Read the book: «Эпитафный контур. Том 1. Падение Геспера»

Глава 1

Порода ударила без предупреждения — сухим толчком снизу, как будто астероид под нами перевернулся во сне на другой бок.

Я стоял на коленях в чистильном рукаве, в тесной каменной кишке, куда взрослый не пролезал плечами, и выскребал щёткой пылевую корку с решётки вентиляционной головки. Толчок пришёл через колени, через ладони, через зубы. Потом сверху посыпалось. Сначала мелочь, шорохом, по каске и по спине, и я ещё успел подумать, что пронесёт, — а потом свод рукава сел. Не обвалился, не рухнул со взрывом, как я потом придумывал себе в снах, а именно сел, тяжело и почти лениво, как садится усталый человек на нары, и звук был не грохот, а выдох. Плита легла поперёк кишки в трёх шагах позади меня и отрезала меня от штрека вместе со светом.

Тьма получилась полная. Не ночная, не барачная, где всегда тлеет дежурная лампа над дверью, а сплошная, каменная, без единого волоска света. Я задышал часто, маска тут же залипла на вдохе — фильтр, забитый ещё с прошлой смены, не пускал воздух, когда его рвёшь горлом. Я рванул её с лица. Это было запрещено. Пыль в рукаве стояла такая, что я почувствовал её на зубах раньше, чем сделал вдох, — мучнистая, сладковатая, с привкусом железа. Дышать было всё равно нечем и с маской, и без.

Кричать я начал не сразу. Сначала я пополз назад, упёрся ладонями в осевшую плиту и толкал её, как будто десятилетний раб весом с два мешка каши мог сдвинуть кусок астероида. Потом полз вперёд, к головке, и там кишка сужалась до того, что я застрял плечами и понял, что дальше хода нет и не было никогда, рукав слепой, он кончается решёткой. И вот тогда я закричал. В породу, в пыль, в темноту, в забитую решётку — туда, где по ту сторону камня шёл штрек, ходили люди и был воздух.

Никто не отозвался.

Я знал почему. Смена в разгаре, конвейер грохочет, а чистильные рукава глушат звук лучше любой ваты — нас туда и посылали потому, что там можно было орать хоть до разрыва горла, и никто не слышал, как ты скребёшь и как ты ноешь. Помню, как я лёг щекой на камень. Внизу, у самого пола, воздух был чуть живее — тонкий сквозняк тянул из-под решётки, из вентиляции, и я лежал, ловил его ртом и считал собственные вдохи, потому что больше считать было нечего.

На сорок третьем вдохе по плите ударили снаружи. Три раза, с расстановкой. Железом о камень.

Я вздрогнул так, что приложился затылком о свод. Три удара — пауза — и снова три. Ровные, спокойные, как всё, что он делал. Я ещё не знал, что это он. Я вообще ничего не знал, я был десятилетним куском ужаса, зажатым в каменной кишке, но я сообразил главное: стучат — значит, ищут. Значит, надо отвечать. Я нашарил щётку и заколотил черенком по решётке головки, часто, взахлёб, без всякого ритма.

Стук снаружи оборвался. Потом ударили один раз, твёрдо. Я замолчал. Один удар — пауза. Я ударил один раз в ответ. Два удара. Я ответил двумя, уже понимая: меня учат говорить. Первый мой разговор через камень, азбука из двух слов — «жив» и «жди», — и по сей день это самый честный язык, какой я знаю. В нём нельзя соврать. Либо стучишь, либо нет.

Дальше было долго. Наверное, полсмены, но в темноте время не идёт, а стоит на тебе, как порода. Снаружи скребло, звякало, порода потрескивала, и каждый треск я слушал всем позвоночником: если плита сядет глубже, ей понадобится место, и местом буду я. Потом у нижнего края плиты продрался серый волосок света. В щель просунулся ломик, покачался, ушёл, посыпалась крошка, щель стала пальцем, ладонью, головой кошки. В неё заглянул свет фонаря, а за светом — глаз.

Глаз посмотрел на меня. Я к тому времени доплелся и лежал у самой плиты, нос к щели, к сквозняку.

Он не сказал ни слова. Ладонь легла в щель, повернулась пальцами вниз и медленно опустилась. Я знал этот жест, он показывал его в бараке: дыши тихо, не мельтеши. Потом ладонь ушла, и снаружи снова заскребло — размеренно, слой за слоем, как чистят головку: не рвать, не спешить, снимать по чуть-чуть, пока не поддастся всё сразу.

Вытащил он меня за лодыжки, волоком, когда щель у нижнего края стала с меня шириной. Протянул через крошку и пыль, как протягивают мешок, поставил у стенки штрека, посветил в лицо, в один глаз, в другой. Штрек стоял пустой. Никто больше не пришёл. Конвейер в двухстах шагах грохотал как грохотал, смена шла своим ходом, и падение свода в слепом чистильном рукаве не остановило в этом мире ничего вообще. Только один человек заметил, что меня нет, посчитал в голове рукава и пошёл по ним со своим ломиком — молча, никого не спросив и никому не доложив.

