? – Она сплюнула на землю перед Навани. – Правда здесь превращается в воспоминание, все более смутное с каждым днем. Наш новый глава поведал нам, откуда мы пришли и что человечество сотворило со своим родным миром, а вы двое не дали мне рассказать об этом всем. Лжецы! Лжецы до мозга костей!

Эта парящая в воздухе женщина уставилась прямо на Навани и бросила ей в лицо:

– Мы все равно открыли всем правду. Разбирайся с этим.

Она, по-видимому, отдала честь – вскинула руку над головой, но сделала это с явной издевкой. Затем махнула остальным неболомам. Вся их группа улетела прочь.

Навани усилием подавила в себе чувство негодования или стыда. Это не ее вина. Ее спасла научная сторона личности, занявшаяся сбором мозаики. Обнаруженные записи указывали на массовое переселение из башни, которое возглавлял Мелиши. Там также упоминалась напряженность между ветробегунами и неболомами.

Рядом с Навани опустился на землю ветробегун Гарит.

– Все рассыпается, Мелиши, – тихо произнес он. – Я предупреждал, что так может случиться, если тебе не удастся переубедить Сородича. Башня – это символ. Ее потеря…

– Я сделал все, что мог, – сказала Навани, поскольку требовалось что-то ответить.

– Хотелось бы верить, что это в самом деле так. Правда хотелось бы.

Шквал побери! От него веяло почти осязаемым холодом.

– Я соберу Сияющих в лагере вблизи Кабридара, – сказал Гарит, – и попробую обустроить там новое место для нас. Но враг движется в сторону Ири и к Жарокамню. Скоро нас ждет бой, а если неболомы всем рассказали правду о нашей истории… разногласий станет только больше.

Он поднялся в воздух, собираясь улететь, но Навани сообразила, что нужно вытянуть из него побольше информации.

– Постой, – сказала она. – Что насчет этих обвинений, Гарит? Ты лгал? О чем?

Ветробегун сжал губы в тонкую линию и взмыл к верхним ярусам башни без каких-либо оправданий или объяснений. Навани осталась одна на опустевшем плато перед Клятвенными вратами, где царил привычный холод.

* * *

Главнокомандующего Кушкама Адолин нашел на одном из привычных мест: на балконе в куполе, откуда он обозревал поле боя вокруг Клятвенных врат. За минувшие с начала боев четыре дня оно разительно переменилось и теперь не походило ни на одно другое, виденное Адолином прежде. Кольцевые бронзовые укрепления со скругленным верхом в центре разрослись еще больше. Теперь в них помещалось несколько тысяч бойцов. Снаружи крепостицу охватывало широкое кольцо камня. Несмотря на недостаток освещения, Адолин знал, что оно покрыто засохшей кровью и усеяно телами. Здесь никакой дождь это не смоет.

Широкое поле также загромождали препятствия, в ходе штурмов отодвинутые нападавшими на тридцать-сорок ярдов к внешнему краю и сваленные грудами. Из них соорудили баррикады, за которыми время от времени занимали позиции защитники города. Все вместе складывалось в узор, напоминающий звезду.

Скоро стали подвозить для новых преград мебель самого императора, по настоянию последнего. Янагон поведал, что у него есть целые комнаты, забитые мебелью, которой он ни разу не пользовался, и теперь на поле сбрасывали изысканные предметы обстановки: красно-золотые, инкрустированные драгоценными камнями, сверкавшими во мраке. Но без алюминия, хотя, судя по всему, во дворце его было полно – в виде столовой утвари и рам для картин. До чего странное место этот Азир!

В данный момент в сражении наступило затишье, что случалось все реже и реже, поскольку враг пытался атаковать без перерыва. Адолину нравилось думать, что защитники нанесли противнику серьезный урон и пробудили осторожность: пусть на стороне певцов численное превосходство, их войска не бесконечны. Время от времени врагу приходилось останавливаться и пересматривать тактику.

Подавив зевок и не желая поддаваться усталости, Адолин подошел к Кушкаму и прислонился к ограждению рядом с ним. Поначалу Кушкам молчал. В тени командующий напоминал маленького чулла: грузного, но крепкого.

– У нас все еще остается масло, – проговорил Кушкам, имея в виду мешки с маслом, подвешенные под самым куполом таким образом, чтобы упасть по команде. Эту ловушку подготовили еще до того, как враг подошел. – Возможно, Адолин, скоро нам придется его использовать. В прошлый раз они едва не прорвались, и половина моих бойцов отступили в коридоры, пока на врага не обрушились осколочники.

– Если использовать масло, мы потеряем купол.

– Знаю. Я вам верю. – Кушкам тяжело вздохнул. – Но у нас может не оказаться иного выбора. Что насчет шипов? Оставшийся у нас душезаклинатель способен наделать бронзовых.

– У певцов крепкие ноги, – отозвался Адолин. – Не думаю, что их это остановит. – Он поскрежетал зубами, размышляя. – Зато мне нравится другая ваша идея – заткнуть выходы.

Идея состояла в том, чтобы заполнить часть коридоров душезаклятой бронзой. Когда враг начнет ломиться в дверь, окажется, что на месте прохода твердая стена. Однако в этом же заключалась и проблема: если заткнуть слишком много выходов, их же собственные войска не смогут быстро вступать в бой.

Но… Кушкам прав. Они близки к полной потере купола. Заткнуть выходы – это, возможно, один из последних отчаянных способов замедлить продвижение врага.

Кушкам кивнул:

– Я пытаюсь подобрать аналог из «башен», отражающий такой ход.

– Не думаю, что такой есть, помимо заключительной максимы Зеназа.

– «Никогда не думай, что игра воспроизводит настоящую жизнь», – процитировал Кушкам. – Что ж, прослежу, чтобы заткнули часть выходов.

Помолчав, он указал на поле:

– А пока вот что: видите широкий проход на той стороне, где они распихали препятствия подальше, чем в других местах? Думаю, это сделано намеренно, а не при неудачном отступлении. Подозреваю, они готовят этот проход для сегодняшнего массированного штурма.

– Мы обнаружили Небесных, зависших у самых границ города, – сообщил Адолин. – Остается надеяться, что это всё, что у них есть: враг постоянно гоняет патрули по региону, возможно, отправил один сюда для поддержки.

– А если они принесли с собой других, более опасных Сплавленных?

– Это может обернуться катастрофой.

Кушкам шумно вздохнул:

– Давайте приведем резервы в боевую готовность. Нас, вероятно, ожидает крупное наступление. – Он помолчал. – Как думаете, могли они подогнать еще Сплавленных на той стороне? Доставить по воздуху через Шейдсмар?

– Да. Небесные летают медленнее ветробегунов, но за несколько дней… В общем, стоит быть готовыми к этому.

Уловив настроение собеседника, Адолин подался ближе к Кушкаму, чтобы дальнейший разговор остался только между ними. Стоявшие на балконе лучники и письмоводительницы уже отошли подальше, но военачальники все равно понизили голос.

– Как нам выстоять против этого? – произнес Кушкам. – Прошу, скажите, что знаете какой-нибудь способ подготовиться к прибытию большего числа Сплавленных. Мои люди вымотаны, изранены, а теперь еще и деморализованы из-за того, что подкрепления не будет.

– Я… я не знаю, – сказал Адолин. – Зарб, я бы хотел дать вам ответ, но… у меня его нет. Со Сплавленными нам придется туго, что бы мы ни делали. Можно высматривать Масочников – я уже говорю солдатам, чтобы с подозрением относились к любому, кто пытается выскользнуть из купола. Но Текучие, Грандиозные, Измененные, Оболочники… Шквал! С ними и при наличии Сияющих дело иметь нелегко.

– Это нас сокрушит, – прошептал Кушкам. – Я не выскажу эти страхи даже своим высшим офицерам, но вам… – Он взглянул на Адолина. – Что нам делать?

У Адолина разрывалось сердце, потому что ответа не было. Он будто снова вернулся в Холинар в момент его падения. Потом откуда-то издалека до его сознания донесся шепот Майи. Три слова.

«Держись. Помощь идет».

Он не поддастся отчаянию, шквал побери!

– Помощь придет, – пообещал он Кушкаму.

– Ваш спрен? – уточнил азирец. – Когда она вернется?

– Не знаю.

– Но что толку нам от спренов чести? Да, Нотум полезен, но нам не нужно больше разведчиков, а на Сияющие узы у нас нет времени.

Адолин помедлил в нерешительности.

«Помощь идет», – повторила Майя.

– Нам нужно продержаться, – сказал Адолин.

– Чудо? Вы это обещаете?

Чудо? Адолин затруднялся с ответом. Он доверял Майе, но чем больше размышлял о том, о чем ее попросил – привести еще спренов чести, – тем меньше казалось, что это поможет.

Шквал побери! По идее, он должен быть в состоянии защитить город и без этого. Он же сын Черного Шипа. Отец бы нашел способ.

– Врагу недостаточно просто нас разбить, – сказал Адолин. – Ему нужно удержать город. Может, нам удастся победить, даже если потеряем купол. Я все еще не получил внятного определения с точки зрения закона, что значит «удержать город». Мои и ваши письмоводители ходят кругами по относящимся к вопросу законодательным актам.

– Скорее всего это означает захват дворца и удержание самого трона, – ответил Кушкам. – «Покуда император занимает трон, стоит Азир».

Адолин наклонил голову, припомнив, что слышал ту же самую фразу от Нуры.

– Это что, расхожее выражение в вашем народе?

– Да. Три столетия назад, во время беспорядков после падения династии Дускква, его подтвердили при дворе. Одна семья попыталась назначить столицей-соперницей другой город, но судьи признали истинно правящей ту семью, которая удерживала дворец и конкретно – тронный зал.

Адолин улыбнулся:

– Зарб, порой вы говорите как Ясна. Никогда, наверное, не привыкну к тому, что вам всем приходится учить историю, чтобы стать солдатами.

– Это дает некоторые преимущества, – ответил Кушкам. – В то же время алетийский метод по-своему чарует. Вы не тратите время на обучение мужчин письму или пению. Вы засовываете их в доспехи, даете в руки меч и учите убивать. Не зря из всех армий мира больше всего боятся вашей.

– Что ж, если вы правы насчет трона, то нам известна их цель. Нашим вторым рубежом обороны должен стать дворец.

– Знай цели своего врага, – произнес Кушкам. – Это всегда дает преимущество. Я подумаю над тем, как укрепить этот рубеж, однако… если дела и дальше пойдут так же, как сейчас, нам может просто не хватить войск для защиты стен дворца. А пока я хочу убедиться, что наши резервы готовы к сегодняшнему прорыву.

Адолин кивнул и удалился, намереваясь проведать свой доспех. Однако, проходя по балкону, он наткнулся на юную азирку, с трудом натягивавшую лук. Он подавил зевок, кивая Мэй Аладар, и попытался припомнить имя девчонки.

Забра. Точно.

– Труднее, чем кажется, да, Забра? – спросил Адолин.

– Его сделали слишком тугим, – пожаловалась она. – Я знаю, есть луки с меньшим натяжением.

– Мы сражаемся с певцами, – пояснил он. – В основном с боевыми формами. У них хорошее снаряжение и природная броня. Чтобы иметь хоть какие-то шансы их уложить, нам нужны луки с хорошей силой натяжения.

Забра сникла. Ростом она не уступала многим солдатам, но была тонкой и гибкой.

– У Мэй это получается, – прошептала она.

– Капитан Аладар тренируется стрелять из лука десять лет, – ответил Адолин. – Помнится, я говорил тебе, что на то, чтобы прийти в хорошую форму, потребуются годы.

– Императору годы не требуются, – пробормотала она и сжалась, озираясь по сторонам, чтобы убедиться, что поблизости нет лучников-азирцев. – Я знаю, что вы его тренируете. Об этом все шепчутся. Он никогда не держал меч в руках, но вы собираетесь поставить его на передовую.

– На передовую? – прыснул Адолин.

