Read the book: «Шерлок Хоумс рассказы»

I. СКАНДАЛ В БОГЕМИИ

I.

Для Шерлока Хоумса она всегда была «та самая женщина». Я редко слышал, чтобы он называл её как то иначе. В его глазах она затмевала и превосходила весь свой пол. Дело было не в том, что он испытывал к Айрин Адлер чувство, хоть сколько-нибудь похожее на любовь. Все эмоции, а особенно эта, были отвратительны его холодному, точному, но замечательно уравновешенному разуму. Насколько я могу судить, он был совершеннейшей машиной для рассуждений и наблюдений, какую только видел мир, но в роли влюблённого оказался бы в совершенно невыгодном положении. О нежных страстях он никогда не говорил иначе как с насмешкой и презрением. Для наблюдателя они были вещами весьма полезными — превосходным средством, позволяющим срывать покров с человеческих мотивов и поступков. Но для искусного рассуждающего ума допустить подобное вмешательство в собственный тонкий и безукоризненно настроенный темперамент означало внести отвлекающий фактор, способный поставить под сомнение все результаты его умственной работы. Песчинка в чувствительном приборе или трещина в одной из его мощных линз не могли бы помешать ему сильнее, чем сильное чувство натуре вроде его. И всё же для него существовала лишь одна женщина, и этой женщиной была покойная Айрин Адлер, оставившая после себя память весьма неоднозначную и сомнительную.

В последнее время я мало виделся с Хоумсом. Моя женитьба отдалила нас друг от друга. Моё собственное полное счастье и домашние заботы, возникающие вокруг мужчины, который впервые становится хозяином собственного дома, поглощали всё моё внимание, тогда как Хоумс, всей своей богемной душой ненавидевший любые формы общества, оставался в наших прежних комнатах на Бейкер-стрит, погребённый среди своих старых книг и из недели в неделю переходивший от кокаина к честолюбию — от сонливости, вызываемой наркотиком, к яростной энергии собственного острого ума. Он по-прежнему, как и прежде, был глубоко увлечён изучением преступлений и направлял свои огромные способности и необычайную наблюдательность на то, чтобы прослеживать оставленные ими следы и распутывать тайны, которые официальная полиция сочла безнадёжными. Время от времени до меня доходили смутные сведения о его делах: о его вызове в Одессу по делу об убийстве Трепова, о раскрытии странной трагедии братьев Аткинсон в Тринкомали и, наконец, о миссии, которую он столь тонко и успешно выполнил для правящей семьи Голландии. Но, кроме этих свидетельств его деятельности, которыми он делился лишь со всеми читателями ежедневной прессы, я почти ничего не знал о своём прежнем друге и товарище.

Однажды вечером — это было двадцатого марта 1888 года — я возвращался от пациента (к тому времени я вновь занялся частной практикой), и мой путь пролегал через Бейкер-стрит. Когда я проходил мимо хорошо знакомой двери, которая навсегда должна была связываться в моей памяти с моим ухаживанием и с мрачными событиями «Исследования в алом», мной овладело сильное желание снова увидеть Хоумса и узнать, как он использует свои необычайные способности. Его комнаты были ярко освещены, и, едва я поднял глаза, как увидел, что его высокая худощавая фигура дважды прошла тёмным силуэтом за опущенной шторой. Он быстро и возбуждённо ходил по комнате, опустив голову на грудь и сцепив руки за спиной. Для меня, знавшего все его настроения и привычки, его поза и манера поведения говорили сами за себя. Он снова работал. Он поднялся из созданных наркотиком грёз и с жаром взялся за след какой-то новой задачи. Я позвонил, и меня проводили в комнату, которая прежде отчасти принадлежала и мне.

Его встреча со мной не была особенно сердечной. Обычно он и не отличался излишней выразительностью, но, думаю, он был рад меня видеть. Почти не произнеся ни слова, но дружелюбно взглянув на меня, он указал мне на кресло, бросил рядом со мной коробку сигар и показал на шкафчик со спиртным и газоген в углу. Затем встал перед камином и оглядел меня своим необычным задумчивым взглядом.

— Брак вам к лицу, — заметил он. — Думаю, Ватсон, с тех пор как я вас видел, вы прибавили семь с половиной фунтов.

— Семь! — ответил я.

— В самом деле, я бы предположил немного больше. Совсем чуть-чуть больше, пожалуй, Ватсон. И снова занимаетесь практикой, как я вижу. Вы не говорили мне, что собираетесь снова войти в упряжку.