Тихий был старше меня на год и ниже на полголовы. Своего имени он не помнил, а может, и не имел никогда, а Тихим его звали за то, что он не разговаривал. Не потому что не умел, — я слышал раз или два, как он бормочет во сне, и это были слова, — а потому что разучился. Его привезли на шахту раньше всех нас, и к моему прибытию он уже не помнил, когда в последний раз говорил с кем-то, кто отвечал бы ему. Раб не разговаривает с породой. Порода не отвечает. Через это молчание он прошёл так далеко, что возвращаться, видно, не стало смысла.

У нас вообще было бедно с именами. Имя — вещь хозяйская: в учётах мы стояли номерами со списком навыков, а номер не имя, номером не окликнешь через штрек. Поэтому друг друга мы звали тем, что от человека оставалось. От одного осталась хромота — он был Костыль, старший по нашему отсеку. От другого — привычка всё выменивать. От Тихого осталась тишина.

Он отряхнул меня, коротко, жёстко, ладонью, как выбивают фильтр о край бака. Потом поднял с пола мою щётку, сунул мне в руки и кивнул на соседний рукав. Я уставился на него, как на умалишённого. У меня тряслись колени, я только что лежал заживо похороненный, мне полагалось — я не знал, что мне полагалось, но что-то же полагалось человеку, который чуть не умер. Плакать. Сидеть. Чтобы пожалели.

Тихий ждал, глядя на меня своими спокойными, чуть красными от пыли глазами. Потом показал пальцем на осевшую плиту, на меня, на пустой штрек — и развёл руками.

Это означало: никто не видел. И следом, тем же пальцем, — на воображаемый список у себя на ладони, и черта поперёк.

Это означало: не сделаешь норму — попадёшь в список. Я уже знал, что это за список. За недобор нормы у нас снимали пайку, за два недобора подряд ставили на чистку той самой дыры в конце жилого отсека, одной на сорок человек, а за три — вносили в перечень к управляющему, и что было в том перечне дальше, никто вслух не говорил. Плита, севшая на мальчишку в слепом рукаве, никого наверху не интересовала. Норма интересовала всех.

И я пошёл во второй рукав со своей щёткой. Колени тряслись первые полчаса, потом перестали — телу надоело бояться, тело хотело есть. Вот и вся жалость, какая мне полагалась, и, честно сказать, она была лучше жалости настоящей: настоящая размягчает, а эта учила скрести.

Скрести Тихий меня тоже выучил — ещё в первую мою неделю, когда я в кровь снял кожу с обеих ладоней, потому что давил на щётку, как давят со страху, всем весом. Он тогда присел рядом, забрал у меня щётку и показал: держать не в кулаке, а в пальцах, у самого основания черенка, и вести не от плеча, а кистью, углом ворса, и не жать, а слушать, как корка сама трещит под щетиной. Нож входит сам — эту науку я узнаю много позже и по другому поводу, но началась она там, в шахте, со щётки: ничего в этом мире не надо продавливать силой, всему есть угол, под которым оно поддаётся.

Ел он так же, как чистил. Нам давали миску каши раз в смену, кусок хлеба и через день — белковую пасту, серую, техническую, от которой на голодный желудок выворачивало. Новенькие глотали её первой, торопясь, и бежали потом к дыре. Тихий ел кашу медленно, до половины, потом пасту, маленькими порциями, вминая её в оставшуюся кашу, потом остальное. Хлеб не ел вовсе — уносил. Я, когда понял его порядок и перенял, перестал маяться животом. А про хлеб долго не понимал, пока однажды не увидел ночью, как он грызёт свой сухарь под одеялом, в темноте. Хлеб был единственным, что здесь можно было отложить. Каша прокисала, паста была ничьей радостью, а сухарь лежал за пазухой и ждал. Он был не еда. Он был завтра. Единственная вещь, которой раб мог владеть, — кусок завтрашнего дня, спрятанный у сердца.

После смены был бак. У бака снимали фильтры и выбивали их о край — стук стоял, как град по железной крыше, сорок человек выколачивали из резины и ваты серую муку, которой дышали восемь часов, — потом полоскали в воде, поверх которой та же мука уже лежала тонкой плёнкой, и ставили мокрые фильтры в чужие маски, для другой смены. Пыль, которую я выбивал вечером, к утру была в чьих-то лёгких. Все это знали. Никто об этом не говорил. Говорили о еде.

Ещё у бака в тот вечер к Тихому подкатил Мена — из тех, от кого осталась привычка всё выменивать. У Мены водились сокровища: половинка лезвия, огрызок мыла, сапожная жила, и он вечно ходил вдоль очереди, высматривая, у кого что завелось.

— Слышь, — сказал он, кивая на щётку с обмотанным черенком. — Махнём? Мыла отрежу. Твоя-то вон какая справная, обмотанная, а казённая — она и есть казённая, тебе всё одно другую выдадут.

Тихий даже головы не повернул. Домотал фильтр, выбил его о край бака — раз, два, — забрал щётку под мышку и пошёл к нарам.

— Немой, а жадный, — сказал Мена в его спину, без обиды, уже щупая глазами очередь дальше.

— Дурак ты, Мена, — отозвался от бака Костыль, не оборачиваясь. — Мыло смылится за месяц. А ей ещё людей переживать.

Я тогда решил, что Костыль сказал про щётку. Теперь думаю — не про неё.

— Опять пасту дали, — сказал Костыль в тот вечер, пристраивая свою ногу на нарах так, как она у него гнулась. — Праздник у хозяев, не иначе. Эй, копчёный. — Это уже мне: я в тот день вылез из рукава серее прочих. — Говорят, тебя приложило?

