Read the book: «Дар Асафа и Майи», page 2

Именно эту сказочную картинку точно воссоздавал Асаф. Шарики влекли его в небо, он взлетал и опускался, боролся с неукротимой подъемной силой, пока не плюхался вниз, прямо в торт к Толстякам. Незабываемо!

Сам Чарли Чаплин мог бы позавидовать Асафу».

Среди других характерных партий в репертуаре отца критики особенно выделяли танец Китайского божка. Оригинальный танец в дальнейшем стал самостоятельным номером, как и танец с лентой из балета «Красный мак» Р. М. Глиэра.

Асаф сам так описывает свое выступление: «Во втором акте я танцевал Китайского божка. То я прыгал, вытянув вперед руки и ноги. То, наоборот, делал в воздухе кольцо – тело вытянуто, как лук, так что пятками я почти доставал затылок. То прыжки строились так: одна нога вытянута параллельно полу, другая согнута. И нужно было в восемь прыжков «взять сцену» – сначала в одну, потом в другую сторону. Танец был необычайно труден. Он длился минут пять, но при всей своей выносливости я выдыхался на нем».

Балет «Красный мак». 1927 год

Асаф Мессерер – Китайский божок

Балет «Золушка». Асаф Мессерер – принц, Раиса Стручкова – Золушка

Казалось бы, эпизодические роли, но они давали отцу возможность создавать новации в хореографии. Сколько юмора и одновременно печали он, с природным артистизмом, вкладывал в своего Петрушку в одноименном балете на музыку Стравинского. Так было и в партии Колена в балете «Тщетная предосторожность» Ж. Доберваля, и в партии Франца в балете «Коппелия». В балетной постановке Игоря Моисеева «Саламбо» на музыку А. Арендса Асаф Мессерер танцевал маленькую, но очень эффектную роль Фанатика.

«…Мой Фанатик танцевал шесть минут до исступления, до изнеможения, пока не падал замертво», – вспоминал отец, а моя мама сохранила самое яркое впечатление от выступления отца на премьерном спектакле 1932 года на всю жизнь:

«Он выходил, изможденный, под зловещий заглушенный ритм барабанов. Напряженно ударял себя сжатыми кулаками в грудь, устремив безумный взгляд как бы внутрь себя, прощаясь с жизнью, потом начинался неистовый танец, заполнявший полетами всю сцену Большого театра. Апогеем и финалом танца было самосожжение героя на костре».

Каким запомнился отец в жизни?

Щемяще трогательно вспоминаю о той скромности, с которой отец всегда говорил о себе. И о той фантастической работоспособности и целеустремленности, которые я наблюдал и старался перенять.

Когда я захотел написать об отце в обычной жизни, то решил рассказать то, чего не знают другие, то есть что-то очень личное, порой трудно поддающееся огласке. Например, о его страсти к рыбалке. Тем более что воспоминание окрашено моим особенным чувством к местам моего детства, да и всей жизни – Поленову и Тарусе. И, конечно, Оке. Вся наша жизнь протекала между правым и левым берегом реки. На правом берегу – Поленово, где находился Дом отдыха Большого театра. На левом – Таруса, где продолжалось бытование отдыхающих.

Как и у большинства людей, мои наивные детские воспоминания таят в себе достоверные детали, которые невозможно вспоминать специально, но они самопроизвольно вспыхивают, когда начинаешь говорить о близких. И, быть может, первым таким переживанием было ощущение молчания или, лучше сказать, немногословия, сопровождавшее священнодейство – рыбную ловлю.

Борис Мессерер и Асаф Мессерер. Конец 1940-х

Колесный пароход «Алексин» у дебаркадера на Оке. 1930-е

Прекрасно помню четкие, выверенные движения Асафа, когда на Оке с лодки он забрасывает спиннинг с крутящимся барабаном, намотанной на него леской и плюхающейся на водную гладь блесной с грузилом. А потом жадно наматывает леску в надежде вытащить рыбу, и за ожиданием удачи – разочарование. Иногда леска спиннинга натягивалась струной, и тогда отец старался подвести рыбу к борту лодки, а она, упираясь, противилась. Асаф быстро доставал со дна лодки подсачек и, управляя им в воде, старался загнать в него рыбу. Когда это удавалось, он с торжествующим видом поднимал подсачек в воздух и наслаждался видом серебряной удачи. Отец ловко освобождал губу рыбины от крючка, чем доставлял мне немалые переживания, так как я чувствовал, что рыбе больно, но ничем не мог помочь.

В Тарусе установили административный режим движения по реке лодок, катеров и пароходов. Это диктовалось расписанием, когда на тарусской каменоломне взрывали породу – известняк, необходимый для строительства. И если мы задерживались, то вынуждены были на берегу вместе с лодкой пережидать.

