Read the book: «Секретики»

Name: Секретики
Author: Артём Головин

Артём Головин

Font::

Артём Головин

Секретики

Часть первая

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

Иллюстратор Анастасия Васильевна Воронина

Благодарности:

Анастасия Васильевна Воронина

И если бы я когда-нибудь сдуру завёл личный блог, то начал бы с жёсткого дисклеймера: «Внимание: содержимое может вызвать отвращение у людей с тонкой душевной организацией. Здесь нет хэппи-эндов, только сырая правда, от которой хочется отмыться. Здесь нет ни мудрости, ни вдохновения. И да, если вы привыкли судить по шаблонам, если вы из тех, кто любит делить мир на чёрное и белое, то Макс для вас — стопроцентно чёрный. Так что не теряйте время».

18+

ISBN 978-5-0070-6309-8 (т. 1)

ISBN 978-5-0070-6308-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

СЕКРЕТИКИ

АРТЁМ ГОЛОВИН

Дисклеймер

Данная книга носит развлекательный характер.

Перед вами художественное произведение, в котором реалистично отражены некоторые аспекты современной жизни. В тексте присутствуют:

— сцены употребления табачных изделий;

— эпизоды, связанные с употреблением алкогольных напитков;

— упоминания и сцены, касающиеся наркотических веществ;

— сцены с использованием нецензурной лексики;

— описания сцен насилия (в том числе и сексуального).

Данные элементы служат раскрытию характеров персонажей и развитию сюжета, не пропагандируют употребление вредных веществ и не оправдывают насилие (в том числе и сексуальное). Описанные ситуации являются частью художественного повествования. Автор показывает последствия подобных действий через призму судеб персонажей. Если какие-либо фрагменты могут вызвать у вас дискомфорт, рекомендуем воздержаться от прочтения.

Автор не ставит цель кого–то оскорбить. Все персонажи, события и обстоятельства, представленные в произведении, являются художественным вымыслом. Любые совпадения с реальными лицами, организациями или ситуациями являются случайными.

Книга имеет возрастное ограничение 18+.

Внимание! Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещён и влечёт установленную законодательством ответственность.

Внимание! Курение вредит вашему здоровью.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Пролог

У каждого из нас есть свои маленькие секретики — такие тайные «скелетики в шкафу», которые мы бережно прячем от окружающих. То, чем не хочется ни с кем делиться. Типа того, когда кто-то наделал в штаны в «счастливом» детстве. Или того, как кто–то пукнул или рыгнул в автобусе (нужное подчеркнуть). И мы все несём через жизнь свои паскудные секреты.

Есть моменты, когда хочется открыть душу другу — и бокал пива даёт такую возможность. Дерзайте! Ваши секреты безобидны — они не приносят ни вреда, ни пользы. Отчасти, просто вызывают неприятные воспоминания.

У меня в арсенале есть и секретики, и секреты и кое–что пострашнее. Если о первых ещё можно рассказать в захмелевшей компании, то о последних лучше хранить молчание. Так получилось, что мои секреты выходят за рамки российского законодательства. И если бы кто–то попытался разгадать их, то ориентировки на «страшного меня» появились в большинстве территориальных подразделений моего города.

Попытка — не пытка. Только вот среднестатистический интеллект и моя изобретательность — это как сравнение гусеницы с реактивным самолётом.

Моё имя — Макс Лихолетов. В баре меня непременно выделят: девушки — из интереса, парни — из любопытства (в нынешнем мире пол — просто концепция, а не директива).

Мои волосы тёмные, аккуратно уложенные, с современной стрижкой — короткие по бокам и чуть длиннее сверху, что подчёркивает форму головы. Я ношу густую бороду, усы и щепетильно за ними ухаживаю.

Мои глаза ярко–голубые, выразительные, в совокупности с черными волосами — придают облику особую привлекательность. Строгие, чётко очерченные линии скул и подбородка смягчаются едва заметными ямочками. Этот контраст мог бы сделать моё лицо незабываемым — если бы не борода, надёжно скрывающая его от посторонних глаз.

Мой рост — 183 см, у меня спортивная фигура: я трачу достаточно времени в тренажерном зале. Обожаю стиль Philipp Plein — на моих шортах красуется огромный череп.