— Не, — сказал я.

— Ну и правильно, — согласился Костыль, глядя мимо меня на Тихого. — Кого приложило, тех в списке черкают. А ты вон целый какой. Везучий.

Он всё понимал, Костыль. Он был старший по отсеку не потому, что его назначили, а потому, что он дольше всех тут не умирал и знал цену каждому слову в докладе наверх. В его отчёте за тот день не было ни севшей плиты, ни мальчишки в рукаве, ни раба с ломиком, ушедшего с точки без приказа. Была норма, сданная отсеком полностью. Норму он выправил тоже сам — раскидал мой недобор по трём старшим, и никто из троих ему слова не сказал. Не из доброты. Из арифметики: сегодня плита села на меня, завтра сядет на любого, и каждый хотел, чтобы в его день отсек тоже промолчал.

Ночью я не спал. Лежал и слушал, как отсек дышит — сорок глоток, кашель старших, у которых пыль уже жила в груди насовсем, скрип нар, гуд вентиляции. Тихий лежал через проход. Он спал, как работал, — тихо, экономно, на спине, руки на груди, и я смотрел на него и чувствовал в груди такое, чему у меня тогда не было слова. Мне было тепло. Кто-то посчитал рукава и заметил, что меня нет. Впервые за десять лет моей жизни моё отсутствие было кем-то замечено не по списку.

Я тогда не знал, что тепло в груди — самая дорогая вещь в жизни раба, и что платить за неё придётся не сразу, но обязательно.

Платёж пришёл через месяц с небольшим, ночью, как всегда приходило всё казённое.

Свет ударил по глазам поверх сна. Дежурная лампа так не бьёт — это были фонари, два, злые, шарящие. В проходе между нарами стояли двое. Не наши надзиратели, тех мы знали по шагам, — чужие, в дорожной одежде, и у одного в руках светился планшет со списком. Отсек проснулся весь и разом, как просыпаются рабы, — без звука. Сорок человек лежали и смотрели из темноты, и никто не спросил, кто такие, потому что вопросы здесь стоили дороже ответов.

Двое шли вдоль нар медленно. Фонарь тыкался в лица, планшет сверял. У пятых нар от двери остановились.

Палец упёрся в Тихого.

Он встал сразу, как будто и не спал. Может, и не спал. Постоял секунду, глядя на них снизу вверх, — маленький, на полголовы ниже меня уже к той зиме, старше на год, старее на сто лет, — потом наклонился, вытащил из-под нар свой мешок, где было всё его имущество: маска, обмотки, ложка. Сухарь, я знал, лежал у него за пазухой. Всегда лежал.

Я сел на нарах. Не решил сесть — тело само поднялось, как тогда, в рукаве, когда оно само толкало плиту. В горле у меня стоял вопрос, детский, глупый, самый главный: куда. Куда вы его ведёте. Он ваш по списку, ладно, тут всё чьё-то по списку, но скажите хотя бы куда, на какую шахту, на какой срок, под какое небо, — чтобы было что положить за пазуху вместо сухаря.

Тихий повернул голову и посмотрел на меня.

И ладонь его, у бедра, коротко повернулась пальцами вниз и опустилась. Дыши тихо. Не мельтеши.

Последний его жест мне — тот же, что через щель под плитой. Только теперь по другую сторону камня оставался он, а откапывать было нечем: против списка нет ломика, против планшета не настучишь азбукой из двух слов.

Он прошёл между нарами со своим мешком — мимо Костыля, который смотрел в потолок и дышал ровно, мимо меня, — и не оглянулся. Даже в дверях, где все оглядываются, где сама дверь просит обернуться, — не оглянулся. Я много лет потом говорил себе, что это был знак: он знал, что его переводят, а не пускают в расход, потому и шёл спокойно, кто идёт умирать — тот оглядывается. Я и сейчас иногда себе это говорю. Помогает средне.

Дверь закрылась. Фонари ушли. Отсек полежал ещё минуту без звука и задышал по-прежнему: казённое приходило, казённое ушло, не за тобой — спи, завтра смена.

Утром на его нарах не было ничего, кроме щётки. Той самой, с черенком, обмотанным по трещине проволокой и тряпкой, — он мотал сам, я видел, как он это делал, неспешно, виток к витку, как делал всё. Щётка была казённая, сдавать её полагалось на инструментальный пост, и то, что она лежала здесь, значило одно: он оставил её нарочно. Взять с собой не мог — казённое с точки не выносят, это статья. А оставить, кому — мог.

Я забрал её раньше, чем отсек встал на пересчёт. Своя щётка у меня была хуже — черенок короче, ворс сбит. Я сдал на пост свою.

Вот и всё наследство, какое один раб может оставить другому: правильный угол, порядок еды, кусок завтрашнего дня за пазухой и щётка с обмотанным черенком. Больше он мне не оставил ничего — ни имени — вспоминать, ни могилы — знать наверняка, ни даже голоса, чтобы хоть голос его потом забывать. Я работал его щёткой до самого перевода со стылой той шахты и выбил ею, наверное, тонну серой муки из фильтров, которыми дышали чужие мне люди.