– Может быть. В чем разница? Сейчас вы скажете, это потому, что он мужчина? И занимает важное положение?

– Ну, важное положение в вашей культуре означает, что в бой он не пойдет. Но ты ведь знаешь, что в юности он учился обращаться с ножами?

– Нам… не полагается говорить о тех временах.

– Трудно, должно быть, – заметил Адолин. – Так или иначе, у него есть хорошие боевые рефлексы, и с ними я уже могу работать. И наконец, есть один важный фактор.

Забра нахмурилась в полумраке, силясь понять, какой именно.

– Осколочный доспех, – подсказал он. – Формально все доспехи в империи принадлежат императору. Если ему однажды придется надеть один из них ради собственной безопасности, я хочу, чтобы он был в состоянии с ним управиться. Если он когда-либо окажется на поле боя, то в доспехе. А это отлично уравновешивает недостаток навыков.

– То есть… – тихо произнесла Забра, – вы говорите, что мне нужно раздобыть себе осколочный доспех.

– Удачи.

– Это ведь возможно. Надо просто убить кого-то, у кого такой есть?

Она смерила Адолина взглядом, будто оценивая, но, увидев его ошалевшее выражение лица, улыбнулась:

– Или можно пойти разумным путем и найти себе спрена. Пожалуй, мне бы понравилась способность плавить камни взглядом.

Адолин улыбнулся в ответ, а Мэй взяла у Забры лук и отправила ее с поручением проверить запасы стрел.

– Извините, – сказал Адолин, когда азирка ушла. – Мне следовало спросить, прежде чем вешать ее на вас.

– О, ее легко замотивировать, а это полезно, – отозвалась Мэй. – Выглядите усталым.

– Я не устал.

– По виду не скажешь.

– Здесь слишком темно, чтобы вы могли судить.

– Вы только что зевнули. Сколько вы спали?

– Вы что, моя мать?

– Я ваша бывшая. Что делает меня здесь ближайшим представителем вашей жены. К тому же формально я являюсь главой ваших письмоводительниц на эту кампанию. Так что…

– Спал недостаточно, – признал Адолин, сворачивая мыслями к Шаллан и беспокойству за нее. – Но больше, чем мне по ощущениям следовало бы. Мэй, я пока в форме. Честно.

Какая-нибудь из его обычных письмоводительниц на этом бы и успокоилась: они знали, что, если начать давить, он станет давить в ответ и что ему можно доверить принятие подобного решения. Мэй же не утратила скептического выражения. Однако прежде чем она успела приказать ему отправиться спать, в балконную дверь ворвалась полоса голубого света.

Нотум принял облик спрена в человеческий рост.

– Сэр, я нужен?

– Ты все еще можешь заглянуть в Шейдсмар? – спросил Адолин. – Ты же не связан полноценными узами.

– Я не связан никакими узами, – ответил Нотум и закрыл глаза. – Вижу урывками. Не думаю, что смогу сказать многое. Полагаю, враг собрал значительную часть сил для штурма на этой стороне. Это… – Он запнулся. – Подождите.

– Сплавленные? – спросил Адолин, и сердце у него упало.

– Да, – подтвердил Нотум. – И того хуже. Обширная тень. Красные глаза. Это душа громолома. Это…

Адолин побежал, поднимая тревогу и требуя доспех. Он вылетел из купола под сигналы трубы. Покрутился в разные стороны, стоя на окружавшем купол возвышении, пока не увидел, как в поле под самыми стенами Азимира поднимается нечто громадное.

Явился его величайший страх в облике горы камня – и она намеревалась вскрыть купол.

81. Ученый с копьем

Так вышло, что в этом я никогда не был хорош. Десять тысяч лет, а некоторым вещам я просто не в состоянии научиться.

Враг пришел. И обрушился на Нарак-один – в точности так, как не хотел Сигзил.

И теперь Сигзил сражался, надеясь, что уловка со светоплетением отвлечет внимание противника. Пока же приходилось удерживать небеса, выжигая серебристым копьем глаза врагов. Он летел от одной стычки к другой, а Вьента носилась вокруг него в образе женщины, закутанной в развевающуюся ткань. Сигзил знал, что ей комфортнее быть незримой, тем не менее она оставалась видимой, чтобы подбодрить его во время полета сквозь вездесущую тьму Бури бурь.

«Продолжай, Сигзил. Здесь тебе место: ученому с копьем».

На родине он не прижился среди ученых, потому что ему не нравилось сидеть и читать в душных кабинетах. Ему хотелось заниматься исследованиями в поле, учиться и набираться опыта. Поэтому наставник Хойд и выбрал его в ученики. Поэтому же он был эффективен как ветробегун.

И поэтому же он теперь мог вести за собой.

Он призвал осколочное копье и рухнул с высоты вместе с тремя десятками ветробегунов, своим лучезарным Сиянием бросающих вызов вечной ночи. Они схлестнулись с неболомами, прилетевшими для оказания поддержки с воздуха основным силам, наступавшим на Нарак-один. Сосредоточенные оказались способны с помощью своих пружиноподобных мышц метать валуны и теперь пытались пробить стены. Это вынудило защитников сменить тактику: высылать войска наружу для отвлечения вражеских сил, а не только летать над плато.

В следующее мгновение Сигзил снова дрался не на жизнь, а на смерть. Неболомы сражались молча, никогда не отвечая на вопросы или требования. Каменнолицые разрушители, поджигавшие воздух. Единицы щеголяли блестящими осколочными доспехами. Хорошо хоть самого Нейла нигде не было видно: Сигзил не слишком высоко оценивал свои шансы против Вестника.

С копьем в руках он пролетел по дуге, а затем сплел себя вбок, закружившись вокруг врага, и тот нанес удар по пустому месту. Сигзил сзади всадил неболому в шею кинжал. Сделанный из трофейной вражеской пики, он вытягивал буресвет. Противник застыл в воздухе, парализованный из-за травмы. Сигзил выпустил рукоять клинка и оставил дрожащего неболома, чтобы отбиться от двух других, попытавшихся спасти товарища. Он продержал их, пока у их соратника наконец не иссяк буресвет. Сигзил нырнул спиной вперед и выдернул кинжал, идеально рассчитав время. Невезучему неболому оставалось только падать.

Другие двое спикировали вслед за ним, подставив Сигзилу спины. Он тоже ринулся вниз и призвал Вьенту в виде длинной осколочной пики. Он вогнал ее в спину одного неболома, потом сформировал клинок, чтобы рубануть второго. Все это происходило в непрерывном падении.

На плато рухнули четыре фигуры. Поднялся только Сигзил, выпрямился в кольце буресвета, коснувшемся трех мертвых тел. Подлетели Фент и Каллеб, его оруженосцы, проверить, как он. Втроем они зашагали по расположенному на краю поля боя, лишенному стен плато, уворачиваясь от дерущихся Сияющих.

«Давайте же», – думал Сигзил, поглядывая на Нарак-три, который виднелся в отдалении.

С учетом более низких стен форт должен был показаться врагу соблазнительным. Если светоплеты правильно выполнили свою задачу, Глубинные, смотревшие сквозь стены и проводившие разведку всей области, скоро донесут, что там находится большой склад самосветов под серьезной охраной. Оставалось надеяться, что обилие охраны не покажется подозрительным.

Отличный финт. В меру тонкий, в меру заманчивый. Хотелось верить, что он сработает, потому что Сосредоточенные ломали стены Нарака-один, а у камнестражей оставалось мало света для их починки.

Шквал! Он никогда не участвовал в подобной битве, с таким количеством Сияющих и Сплавленных. Они господствовали на этом поле боя. В воздухе носились Небесные. Несколько редких Оболочников сбрасывали свои тела, становясь световыми лентами, отчего было трудно и попасть в них, и увернуться. В местах разломов деревянного настила из камня вылезали Глубинные, а громадные Грандиозные бились с разжижавшими землю камнестражами.

Полное безумие. Удержать традиционные линии или построения практически не представлялось возможным. Сигзил с оруженосцами летели сквозь эту круговерть, нацелившись на одного Сосредоточенного. Из-за атаки сверху ему пришлось начать швырять валуны в небо. По соседству Грандиозные подтаскивали большие телеги, груженные камнями в качестве боеприпасов.

Трое ветробегунов снизились и набрали скорость. Сигзил отпустил осколочную пику и выхватил обычный меч. Оруженосцы взялись отвлекать на себя охрану. В общей суматохе враги не могли разобрать, кто тут полноправный Сияющий, до тех пор пока Сигзил не набрал максимальное ускорение и не вогнал вновь сформированное осколочное копье прямо в глаз Сосредоточенному. Его собратья осыпали Сигзила проклятиями и принялись метать в него валуны, но он с помощью молниеносных сплетений рванул в одну сторону, потом в другую, оставив Сосредоточенного с выжженными глазами позади.

Сосредоточенных оставалось всего около пятнадцати, каждый убитый становился серьезной потерей для врага. Воссоединившись с оруженосцами, Сигзил увидел радующую глаз картину. Уцелевшие Сосредоточенные развернулись, и вся армия ринулась к Нараку-три, где было меньше защитников и предположительно богатая добыча.

– Шквал побери! – воскликнул Каллеб, ероша короткую темную бороду. – Сэр, сработало!

Сигзил с неописуемым облегчением проверил пристегнутые к руке даль-перья. С их помощью он подтвердил военачальникам, что враг выполнил разворот и можно переходить к следующему этапу плана. Армии следовало показательно запаниковать, сделать вид, что ее застали без штанов, и наскоро организовать оборону Нарака-три. Побудить противника удвоить усилия и попытаться прорваться. План работал.

Вот только… другое даль-перо? Это от Лейтена. Сигзил ответил, и рубин начал передавать сообщение ветробегунским кодом.

«Нашел его. Северная сторона».

Сигзила продрал мороз. «Его».

Моаша.

Сигзил поспешно отправил сообщение: «В бой. Не. Вступать».

Ответа не последовало. Преисподняя!

– Скорее! – крикнул он, бросаясь в указанном направлении.

* * *

Полностью облачившись в доспех, Адолин сорвал крышку с большого деревянного ящика, который его команда притащила в Азимир, когда они только прибыли. Ящик так и стоял в фургоне, и под его тяжестью прогибались доски днища. Повозку с трудом тащили две лошади.

Адолин отбросил крышку, под которой была уложена цепь.

Гигантская алюминиевая цепь: не только Янагон имел доступ к этому материалу. Сияющие проводили эксперименты с невероятно легким металлом. В частности, подобные цепи иногда оказывались полезны против громоломов.

Адолин поспешил к передней части фургона, где Храбрец нехотя позволял себя запрячь. Ришадиум смерил его взглядом.

– Понимаю, славного тут мало, – сказал Адолин. – Но сейчас нам требуется именно это.

Храбрец фыркнул, но щелкать зубами на конюхов перестал. Вдалеке землю сотрясали шаги громадного существа. Оно приближалось.

– Этот фургон с трудом тащили две обычные лошади, – добавил Адолин, обращаясь к Храбрецу. – Два жеребца.

Конь снова окинул его взглядом и шумно выдохнул.

– Да, я тобой манипулирую, – широко улыбнулся Адолин. – И как, работает?

Ришадиум вскинул голову, и Адолин обернулся к своему отряду, стоявшему среди развевающихся лент спренов предвкушения. Эти сорок солдат вооружились веревками и молотами, повесив на спины бочонки с маслом. Все это против громоломов помогало слабо, но хоть как-то.

Шквал побери! Он так надеялся никогда больше не пытаться сражаться с ними без Сияющих. Адолин подхватил лежавший возле фургона осколочный молот и указал им вперед. Солдаты отозвались кличем, в котором слышался вызов. Затем он ринулся навстречу огромной тени, что перелезла через стену Азимира и грохотала в направлении купола.