Во мне есть что-то, напоминающее античных богов — не столько во внешности, сколько в силе присутствия. Моя харизма не требует демонстрации — она ощущается. И потому люди тянутся ко мне без лишних слов, повинуясь некому внутреннему импульсу.

Кто-то, конечно, скрипит зубами от зависти — или, может, просто ненавидит за мою безупречную уверенность. Таким я, обычно, рекомендую заняться самоанализом (возможно, они найдут там ответы на свои вопросы — и поймут причины своей злости).

При моей яркой внешности я бы мог быть медийной личностью, но нет. Я не коуч и не паршивый блогер, как кажется на первый взгляд. Нет-нет, я совсем не публичный человек, хоть и люблю производить впечатление.

Я — врач. Хирург в областной больнице.

Мои коллеги-мужчины меня побаиваются и считают высокомерным — мне это безразлично. Зато никто не лезет с душеспасительными разговорами.

Я в восторге от своей работы. Я — профессионал с перфекционистским шиком. И да, у меня особый взгляд: неважно, кто ты, — делай дело на отлично. Иначе зачем вообще браться? Разумеется, есть и другие мнения. Больше всего забавляют те, кто считает, что достойная зарплата — это не результат работы, а аванс за намерения. Сидят такие, сложив руки, с недовольной рожей: «Платите больше — тогда будем стараться». Но если тебе не хватает, почему бы не уйти в другое местечко? Зачем тогда здесь портить воздух и волножопиться на тему нехватки денег?

В своё время мне пришлось вкалывать, чтобы выйти на достойный доход. Сейчас катаюсь на приличной машине, которая по нынешним меркам стоит как студия в Подмосковье, отдыхаю с размахом и ни в чём не испытываю нужды. А ещё я не заражён той потребительской чумой, от которой страдает большинство. Не гонюсь за новинками — в отличие от стада, которое меняет телефоны по щелчку маркетологов.

Мои любовницы единодушно заявляют: я — мистический единорог. Настоящий мужик, которого давно следовало бы внести в Красную книгу как исчезающий вид.

Увы, реальность такова: настоящих мужиков с крепким стержнем нынче днём с огнём не сыщешь. Большинство выросло под крылышком у мамки-няньки — из-за чего не научились быть самостоятельными и ответственными. Амбиции — как у Наполеона, а возможности — на уровне дошкольника. В лучшем случае они способны лишь к биологическому воспроизводству, но и тут не демонстрирует достойных качеств.

Или вот так: дура методично грызёт мозг нормальному мужику. У неё в голове простая схема: раз он взял её в жёны, значит, его личность аннулирована. Теперь он обязан существовать исключительно ради неё и потомства.

Алло́, женщина, успокойтесь. Рабство давно отменили.

Я таких называю «особями» или «статистами»: есть видимость, нет содержания. И пол не важен.

Статист пока не состоялся как личность — и дело не в материальном достатке или дипломах. Статист ещё не прошёл путь внутреннего взросления. И пока он (она) не разберётся со своими слабостями и не заставит себя вырасти — так и будет болтаться в состоянии вечного подростка.

Останется серой массой. Никем.

Но кто же такой я?

Я не статист точно, но и не человек. Я — что-то другое. Я — за пределами этого всего.

А всё вокруг — не более чем искусная иллюзия. Эти «лица» рядом — просто маски, надетые на публику. И да, практически каждый делает то же самое, переступая порог дома. В итоге мы живём в мире подделок: никто никого не знает по-настоящему. Да и себя-то человечек не знает — тонет в собственных страхах и комплексах, как в болоте.

Мне очень давно стало очевидно: я не принадлежу этому миру — ни его «людям». Я мог бы попытаться быть «нормальным», но тьма во мне сильнее. Тьма породила меня. Мог бы я быть другим? Вероятно. Если бы в моей жизни была любовь, если бы всё было легко…

Если бы судьба тогда, в детстве, выбрала для меня иной путь. Всё могло сложиться иначе.

Но она не выбрала. И «если бы» — лишь пустые слова.

Я многое помню из своего детского возраста. И то, что я помню, большинство предпочло бы стереть из памяти — как кошмарный сон.