А тепло из груди я выскреб. Оно держалось за рёбра крепче пылевой корки, и возни с ним вышло не на одну неделю. Но я выскреб его тем же манером, какому он и учил: не давить, не рвать, а слушать, где трещит, и снимать по чуть-чуть. К зиме, когда чужие фонари снова пришли в отсек со списком, я смотрел на них уже спокойно, из темноты, как смотрел весь отсек. Палец в ту ночь упёрся не в меня.

Но однажды — я знал это, лёжа в темноте и дыша тихо, как учили, — однажды список дойдёт и до моего номера. За мной тоже придут ночью, посветят в лицо, сверятся с планшетом, и я встану, возьму мешок и пойду не оглядываясь, и какой-нибудь мальчишка с соседних нар будет смотреть мне в спину со своим глупым горячим «куда» в горле.

Интересно только одно: что к той ночи останется от меня самого — и как меня будут звать те, кто останется?

Глава 2

Я был рабом, сколько я себя помню.

Хозяина я почти не видел. Его никто из рабов не видел, или видели, но не помнят. Нас приобретали еще в младенчестве. Покупали — вещи, предметы, статус. Но нас именно приобретали.

Почему это называли таким словом, я так и не понял. Слишком красиво для торговли детьми. Хотя детьми мы были только по возрасту, по факту же — рабы, так что игрушек, ласки и, что там еще есть у детей, мы не знали. Все, что у нас было, — это работа, работа, хотя снова нет… за работу платят…

Хозяин был человеком с двумя кораблями и долями в десятке предприятий, и я был одной из его мелких статей расхода. Он покупал рабов оптом и не занимался нами лично. У него были управляющие, у управляющих — свои учёты, и раб в этих учётах не имел имени, только номер и список навыков. Меня перекидывали туда, где в данный момент кому-то из его партнёров нужны были руки. На неделю, на месяц, на полгода. Я успел поработать в стольких местах, что к восемнадцати годам знал этот мир лучше, чем знают его те, кто ездит по нему с документами.

Знать миры изнутри — отличный навык. И, естественно, я им воспользовался.

Я не помню, как меня купили. Мне говорили, что мне было около года, и что я был из какой-то партии, которую привезли с окраинной колонии, где не справлялись с долгами за воду. Родителей я не помню и не знаю, были ли они у меня в том смысле, в каком бывают у обычных людей. Первое, что я помню, — большое помещение, где было много таких же маленьких, как я, и женщина с усталым лицом, которая нас кормила. Не мать. Просто та, кому за нами поручили смотреть. Её не было в следующем моём воспоминании, была другая, и я понял довольно рано, что люди, которые смотрят за тобой, меняются, и привыкать к ним нельзя.

Лет с четырёх нас начинали использовать. Маленькое тело — маленькая польза, но и она годилась. Нас сажали отбирать мусор на сортировочных линиях, где взрослому было неудобно нагибаться. Заставляли таскать мелкие детали на сборке, носить воду, убирать в тех местах, куда взрослого посылать было дорого.

Именно тогда я понял одну простую вещь, которую потом не забывал ни разу. Я не был человеком. Я был предметом, который умеет ходить.

Я научился не обижаться.

Лет с семи началась настоящая работа. Нас распределяли по местам, где требовалась рабочая сила на долгий срок. У управляющих были списки, в списках — возраст, рост, вес, физические способности, и по этим спискам нас рассортировывали. Я оказался жилистый и выносливый, такими заполняли тяжёлые производства. Что-то во мне, видимо, терпело лучше, чем у других, потому что меня никогда не сбрасывали на лёгкие места. Меня кидали туда, где было хуже всего.

Первое такое место я помню плохо. Это была какая-то перевалка грузов на малой орбитальной станции, я таскал ящики до середины смены и засыпал стоя после. Там я пробыл недолго, несколько месяцев. Потом меня перевезли на корабле-перевозчике в другой сектор.

Корабли-перевозчики я помню лучше. Нас грузили в трюмы. Не как рабов на тех кораблях, которые возят рабов на продажу, — тех держат в цепях, как скот. Мы были рабочая сила, перегоняемая с одного объекта на другой, и с нами обходились чуть мягче. Нас просто запирали в отсеке, кормили раз в сутки и оставляли спать на полу. Трюмы были разные. В одном было холодно, и мы лежали кучей, чтобы греть друг друга. В другом пахло какой-то химией, от которой у меня выступала сыпь на шее. В третьем я впервые увидел кого-то, кто умер в пути. Мальчика лет девяти, тощего, его нашли утром, и никто не знал, от чего именно он умер — то ли от болезни, то ли просто не выдержал.

На перевозках я узнал одно правило, которое потом спасало меня много раз. Никогда не привязывайся. Ни к людям, ни к месту, ни к привычке. Всё, к чему ты привык, у тебя отнимут через неделю, или через месяц, или через полгода. Будешь привязан — будет больно каждый раз. Не будешь — просто перейдёшь в следующее место, как переходит в новую ячейку номер в списке.

Было несколько особенно запоминающих мест. В них я просуществовал дольше, чем в остальных. Именно поэтому они оставили в моей памяти максимально яркие воспоминания.

Шахты.