Храбрец с трудом двинулся вперед, таща за собой фургон: тот протестующе заскрипел, но с места тронулся. Солдаты пошли вместе с Адолином. Им предстояло вступить в бой с тварью тридцати футов ростом, целиком состоявшей из камня. Ее красные глаза светились, а узкая заостренная морда вызывала ассоциации с опасной рубигончей. Этот конкретный громолом имел более свирепый вид, чем тот, с которым Адолин сражался – и которого не сумел победить – в Тайлене.

Князь вел отряд по широкой безлюдной улице, и его преследовали воспоминания из Тайлена. Тот же похожий на сердцебиение стук массивных ног по камню. Тот же шум обрушения зданий, задетых чудовищем. Тот же грохот у Адолина в груди от осознания ужасной правды.

Он – обычный человек в мире великанов. Против подобных созданий даже осколочное оружие действенно постольку-поскольку.

«Возможно, ты мне понадобишься, – мысленно обратился он к Майе. – Прости».

«Понимаю… – откликнулась она издалека. – Но… я близка… к тому, о чем ты просил…»

«Боюсь, я послал тебя с бессмысленной миссией, – честно сказал он. – Возможно, тебе лучше просто вернуться».

«Пожалуйста…»

Что ж, он не станет настаивать. Ни один солдат не служил с ним против своей воли. Может, это и дурная практика в армии, но Адолин творил много глупостей. Наглядный пример: атака на громолома.

Шквал, он и забыл, какие они огромные!

Адолин остановил отряд на перекрестке, через который громолом должен был пройти с наибольшей вероятностью. Вдалеке запели рога, извещая о массовом наступлении в куполе. Как и ожидалось, к сожалению. Враг старательно разделил силы защитников. Пусть обычные войска против громолома фактически бесполезны, он отвлечет Адолина и – из-за угла выбежала еще одна фигура – Незихэма, азирского носителя осколков.

– Главнокомандующий сказал, нужно вам помочь, – гулко сообщил азирец из-под шлема. – Но рога…

– Знаю, – отозвался Адолин.

Он выглянул из-за угла здания, которое использовал как укрытие. Чудовище перло по широкой дороге в их направлении.

– Но если эта тварь доберется до купола, она сможет его вскрыть и растоптать наши войска в кашу. – Адолин посмотрел на Незихэма сквозь прорези в своем шлеме. – Купол придется удерживать простым солдатам с главнокомандующим.

– Там теперь больше Сплавленных, – с болью сказал Незихэм.

– Мне это тоже невыносимо. Простите.

Адолин опасался, что носитель осколков помчится обратно к куполу. Но азирские войска лепили не из мягкого теста, к чему Адолин понемногу начинал привыкать.

Незихэм кивнул, призывая клинок:

– За Верховного и за Народ. Пока император занимает трон, я сражаюсь. Скажите, что от меня требуется.

– Из того, что у нас есть, навредить этой твари может только ваш клинок. Мы все здесь, чтобы ее отвлекать.

– Тогда я целюсь по ногам? – уточнил Незихэм.

– Я пробовал так делать, – ответил Адолин. – Но эта задача труднее, чем кажется, а кажется она до шквала трудной.

Он указал на фургон у них за спиной:

– Такие цепи могут ненадолго задержать громолома, заставить споткнуться. Мой отряд обольет землю маслом, попытается дезориентировать тварь веревками и стрелами. Однако я никогда не пробовал ничего из этого с обычными войсками. У нас всегда были гранетанцоры и камнестражи…

Сделав глубокий вдох, Адолин с усилием продолжил:

– Я побегу вперед и постараюсь обмотать его ноги цепью. Если мне удастся его уронить, бейте в шею. Попадите клинком по позвоночнику, пусть и каменному, на стыке шеи с головой, и глаза твари погаснут, ровно как у человека. Это спрен: клинок может навредить телу, отправить душу обратно в Шейдсмар, где ему придется восстанавливаться. – Он встретил железный взгляд Незихэма. – На исцеление может уйти несколько недель. Если мы его завалим, то выведем из строя навсегда.

– Так тому и быть, – сказал Незихэм, вскинув кулак.

Адолин с лязгом скрестил предплечье с азирцем и побежал вытаскивать цепь.

* * *

Зарб Кушкам, главнокомандующий Азимирской Имперской гвардией, никогда не желал этой должности.

Большинство офицеров бились за то, чтобы получить повышение и тепленькое место в столице, он же делал все возможное, чтобы этого избежать. Повышение все равно неумолимо его настигло, как бы ясно он ни излагал в своих эссе, что предпочел бы остаться полевым военачальником. Что же, сегодня его желание исполнится, поскольку им понадобится каждый солдат.

Зарб поднялся со стула у койки одного из раненых – он посещал госпиталь – и вслушался в звуки рогов, считывая сигналы. «Полномасштабное наступление». Командующий сделал глубокий вдох. В этом бою в его распоряжении не будет носителя осколков: Кушкам уже отправил его на подмогу Адолину в борьбе с громоломом.

Так тому и быть. Он взял шлем с прикроватной тумбочки и, отдав честь раненым солдатам, вышел на мощеную площадь, в центре которой возвышался огромный купол. В лучшие времена на этой площади располагался рынок, ее заполняли торговцы и палатки. Сейчас она пустовала.

Нет. Не пустовала. Из камня поднимались фигуры. Певцы с гладкой кожей и разнообразными узорами, каждый с удлиненными, истощенными конечностями и широкими, опасными глазами.

Глубинные. Сплавленные явились сюда.

– Яэзир! – тихо ругнулся командующий, собирая личную гвардию.

Основные войска наверняка уже заняты в куполе. Он отправил посыльного, а затем сам повел людей в атаку против Глубинных. И помолился, чтобы сегодня ему не пришлось увидеть падение родины.

* * *

Сигзил так спешил отыскать Лейтена, что едва не оставил оруженосцев позади. Наконец он высмотрел на маленьком плато в северной части поля боя обособленную группу схлестнувшихся людей.

Призвав клинок, он помчался туда, проносясь над отражающими красные молнии лужами, заполненными испорченными спренами дождя. Он приблизился, когда Лейтен с тремя оруженосцами встал против светящегося человека в черном.

Едва Сигзил оказался рядом, его сплетения отказали.

С тех самых пор, как Каладин натолкнулся на странный фабриаль, лишающий способностей, Сияющие тренировались для такого случая. И все равно Сигзил неуклюже рухнул: отменилось его сплетение, но не инерция. Все навыки вмиг улетучились, и он вместе с оруженосцами покатился по земле.

Подняв взгляд, он увидел, как Моаш прорубает осколочным клинком голову одного из оруженосцев Лейтена и юноша падает с выжженными глазами. Лейтен замахнулся ножом, но Моаш быстро поднялся в воздух на сплетении и ударом ноги свалил Лейтена на землю.

Нет. Нет!

Сигзил попытался призвать осколочное копье, но ничего не вышло. Нельзя призвать клинок в пределах пузыря, созданного таким фабриалем. Сигзил ощущал свои способности и оружие почти на грани досягаемости.

Клинок Чести позволял Моашу использовать свои силы, тогда как у остальных такой возможности не было.

Смертельная ловушка.

– Прочь! – заорал Сигзил на оруженосцев. – Немедленно! Бегите, пока не ощутите, что силы вернулись.

– Сто двадцать два фута отсюда, – сказала Вьента, заметившая точное место границы поля.

Он повторил ее слова, отослав ошалевших оруженосцев с паникой в глазах. Сам же побежал в другую сторону, к Лейтену.

– Сигзил… мне страшно, – призналась Вьента.

– Не показывайся. Никакого песка я не вижу. У него нет способа тебя обнаружить.

– Держись, – шепнула она.

Сигзил выхватил нож, которым перед этим убил неболома, хотя и не намеревался драться с Моашем в подобных условиях. Он высматривал фабриаль, но ничего не увидел.

– Лейтен! – крикнул он на бегу. – Уходи! Сейчас же!

Тот был вместе с двумя оруженосцами. Но теперь Сигзил видел, что они не смогут уйти. Стоило им попытаться, как Моаш, пользуясь сплетениями, отрезал им путь к отступлению. Лейтен взглянул на мчавшегося к нему Сигзила, их разделяли тридцать ярдов, затем указал руками в стороны. Оруженосцы разбежались в противоположных направлениях. Лейтен остался на месте, чтобы отвлечь Моаша.

Нет. Нет, нет, НЕТ!

Лейтен держался доблестно, сражаясь простым кинжалом против Клинка Чести. Он благоразумно увернулся от первого удара и перешел врукопашную, на несколько мгновений задержав Моаша.

В следующую секунду прибежал Сигзил и всадил особый нож Моашу в спину, пока тот боролся с Лейтеном. Моаш даже не вздрогнул, однако обернулся на Сигзила. Глаза его целиком состояли из кристаллов. Их заменили два наполненных пустосветом бриллианта. Более того, они, похоже, пронзали череп, поскольку их фрагменты торчали из затылка и висков Моаша. Будто проросли в мозг, как грибы. Почти корона из кристаллов.

Сигзил отшатнулся, выдернув кинжал, ошарашенный этим нечеловеческим взглядом.

Моаш отшвырнул Лейтена – тот застонал, упав на землю, но остался жив. Развернувшись, Моаш выставил перед собой клинок. В другой руке предатель держал окровавленный нож, искривлявший воздух.

Пригвоздив Сигзила своим невозможным взглядом, он улыбнулся.

Сигзил поднял оружие. Хотя странный металл в центре лезвия мог остановить осколочный клинок, он сейчас был обычным человеком с ножом против Сияющего со всеми способностями. Поэтому Сигзил не стал совершать глупость – во всяком случае, еще большую глупость, – а попытался заболтать Моаша, держась на безопасном расстоянии.

– Моаш, – сказал он, – ты не обязан это делать.

– Конечно не обязан.

– Тогда почему? – спросил Сигзил с неподдельной болью.

– Ты спрашиваешь врага, почему он с тобой сражается?

– Мы не всегда были врагами! – сказал Сигзил, медленно смещаясь ближе к стонавшему на земле Лейтену.

– Мы были братьями, Сиг, – проговорил Моаш. – Но потом вы предпочли мне алетийских светлоглазых: пошли к ним после того, как они нас убивали, унижали. После всего этого вы стали рубигончими у ноги Холинов. – Он ткнул мечом, как пальцем. – Раньше я избегал эмоций. Отвергал их. Теперь я им рад. Для меня это такой же меч, как этот клинок.

– Но…

Сигзил осекся, потому что Моаш, чьи веки над светящимися кристаллическими глазами моргали как обычно, взглянул вверх.

– Он меня видит, – прошептала Вьента. – Сигзил, эти его глаза способны меня видеть!

– Уходи, – прошипел Сигзил. – Сейчас же.

Собравшись, он бросился вперед, надеясь достать Моаша, пока тот отвлекся. Но Моаш сплел себя с верхом и взмахнул ножом, искривлявшим воздух.

Сигзил услышал пронзительный вопль, от которого внутри у него все перевернулось. Но Моаш поразил не Вьенту.

Лейтен надрывно закричал и потянулся вверх окровавленными пальцами. Моаш тяжело ранил его во время стычки.

– Этения, – прошептал Лейтен. – Нет…

Моаш отплыл по воздуху от Сигзила, легко уйдя из его зоны поражения, и приземлился рядом с Лейтеном. Антибуресветный нож Моаш вонзил ему прямо в грудь.

– НЕТ!!! – возопил Сигзил.

Выпрямившись, Моаш оглянулся на крики: сюда бежало целое подразделение, приведенное оруженосцами. Он соединил запястья в приветствии Четвертого моста, а затем взмыл в небо и унесся во тьму.

Сигзил, плача, подошел к Лейтену, истекавшему кровью.

– Прости, Сиг, – прохрипел тот. – Мы… мы не собирались вступать в бой… Мы были в воздухе, когда он налетел на нас… активировал устройство, и мы упали…

– Не разговаривай, – сказал Сигзил, беспомощно зажимая раны друга. Они были слишком глубокие.