В моей жизни тьма не была случайностью, она была закономерностью. Наверное, я действительно был рождён, чтобы сеять хаос и смерть — после такого резюме даже дьявол бы сказал: «Ну ок, ты победил».

У меня просто не осталось выбора: можно было притворяться «нормальным» и исчезнуть или принять свою природу.

Я выбрал честность перед самим собой.

Глава 1

Москва

Ноябрь 2015 год

— … Этот день полон солнца. Перед глазами — река: вода несётся стремительным потоком, а напротив — высокий берег, густо укрытый сочной зеленой травой. Я замираю у кромки песчаного пляжа. Песок белый, раскалённый, податливо проседает под ступнями. Я смотрю на свои ноги и на то, как песчинки проскальзывает сквозь мои пальцы.

В песке — маленькие рыбные чешуйки; на солнце они вспыхивают, как золотые блёстки. Полуденное солнце нещадно жжёт кожу на плечах и макушке, но лучи приносят спокойствие и безмятежность.

«Сыночек…» — зовёт нежный женский голос. — «Солнышко, иди к маме, не стой у воды».

И я мчусь на её зов, переполненный радостью. Она подхватывает меня, кружит в объятиях, прижимает к себе — и я вдыхаю её запах: неуловимо цветочный, такой родной. Мы смеёмся, и в этот миг мне кажется, что я счастливее всех на свете.

На песке — полосатый плед, на нём — термос, бутерброды с колбасой и сыром. Играет радио на батарейках. Я не понимаю, что за песня звучит, слова мне ещё незнакомы, но мелодия врезалась в память.

Я вижу, как из реки, рассекая сверкающие брызги, бежит высокий, загорелый мужчина. Но мне не страшно — это же папа. Он приближается, весело разбрызгивая воду и я, заливаясь смехом, увёртываюсь и бросаюсь прочь.

А потом мы с папой копаем ямку, куда я кладу яркий жёлтый цветок с камешками. Сверху мы накрываем эту композицию стёклышком и засыпаем песком. Папа сдувает песок со стекла, и я смотрю в маленькое окошко. Это — наш с ним секретик. Наш подземный мирок.

«Дети! Идите кушать!» — снова зовёт она, и я верчу головой по сторонам, пытаясь понять, где эти дети. Кого она имеет введу? Ведь я единственный и любимый сын…

…и затем я просыпаюсь.

— Каждый раз, когда твоя мама зовёт к столу?

— Да, каждый раз.

На против меня — сухопарый высокий молодой мужик в свитере с оленями. На его плечи накинут белый халат. На носу — аккуратненькие тоненькие очки, светлые волосы взъерошены.

Мы — в ординаторской у кофемашины. Оба — с пластиковыми стаканчиками, в которых плещется остывший напиток. Его зовут — Митя. Если официально — Вихрин Дмитрий Евгеньевич, врач — психиатр. Работает в отделении реанимации и интенсивной терапии. Если у кого–то «протечёт котелок» (коморбидные состояния, острые психозы на фоне соматических болезней) он тут же прибежит на помощь.

Митя слушает с таким видом, как будто я ему пересказываю квантовую механику на языке Майя. Мы дружим с мединститута и у нас сложился своеобразный ритуал: я рассказываю сны, а он разбирает их с позиции «профессионала».

— Яркий солнечный день — символы жизненной энергии. Мама, её голос и объятия — воплощение безусловной любви, защищённости и базового доверия к миру. Папа, игра у воды — образ отцовской заботы и радости, принятия ребёнка через совместную игру. Это всё подчёркивает целостность семейной картины, — умничает друг.

На мгновение он замолкает и отхлебывает из стаканчика напиток.

— Повторяющиеся сны — сигнал: психика «зациклилась», пытаясь вернуть чувство безопасности. Это так?

— Ты мне скажи, ты же психиатр, — забавляюсь я.

— Ну твой вопрос про «других детей» вскрывает важный паттерн: ты дистанцируешься от идиллии, типа это не для тебя.

— Как интересно!

— Ты как бы подсознательно сомневаешься, что тебя «достаточно» для семьи.

— Проще говоря, ты толкуешь о том, что я пытаюсь вернуться в то время — ради равновесия? — поддел я друга.