Меня отправили туда, когда мне было около тринадцати. Астероид в поясе, у которого даже номера не было, только буква и цифра в корпоративной картотеке. Там добывали руду, в которой был какой-то редкий металл, нужный для чего-то важного, — мне не говорили, а я и не спрашивал. У раба нет права на вопросы. Над рабочей площадкой стоял купол. Большой, низкий, из серого пластика на металлических рёбрах, накрытый поверх жёсткого реголита. Под куполом держали давление и подавали воздух, чтобы можно было работать без скафандров — скафандры стоили дорого, а мы стоили дёшево, и хозяевам было выгоднее накрыть нас всех общей крышей, чем одевать каждого в отдельную. Воздух под куполом был плохой. Его прокачивали через те же фильтры, что и в жилых модулях, и фильтры не справлялись.

Шахты шли внутрь астероида как ходы в гнилом яблоке. Широкие у входа, узкие к концу, в самой глубине — лаз, в который взрослый человек протискивался боком. Туда посылали детей и подростков. Нас было много. Нас было не жалко.

Буровые машины шли первыми, вгрызались в породу, разламывали её на куски, выбирали жилу руды, шли по ней, пока жила была толстой. Но руда в астероиде лежит не ровным слоем. Она уходит вглубь прожилками, узкими рукавами, которые разветвляются, сужаются, становятся всё тоньше.

Там, где жила становилась узкой, машина вставала. Ей не хватало места, и расширять под неё лаз было бессмысленно — вся окрестная порода была пустая, её пришлось бы дробить и вывозить десятками тонн ради нескольких килограммов металла. Невыгодно. Дешевле послать туда двоих подростков.

Мы туда и шли. С молотками, с зубилами, с маленькими ручными бурами, которые работали от переносной батареи. Лежали на боку в узком рукаве, долбили породу в полуметре от лица, дышали собственной пылью, собирали осколки в мешок, выползали назад, тащили мешок к подъёмнику. Возвращались. И снова туда же. Рукав шёл глубже, мы шли за ним, и с каждым метром лаз становился уже, и с каждым метром было труднее развернуться обратно.Машина стоила денег. Мы — нет.

Потом мы чистили буровые головки, они забивались пылью, и если их не чистить, они перегревались и ломались, а ломать дорогое оборудование верный билет на свидание со смертью. Ломалось оборудование — умирал раб. Все просто. Отличное правило, вгрызшееся внутрь моего мозга на всю жизнь. Чистили руками в перчатках, которые быстро рвались, мы выковыривали из головок спёкшуюся массу из пыли, масла и каменной крошки. Это масса была горячей, и она воняла. Это был первый запах, который я научился не замечать. Потом научился не замечать другие. Все остальное, к нему можно было привыкнуть — тьма или яркий свет, тишина или шумы, холод или жара, но вот запах… от него выворачивало наизнанку, и он оставался с тобой навсегда.

Пыль от породы была самой опасной. Тонкая, как мука, и серая, она висела в воздухе под куполом постоянным облаком. Лучи прожекторов в ней становились видимыми — ты шёл по шахте, и впереди тебя дрожал серый столб света, в котором плавали частицы. У нас были респираторные маски, но плохие, дешёвые. Резина на них рассыхалась, прилегание к лицу было неплотное, и пыль заходила под край у подбородка, у переносицы, у щёк. Фильтры никто не менял вовремя — запасных не хватало, их выдавали по норме, и норма была меньше, чем надо. Старшие рабы, те, кому было за двадцать, ходили с чёрными губами и с кашлем, который не проходил. Я понимал, что со мной будет то же, если я проживу столько. Я не был уверен, что проживу.

Мы чистили фильтры вручную. Снимали их после смены, стучали ими об край бака, выбивали пыль, промывали в воде, в которой пыль уже плавала тонкой плёнкой сверху. Потом эти же фильтры ставили в другие маски и отдавали новой смене. Пыль, которую я выбивал в восемь утра, к обеду была уже в лёгких у другого. Мы все это знали и не говорили об этом.

Со мной в шахте работал Тихий. Он был на год старше меня, на полголовы ниже, и он почти не говорил. Разучился. Его привезли сюда раньше, и когда я прибыл, он уже не помнил, когда разговаривал последний раз с кем-то, кто ему отвечал. Мы работали бок о бок, чистили одни и те же головки, таскали одни и те же контейнеры. Он показал мне, как держать щётку, чтобы не срывало кожу с ладони. Показал, как дышать через нос, чтобы пыль оседала в носу, а не в лёгких. Показал, где в жилом отсеке можно сесть так, чтобы тебя не видела камера. Он ничего не говорил при этом. Просто делал, и я смотрел и повторял. Это было всё, что он мне дал, и это было немало.

Однажды его забрали. Ночью, как всегда делали. Пришли двое с фонарями, посмотрели в список, указали на него, он встал и пошёл. Он даже не оглянулся. Я думаю, он знал, что его переводят, а не убивают, — иначе он оглянулся бы. Может быть.

Еда была раз в смену, через восемь часов. Миска каши, кусок хлеба, иногда белковая паста, которая была не едой, а чем-то техническим. Воду давали по норме, и нормы не хватало, так что мы пили из тех же баков, в которых отмачивали фильтры. Знали, что нельзя. Пили.

Туалет был в конце жилого отсека. Одна дыра на сорок человек. Когда она засорялась, её чистили те, кто в этот день чем-то провинился. Я чистил её дважды. Первый раз — потому что уронил контейнер с рудой и половина просыпалась на пол, и управляющему это не понравилось. Второй раз — потому что смотрел на него дольше, чем положено. С тех пор я на них вообще долго не смотрел.