Он подхватил Лейтена под мышки.

– Надо выбраться из этого пузыря, чтобы тебя смогли вылечить.

– Я совершил глупость… – пробормотал Лейтен. – Сиг, я дал ему добраться до еще одного из нас. Я…

Сигзил медленно поволок более крупного, чем сам он, парня, хотя знал из медицинской подготовки, что человека с такими ранами лучше не перемещать. Но в пределах поля действия фабриаля у Лейтена не было никаких шансов.

– Я… я что-то вижу, Сиг. Вижу тебя… Шквал, я и есть ты…

– Не…

– Я умираю! – закричал Лейтен, содрогаясь в конвульсиях. – Ученый с копьем! Я умираю от руки друга! Мой спрен кричит, при смерти, и я понимаю, что из меня не вышло лидера! Я не капитан! Я ничто! Вайр наносит удар, и мои глаза выгорают!

Через несколько мгновений Сигзила нашли двое гранетанцоров, которых привели оруженосцы. Он плакал, лихорадочно зашивая окровавленными пальцами раны человека, который уже умер.

Фабриаль оказался спрятан в полом камне, где его трудно было заметить. Подоспевшие на помощь дезактивировали его. С печальными лицами они столпились вокруг Сигзила. В его голове звучали те последние слова, предсмертный бред, пророчивший смерть самого Сигзила и Вьенты от беспощадной руки, забравшей Тефта и Лейтена.

82. Первоочередная цель науки

В прошлом я слишком крепко вцеплялся. Я поработал над этим, но теперь нахожу, что порой моя хватка оказывается слишком слаба.

Навани плелась по плато перед Уритиру, ощущая невероятный, пугающий груз невежества. Для обитателей видения, где она наблюдала уход неболомов, она выглядела узокователем, умершим много веков назад, тем, при ком башня стала мерзлой и негостеприимной. Навани окутывал студеный воздух, притягивая спренов холода, похожих на растущие из земли сосульки и кубики льда. Все это было ей хорошо знакомо до пробуждения башни. Навани обернулась к толпе: многие дрожали, крепко обхватив себя руками. Они носили распахнутые на груди мантии и юбки по колено, что делало их удручающе неготовыми к столь внезапному приступу зимы.

Но почему? Почему башня отказала? Из-за разногласий между орденами? Со времен Опустошений прошли тысячелетия. Некогда Сияющих возглавляли Вестники и Честь, теперь же божественных наставников не было, как и общего врага. Не стоит удивляться, что дело дошло до грызни между орденами.

Направляясь к молчаливой толпе, Навани мимоходом вдохнула буресвет – что давалось легко, ведь эта реальность была залита им целиком – и попыталась ощутить башню. Вместо ожидаемых ритмов она услышала лишь низкое гудение.

Однако в ходе поисков она нашла… что-то. Линию? Бледно-голубую световую нить? Навани ахнула: хотя Далинар и объяснял, что позволяют видеть его силы, да и она сама временами чувствовала Связи, но ей еще не удавалось обнаружить эти линии. Раньше она пробовала дозваться Сородича и всякий раз терпела неудачу. Но может быть, здесь, вблизи копии башни…

Она прикоснулась к нити пальцами и, проследив ее мысленно, услышала ритм – едва различимый, но восхитительно знакомый.

«Навани? – раздался голос Сородича, слабый и далекий. – Это ты!»

«Да».

«Я внезапно тебя чувствую, во мне и в то же время нет. Как это?»

«Я нахожусь в видении, – сказала она. – О днях перед самым твоим погружением в сон. Только что видела, как ушли неболомы. Сородич, ты можешь вывести нас обратно? Мы здесь заблудились».

«Я… не знаю как. Возможно, знают мои брат и сестра».

«Буреотец отказывается», – сказала Навани, подходя к толпе, и люди расступились перед ней.

Она прошла туда, где сидели Далинар с Гавинором, и жестом отогнала остальных, давая понять, что ей нужно пространство. Люди послушно двинулись или в башню, или дальше к Клятвенным вратам.

– Объясню через минуту, – сказала Навани в ответ на вопросительный взгляд Далинара.

«Сородич, – продолжила она мысленно, – с тобой все в порядке в мое отсутствие?»

«Да. Ты здесь… и не здесь… Мне хватает силы уз. Но ты видела, как они ушли? Для меня те дни тонут во мраке. Неболомы?..»

«Они раскрыли правду о происхождении человечества, – сказала Навани. – И ушли».

«А… мой узокователь?»

«В этом видении я исполняю его роль. Сородич, что случилось? Как дошло до такого?»

«Я помню… драки, – ответил спрен. – Рассерженных Сияющих. Столько разных личностей. Столько разных стремлений. В те дни стало хуже. Интересно… Интересно, не стояла ли за этим Мишрам. Но причина была не в ней. Нет. Дело было в узокователе. Мелиши. Он… отдалился от меня и искал… тебе не понравится, Навани».

«Фабриали? – предположила она. – Нашего нового типа?»

«Да. Мелиши открыл методы заточения спренов. Дело было в этом, а еще в ощущении. У меня, Навани, порой возникают ощущения. О том, что грядет. Я ощутило… боль. Очень много боли».

«Отступничество, – ответила Навани, глядя снизу вверх на башню. – Оно уже скоро. Один Сияющий упомянул Жарокамень, а Отступничество случилось именно там. Вскоре после нынешних событий».

«Там есть… ветробегун? – спросил Сородич. – Риранец, с волосами цвета гелиодора?»

«Да, я с ним повстречалась».

«Следуй за ним, – сказал Сородич затихающим голосом. – Он лжет. Большего я не знаю, поскольку все случилось вдали от меня».

Он исчез. Световая нить Навани померкла и скользнула сквозь пальцы, точно вода.

– Я видел, но не слышал, – сказал Далинар, сидя с Гэвом на коленях. – Ты связалась с Сородичем?

Навани кивнула, устраиваясь рядом с ним:

– Я потеряла нить.

– Вдохновляет, что ты ее нашла спустя всего несколько дней тренировки. Возможно, Сородич сумеет вытащить нас отсюда.

– Он сказал, что не сможет, – ответила Навани. – Но я не всегда доверяю его словам о том, что возможно, а что нет.

Она вздохнула, глядя туда, где недавно стояли неболомы.

– Сияющие этого времени выяснили правду о том, что люди на Рошаре – захватчики. Вероятно, от Нейла.

– Уже? – нахмурился Далинар, придерживая на коленях Гэва, который прижался к нему с закрытыми глазами. – Я думал, это произошло ближе к Отступничеству. Полагаю, до него еще добрый десяток лет, судя по возрасту того ветробегуна. Но… наверное, все же сходится. Согласно найденным в башне записям, Сияющие выяснили правду, и у них был план поимки Мишрам. Дальше нам пришлось сопоставлять факты, чтобы определить, что случилось потом. На воплощение плана могло уйти несколько лет, как и на то, чтобы полученные новости привели к мысли об отказе от клятв…

Шквал побери! Навани улыбнулась мужу.

– Что? – спросил он.

– Просто представила тебя в молодости, прослеживающим хитросплетения исторических событий. Тогда ты с трудом мог проследить, куда подевал нож.

– Мне не хватает того ножа, – проворчал он и посмотрел ей в глаза. – Задачу облегчает то, что мне теперь не все равно. И еще больше то, что я умею читать и писать.

Навани задумалась, пытаясь вообразить, каково было бы не уметь писать. В записках для женщин существовала тенденция изображать мужей большими неповоротливыми созданиями, невнимательными к деталям и тонкостям. Она со смущением припомнила пару подобных сравнений и в собственных мыслях. Но насколько же проще помнить детали и обнаруживать тонкости, когда можешь их записать, обсудить в письмах, обдумать и зафиксировать на бумаге свои соображения?

Шквал, да даже взглянуть на последовательность событий.

Навани прекрасно осознавала несправедливость ограничений, налагаемых обществом на женщин. Однако это не умаляло иные, но тоже выматывающие, налагаемые на мужчин.

– Как бы то ни было, – сказала она, отбросив посторонние мысли, – ты, вероятно, прав насчет порядка событий. Вот только… мы уверены, что Отступничество спровоцировала вскрывшаяся правда о человечестве?

– Нет, – признал Далинар. – Нашим единственным источником информации является Буреотец, поскольку Шут сказал, что его не было на Рошаре во время этих событий. Но Буреотец утаивает правду. Я поставил вопрос об этом ребром, и он ушел от ответа. Но даже раньше, до того как я понял, что он временами лжет, я чувствовал, что он недоговаривает. Правда о том, откуда мы пришли, наверняка способствовала Отступничеству, но это не единственная тайна.

– Сородич посоветовал мне следовать за ветробегуном, – сказала Навани. – Он играет во всем этом какую-то центральную роль.

– Учитывая, что он станет первым, кто оставит осколки и убьет своих спренов, как ты думаешь, возможно ли, что он сотрудничал с врагом и разрабатывал план, как парализовать Сияющих? – спросил Далинар.

Безрадостная вероятность. Навани откинулась назад, сидя на холодном камне, не обращая внимания, что на нее бросают странные взгляды люди, потоком идущие из ворот башни. Как перейти к следующему шагу? Нужно отправиться за ветробегуном, раскрыть его ложь.

Но сначала передохнуть. Гэв уснул у Далинара на коленях, а Навани хоть и не чувствовала сонливости, но ощущала все возрастающий груз умственного перенапряжения.

– Далинар, – сказала она, – ты не мог бы спрашивать, прежде чем делать нечто неожиданное своими способностями? Мне не понравилось, как ты забросил меня в самую гущу разговора без предупреждения, пусть это и оказалось полезно.

– Прости, – виновато отвел он взгляд.

– Дорогой, – проговорила она, положив руку ему на колено, – в последнее время твои действия сильнее… подавляют. Ты идешь напролом. Топчешь людей, как в былые времена. Мне казалось, ты изменился к лучшему.

– Станешь ли ты меня в этом винить? – спросил он тихо, чтобы не побеспокоить Гэва.

С окрестных гор налетел порыв ледяного ветра, и Далинар поежился.

– Навани, а если моих усилий окажется недостаточно? Что будет, если я не сумею решить эту задачу – или обретя силу Чести, или каким-то иным путем – и победить его?

– Не знаю.

– С самого начала все это сходилось на мне. Видения. Откровения. Бремя. План Чести состоял в том, чтобы вынудить Вражду согласиться на состязание защитников, и мы этого добились. Теперь мне нужно найти решение. Единственная надежда нашей родины вновь обрести свободу… и все зависит от меня. Тебя правда удивляет, что я сильнее давлю?

Она сжала его колено:

– Далинар, тот человек, каким ты был раньше, не сможет исправить положение. Никогда не смог бы.

Он посмотрел ей в глаза и кивнул:

– Буду об этом помнить.

– Сколько дней осталось?

– Все еще три, – ответил он, сверившись с часами. – Закономерно: в видениях время течет крайне медленно.

– Нам нужно проскочить немного дальше, – сказала Навани, – и при этом не потеряться.

– Не знаю, достаточный ли у нас уровень контроля для этого. Мы тут все еще пробираемся на ощупь. Если бы мы понимали, что делаем, вероятно, смогли бы перескочить из первого видения сразу туда, куда хотели.

– Верно. Но, Далинар, по-моему, ты недооцениваешь то, сколь многому мы научились. Если вдуматься, мы, вообще-то, добились немалых успехов в управлении нашим положением.

– Пожалуй, ты права. И Культивация ведь призывала меня изучить прошлое. Это я сделал. Так что дальше…

– Мы проведем еще одну маленькую пробу, – сказала Навани. – Уточнение на основе того, что уже узнали. Как ты отправил меня исполнять именно эту роль в видении?

– Усилил линию, соединявшую тебя с Мелиши. Я предположил, что это сработает, поскольку вы оба узокователи башни.