— Это ты сказал… Похоже на правду? — Митя сосредоточенно протирает очки.

Скорее делю себя на «того счастливого ребёнка из сна» и «нынешнего взрослого», который уже не чувствует себя частью никакой семьи.

— Блин, сегодня столько историй заполнить нужно. Рехнусь. — Митя испускает глубокий и трагический вздох, как герой античной драмы, раздавленный бременем судьбы.

— Эпикризы, направления — вот и всё стихотворение.

— И всё–таки, Макс, а ты когда ни будь чувствовал себя «лишним» в семье?

— Никогда. — с непринуждённой лёгкостью солгал я.

Друг смотрит мне в глаза, улыбается и пытается разгадать, как сложную головоломку. Но даже не представляет, сколько слоёв нужно пройти, чтобы добраться до сути. Каждый мой жест, каждое слово — как маска, идеально подогнанная под ситуацию. Он думает, что видит меня, но видит лишь отражение, которое я позволяю увидеть. Он ищет логику, причинно-следственные связи, пытается выстроить портрет на основе наблюдений. Но я — лабиринт без выхода, Митя может бродить по моим коридорам, но никогда не найдёт центр.

Ты никогда не узнаешь, кто я, потому что я и сам не до конца знаю это…

— А сон говорит об обратном…, — друг продолжает развивать тему, как будто слышит мои мысли.

Я задумчиво смотрю в окно. Небо сегодня серое и мрачное. Митя бы сказал, что меня терзает меланхолия. Не совсем верное определение. Такая погода раньше придавала мне энергии и сил. Я любил угрюмые зимние метели ровно так же, как и майскую грозу, когда всё громыхало и разверзалось.

Но не сегодня. И дело не в банальной сонливости — я не просто хотел спать. Кажется, я достиг той легендарной стадии выгорания, которую в умных статьях описывают красивыми фразами вроде «эмоциональное истощение» (а в жизни это просто «всё заебало»). Сегодня сила иссякла окончательно. Батарейка показала «0%».

Эти все разговоры не для исцеления — мне нужно понять, насколько тонко я скроен, чтобы никогда не попадаться. А он не понимает — и не поймёт — кто я и что мной движет. Митя не поможет осмыслить мои желания, увидеть в них не аномалию, а закономерность. Он застрял в своём примитивном фрейдизме и копошится в прошлом. Ему не под силу разглядеть моё Чудовище, и он не сможет дать пищу для настоящих размышлений.

— Слышал, сегодня утром А321 «Когалымавиа» разбился?

— Угу.

— Предыдущая крупная катастрофа была в 2008 году, вроде. Тогда в Перми разбился Boeing 737–500 авиакомпании «Аэрофлот Норд», выполнявший рейс из Москвы.

— 7 лет… — мой голос прозвучал нарочито грустно.

— Жесть. Я изучал статистику. На самолётах поэтому и не летаю. — Митя театрально закатил глаза — с таким усердием, что его лицо вытянулось ещё сильнее. Так он выражал всю глубину своего скепсиса.

— Не ты ли мне говорил, что нужно бороться со своими страхами? Вот сел бы на самолёт и полетел на Кубу, например!

— Ага, и по пути помер бы от панических атак.

Я сделал ещё глоток кофе, медленно поставил стаканчик на стол и смерил его взглядом.

— Хм. Ты точно психиатр? Что–то у тебя слишком много «индивидуальных психологических особенностей».

Друг на мгновение замер, потом рассмеялся, но я видел — за этим он пытается скрыть укол самолюбия.

— Пошути ещё, что у психиатра должен быть свой психиатр.

— А разве не так?

— Ладно, шутник, — сказал он уже серьёзнее. — Видишь ли, когда каждый день имеешь дело с чужими «тараканами», свои начинают казаться симпатичными. Это просто моя изюминка.

— О, великий и ужасный повелитель нейронов! — я изобразил реверанс. — О мудрейший диагност душ и сортировщик диагнозов! Простите, не до оценил вашего всевидящего ока психодиагностики!

Он нахмурился, но не обиделся — знал, что я не со зла.

— Так. Мне пора приступать к прямым обязанностям. — засуетился Митя. Поправил халат и потёр руки.

