Read the book: «Избранные стихотворения»

Биографическая справка

Борис Николаевич Алмазов родился 27 октября 1827 года в Вязьме в семье отставного штабс-капитана, участника Отечественной войны. Детство он провел в имении отца в Сычевском уезде Смоленской губернии. В 1839 году Алмазова отдали в 1-ю московскую гимназию; из четвертого класса он перешел в частный пансион Эннеса, а в 1848 году поступил на юридический факультет Московского университета. Алмазов увлекался университетскими лекциями, особенно лекциями Т. Н. Грановского, однако окончить университет ему не удалось; материальные дела отца пришли в упадок, и Алмазов был уволен со второго курса за невзнос платы за обучение.

На почве общих литературных и театральных интересов он сблизился с А. Н. Островским, А. Ф. Писемским, А. А. Григорьевым, Е. Н. Эдельсоном, Л. А. Меем, П. М. Садовским и другими и вошел вместе с ними в так называемую «молодую редакцию» издававшегося М. П. Погодиным журнала «Москвитянин». Любовь к русской истории, русской песне и вместе с тем к патриархальным устоям русской жизни, в том числе религиозно-нравственным, неприязнь ко всему, что было направлено к коренным ее изменениям, – вот что характеризовало «молодую редакцию» и сближало ее со славянофилами. Для Островского это был лишь кратковременный этап его развития; Алмазов остался верен этим устоям на всем протяжении своей литературной деятельности. Под псевдонимом «Эраст Благонравов» Алмазов печатал в «Москвитянине» остроумные фельетоны и журнальные обозрения, полемизируя главным образом с «Современником» Некрасова и вообще с «западниками».

В 1854 году Алмазов поступил на службу в канцелярию попечителя московского учебного округа, через три года перешел в контору московской синодальной типографии, но заработка не хватало даже на скромную жизнь, и в 1861 году Алмазов вышел в отставку. Отныне основным источником существования стал литературный гонорар, и нужда еще более увеличилась и уже не покидала его дома.

После прекращения «Москвитянина» в 1856 году Алмазов принимал участие в разных изданиях. Особенно интересны две его статьи, появившиеся в изданном Погодиным альманахе «Утро», – «О поэзии Пушкина» и «Взгляд на русскую литературу 1858 года». В них содержится немало тонких наблюдений, но в основном они направлены против критики демократического лагеря, в защиту идей «искусства для искусства». Истинный поэт, утверждал Алмазов, «говорит только о том, о чем призван говорить: о боге, красоте, сердце человеческом, – о том, что неизменно, вечно, что нужно для всех веков и народов». И как бы ни были важны стремления к общественным преобразованиям и споры по поводу них, «какие бы прекрасные надежды ни звучали в этом шуме и спорах, от них бежит поэзия, не терпящая никаких хлопот и требований».

Много стихотворений и переводов Алмазов напечатал в «Развлечении», «Русском вестнике», «Заре», «Газете А. Гатцука». В 1861–1862 годах две его вещи (одна из них – «Похороны «Русской речи»…» – включена в настоящий сборник) появились в «Искре». В 1863 году вышел сборник его юмористических стихотворений; в 1874 году более обширное издание стихотворений.

Политические стихотворения Алмазова, а также его произведения на исторические и историко-религиозные темы проникнуты по преимуществу славянофильскими и националистическими идеями. Гораздо большей популярностью пользовалась его юмористика, но и в ней чем дальше, тем все большее место занимает прямолинейная и грубая антинигилистическая тенденция.

Немало сделал Алмазов как переводчик. Он перевел «Песню о Роланде», старинные испанские романсеро, целый ряд произведений Шиллера, Гете, Шенье.

Алмазов умер 3 апреля 1876 года.

Кофей

 
Я сначала терпеть не мог кофей,
И когда человек мой Прокофий
По утрам с ним являлся к жене,
То всегда тошно делалось мне.
 
 
Больше чувствовал склонность я к чаю.
Но записочку раз получаю:
«Завтра утром приди, милый мой, —
Вместе кофей пить будем с тобой».
 
 
В миг всю ложность и все затрудненья
Я постиг моего положенья.
Но закон для меня billet doux ¹ —
На свидание к милой иду.
 