Я пробыл там полтора года. Потом меня перевели.

Второе место было орбитальная скотобойня.

На одной из внутренних колоний кто-то решил, что выращивать скот в пониженной тяжести дешевле, чем на поверхности. Построили несколько крупных станций — цилиндры, которые вращались, чтобы создавать подобие тяжести, но не полной, а вполовину. В такой тяжести скот рос быстрее, ел меньше и меньше болел. По крайней мере, так было на бумаге. На самом деле скот болел, только по-другому.

Я попал туда в пятнадцать лет. Меня поставили в разделочный цех. Это был большой зал, потолок в двадцати метрах, вдоль стен — конвейеры, крюки, рельсы, по которым ехали туши. В центре зала — столы из серого металла, и на этих столах работали мы. Ножи, пилы, шланги. Холодный пар, от которого зябко, и горячий пар, от которого липко. Всё одновременно.

Нож мне показывал как ставить человек по имени Сарн. Он был из взрослых рабов, лет сорока, здоровый мужик с руками как весла и с сеткой шрамов по предплечьям — от собственного ножа, который иногда срывался на своей же руке. У Сарна не хватало двух пальцев на левой — оторвало на пиле, много лет назад. Он остался в живых, потому что успел зажать культю и не дал себе истечь, и потому, что управляющий решил, что обучать нового дороже, чем лечить старого. Сарн был за главного над нами, молодыми. Он меня учил. Первое, что он сказал, когда я встал у стола: нож входит сам, давить не надо. Если давишь — значит, тупой, значит, точи. Я повторял это про себя весь первый день. Нож входит сам. Давить не надо.

Сарн был из тех рабов, которые провели в одном месте столько, что почти стали частью его. Он уже не помнил, был ли у него хозяин, или он просто всегда был при скотобойне. Он не хотел никуда больше. Он говорил, что ему тут спокойно — работа понятная, мясо есть, спать есть где. Я тогда не понимал, как можно не хотеть уйти. Потом стал понимать. Потом опять перестал.

Животных забивали на верхнем ярусе. Оттуда они к нам приезжали уже мёртвые, подвешенные за ноги, и с них ещё капало. Наша работа была — разделать. Сначала шкура, потом внутренности, потом мясо по частям. Я резал долго, и к концу смены у меня болело всё — плечи, спина, кисти, шея. Кисти болели больше всего, потому что нож в них входил восемь часов подряд, и к концу пальцы отказывались разжиматься. На ночь я клал руку между коленей и разгибал её другой рукой, палец за пальцем.

Паразиты.

Вместе с животными на станцию попали и их паразиты — в шерсти, в коже, в подстилке. Отделять одного от другого при завозе не стали. И на станции паразиты нашли идеальные условия: тепло, влажность, плотное содержание скота, одни и те же животные рядом друг с другом поколение за поколением. Они размножились и закрепились.

Поэтому скот, которого там растили, был больной. В этой половинной тяжести у животных нарушалось что-то с иммунитетом, и на них селилось всё подряд. Вши, приспособленные к этим животным. Размером с ноготь. Они сидели в шерсти плотными гроздями, и когда мы снимали шкуру, они разбегались по столу, по рукам, по полу. Нас предупреждали не трогать их голой кожей, но у нас всегда где-то была голая кожа — то рукав задрался, то перчатка порвалась. Через неделю у меня на запястьях были красные дорожки. Через месяц я к ним привык.

Почему паразитов не выводили? Я слышал — пытались, локально. Но это не помогло. Паразиты просто переходили в другую часть стада, или в другие отсеки. Для полной санитарии им было необходимо утилизировать весь скот, который находился на станции, и на неделю закрыть ферму, пока проходит обработка помещений. Никто делать этого, естественно, не собирался. На ферме были тысячи голов, и им было легче привезти рабов и закрыть на паразитов глаза.

Были ещё черви. Они жили в кишках животных, и когда мы вскрывали брюхо, они вываливались вместе с остальным. Длинные, белые, тонкие, как нитки. Они двигались. Мы сгребали их в специальные баки, баки увозили на сжигание. Однажды я не успел отскочить, и мне на ботинок упала горсть. Они заползали под штанину. Я стоял посреди цеха и орал, и никто не подошёл, потому что у всех была смена и останавливаться было нельзя. Я сам их стряхнул, через минуту. С тех пор я не кричал ни разу в жизни. Ни от чего.

А ещё там был нижний уровень. Под разделочным цехом — стоки, куда уходило всё, что не пошло в мясо. Кровь, внутренности, содержимое кишечников, шкуры, кости. По трубам это уходило в утилизатор, но трубы часто забивались, и их чистили. Эту работу давали тем, кого хотели наказать, и тем, у кого не было выбора. У меня не было выбора. Я чистил эти трубы шесть раз за тот год.

Я пробыл там год и два месяца.

Третье место было хуже.

Орбитальная станция, жилой комплекс. Большая, на двадцать тысяч человек постоянного населения, и ещё столько же приезжих. Богатая станция, по меркам того мира, — там жили инженеры, врачи, торговцы средней руки, семьи, дети ходили в школу, у каждой семьи был свой отсек с окном. На верхних уровнях — магазины, парки с настоящей зеленью, кафе, где подавали еду, похожую на еду, а не на то, что я раньше ел. Всё это я видел только издалека, мельком, когда меня вели через технические коридоры.