Отец часто был молчаливым и сосредоточенным, но особенно – когда «мы» занимались рыбной ловлей. Наш молчаливый ритуал в лодке соблюдался еще и потому, что нельзя было спугнуть рыбу. Я не очень верил в такую предосторожность, но свято чтил законы рыбной ловли, которым следовал отец. Поэтому наше общение сводилось к минимуму, и многое из того, что необходимо было делать, помогая отцу, делалось интуитивно, я старался ему помочь, молча угадывая его желания. Это молчание царило между нами и объединяло, делало заговорщиками. Но потом, на берегу, мы с удовольствием и неким азартом начинали говорить

Пережидая взрывоопасное время, мы пришвартовывались к лодочному причалу в Тарусе, поднимались немного вверх по Калужской улице и, по обыкновению, заходили в «Чайную». По широкой лестнице мы попадали в довольно просторное помещение буфета. Заведение оправдывало название «Чайная», нам подавали чай в граненых стаканах, поставленных в подстаканники, и котлеты, изготовленные в большей степени из хлебной муки. За соседними столиками сидели сомкнутыми группками мужчины среднего возраста. Я замечал, что их заказ отличался от нашего: там наличествовали водка и соленые огурцы. Сознаюсь, что тогда я немного завидовал такому разнообразию, но отец мой не пил в силу профессии. И я мог лишь завидовать, боясь вслух сознаться в своем чувстве. Тем более что вкуса водки я тогда не знал, моя зависть относилась скорее к происходившему на моих глазах компанейскому общению людей, тогда как мы сидели совершенно изолированными от «народа».

Асаф Мессерер демонстрирует свой уникальный улов на спиннинг

Бывало, что улов достигал трех-четырех голавлей килограмма по полтора весом и столько же окуней примерно такого же размера. Но однажды я был свидетелем подлинного триумфа отца как рыболова. Все началось с того момента, когда случилась невероятно мощная поклевка, и спиннинг буквально вырывался из рук отца. В первую минуту мы подумали, что блесна зацепилась за какую-то корягу. Но события развивались не совсем обычно. Отец интуитивно стал приспосабливаться к тому, как ведет себя рыба. А она причудливо изворачивалась, часто меняя «галсы» своего движения, напористо и сильно натягивая леску, так что катушка крутилась неимоверно быстро в обратном направлении. Асаф стал чрезвычайно серьезен. Я видел его лицо, покрытое потом, он безумно нервничал. Рыба пересиливала старания отца, но, несмотря на метания рыбы, он свободной рукой нашарил подсачек и через несколько попыток поддел рыбину снизу. В какой-то момент он почувствовал себя увереннее. Но рыба выбрала другой маневр: она уходила в глубину, под дно лодки, и тогда отец совершенно терялся и только успевал тревожно следить за катушкой спиннинга – выдержит ли снасть?! Он снова и снова упорно восстанавливал утраченное преимущество. Так продолжалось около часа. Отец все-таки подвел рыбу к борту лодки, и она, извиваясь, блеснула в воде всем своим великолепием невиданного доселе водного чудовища. На отца было тяжело смотреть. Несмотря на атлетическое сложение (хотя он был небольшого роста), отец являл собой тягостное зрелище: весь мокрый от пота, тюбетейка сползла вбок и на затылок… Обессиленный, он попытался поднять рыбину в лодку, но безуспешно. Так мы и двинулись в обратный путь с рыбой «на привязи» в воде внутри подсачека. Ощущение чуда не покидало ни меня, ни отца и действовало на нас гипнотически. Мы были заворожены произошедшим, не произнесли ни слова весь обратный путь, а только смотрели, как неистовствовала рыба в сети. Мне было, как всегда, жаль ее, но на берегу неумолимая отцовская рука вытащила снасть с рыбой и отцепила крючок. Невиданные размеры щуки, а это была она, произвели на немногочисленных рыболовов, удивших с берега, ошарашивающее впечатление. Неизвестно откуда появились весы (безмен), и оказалось, что щука тянет на восемь килограммов! Поймать на спиннинг в Оке такого размера щуку казалось невозможным.

Второй корпус Дома отдыха Большого театра в Поленове. 1930-е

Мы двинулись наверх, к столовой Дома отдыха Большого театра, сопровождаемые по дороге всенародным восхищением. В столовой отец с нескрываемым удовольствием на глазах всех отдыхающих передал ценный улов повару. Все присутствовавшие на этой «церемонии» театральные люди расточали комплименты и восхищались подвигами отца не только на сцене, но и в жизни. Я гордился своей причастностью к происходящему.

Довольно рано я стал замечать некоторую «отдельность» поведения Асафа и его невероятную самодисциплину. Во время отдыха вся артистическая братия определенным образом могла позволить себе раскрепоститься. Отец неизменно продолжал придерживаться строгого режима, установленного раз и навсегда, вне изменений – летом, осенью, зимой, весной. В Поленове на отдыхе я не раз видел, как проходящая мимо танцплощадки, где у станка тренировался Асаф, компания молодых артистов останавливалась в недоумении: «Асаф Михайлович, сейчас же лето – время отдыха! Что вы делаете?» Он не отвечал или говорил что-нибудь шутливое, не слишком обращая внимание на говорящего. Выход танцоров балета на пенсию происходит довольно рано, поскольку эта профессия очень тяжелая по физической нагрузке, а мой отец значительно продлил свою сценическую жизнь благодаря упорным тренировкам и выработанному в течение жизни режиму.