 
Я дорогой дрожу весь заране.
Прихожу. Что ж? Она на диване
Перед столиком чайным сидит —
На спирту сама кофей варит.
 
 
Я не ждал такой дивной картины!
Опустили мы мигом гардины,
Чтоб чей злой и насмешливый глаз
Не заметил бы с улицы нас…
 
 
Опишу ли весь пыл упоенья?!
Всё, что может себе в услажденье,
Когда время свободное есть,
На просторе любовь изобресть, —
 
 
Всё тогда с нею мы испытали.
О, с каким наслажденьем глотали
Жирный кофей мы после того:
Чашек десять я выпил его.
 
 
Она выпила тоже немало
И, прощаясь, мне нежно сказала:
«Друг мой милый, до этого дня
Не любила ведь кофею я.
 
 
Я его с отвращеньем варила,
Но себя той надеждою льстила,
Что охотник до кофею ты, —
И сбылось предвещанье мечты.
 
 
Но чего и в мечтах мне не снилось,
То со мною внезапно случилось:
Прежде кофей я в рот не брала,
А теперь с наслажденьем пила!»
 
 
«Он мне тоже всегда был противен
(Я сказал ей в ответ), о, как дивен
Волканический пламень страстей:
Он привычки меняет людей».
 
 
С той поры полюбил я и кофей.
Весьма часто, когда мой Прокофий
По утрам с ним приходит к жене,
Я кричу: «Дай, брат, чашку и мне».
 

1851

Недовольный

 
Дар прекрасный, дар широкий —
Крепостные мне даны!
Но почто по воле рока
Быть отпущены должны?
 
 
Кто? зачем? к какому черту
Мне дворянство даровал?
Тело приучил к комфорту,
Ум гордыней обуял?
 
 
Цели нет передо мною;
Праздны думы, пуст карман,
И томит меня тоскою
Сложный выкупа туман.
 

1859

Турист

 
Соблазнясь пасп_о_ртов крайней дешевизной,
Все спешат расстаться с дорогой отчизной,
Все спешат оставить родины пределы:
Кто для исцеленья боли застарелой,
«Кто для осмотренья фабрик и заводов,
Кто для истребленья годовых доходов,
Юноша – для пользы и ученых целей,
Франт – для созерцанья милых дам-камелий,
Купчик – поучиться жизни и комфорту
И, привычки предков все отправив к черту,
Получив манеры, заведясь туалетом,
В край родной вернуться ком-иль-фо отпетым.
Словом, все уж нынче прут в края чужие —
Все: купцы, сидельцы, даже цеховые.
При таком движеньи черни самой низкой
Я ль останусь дома, дворянин российский??
Соберу ж скорее с вотчины доходы,
Притворюсь, что болен, что хочу пить воды,
Поручу именье ближнему соседу,
Дам обед прощальный и в Париж уеду.
Изучу там нравы в модном водевиле,
Натолкаюсь вдоволь в скромном баль-мабиле,
Наглазеюсь вдоволь в опере, на бале,
Тысячи посею я в Роше д'Канкале
И на бирже счастье разик попытаю,
Пред лореткой милой в нежностях растаю,
На ее капризы сильно промотавшись,
Всюду натаскавшись, весь поистаскавшись,
Износившись телом, утомлен душою,
Свидеться решуся с родиной святою.
Но весь куш, что спрятан мной на путь возвратный.
Сбуду на дороге я в игре азартной
Немцам – и пешечком поплетусь к Карлсбаду:
Там, изнеможенный, прямо в ванну сяду
И, усевшись в ванну, в сильном нетерпеньи
Буду ждать доходов с моего именья.
 

1859

Неизбежный

Toujours lui! lui partout!

Victor Hugo²

 
Что б ни послали боги нам —
Счастливый случай иль печальный, —
Во всем, друзья, как соль ко щам,
Необходим для нас квартальный.
 
 
Повестку ль с почты принесут
На малый куш иль капитальный, —
Нам денег с почты не дадут,
Коль не подпишется квартальный.
 
 
Хотим ли видеть божий свет
И в путь сбираемся мы дальный, —
Кто даст на выезд нам билет?
Всё он опять, опять квартальный!
 