Работа моя была внизу. В самой нижней части станции — кольцо сервисных уровней, куда обычные жители не спускались никогда. Там шли все коммуникации. Трубы с водой, трубы с воздухом, трубы с отходами. Стоки от двадцати тысяч человек сходились в большой системе и уходили в переработку. Но между «сходились» и «уходили» было много промежуточных узлов, и эти узлы забивались.

Моя работа была — чистить.

Я был худощавого телосложения, хоть и высоким. Это считалось преимуществом для той работы. Меня посылали в трубы, в которые упитанный или средней комплекции не пролез бы.

Защитный костюм у меня был дешёвый. Не настоящий, а что-то вроде плотного комбинезона с маской. Швы пропускали. Я узнал это в первый же день, когда вылез из трубы, и по моему плечу текло что-то, что попало под ткань через шов. После смены нас мыли. Не ради нас — ради остальных. Если бы нас не мыли, мы бы разносили по станции заразу, а хозяева теряли бы на этом больше, чем экономили. Общий душ на восемь человек, таймер, пять минут еле тёплой воды, которую гоняли по кругу через фильтр и подавали снова. Мы стояли голые плечом к плечу и тёрли себя жёсткими щётками, которые висели на цепях от стены, чтобы никто не унёс. Я тёр то место на плече, куда попало, сильнее всего. Таймер щёлкал, вода отключалась, нас выгоняли. Потом в бараке я сидел на краю нар и ковырял это место ногтем ещё долго, и мне казалось, что оттуда всё равно запах. Может быть, и вправду шло. Может быть, только казалось. Разницы тогда уже не было.

В трубах было темно, и я работал с налобным фонарём. Луч у фонаря был узкий, и я видел только то, что прямо передо мной. Это было к лучшему. Засоры состояли из всего. Из волос — их там были огромные клочья, чёрные, слипшиеся, похожие на мёртвых животных. Из жира — он налипал на стенки слоями, как жёлтый воск, и его приходилось скрести. Из одежды — кто-то спускал в унитазы вещи, которые не должны быть в унитазах. Из того, что спускают в унитазы в норме.

А иногда из того, что не спускают даже в норме.

А ещё там водились крысы. Я не знаю, откуда они взялись на орбите, и долго об этом не думал, а потом однажды подумал, и всё стало просто. Крысы прибыли с людьми. С первыми грузами, в ящиках с крупой, в контейнерах с тканями, в мешках, которые таскали строители, когда станцию ещё только собирали. Достаточно одной беременной самки, чтобы через два года на сервисных уровнях жили сотни. А грузов на станцию приходило по нескольку в неделю.

Их пытались травить. Наверху, на жилых уровнях, где жили нормальные люди, санитары работали исправно — там никто никогда не видел ни одной. Жильцы верхних этажей думали, что крыс на станции нет. Им так было удобнее думать. На средних уровнях крысы уже водились, но осторожные, прячущиеся, учёные ядом. А на нижних, куда санитары не спускались, потому что это было уже наше дело, — там крысы ходили в открытую. Они не убегали, когда я заходил в трубу. Они отходили в сторону и смотрели. У них были чёрные шкуры — светлых давно не осталось, их было заметнее в полумраке, их ловили первыми, и порода отобралась сама собой.

Ядов они уже не боялись. Те яды, что у нас были, на них почти не действовали, крысы успели привыкнуть за поколения. Новые стоили денег, а хозяева станции на нас денег тратить не хотели. Проще было держать их численность в каких-то рамках и не доводить до того, чтобы они полезли наверх. Этим мы и занимались, в том числе. Я доставал их из засоров крюком, иногда живых, иногда мёртвых, иногда полумёртвых. Полумёртвые кусались, и укус у них был плохой, с инфекцией, с долгим нагноением.

Один из наших умер от такого укуса. Его звали Пек, он был старше меня на пару лет, спал через два места от меня в бараке. Крыса укусила его за запястье — он полез в засор без перчатки, потому что перчатка прорвалась и ему лень было идти за новой. Через день запястье распухло. Через три — рука до локтя стала красной, с чёрными прожилками, идущими вверх по вене. Он ходил работать ещё два дня, потому что пропустить смену было нельзя. На четвёртый он уже не встал. Его отнесли в медицинский отсек — лечить уже было некого, отнесли, просто чтобы он умер не на нарах и не пачкал общее пространство. Я заходил посмотреть на него один раз. Он не узнал меня. Он смотрел в потолок и бормотал что-то, и изо рта у него текло. Я постоял минуту, потом ушёл. Через день его место занял новый, помоложе, с испуганным лицом, которое потом, через месяц, стало таким же, как у всех нас.

Бояться крыс я перестал быстро. Они были такие же жители станции, как я. Только им повезло чуть больше — их хотя бы не заставляли работать.

Там я пробыл два года.

От меня пахло. Я это понимал. В душе я тёр себя жёсткой мочалкой, менял одежду — мне давали новую раз в неделю, — но запах всё равно оставался. Он впитался в кожу, в волосы, в то, как я дышал. Я перестал его чувствовать на себе, но чувствовал на других рабах, которые работали там же. И я знал, что от меня — так же. Когда меня водили по верхним коридорам, люди отходили. Не специально, а рефлекторно. Прижимали нос к плечу. Отворачивались. Я смотрел на пол.