– И тем самым проявил новый вид контроля над видением, – задумчиво проговорила она. – В основе науки лежит контроль. Способность повторить тот же опыт, получить тот же результат, затем использовать его в своих целях.

– То есть… ты хочешь сказать, что, если мы способны контролировать видения в малой степени, сможем и в большей?

– Да, – подтвердила Навани, вставая. – Воспроизводимость результата – один из основополагающих шагов к пониманию мира. Добившись повторения результата, можно приступать к поискам истины.

– Однако я не знаю, смогу ли повторить то, что сделал, – сказал Далинар. – У меня получилось, потому что вы оба узокователи и установить между вами Связь показалось правильным.

– Установи Связь между мной и кем-то другим. – Она указала на людей, идущих мимо с пожитками к Клятвенным вратам. – Вот с этой женщиной.

– Почему именно с ней?

– У нее двое детей, мальчик и девочка. Как и у меня. Она примерно моего возраста и, судя по осанке, полна чувства собственного достоинства, хотя идет одна, без мужа. Как было и со мной в годы после смерти Гавилара.

– Странно… – сказал Далинар.

Она взглянула на него.

– Изложив все это, ты создала минимальную Связь с этой женщиной, – пояснил он.

– Восприятие, – заметила она, припомнив исследования в области спренов. – Восприятие, Далинар, меняет инвеституру. Шут рассказывал об этом месте и о том, что оно является изменчивой сетью Связей.

– Он также говорил, что оно выходит за рамки понимания.

– Он сказал, что оно выходит за рамки нашего понимания, – уточнила Навани. – Но это верно для всех природных явлений в самом начале. Долг ученых – делать прежде непознаваемое настолько заурядным, что можно носить его на предплечье и не думать о нем.

Далинар взглянул на часовой фабриаль, кивнул и, закрыв глаза, сосредоточился.

В следующее мгновение Навани оказалась на месте той женщины. При ней был большой вьюк с семейным скарбом и двое детей. Сработало. Навани бросила взгляд через пустынное плато на Далинара и стоявшего рядом узокователя Мелиши. Последний приложил руку ко лбу, будто в замешательстве, а затем бросился к башне.

Великолепно! Навани успокоила двоих подростков, отправила их дальше с вещами – хоть она и знала, что они ненастоящие, ничего не могла с собой поделать – и направилась к Далинару. Он беседовал с Гэвом, проснувшимся у него на коленях.

– Все хорошо, деда, – говорил малыш. – Папа сказал мне, что все будет хорошо.

– Ты его слышал? – уточнил Далинар. – Голос Элокара?

Гэв сонно кивнул.

– А это возможно? – спросила Навани.

– Не знаю, – прошептал Далинар. – Мне кажется… будто иногда я слышу голос Эви. Может, мой разум просто это воображает. В любом случае ребенка это вроде успокоило.

Навани кивнула, взглядом провожая Мелиши.

– Итак, – произнес Далинар, – при определенных обстоятельствах мы можем выбирать, кем нас воспринимают в видениях. Звучит как нечто полезное. Но нам все еще нужно перескочить на несколько лет вперед в погоне за тайнами ветробегуна.

– Ты использовал Буреотца в качестве якоря, – сказала Навани. – Как? Можешь объяснить?

– Я был зол на него и знал, что он знает, что мне нужно увидеть. Я использовал свою Связь с ним: хлопнул в ладоши и сделал так, что мы переместились сюда.

– Потому что Буреотец думал об этом, – проговорила Навани. – Те самые тайны, что он пытался скрыть, крутились у него в уме, что и создало для нас Связь. – Она глубоко вздохнула. – В этом сходство с другими якорями, которые имели то или иное отношение к просмотренным нами событиям. Итак, мы на пути к Отступничеству и тому ветробегуну, Гариту. Это наша цель: выяснить, почему и как умер Честь.

Она посмотрела на Далинара, и он встал, потревожив Гэва.

– Навани, это работает. Не знаю, укрепляешь ли ты то, что уже существует, или создаешь нечто новое, но, кажется, я вижу путь.

– Его знает Буреотец, – сказала Навани, – а с ним у тебя глубинная Связь. Рошар знает, что произошло. Эти события – начало цепочки, приведшей к тому, что мы с тобой стали узокователями. Это не просто тайна, это наследие наших предков.

Далинар посмотрел ей в глаза и кивнул. У него была готова Связь, дорога вперед. Якорь, вылепленный из их собственной природы, истории и уз.

– Навани, я в восхищении. Я и не представлял, что твои научные методы помогут нам понять пути богов.

– Понимание путей Бога – первоочередная цель науки.

На этих ее словах он привел в действие свои силы.

И они очутились на поле боя напротив выстроившихся певцов. Навани, Далинар и Гэв находились среди Сияющих, а в отдалении к шатру шагал все тот же ветробегун. Теперь он выглядел лет на десять старше, в волосах появилась седина. Тот же возраст, что и в видении, где Далинар наблюдал его впервые – в день Отступничества.

* * *

Громолом обрушил сверху кулак, кроша мостовую. Камни содрогнулись в судороге, и Адолина, по которому тварь едва не попала, швырнуло на землю. Он поспешно отполз назад на четвереньках, вынужденно бросив молот.

Чудовище подняло кулак, и с него дождем посыпались обломки булыжников. Этот громолом ходил, припадая к земле: на двух ногах, но, если бы он не подгибал длинные ручищи при ходьбе, они бы скребли по камню. Он снова молча атаковал, и тут на него с обеих сторон налетели солдаты Адолина, заливая камень у него под ногами маслом, вытекающим из бочонков у них за спинами. Другие солдаты разбили в начале улицы бочки покрупнее, пустив масло ручьем.

Адолин отдувался в шлеме, таща на одном плече огромную цепь. Другой ее конец уходил футов на сорок назад, к повозке, которую князь отцепил от Храбреца. Конь приплясывал и фыркал, но следовал строгому приказу оставаться на месте: облитая маслом неровная мостовая – верный способ сломать ногу.

«Так, – подумал Адолин, – просто обмотать цепь вокруг одной его голени. Использовать крюк на конце, чтобы надежно зацепиться».

Он тяжело пошел вперед, благословляя мощь осколочного доспеха, позволявшего ему двигаться, несмотря на накатившую усталость. Волоча за собой цепь, он толкнул дверь в ближайшее здание. Это был один из многих на этой улице доходных домов. В Азимире они были в среднем лучше, чем в других городах: ряды трехэтажных каменных строений, в которых проживало по несколько семей. Первая комната, к счастью, оказалась пуста: семья сбежала через заднюю дверь, оставив дорожку из спренов страха. Шквал! Повезло, что громоломам трудно образоваться из отделанного или обработанного камня. Иначе он мог бы вылезти прямо под дворцом, а не наступать из-за города. Адолин следил через дверь, держа в руках конец цепи, каждое звено которой было с его ладонь. Снаружи Незихэм отвлекал тварь, бегая туда-сюда с клинком наперевес в попытке подсечь врагу лодыжку и тем вынуждая его неуклюже уворачиваться.

Благодаря этому Адолину представилась возможность снова выскочить на улицу, волоча цепь. Он поскользнулся на масле, выправился и поспешил к массивной каменной ступне. Толщиной она была больше человеческого роста и напоминала копыто. Адолин забросил цепь вокруг ноги, но громолом сдвинулся с места, вырвав цепь у него из рук. Конец с крюком раскрутился и с грохотом врезался в здание.

Адолин проехался по намасленной земле и побежал за концом цепи. Громолом смерил его взглядом, но, прежде чем успел атаковать, солдаты Адолина предприняли отчаянный ход: с криками встали у него на пути, вынудив притормозить. Адолин высвободил цепь из осыпающегося фасада здания и развернулся. Его глазам предстало жуткое зрелище: на него замахивалась рука такого размера, что заслоняла собой небо. Адолин нырнул в сторону, но от удара все равно не ушел и полетел на мостовую, как прихлопнутый кремлец. Мир завертелся вокруг, пока он катился по дороге под лязг металла и скрежет камня.

Он приземлился и со стоном приподнял гудящую голову. Буресвет сочился почти из всех частей доспеха. Поднявшись на ватные ноги, Адолин ощутил ужасное головокружение.

Что это… неужели доспех беспокоится?

– Ты не виноват, – пробормотал Адолин, оглядываясь по сторонам.

Он опять выронил цепь. Шквал! Усилием воли он заставил себя побежать за ней, оставляя буресветный шлейф. К счастью, Незихэм сумел отвлечь громолома, прежде чем тот прикончил Адолина.

Князь схватил цепь и бросился к правой ступне твари, а она ударом левой опрокинула здание в сторону солдат. Крякнув, Адолин проскользнул по облитой маслом земле мимо огромной ноги. Завернув, он побежал вокруг лодыжки, пока чудовище с грохотом опускало впереди другую ногу.

Громолом снова его заметил и замахнулся, но Адолин увернулся, проехавшись на масле. От поднятого гигантской рукой ветра ближайшие лужи масла подернулись рябью, а потом бешено сотряслись, когда конечность впечаталась в землю. Адолин сумел нырнуть за пятку твари. Там он забросил крюк, прогнав его через пару звеньев цепи с этой стороны.

Когда громолом поднял эту ногу, чтобы сделать шаг, он потащил цепь за собой: второй конец, также снабженный крюком, выскочил из ящика в конце улицы и загрохотал по камням.

Адолин попятился, тяжело дыша. Половина дела сделана. Теперь нужно закрепить второй конец цепи. В идеале обмотать бы его вокруг другой ноги чудовища, чтобы оно точно споткнулось. Прикидывая доступные варианты, Адолин глянул через плечо и увидел другое пугающее зрелище.

В вышине над городом кружили Небесные, бросая валуны. С учетом многих тысячелетий практики такая артиллерия по степени опасности не уступала осадной машине.

* * *

Зарб Кушкам в замешательстве поднял взгляд. Перед глазами все плыло, плечо было в крови. Что… что тут?..

Вокруг него лежали мертвые солдаты, будто отброшенные взрывной волной. Другие продолжали бой и кричали, когда из-под камней высовывались руки и хватали их, раня в бедро. Кушкам заорал, призывая подкрепления, но, шквал побери, кто бы сумел выстроить боевую линию в такой ситуации?! Против них была сама земля и…

БАБАХ!

Рядом рухнул еще один камень, круша солдат и разбрасывая обломки, поражавшие других с силой мелких снарядов. Рога… рога призывали все подкрепления. Все войска введены в бой… даже изнемогающие от усталости. Зарб с трудом припомнил, как отдал такой приказ, перед тем как упал. Сознание туманилось…

По телу прокатился разряд, резкая волна холода, и сознание прояснилось, спрены замешательства исчезли. Кушкам встряхнулся и обнаружил возле себя юную целительницу-алети. Она держала его за руку, источая буресвет. Посреди царящего хаоса она была в платье. Ярко-зеленом.

Зарб схватил ближайшего солдата.

– Добудь ей шлем, шквал побери! – рявкнул он, указывая на девушку. – И проследи, чтобы она осталась жива, пока лечит людей!

Он схватил другого солдата:

– Проследи, чтобы он остался жив!

Затем вытащил из рук одного из покойников пику и издал боевой клич. Как раз в тот момент, когда стена купола взорвалась изнутри, осыпавшись градом камней.

В проломе маячили силуэты десяти массивных существ со светящимися красными глазами. В том числе разновидность, какой Зарб никогда прежде не видел: высокое создание с кожей, как будто бы из туго подтянутых ремней.

Сплавленные пришли. Если и был подходящий момент, то сейчас.

– Передайте тем, кто в куполе, – приказал он измученному посыльному, – пусть готовятся сбрасывать зажигательные бомбы.

* * *

Почетная гвардия Адолина сделала что могла, чтобы задержать громолома, но он по большей части перемолол ее. Из отряда в сорок человек на ногах оставалось с десяток. Они размахивали сетями и пускали стрелы, но тварь сочла, что они не представляют угрозы, и обрушила кулак рядом с Незихэмом.