— Точно. Тоже пойду домой собираться. Отдохнуть хочу.

«Может пожелать тебе хорошей смены и спокойной ночи?» — в голове промелькнула ехидная мысль.

— Пока.

Я вышел из здания на улицу. Стерильный запах и безликие коридоры остались позади. По пути встретил знакомых. Дежурные и пустые улыбки: «Как дела?», «Со смены?», «До скорого». Слова скользят по поверхности, не задевая глубины. Кто-то шёл на работу, а кто-то покидал её. Нескончаемый цикл жизни.

На улице было промозгло и сыро. Поздняя осень… Решил срезать путь через дворы. До метро ещё далеко. В голове стоял глухой гул, хотя внешне я казался спокойным, ничем не выделялся.

В осени своя эстетика — жёлтые и красные краски, можно сказать, праздник цвета и вместе с тем — тихое увядание природы. Время «осенних шедевров» в соцсетях: все ложатся в листву, позируют и улыбаются. А то, что под ногами всё загажено собачьими сюрпризами, — это так, мелочи. Красота требует жертв.

Тем временем у организма идет перестройка — период, когда он ещё не адаптировался. Световой день сокращается — привет, дефицит серотонина и мелатонина. Результат предсказуем: хандра, бессонница и желание валяться на диване вместо работы. Для медиков начинается адище — повальные обострения хронических заболеваний, ОРВИ, грипп и прочие радости. Иммунитет сдаёт позиции — ловите простуду на лету. А на закуску — депрессия или апатия в комплекте.

Но даже несмотря на это, мне нравилась осень. Когда–то нравилась.

А с недавних пор я стал ненавидеть это время. Пора признать, я пребывал в раздражении — таком глубоком, что даже привычные радости этого пёстрого мира не задевали души. Круассан с латте на завтрак? Не радует. Отсос подружки — радует только в момент эякуляции.

Эта пустота точила изнутри, не давая покоя. А потом накатывало невыносимое желание проявить себя, обнажить секрет, который горит во мне. Всё остальное теряло смысл. Хотелось совершить то, что наконец принесёт покой. Хотя бы временный.

Я прекрасно понимал, что происходит. Моё Чудовище проголодалось — и больше не довольствуется фантазиями. Раньше ему хватало призраков в моей голове — теперь оно требует плоти и криков.

Я пытаюсь договориться с ним: «Рано. Не все переменные учтены. Риск превышает выгоду. Нужно выждать». Но оно не слушает, игнорирует логику. Оно пожирает меня изнутри, словно Ланганьеры, разгрызающий реальность в романах Кинга. И я почти растворяюсь. Остаётся только его гул. Но оно не осознаёт ключевой истины: мы с ним — не примитивные хищники. Мы обладаем интеллектом, стратегией и изяществом. Спонтанность — удел слабых. Мы же — архитекторы ужаса.

И я иду домой, погружённый в вязкий кокон собственных мыслей. Воздух уже несёт предчувствие холодов — тот едва уловимый металлический привкус, что проникает под кожу и заставляет внутренности сжиматься.

Иду и испытываю одновременно и спокойствие, и раздражение. Это моё фирменное сочетание в последнее время. Снаружи — безупречная маска ледяного безразличия, внутри — клубок натянутых нервов.

Как в одном теле, в одном разуме могут уживаться две такие противоположности? Я давно перестал искать логику там, где царит хаос. Пусть слабые пытаются разложить всё по полочкам. Я же вижу в противоречиях систему: не беспорядок, а особую гармонию. Я не плыву по течению хаоса, а задаю ему направление.

И вдруг я вижу её — высокую, худенькую девушку с длинными тёмными волосами в синем пуховике. На спине — вышит кроваво-красный тюльпан. На голове — капюшон. Из-под капюшона выбиваются чёрные волосы и развеваются на ветру. В руке — телефон; она размахивает им, как маятником. Её ногти выкрашены в нежный цвет — то ли зелёный, то ли бирюзовый, — в темноте не разглядеть. Лишь свет от экрана телефона время от времени озаряет их. Вокруг — ни души. Поздно и темно.