— Тогда откуда вы знаете?

— Я вижу это, я делаю вывод. Откуда я знаю, что в последнее время вы основательно промокли и что у вас крайне неуклюжая и беспечная служанка?

— Дорогой Хоумс, — сказал я, — это уже слишком. Несколько веков назад вас наверняка сожгли бы за колдовство. Верно, что в четверг я гулял за городом и вернулся в ужасном виде, но поскольку я переоделся, я не могу представить, как вы это определили. Что касается Мэри Джейн, она неисправима, и жена уже дала ей расчёт, но и здесь я не понимаю, как вы пришли к этому выводу.

Он тихо рассмеялся и потёр свои длинные нервные руки.

— Это проще простого, — сказал он. — Мои глаза говорят мне, что на внутренней стороне вашего левого ботинка, как раз там, куда падает свет от камина, на коже имеются шесть почти параллельных царапин. Очевидно, их оставил человек, который крайне небрежно соскребал грязь, приставшую к краям подошвы. Отсюда, как видите, мой двойной вывод: вы были на улице в отвратительную погоду, а ваша служанка — особенно злобный экземпляр лондонской девицы, способной резать ботинки. Что касается вашей практики, то если джентльмен входит в мою комнату, пахнущий йодоформом, с чёрным пятном нитрата серебра на указательном пальце правой руки и с выпуклостью на правой стороне цилиндра, показывающей, где он спрятал свой стетоскоп, я должен быть совершенно туп, если не признаю в нём практикующего врача.

Я не мог удержаться от смеха, видя, с какой лёгкостью он объяснил ход своих рассуждений.

— Когда я слышу, как вы объясняете свои выводы, — заметил я, — всё всегда кажется мне до смешного простым, так что я легко мог бы проделать то же самое сам, хотя при каждом новом вашем рассуждении остаюсь в полном недоумении, пока вы не объясните мне свой ход мыслей. И всё же я полагаю, что мои глаза ничуть не хуже ваших.

— Разумеется, — ответил он, закуривая сигарету и откидываясь в кресле. — Вы видите, но не наблюдаете. Разница очевидна. Например, вы неоднократно видели ступени, ведущие из холла в эту комнату.

— Неоднократно.

— Сколько раз?

— Ну, несколько сотен.

— Тогда сколько их?

— Сколько? Не знаю.

— Именно! Вы не наблюдали. И всё же вы видели. В этом и заключается моя мысль. А я знаю, что ступеней семнадцать, потому что не только видел, но и наблюдал. Кстати, раз вы интересуетесь подобными маленькими задачами и были так добры, что записали один или два моих незначительных опыта, возможно, вам будет интересно взглянуть и на это.

Он перебросил мне лист толстой бумаги розоватого оттенка, лежавший раскрытым на столе.

— Пришло с последней почтой, — сказал он. — Прочтите вслух.

Записка не была датирована и не содержала ни подписи, ни адреса.

«Сегодня вечером, без четверти восемь, к вам явится джентльмен, желающий посоветоваться с вами по делу величайшей важности. Ваша недавняя услуга одному из королевских домов Европы показала, что вам можно без опасений доверить дела, значение которых трудно даже преувеличить. Таково мнение о вас, поступившее к нам со всех сторон. В этот час будьте в своей комнате и не принимайте в дурном смысле того, что ваш посетитель может оказаться в маске».

— Это действительно загадка, — заметил я. — Как вы думаете, что это означает?

— Пока у меня нет данных. Теоретизировать до получения данных — серьёзная ошибка. Незаметно для себя человек начинает подгонять факты под теории, вместо того чтобы подстраивать теории под факты. Но сама записка. Что вы можете вывести из неё?

Я внимательно рассмотрел почерк и бумагу, на которой было написано письмо.

— Человек, написавший её, предположительно состоятельный, — заметил я, стараясь подражать методу моего спутника. — Такую бумагу нельзя купить дешевле полукроны за пачку. Она необычайно плотная и жёсткая.

— Необычайная — именно это слово, — сказал Хоумс. — Это вовсе не английская бумага. Поднесите её к свету.

Я так и сделал и увидел большую «E» с маленькой «g», «P» и большую «G» с маленькой «t», вплетённые в структуру бумаги.

— Что вы об этом думаете? — спросил Хоумс.