Для Адолина это послужило сигналом. Он вынырнул из здания, где перед этим спрятался, – пришлось проломиться через несколько внутренних стен, уворачиваясь от атак громолома, пока тот не потерял его. Он побежал и подхватил свободный конец цепи. Доспех истекал буресветом, но не так бешено, чтобы следовало беспокоиться, – должен еще продержаться.

Посмотрев, как тварь пинком опрокидывает здания, Адолин решил, что единственная надежда – спутать ее ноги между собой. Только в этом случае есть реальный шанс, что чудовище споткнется. Он поморщился, когда гигантская рука влепила Незихэма в стену. Доспех азирца был в худшем состоянии, чем у Адолина.

«Шевелись», – мысленно сказал себе Адолин и побежал вперед с цепью в руке.

Громолом развернулся и попытался наступить на него, но, благодарение небесам, у него был не слишком хороший обзор строго вниз. Адолин перекатом ушел в сторону, уворачиваясь и звеня цепью. Вскочил, собираясь обмотать ее вокруг свободной лодыжки. На этот раз чудовище махнуло вперед другой ногой – той, на которой цепь уже была закреплена.

Преисподняя!

Цепь натянулась, дернув крепко сжимавшего ее Адолина прочь от лодыжки, на которую он нацелился. Тварь снова махнула ногой, подбросив его в воздух, и он с ужасом почувствовал, как перемазанные в масле, закованные в броню руки соскальзывают. Адолин, застонав, рухнул на мостовую и перекатился. Доспех все еще держался. Основной удар пришелся на ноги, их покрывала паутина трещин. На поединке это дало бы судье повод остановить бой: слишком велик риск распада доспеха и возможного ранения.

Адолин посмотрел вверх, чтобы сориентироваться, и обнаружил, что улетел далеко по улице, оказавшись впереди Незихэма, тогда как до этого находился позади него. Взглянув на Адолина, азирский носитель осколков отвлекся в самый неподходящий момент.

Нет!

На Незихэма обрушился гигантский каменный кулак, размазав его по земле. Доспех разлетелся веерами оплавленных брызг, и костяшки громолома врезались в мостовую.

Осколочный клинок Незихэма с лязгом упал, прокатился по камням и не исчез.

Когда громолом поднял руку, костяшки покрывало кровавое месиво с налипшими мельчайшими кусочками доспеха. То, что осталось от Незихэма, представляло собой мешанину костей, крови и стали.

Громолом потянулся вниз и зажал цепь в кулаке. Затем, поднатужившись, порвал ее. Пронзительно зазвенел разломанный металл. Громолом бросил обрывок цепи на мостовую и неумолимо двинулся дальше к куполу.

Оставив Адолина лежать на земле – вымотанного, ошеломленного, побежденного.

83. Наемник

ДЕВЯТЬ С ПОЛОВИНОЙ ЛЕТ НАЗАД

Сзет остановился в большом зале монастыря, держа перед собой окровавленный меч.

Спустя годы тренировок пришло время.

Время занять свое место.

Оглянувшись через плечо, он увидел ручейки крови в бороздах между плитами напольной мозаики. При взгляде сверху плиты образовывали изображение Йесорана, короля Вестников. С такого близкого расстояния каждая плита больше походила на островок, а борозды с выкрошившимся с годами раствором – на долины. Они не предназначались для стока крови, но все равно стали для нее удобным руслом, как дол посередине меча.

Источником этой крови был Туко-сын-Туко, носитель Чести Ветра. Он едва держался на ногах, прижимая руку к окровавленному боку. Схватка продлилась меньше пяти минут.

Туко выронил меч, с искаженным от боли лицом прижав к ране вторую руку. Попытался шагнуть к Сзету, но поскользнулся на собственной крови и упал, с неприятным глухим стуком ударившись головой о плиты пола.

Сзет вложил меч в ножны – как есть, в крови, вопреки тому, чему его учили, – и поспешил к упавшему. Он высматривал возможный кинжал – падение могло оказаться уловкой, – но, не увидев ничего подобного, перевернул оглушенного, умирающего соперника и уложил к себе на колени.

– Честь-ними, – сказал Сзет, – ты хорошо сражался.

Туко плюнул ему в лицо кровью.

Справедливая реакция. Сзет спокойно вытер лицо, подумав, что в предсмертной агонии мог бы повести себя так же. Впрочем, нет, не повел бы. Но мог понять, что кто-то другой сделает так.

– Я знал, – проговорил Туко. – Как только тебя прислали на обучение, я знал, что они задумали. Очередная его овца с остекленевшим взглядом. Не может стерпеть среди носителей Чести человека вроде меня. Проклятый камнелом.

– Не говори так о соратнике, – прошептал Сзет. – Даже если ты умираешь, честь-ними, Позен заслуживает лучшего. Ты же скоро присоединишься к камням и их славным…

– Он и тебя выбросит, – произнес Туко, с сипением вдыхая и выдыхая, хватая ртом воздух от боли.

Из его раны Сзету на колени стекала теплая кровь.

– Для него мы ничто. – Он схватил Сзета за плечо. – Если ты его отвергнешь, у него не будет над тобой власти. Уйди, и он больше не увидит, что ты делаешь. Ты не обязан ему служить. Ты…

Глаза Туко расширились, рука стиснула плечо Сзета, скомкала ткань в судорожной хватке.

– Я взбираюсь! – выкрикнул Туко срывающимся голосом. – Я взбираюсь по стене горя к свету, запертому наверху! Я взбираюсь, неся на спине своего поддавшегося тьме близнеца, и ищу пленника! Свет, что я люблю! Я… Шквал… Свет, что я люблю!

Силы покинули Туко. Рядом с ним со звоном упал клинок. Носителю Чести не следовало настаивать на поединке до смерти, а не до поражения. Жаль, однако Сзет победил.

Семь лет паломничества. И Сзет его завершил, во всяком случае первую часть. Теперь следовало представиться остальным и быть принятым в их ряды. Но сегодняшний бой останется самым болезненным этапом. Бои с другими можно проиграть и все равно получить признание.

Держа тело Туко на коленях, Сзет поморгал усталыми глазами и обвел взглядом большой зал монастыря. Некоторые из аколитов Туко плакали, не скрываясь. Другие сверлили Сзета откровенно ненавидящим взглядом. Поискав хоть одно дружелюбное лицо, он в конце концов нашел носителей Чести. Сиви не желала смотреть ему в глаза, зато Мосс – молодой мужчина, как и он сам, – поспешил к нему.

– Ничего себе! – сказал Мосс, опускаясь рядом на колени. – Просто… Ничего себе, Сзет!

– Я убил одного из святейших людей во всем мире, – прошептал Сзет.

Глупое заявление. Чего он ожидал? За этим он сюда и пришел.

Однако Мосс, похоже, понял. Он возвысился последним до Сзета, года четыре назад.

– Мне… тоже пришлось убить свою предшественницу. Она не пожелала отступить, проиграв поединок. Говорю себе, что поступлю благоразумнее, когда придет мое время передавать клинок. Уйду, когда другие носители Чести меня об этом попросят.

– Может быть, и я тоже, – ответил Сзет. – А может, кто-то другой убьет меня в воздаяние за содеянное.

Эта мысль грела. Знание, что все эти аколиты, с такой злобой испепелявшие его взглядом, могут однажды получить шанс убить его.

– Пойдем, – сказал Мосс, помогая Сзету подняться. – Прогуляемся. Поболтаем ни о чем, как раньше.

Это было бы… прекрасно. Обучение у Мосса стало лучшим эпизодом последних лет. Мосс с самого начала обращался с Сзетом как с соратником, пусть и был склонен к хвастовству и показухе. Светоплетение не являлось любимым потоком Сзета, но он все равно всегда будет тепло вспоминать тот год.

– Ты сообщишь моему отцу, что я преуспел? – спросил Сзет. – Он наверняка ждет снаружи.

– Конечно, – ответил Мосс.

Сзет сожалел, что приходится посылать человека такого положения со столь простым поручением, но больше никого не было.

Он со всем почтением положил тело Туко на пол, поверх изображения Йесорана-сына-Бога. Опустился на колени и вознес молитву спренам. Затем встал, поднял из лужи крови Клинок Чести и подошел к остальным носителям Чести. Понаблюдать пришли шестеро. Светоплет Мосс. Инозватель Позен. Волеформатор Сиви. Гранетанцор Дюло-сын-Тудлы. Правдоглядка Вамбра-дочь-Небес. Пыленосец Геариль.

Камнестража, естественно, не было. Как и неболома, поскольку этот Клинок вернул себе Вестник. Узоковательница не пришла, была занята какими-то выборами в городе. Теперь Сзет стал носителем Чести – ветробегуном. Его вдруг замутило. Он готовился именно к этому, но ощущение было ужасающе неправильным.

Позен кивком указал на меч, который Сзет держал в руках с благоговением: его самый любимый из всех клинков, и не только за даруемые им силы. Ему нравилась простая, изящная форма меча.

– Сзет, добро пожаловать на место, принадлежащее тебе по праву, – произнес Позен.

– Прошу прощения, носитель Чести, – отозвался Сзет, – но я еще не занимаю равное тебе положение. Сначала я должен завершить второе паломничество, доказав свою состоятельность в бою с каждым из вас.

– Ха! – воскликнул Дюло, хлопнув его по спине. – Это простая формальность! Думаешь, мы бы позволили кому-то недостойному зайти так далеко?

– Да, Сзет, ты снова посетишь все монастыри, – сказал Позен. – Но ради празднования. Свою состоятельность ты уже доказал.

Сзет взглянул на вернувшегося Мосса.

– И со мной было так, – кивнул тот.

Он тоже был протеже Позена. Его учили прицельно на светоплета.

– Дело наконец сделано, – проговорил Дюло, когда все двинулись к выходу. – Катастрофа предотвращена.

– А ты сомневался? – спросил Позен. – Мальчик подходит идеально. Я это понял, едва обнаружив его в том загнивающем так называемом монастыре…

При всех разговорах о поздравлении Сзета выглядели они скорее самодовольно. Даже Мосс побежал, чтобы нагнать Позена. Аколиты и шаманы тихо разошлись горевать. Вскоре в зале остались лишь Сзет, Сиви и мертвец.

– Разве не должен кто-нибудь… что-то сделать с телом? – спросил Сзет.

– Его похоронят сегодня вечером, – ответила Сиви. – Сначала ненадолго оставят с камнями.

– Честь-ними, что с ним было не так? Почему всем так не терпелось от него избавиться? Весь год, что я обучался у него, я выискивал признаки ереси. Он небрежно относился к правилам и был холоден со мной, но мне не показалось, что он заслуживает смерти. Он высказывался против Правды, когда я не слышал?

– Высказывался, Сзет, – тихо ответила она, по-прежнему не глядя ему в глаза.

Прошло семь лет, а казалось, что целая вечность, с того дня, когда он покинул монастырь Позена и отправился на обучение к Сиви. Больше пяти лет с тех пор, как он в последний раз виделся с сестрой. И по меньшей мере пара месяцев с тех пор, как от этого перестало быть больно.

– Мне… – Сзет оглянулся на тело. – Мне неприятно до тошноты, честь-ними.

– Хорошо.

– Вы использовали меня, чтобы его убить. Как посланного в ночи наемника.

– Посланного спренами.

– Посланного всеми вами, – отрезал Сзет и тут же устыдился. Он следовал Правде. Их вины тут не было. – Приношу свои извинения, честь-ними.

– Все в порядке, – сказала она. – Мне тоже это отнюдь не нравится. Но он действительно вел речи о восстании, о гражданской войне. Подозреваю, он ничего особенно не говорил тебе, потому что боялся, что мы пришлем тебя по его душу.

– Что? – поразился Сзет. – Зачем бы ему даже задумываться о подобном?