Мир исчез. Остался лишь цветок — кричащий и манящий. И это сладкое, почти болезненное ожидание… как перед кульминацией: томительное, жгучее и полное трепета.

Неизбежное.

Она шла быстрым шагом в нескольких метрах впереди.

Я почувствовал, как Чудовище притаилось перед броском: влечение было иррациональным и непреодолимым. В одно мгновение я отрекся от всех своих слов о выжидании и осторожности.

Гул в голове исчез, оставив после себя кристальную ясность.

Вот сейчас.

Тюльпан.

Весь мой мир сосредоточился на ней. Впереди я заметил глухой двор — попасть туда можно было через арку, если пройти мимо парковки. И если Тюльпан держит путь туда, то это неимоверная удача для меня.

Я почти поравнялся с ней и вдруг заметил: она не такая худенькая, как показалось вначале. Видимо, игра света и тени скрыли истинные очертания. А может пора проверить зрение?

Мы свернули в арку, в мгновение ока я оказался рядом. Мне хотелось повалить её на землю, заглянуть в глаза — увидеть в них желанную истину, впитать ее ужас, ощутить абсолютный контроль над ее жалкой жизнью.

Она, очевидно, почуяла угрозу — мгновенно оценила мой манёвр. Резко развернулась ко мне лицом, движения отточенные, без суеты. Первый удар пришёлся в плечо — резкий и хлесткий. Второй — в грудь, выбивая воздух. Не дав опомниться, она рванулась вперёд, обхватила мою шею рукой, затянула удушающий. А потом методично начала наносить удары коленом в живот, один за другим, точно под дых.

Я запаниковал.

Она швырнула меня на землю и наступила на лодыжку, сломав её, как мне показалось вначале.

«А–а–а!», — заорал я от шока.

Боль пульсировала, не давая сосредоточится, но нужно было уносить ноги.

Потому что Тюльпан, уложив меня, побежала через арку в сторону подъезда. Нет, она не кричала, не звала на помощь, но можно было быть уверенным на все сто процентов — она вызовет ментов.

Я поднялся, прижался к стене, прислушиваясь. Вроде тихо. В глазах темнело от боли, но страх гнал вперёд. Рванул к метро. Быстро пересёк улицу, юркнул в подворотни. Благо путь до станции — по прямой несколько сотен метров, можно пройти и по дворам. Поднял воротник так, как будто бы мне было холодно.

Старался не хромать и это далось мне очень тяжело: нужно было заставить себя не обращать внимание на адскую пытку и не зацикливаться на эмоциях. Просто идти. Хоть каждый шаг и отдавался болью…, я всё-таки мог наступать на ногу. На одежде — грязь, а к спине приклеились земляные ошмётки и пожухлые листья. Но это всё было уже второстепенно.

Отряхивая одежду на ходу, я шёл вперёд — уверенно, твёрдо, не теряя самообладания. В целом справился. Так и ушёл. Лодыжка — не сломана. Скорее всего, это сложный вывих с повреждением тканей. Разберёмся. К врачам обращаться нельзя.

В голове была только одна мысль: «Что за дешёвый фарс, Макс?»

А ведь я выверял каждую деталь с маниакальной скрупулёзностью — маршруты и алиби… Каждое движение было отточено до микрона — это и было моё превосходство над хаотичным миром. Контроль — значит власть. Месяцы подготовки, месяцы ожиданий. И после стольких усилий, чтобы вот так обосраться на ровном месте?

Не знаю, звонила она в полицию или нет. Давала показания, были ли на меня ориентировки. Не знаю. И не хочу знать.

Я еле приполз домой — побитый как собака, раздавленный собственными неудачами, жалкий и взбешённый. От мысли, что всё всплывет наружу было дурно. Даже если списать всю эту хрень на «досадное недоразумение» — ну, перепутал человека, хотел слегка обнять (или напугать/разыграть) — коллеги всё равно начнут шептаться.

Человечки любят устраивать цирк из чужих проблем — главное, чтобы было «почесать языки». Не думаю, что моё эго выдержит такое отношение.

Лодыжка горела огнём.

Снял обувь с предельной осторожностью — не потому, что боюсь боли, а чтобы не нарушить драгоценную диагностику. Уселся, приподнял конечность, оценил визуальные эффекты: сильный отёк, с пугающими багровыми разводами.