Невозможно не рассказать о нравах, царивших в Поленове в послевоенные годы. В Доме отдыха тогда была атмосфера доброты и дружелюбия. Тепло и с улыбкой вспоминаю о минутах отдохновения и нахлынувшей на всю нашу артистическую братию веселости. Речь пойдет о балеринах «раннего пенсионного возраста», о коллегах моего отца.

Компания сложилась значительная – человек десять. Обычно она направлялась на прогулку вокруг Поленова, по заливным лугам вокруг притока Оки, речки Скнижки. Утреннее время. Трава еще покрыта росой. Предусмотрительно одна из балерин (сестра балетмейстера Игоря Моисеева) надела громоздкие резиновые сапоги. В свое время она была солисткой, знала наизусть все женские партии. Кроме того, обладала незаурядным чувством юмора и юношеским задором, была душой компании. Отец принимал участие в этой прогулке, и балерина, пересыпая речь бесконечными объяснениями в любви к Асафу, решила станцевать для него партию Одетты из второго акта «Лебединого озера». Притом под собственное воспроизведение музыки Чайковского. Она уморительно акцентировала особенности исполнения дирижера Юрия Файера и пародировала манеру танца Майи Плисецкой. Смотреть это было невероятно смешно, если еще представить туалет Ольги Моисеевой: резиновые боты, надетые на голые ноги, подоткнутая небрежно юбка, из-под которой сверкают тяжелые бедра неугомонной балерины, лиф из нескольких невообразимых кофт, голову венчает тюрбан, напоминающий Вавилонскую башню. Все это колыхалось, скакало по густой, мокрой траве в такт «аккордам» Чайковского и прерывалось лишь объяснениями в любви к Асафу. Длился перформанс довольно долго, так как постаревшая актриса время от времени задыхалась, но после паузы старалась завершить начатое.

Анель Судакевич с сыном Борей на руках возле Аббатства – мастерской В. Поленова. 1933 год

Асаф Мессерер. Поленово. 1930-е

Были не только веселые утренние прогулки, но и знаменитые Дни смеха. Вот описание одного из таких праздников. Устроителями выступала наиболее творческая и наиболее талантливая часть артистической молодежи – режиссеры и начинающие артисты. В актерских «капустниках» участвовало все «население» Дома отдыха, независимо от возраста и статуса, но зависимо от пола! Суть Дня смеха состояла в том, что на завтрак в столовую категорически не пускали мужчин. Вход только для тех представителей мужского пола, кто предварительно переодевался в платье или добавлял к своему образу какую-то деталь женского туалета. Созданные фантазией мужчин костюмы выходили весьма диковинными и уморительными. Сам Асаф Михайлович не чурался этой игры, украшая голову причудливым женским головным убором, давая понять, что он солидарен с устроителями праздника и подчиняется правилам этого дня.

Одним из примеров такого переодевания вполне может служить экстравагантная фигура артиста оркестра Большого театра Павла Владимировича Садовского. Огромность и внушительность его облика сама по себе являлась достопримечательностью! А уж Садовский, переодетый в женское платье, – вдвойне! Мое присутствие на этом снимке в скромнейшем образе «молодой девушки» тоже добавляет юмора в эту сцену.

Поленово. Середина 1930-х

Поленово. День смеха. Вторая половина 1940-х

Детские театрализованные праздники были придуманы еще В.Д. Поленовым. Затем, уже в 1930–1940-е годы, они переросли в Дни смеха для отдыхающих.

На снимках присутствует Борис Мессерер

Поленово. 1930-е

Анель Судакевич с Борисом в Поленове

Отличительной, яркой и неповторимой особенностью Павла Владимировича было то, что каждое утро в восемь часов он будил Поленово звуками футбольного марша Матвея Блантера, исполняемого им на трубе – корнет-а-пистон. Марш был слышен не только по всему Поленову, но и по всей округе, включая деревни Митино, Страхово, Бёхово. Садовский превратил это музыкальное «подношение» в действо, ставшее ритуалом начала дня.

Эти страницы проникнуты моим ностальгическим чувством нежности к отцу, к Асяке.

А уж если говорить про отношение к Асафу Михайловичу окружающих, то оно было чрезвычайно дружелюбным, даже сердечным. Да и за что его было не любить? Отец был крайне сдержан на слова, крайне скромен, крайне выдержан. И крайне трудолюбив при этом. Весь коллектив театра звал его, с моей легкой руки, «Асяка». Я даже представить себе не мог, что легкомысленное прозвище, данное мной в детстве отцу, так всенародно приживется.

Воспоминания летнего отдыха в Поленове, не очень четко мной воспроизведенные, стоят у меня перед глазами как эпизоды. Это было передышкой в тогдашней сложной московской жизни.