– У всех нас свои соображения, – сказала Сиви, разворачиваясь к выходу. – Многие из нас считают именно их правильными. Пойдем, пора праздновать.

– Когда я встречусь с Голосом?

– В свое время. После того…

– Когда?

– После второго паломничества.

– Как быстро я могу его закончить?

Сиви внимательно на него посмотрела.

«Ты все сделал правильно, – произнес Голос. – Пусть летит ко мне, потом отправляется во второе паломничество. Сзет, приходи ко мне в Аябизу и найди священный грот за пределами города. Там ты узнаешь Правду во всей полноте – и получишь долгожданные ответы».

84. Ради поломанных

С тобой было и то и другое, верно? Я то душил тебя, то недостаточно вовлекался.

Адолин лежал на дороге, оглушенный неудачей в борьбе с громоломом, и пытался подняться на ноги. Поскользнулся на масле, рухнул, ударившись шлемом о камни, и услышал отголоски прошлого раза.

«Адолин, клянусь бурей! Что ты творишь?!»

Он снова с трудом поднялся, упершись руками в землю.

«Не будь таким безрассудным! Ты можешь погибнуть, сражаясь с этим существом!»

– Это… – прошептал Адолин. – Это мне полагается говорить нечто такое тебе, Ренарин. Мне полагается тебя оберегать. Я…

«Адолин, я справлюсь. Иди! Прошу тебя».

Он потряс головой, чтобы мысли прояснились. Эти слова, вытравленные в его памяти, будто надпись на мече, прозвучали в тот первый раз. Больше года назад, когда Ренарин спас его от другого громолома. Ренарин, которого Адолин всю жизнь защищал.

Ренарин в нем больше не нуждался, и это хорошо. Но… шквал! Что делать, если твоих умений и усилий оказывается больше недостаточно? Когда всю жизнь был лучшим и вдруг устарел?

Все еще опираясь на руки, Адолин посмотрел вслед громолому, шагавшему по заваленной обломками дороге. Он сшибал на ходу здания, оставляя за собой разрушения. Дальше впереди над куполом кружили Небесные. Если здесь появились и другие Сплавленные… город потерян.

Он потерпел неудачу. Снова.

«Я… я не знаю, способен ли еще бороться», – подумал Адолин, чувствуя смертельную усталость.

Он осел обратно на землю.

Потом ощутил чьи-то руки у себя на плечах.

Несмотря на броню, он все равно смог почувствовать, как кто-то пытается помочь ему встать. Подняв взгляд, он увидел Хмаска. Тайленец был ранен в голову, блестящая кровь перемазала одну длинную бровь и ус. Тем не менее он старался тянуть вверх носителя осколков в несколько раз тяжелее себя.

В Адолине что-то пробудилось. Воспоминания о людях, для которых он сыграл важную роль, вроде маленького мальчика в Тайлене. А в Азимире, шквал побери, полно маленьких мальчиков. Носитель осколков же остался всего один. Он.

И он рывком поднялся на ноги. Доспех все еще был на месте, хотя светом истекал бешено. Кивнув Хмаску в знак благодарности, князь подобрал обрывок цепи – всего футов десять длиной, – закинул его на плечо и потопал вперед, чтобы взять с земли окровавленный осколочный клинок Незихэма.

– Привет, – сказал он мечу приглушенным из-за шлема голосом. – Я Адолин. Мне нужно одолжить тебя ненадолго, если ты не против.

Впереди на пути громолома возвышалась башня, на вершине которой князь стоял этим утром. Сторожевой пост. Высотой она была с чудище, а оно передвигалось медленно. Целеустремленно, разрушительно, но медленно.

Адолин выбрался с залитого маслом участка улицы и подозвал Храбреца, вынырнувшего из проулка между двумя зданиями. Князь взгромоздился в седло и отправился следом за громоломом.

* * *

Эш, бывшая Вестница Всемогущего, сидела возле кровати мужчины размером с коня. Держала его за руку.

Ладонь покрывали мозоли.

В это Возвращение Тальн не сражался: преимущественно он провел эти годы то в одной, то в другой постели – и все же у него были мозоли и мышцы. Они составляли часть его самости, того, каким он себя видел, и потому проявлялись на теле при его сотворении из чистой инвеституры.

Так странно снова держать его за руку. Человека, за минувшие века заменившего ей брата, которого у нее никогда не было.

Человека, которого они предали.

Которого бросили.

И который на чистой силе решимости пронес Рошар в современную эпоху на своих плечах.

Он бормотал все ту же мантру: «Близится Возвращение… Нужно подготовиться…»

На площади снаружи стихли звуки боя. Люди не звали больше подкрепление. Не лязгал больше металл. Не скрежетал камень о камень. Эш это обеспокоило. Это означало, что битва выиграна. Или проиграна.

Дверь заслонили темные силуэты, и в длинный коридор госпиталя шагнула фигура с горящими глазами. Абиди Монарх: она узнала его по узорам. Неудачно – из всех Небесных повстречаться именно с ним. Абиди нравилось причинять боль.

Доктора шарахнулись в стороны и попрятались, а Эш встала. Но, впрочем, кто она такая? Никто. Она веками настаивала, что она никто. Дрожа, она опустилась на стул, и Абиди, похоже, ее не заметил.

– Так-так, – проговорил он на древнем наречии. – Раненые.

Вслед за ним в помещение входили другие.

Эш закрыла глаза.

– Перебейте их, – приказал Абиди. – Защитников это деморализует.

Тишина. О, люди стонали или поскуливали. Некоторые солдаты вставали, пытаясь отыскать оружие. Но в одном смысле, от которого Эш пробила дрожь, наступила тишина.

Тальн перестал шептать.

Койка за спиной скрипнула и сдвинулась. Сморгнув слезы, Эш подняла глаза. И увидела, как он возвышается в конце сумрачного коридора.

Один из Сплавленных у входа поднял сферу и бросил в их сторону.

И ахнул.

В свете сферы Тальн – обнаженный по пояс, в одних лишь коротких штанах – практически заполнял собой превращенный в больничную палату коридор. Он сжал кулаки.

– Дураки, – сказала Эш, обращаясь к Сплавленным. – Вы могли захватить город, но пришли сюда. Ради поломанных.

Абиди вскинул руку, впервые их увидев, и его глаза расширились от безграничного ужаса. До чего же приятно было смотреть, как он разворачивается и убегает! Потому что Таленель’Элин, безоружный и без своего клинка, по-прежнему оставался самым страшным воином на планете.

Тишину нарушил треск, звон стекла и поток воздуха, ворвавшегося в пролом, оставленный Тальном, когда тот двинулся с места. И впервые за четыре с лишним тысячи лет Испытавший муки дал отпор.

* * *

Адолин подтянулся на вершину сторожевой башни. Он взобрался на нее по наружной стене. Доспех начинал утрачивать функциональность, но его силы хватило, чтобы помочь князю влезть наверх. Вскарабкаться по стене было проще, чем подниматься по крошечным ступенькам. Адолин проверил клинок Незихэма, который привязал веревкой, и осмотрел десятифутовую цепь с крюком на одном конце. Оборванный конец он обмотал вокруг пояса и закрепил, загнув сломанное звено.

Благодаря Храбрецу, теперь получившему приказ отправляться в безопасное место, он сумел опередить чудовище. Адолин всем телом ощутил дрожь от шагов громолома, когда тот прошел мимо башни. В окнах на другой стороне улицы виднелись лица. Перепуганные люди были слишком парализованы страхом, чтобы эвакуироваться.

– За Верховного и за Народ, – прошептал Адолин в память о Незихэме местную клятву. – За Вестников и за Родину.

Глубоко вдохнув, Адолин спрыгнул с вершины башни и вцепился в гребни на спине громолома. Держась одной рукой, он как следует закрепился с помощью крюка на конце цепи. Тело этого громолома, особенно широкая часть спины, состояло из мешанины пересекающихся каменных выступов. Словно заросли ветвей с маленькими промежутками тут и там. Крюк отлично сел.

С этой точки открывался вид на хаос, царивший вокруг купола. С одной стороны образовался пролом, и из него потоком шли враги. Шквал! Выходит, город уже потерян.

Адолин зарычал, вцепляясь в громолома: тварь заметила его и затряслась. К счастью, руки существа не гнулись так, чтобы оно могло достать до спины, но тряска получилась бешеная. Адолин кое-как сумел удержаться, а когда громолом приостановился, князь отцепил от пояса клинок и вогнал ему в спину.

К сожалению, со всей этой массой камня на спине громолома меч не достал так глубоко, чтобы его убить. Или же Адолин ударил недостаточно высоко: слабым местом была шея, основание черепа, и эта точка находилась на пару футов выше. Тварь снова затряслась – еще яростнее. Зарычав, Адолин оставил меч в ее теле и изо всех сил вцепился закованными в броню пальцами, понемногу слабевшими из-за утечки буресвета.

Громолом издал жуткий трубный звук. Адолин воспользовался возможностью схватить и выдернуть клинок, и в это же мгновение чудовище согнулось, а потом, качнувшись, выпрямилось и развернулось. На этот раз Адолин держался всего одной рукой. От мощного движения ослабевшие пальцы соскользнули, и он полетел.

Звенья цепи натянулись, и Адолин на ее конце закачался туда-сюда, как мячик на веревочке, с размаху ударился сначала в один бок громолома, потом в другой. Перед глазами все превратилось в мешанину трещин отказывающего шлема, и Адолин с трудом отслеживал, что происходит, однако меч держал крепко.

«Вот! – будто подсказал хор голосов. – Хватай!»

Он потянулся вслепую свободной рукой, двигавшейся почти по собственной воле, и снова уцепился за верхнюю часть спины громолома. Тварь попробовала наклониться и перекинуть его вперед, чтобы схватить пальцами, достававшими до головы.

Адолин закричал: части доспеха начали отказывать и тускнеть из-за нехватки буресвета. Он прыгнул вперед, используя инерцию движения твари, и врезался ей в голову. Соскользнул. И вонзил клинок точно в шею.

Чудовище рывком выпрямилось, голова запрокинулась. Адолин свалился вдоль его бока.

Потом оно застыло.

И наконец повалилось, как подрубленное дерево. Набок.

В сторону Адолина.

Он лихорадочно попытался вырубить цепь из каменной спины, но доспех больше не работал, и клинок выпал у него из рук. В следующую секунду на него обрушилась такая масса, от которой сотрясся весь город.

* * *

Видение Ренарина о том дне во дворце, когда его спас Адолин, испарилось, и его швырнуло обратно в Духовную реальность. Он выпрямился, стоя в круговерти множества изменчивых вариантов будущего.

И не испугался.

Он здесь бывал. В таком положении. Он вспоминал ночи в начале существования уз со спреном, когда лихорадочно царапал на полу увиденное и услышанное. Тогда он приходил в ужас от полного непонимания, что с ним происходит и почему.

Духовная реальность перегружала чувства, и это Ренарину не нравилось, но она не страшила. Ренарин знал, зачем он здесь, и знал, кто он такой. Он больше не перепуганный ребенок, которого требовалось спасать Адолину. Не был он и выродком, которому приходилось скрываться, одновременно чувствуя, что необходимо поделиться тем, что узнал, потому что это может помочь отцу.

Он Сияющий. Он правдогляд. Он товарищ Глиса. Он участник Четвертого моста. Множество вещей в мире оставалось вне его понимания, но он знал, зачем находится здесь, и это указывало путь вперед. Как ни странно, он обнаружил, что не боится даже богов. Что худшее они могут сделать? Погубить его? На фоне иных пережитых ужасов – от непонимания, безумен ли он или каким-то образом оказался испорчен и теперь служит злу, – простая возможность смерти казалась далеким, смутно сохранившимся в памяти кошмаром.

«Мне страшно, – сказал Глис. – Меня уничтожат. Меня сотрут. Меня будут ненавидеть».

– Спрячься во мне, – отозвался Ренарин. – Я защищу тебя.