«Плохо, — подумал я, — катастрофа».

Кончиками пальцев начал методично прощупывать зону вокруг сустава. Лёгкие надавливания, затем чуть сильнее, ища точку максимальной болезненности. Если бы был перелом — понял бы сразу.

Осторожно надавил на подошву, передавая усилие вверх по ноге. Никаких острых вспышек боли — значит, целостность кости, скорее всего, не нарушена.

Медленно попытался вращать стопу — сначала в одну сторону, потом в другую. Ограничение есть, боль не резкая, но сильная. Онемения нет. Но есть чрезмерная подвижность.

«Связке пиздец», — с циничной удовлетворённостью заключил я. Приложил лёд, зафиксировал ногу эластичным бинтом. Заказал в Маркете голеностопный ортез.

Пришлось соврать на работе: сказал, что у родственника обнаружили тяжёлую болезнь, чтобы взять отпуск. Коллеги, разумеется, пребывали в тихом (а точнее, очень громком) негодовании — ведущий хирург выпал из графика. Я уже морально готовился к тому, что на меня наведут порчу. Но всё это необходимо было ради того, чтобы хоть ненадолго перевести дух. Процесс восстановления займёт до хрена времени.

Чёрт!

Тюльпан так и не попала в мой букет. И не узнала моих секретов.

Но этот урок я усвоил навсегда.

Несколько дней я прозябал в постели, изображая из себя недееспособного инвалида: заказывал еду на дом, задёрнул шторы плотнее могильной плиты и предавался примитивным радостям — дрочил, жрал и спал. К финалу второй недели деградации вид у меня был соответствующий: бомжатина, переживший апокалипсис.

«А почему бы не довести образ до совершенства?», — подумал я с саркастической усмешкой. И решил, что буду отращивать усы и бороду. Предусмотрительность не помешает. Вдруг та дылда меня запомнила? Борода эффективно поменяет облик: теперь даже при внимательном взгляде вряд ли можно будет уловить сходство — черты «смазаны», а пропорции искажены. Это первое.

Второе открытие: я не так силён, как думал. Это не просто неудача — это провал. Все эти годы я гордо считал, что мой главный актив — мозг. Реальность оказалась совершенно не такой. Пора засучить рукава и подтянуть физическую форму, чтобы в критической ситуации не стать обузой для самого себя. Как в этот раз.

«Никогда, ни при каких обстоятельствах, — твердил я себе, — ты не должен больше попадаться, Макс. Это твоя установка».

Дни складывались в недели, а боль от травмы постепенно теряла свою остроту, превращаясь в фоновый шум. Но даже это не облегчало жизни: после отпуска возвращение к двадцатичетырехчасовому рабочему дню на ногах выматывало до предела. Я приползал домой с ощущением, что каждый рабочий день превратился в изнурительный бег по кругу.

Но самое тревожное происходило внутри. Моё Чудовище всё ещё было со мной. Оно больше не бушевало, не требовало немедленного действия. Оно гудело от досады, правда не так громко, потому что осознавало, насколько близко мы были к провалу.

Теперь оно учится ждать — терпеливо, расчётливо, почти интеллигентно. И в этом новом, сдержанном голоде было что-то гораздо более опасное, чем в его прежней безудержной ярости.

Спустя полгода боль в лодыжке заметно уменьшилась — из сильной превратилась в глухую и монотонную (было ощущение, что кто-то методично постукивал изнутри ржавым гвоздём). Но полностью не исчезла. Сустав по-прежнему был расшатан: при резком движении или долгой ходьбе нога предательски подворачивалась, и тогда волна раздражения прокатывалась по всему телу — не столько от физической боли, сколько от унизительных воспоминаний о той встрече.

Я привык к этой пытке, научился её игнорировать — как игнорируют назойливый шум за стеной. Почти перестал замечать. Почти. Но иногда лодыжка напоминала о себе тихим, упрямым нытьём — как напоминание о тех безрассудствах и тупости, которые чуть не стоили мне жизни. Фиксатор я ненавидел, но он давал стабильность, поэтому я надевал его каждое утро. Слабость нельзя показывать. Даже себе.