 
И в скорбный час, когда зажгут
Над нами факел погребальный,
Как нас в заставу провезут, —
Кто нам поверит, коль и тут
Не даст свидетельства квартальный?
 

1859

Женихи

 
Пред испанкой благородной
Двое рыцарей стоят,
Оба смело и свободно
В очи прямо ей глядят.
 

А. Пушкин

 
Пред купчихой благосклонной
Двое фатов предстоят,
Оба в брак вступить законный
Страстью пламенной горят.
 
 
Оба Шармером одеты
С благородной простотой,
Оба прежде – в оны леты —
Всех дивили красотой.
 
 
Оба крепкого сложенья,
Оба в неге возросли,
Но здоровье и именье
В бурной жизни растрясли.
 
 
Оба люди молодые,
Но уж в долг давно живут;
Оба род свой от Батыя
С достоверностью ведут.
 
 
Оба спеси благородной
В сердце огнь святой хранят;
Оба смертию голодной
Жизнь окончить не хотят.
 
 
Брак с купчихой запятнает
Их могучий древний род;
Но геральдики не знает
Голодающий живот.
 
 
Много шуму, много срама
И бесславия их ждет;
Но не славится и яма,
Что у Иверских ворот.
 
 
С этой мыслью неприятной,
Потупляя нежно взгляд,
Пред купчихой необъятной
Оба фата предстоят.
 
 
А купчиха с папироской
Восседает. Дивный вид:
Ну точь-в-точь колосс Родосский
Или просто рыба кит!
 
 
Но на кончике дивана
С дивной ловкостью сидит;
От нее оделавана
Запах на версту разлит.
 
 
Много крупных бриллиантов
На серьгах ее горят
И сердца голодных франтов
Смертью раннею разят.
 
 
«Кто, скажи, любим тобою? —
Деве франты говорят. —
Кто из нас избран судьбою?
Чей удел кинжал и яд?»
 
 
Дева щурится лукаво
И, жеманясь, говорит:
«Я сама не знаю, право, —
Мне как тятенька велит».
 
 
Бич семьи патриархальной,
Сух и хладен как гранит,
Допотопно-колоссальный
Тут же «тятенька» сидит.
 
 
Чай из блюдечка спокойно
Он себе вприкуску пьет,
И довольно непристойно
Пот с чела его течет.
 
 
То вздохнет, то брови сдвинет.
Точно чем-то нездоров,
Точно вовсе он не видит
Двух приезжих молодцов.
 
 
Лишь порой украдкой взглянет
Подозрительно на них
И свой чай опять потянет:
«Нам-де надо не таких».
 

9 марта 1861

Похороны «Русской речи», скончавшейся после непродолжительной, но тяжкой болезни

 
Всё великое земное
Разлетается как дым;
Ныне жребий выпал Трое,
Завтра выпадет другим.
 

Жуковский

 
Пал журнал новорожденный —
Орган женского ума,
И над плачущей вселенной
Воцарилась снова тьма.
Важен, толст, как частный пристав,
Жертва злобной клеветы,
Пал великий Феоктистов
С двухаршинной высоты.
 
 
И с предвиденьем во взгляде
Жертву сам Катков заклал.
«Слава Зевсу и Палладе, —
Он Леонтьеву сказал, —
Слава мышцам Аполлона,
Ратоборца светлых сил;
Он шипящего Пифона
Прямо в темя угодил».
 
 
«Зритель», «День» и «Развлеченье»
И журналов целый полк —
Все сошлись на погребенье,
Чтоб отдать последний долг
Брату, падшему со славой,
Как отчизны верный сын, —
И вломились всей оравой
К Базунову в магазин.
Там, взвалив себе на плечи,
Как священный некий клад,
Хлам останков «Русской речи»,
Их несли в Лоскутный ряд.
У Петровского бульвара
Их догнав, библиофил
«Русской речи» экземпляра
Как диковинки просил.
 
 
С воплем шла толпа густая
Горько плачущих Корш_е_й,
Слезы падали, блистая,
Из бесчисленных очей.
И, смирив свой пыл воинский,
Польско-русский Маколей,
Шел задумчив пан Вызинский —
Хитроумный Одиссей.
 
 
Провожая прах любезный,
Шла редакция-вдова
И причитывала слезно
Прежестокие слова:
«Ах, когда б на деле знала