Он протянул руку, и Глис соткался из окружающего хаоса, а затем сжался, приняв облик, который предпочитал в Физической реальности. Странная красная кристаллическая структура. Она слилась с Ренарином, у которого внутри не было светсердца, но тем не менее имелось уютное укромное местечко.

Тогда со спреном все стало… правильно. Он прекратил дрожать. Ренарин огляделся по сторонам, но увидел лишь отголоски собственного прошлого, изменчивые в непрестанном движении, будто сумрачные облака.

«Для понимания этого места требуется его упорядочить, – подумал он. – Его слишком много для человеческого разума».

К счастью, он освоил всевозможные стратегии для нахождения смысла в мире – и в населяющих его людях. Следовало признать, что и узы с Глисом давали некоторые дополнительные преимущества. Ренарин сцепил руки за спиной, поймав себя на том, что неосознанно копирует позу отца на совещаниях по выработке стратегии, и направил свою волю на окружающую реальность.

Хаос вокруг расступился, сменившись скоплением выросших из земли витражей. Каждый был отделен от других, как витринка в художественном музее, и за ним простирался пустой черный фон. По другую сторону Ренарин различал смутные фигуры, будто бы сотканные из поднимавшегося от земли белого дыма.

Он двинулся вдоль витражей. Каждый из них представлял собой детальное изображение в стекле какой-то сцены. Вот Шаллан, а вот его отец с Навани – на каком-то новом поле боя с большим шатром. Витраж не двигался, но стоило отвести взгляд, а потом повернуться обратно, и ракурс зачастую менялся. Ренарин сосредоточился на отце и тетушке. Они присутствовали на встрече певцов и людей.

«Они будут близко, – шепнул Глис. – Близко к тайнам».

– А ты? – спросил его Ренарин. – Ты теперь в безопасности? От богов?

«Пока что их отвлек твой отец».

Ренарин остановился возле окна, на котором Рлайн сидел среди других певцов, и задумался, как бы ему привлечь внимание друга. Рлайн сказал, что следует отыскать темницу Мишрам, и Ренарин начинал просчитывать такой вариант.

Он подумал, что при желании, вероятно, мог бы пройти сквозь окно, так, может…

Он замер. Одно из окон менялось. Ренарин почувствовал это раньше, чем увидел. Она здесь.

Медленно обернувшись, он нашел это окно. Затемненное, с осколками фиолетового, синего и черного стекла. Ба-Адо-Мишрам. Все то же лицо певицы, что и прежде, билось в раму. Оно двигалось, когда все прочие витражи оставались статичными. Сотрясало стекло. Ближайшие к Претворенной окна тоже начали темнеть.

Шквал побери! Ренарин не знал, как реагировать. Но он… он испытывал подобные чувства и прежде. Смятение, страх, беспокойство. Каждая из проявленных ею эмоций казалась очень знакомой. Странно. Ренарин с трудом понимал других участников Четвертого моста за обедом. Почему же ему кажется, что он понимает древнего спрена?

Он подошел к ее окну.

– Когда я издаю подобные звуки, – прошептал он, – это происходит оттого, что у меня столько эмоций, что я не понимаю, как с ними быть. Они вырываются из меня, словно буря.

Фигура, клокоча, прожгла его взглядом.

«Осторожно, – предостерег Глис. – Она бы тебя уничтожила, если бы могла. Думаю, она влияла на твои видения. То видение с Адолином ее рук дело».

– Вот как? Почему именно это видение, Мишрам? – спросил Ренарин.

Она продолжила сверлить его взглядом.

– Что еще важнее, – сказал он, – что ты показала остальным? И зачем?

– Уничтожить… вас… – прошептала Мишрам, и ее рама мелко задрожала. – Я показала, чтобы вы могли найти меня… Найдите меня! Чтобы я смогла вас уничтожить.

– Как заманчиво. – Ренарин шагнул ближе. – Я осознаю, что так долго томиться в заточении должно быть ужасно, но неужели это чем-то хуже пыток, которым подвергались Вестники в руках Сплавленных?

Она отдалилась, пока в окне не осталась лишь пара глаз, горящих во тьме. Ренарин задумался, попадет ли он к ней, если шагнет в это окно? Не найдет ли ее темницу?

«Нет, – сказал Глис. – Ты ничего не найдешь. Она пропитывает это место, так что появляется в нем, но темницу мы еще не нашли».

– А как нам ее найти?

«Ты этого хочешь?»

– Я начинаю склоняться к мысли, что это, возможно, единственный путь, – ответил Ренарин. – Найти темницу, спрятать где-то в другом месте, оставить духокровников блуждать здесь в поисках того, чего они никогда не обнаружат.

Эта мысль его нервировала, потому что его тревожило, как захочет поступить с темницей Шаллан. Он доверял ей, но упускал некоторые тонкости в разговорах и чувствовал, что не в состоянии судить, насколько вескими можно считать ее желания.

– Что думаешь? – спросил он Глиса.

«Чтобы до нее добраться, понадобится… каким-то образом установить с ней Связь».

– Любопытно. Как делают отец с Навани, путешествуя по видениям?

«Да, – подтвердил Глис. – Только тут нужна более глубинная Связь. Они путешествуют по отголоскам прошлого, ты же ищешь скрытый, запертый тайник. Тебе потребуется зацепиться душой за душу».

Ренарин поразмыслил над этим, потом развернулся и направился к окну Рлайна. Медленно вдохнув, он шагнул в витраж, словно в пруд с водой.

Внутри видения Рлайн сидел один в маленькой наракской хижине. Он тихонько напевал, склонив голову, прочие же ушли. Шквал, не помешал ли Ренарин? Может, стоит уйти? Такую позу он сам иногда принимал, когда не хотел, чтобы с ним разговаривали или трогали его. Если остаться, получится неловко.

И все же… ему на память – кто бы мог подумать! – пришли слова Зайхеля. «Иногда надо просто превозмочь». Мастер меча говорил об усталости в начале упражнений. В какие-то дни приходишь и берешься за упражнения с нетерпением. В другие же… надо просто превозмочь.

Что там говорил Дрехи?

«В конечном счете лучше спросить и пережить, если ошибся».

Можно ли… просто превозмочь и неловкость тоже?

И когда Ренарин решился и окликнул Рлайна, тот взглянул на него и вмиг просиял, а его напев сменился на ритм радости.

Шквал… Да он, выходит, чувствовал себя одиноко. По сути, это была полная противоположность тому, что предположил Ренарин.

– Глис говорит, можно снова собираться вместе, – сказал Ренарин, подходя ближе. – Это твоя комната в Нараке?

– Нет, – ответил Рлайн, привалившись к стене. – Это одно из помещений для собраний, где мой народ обсуждал стратегию и планы. Ничего официального. Здесь мы просто… беседовали. По-дружески…

Он возвел взгляд к потолку. Ренарин не мог прочесть скрытый за словами смысл, но ритм сменился – он был уверен – на ритм недовольства. В этой реальности различать их получалось само собой.

«Я помогаю», – шепнул Глис, по ощущениям весьма довольный собой.

«Тогда спасибо», – отозвался Ренарин.

– Тебя расстроили твои друзья? – спросил он, устраиваясь рядом с Рлайном.

– Они отправили меня шпионить, – тихо ответил певец. – Я вызвался добровольцем, поэтому злиться как будто не на что. Но…

– Ты почувствовал себя ненужным.

– Еще как, шквал побери.

– Да уж, – вздохнул Ренарин, – знаю.

– А ты был… ненужным? – удивился Рлайн.

– Никогда в открытую. И мой отец потом сильно вырос над собой. Несправедливо обижаться на него за то, как он поступал в более молодом возрасте. Ты знал, что он в последний год приходил на собрания ученых, просто чтобы я не был там единственным мужчиной – не ревнителем? Но…

– Когда ты был младше, он хотел солдата.

– Для него даже Адолин был недостаточно хорош, – ответил Ренарин. – Какие уж могли быть шансы у меня? – Он помолчал. – Почему тебя отослали?

– Ну, потребность была бесспорной, – проговорил Рлайн, откинув голову к стене. – Тут просто… Я никогда не вписываюсь в компанию, как все остальные. Меня никто не ненавидел. Никто не хотел от меня избавиться. Но когда встал вопрос о том, кого потерять, отправив шпионом, – кого-то любимого или меня… даже Эшонай не попросила меня остаться. К тому моменту она уже мыслила исключительно категориями типа «я должна быть генералом». Я стал решением проблемы. Она могла себе позволить только такое отношение ко мне.

– Я все усложняю, – сказал Ренарин, – потому что вижу мир не так, как все, и под меня приходится подстраиваться. Приходится объяснять мне по-другому, прикладывать дополнительные усилия. Из-за этого я чувствую себя обузой. И… порой мне кажется, что всем было бы намного проще, если бы меня рядом не было.

– Это же так ужасно, – заметил Рлайн в ритме признательности, – что людям вокруг тебя приходится расти и расширять рамки. Становиться лучше.

Ренарин улыбнулся. Среди певцов, способных намеренно сопроводить слова несообразным ритмом, сарказм выглядел иначе. Рлайн продолжил напевать, но ничего больше не сказал. Они вместе смотрели в окно, за которым село солнце и заиграли в вечернем небе спрены звезд.

«Мне нравится, как он порой замолкает», – подумал Ренарин.

На танцах и званых вечерах тетушка Навани и кузина Эсудан всегда старались посадить его с кем-нибудь разговорчивым, чтобы сгладить его неловкие паузы. Они полагали, что, если кто-то другой будет говорить, пока сам Ренарин не хочет, ему это понравится. Но на то, чтобы уследить за всеми услышанными словами, уходило столько сил!

Посмеет ли он разрушить этот момент? Он и так идеален.

«Нет, – подумал он. – Это говорит страх. Момент еще не идеален».

Превозмочь. Ренарин собрался с духом, готовясь к неловкости.

И заговорил.

– Что значит для певца, – произнес он, будто спотыкаясь на каждом слове, – быть в отношениях с кем-то? Я имею в виду… в романтических.

Он начал. Можно тогда уж и закончить.

– Возможно ли такое с человеком?

– О, кхм… – Рлайн загудел в ритме напряжения. – Я, вообще говоря, об этом не думал. В смысле…

О шквал! «Я все испортил. Взял и все сломал. Я…»

– Это неправда, – поморщился Рлайн. – Я… на самом деле думал об этом, Ренарин. Много.

Теперь Ренарину отчасти хотелось просто взять и исчезнуть. Позволят ли такое его способности? В кои-то веки молчание казалось куда хуже слов. А оно все тянулось, и тянулось, и тянулось.

– Ты всегда пытался меня понять, – сказал Рлайн. – И обычно тебе это удается. Даже не имея ритмов, ты способен меня считывать.

– Просто я… терпеть не могу, когда кто-то оказывается один. В толпе.

– И это всё? – спросил Рлайн.

– Нет, – признал Ренарин.

Опять молчание. Опять неловкость.

А затем ритм. Ритм любопытства, в котором запел Рлайн.

– Мы делаем вид, – сказал он, – что вне брачной формы совсем не испытываем влечения. Но, Ренарин, можно я кое-что тебе скажу? Это преувеличение. В боевой форме я в большей степени стремлюсь следовать приказам. Это не значит, что у меня совсем нет собственной воли. Точно так же в брачной форме мы испытываем всевозможные сильные влечения, но эти эмоции и чувства присутствуют и в других формах. Большинство певцов остаются вместе как пара, даже когда дети уже выросли. Отношения для нас важны так же, как и для людей.

– Но все же по-другому, – сказал Ренарин. – Есть отличия.

– А… разве не интересно лучше узнавать кого-то, кто отличается? Как я только что говорил?

– Думаю, что… да, – отозвался Ренарин. – Как вы понимаете, что подходите друг другу? С чем это связано? А если вы проводите много времени вместе, начинаете выстраивать отношения, а потом наступает брачная форма и… ну, ничего не получается?

The free sample has ended.