Я научился в это время одной вещи, которая потом спасала меня много раз. Я научился исчезать. Не физически. Я научился быть так, как будто меня нет, — не смотреть, не говорить, не дышать заметно, не двигаться лишний раз. Когда ты так стоишь, люди перестают тебя видеть. Ты становишься частью стены, частью коридора. Это единственное, что у раба есть своё, — умение пропасть.

Вот так я жил. Шахты, скотобойня, стоки. И между ними — ещё десяток мест, которые просто сливались в один продолжительный кошмар. Корабли-перевозчики, ремонтные доки, лаборатории, где меня сдавали в аренду на опыты, фермы, мусорные комплексы, приёмные узлы мелких станций. Меня таскали по всему сектору, и я видел изнанку почти всего, что там было. Я знал, откуда берётся вода, куда уходят отходы, как выглядит мясо до того, как его едят, и как выглядит богатый дом снизу, с той стороны, откуда его не видно гостям.

Я терпел.

Вот чем судьба наградила меня сполна. Терпением. И, возможно, именно поэтому я сейчас жив, если это можно назвать жизнью, а не выживанием.

Терпение — странная штука. Мне долго казалось, что это добродетель. Что те, кто терпит, — хорошие люди, а те, кто не может терпеть, — слабые. Потом я понял, что это не так. Терпение — это навык. Ему учат, как учат держать нож или тащить контейнер. Тебя бьют, пока ты не научишься не дёргаться. Тебя унижают, пока ты не научишься не отвечать. Тебя кидают в такое, от чего нормального человека вывернет, и держат там, пока тебя не перестанет выворачивать. Это и есть терпение — состояние, в котором ты больше ни на что не реагируешь.

И я доучился. К той поре я был самым терпеливым человеком из всех, кого знал. Меня можно было поставить в любое место и оставить там, и я бы работал, ел то, что дают, спал там, где дают, и молчал. Я был идеальным рабом. Мой хозяин, тот, которого я не видел, наверное, был мной доволен, если вообще обо мне знал.

А потом меня украли.

Глава 3

Как крадут раба? А как крадут ведро или лом: пришли, взяли, унесли — у вещи не спрашивают.

Звучит смешно, но я и правда думал, что крадут только ценности. Оказалось, в таких, как я, тоже был кто-то заинтересован. Хотя мне больше показалось, что заказ был — насолить моему хозяину, а мы оказались просто попутным товаром.

Это было ночью. Я спал в бараке на нижнем уровне, как спал все два предыдущих года, — на нарах, на тонкой подстилке, укрывшись одним и тем же одеялом, которое уже не помнило, какого оно было цвета. Проснулся я от того, что в коридоре было тихо. Обычно в коридоре всегда какой-то шум — насосы, вентиляция, шаги смены, которая идёт на верхние уровни. А тут была тишина, и эта тишина была неправильная. Я лежал с открытыми глазами и слушал. Через минуту что-то щёлкнуло в двери барака — не привычный звук разблокировки, которым нас будили утром, а другой, короткий, металлический. Дверь открылась не с той стороны.

Их было шестеро. Они вошли тихо, с оружием, которое я раньше не видел близко, — компактным, с глушителями. Пахнуло от них холодом шлюза и чужим кораблём — другой смазкой, другим воздухом, не нашей станционной кислятиной. Я до сих пор помню этот запах: так для меня пахла перемена участи. Один из них поднял руку, и все остановились. Он посветил фонарём по нарам, прошёлся лучом по лицам. Мы лежали, никто не дёргался, никто ничего не спрашивал. Раб, который прожил в этом мире хоть несколько лет, знает: если в комнату вошли с оружием, самое правильное — не двигаться. Движение — это повод в тебя выстрелить. Неподвижность — повод подумать.

Главный из них что-то сказал двоим своим. Нас начали поднимать и выводить в коридор.

Нас провели по сервисным коридорам наверх, в грузовой ангар. Там стоял небольшой корабль, не похожий на обычные грузовики, которые швартовались у нижних доков. Этот был ниже, компактнее, с закрашенными бортами — без логотипов, без номеров, гладкий. Позже я узнаю, что такие корабли называют «серыми» и что на них не возят официальных грузов. Нас загнали в трюм. В трюме было тесно, холодно, и по полу тянулись ребристые полосы металла, на которые было неудобно садиться, но мы всё равно сели, потому что стоять не было сил. Дверь задвинули. Через минуту под нами загудело — корабль отшвартовывался.

Мы не понимали, что происходит. Никто из нас. Один, постарше, спросил шёпотом у другого, что это. Тот пожал плечами. Кто-то предположил, что нас просто перевозят в другое место, как всегда перевозили. Другой сказал, что если бы это был просто перевоз, приходили бы управляющие, а не люди с оружием. Третий молчал. Я тоже молчал. У меня было странное ощущение — какой-то пустой ясности, как будто я уже умер и теперь наблюдаю, что будет дальше. Я думаю, это было оцепенение от того, что сломался привычный порядок. Раб живёт в очень жёсткой сетке правил, и когда эта сетка вдруг рвётся, раб сначала не понимает, как дышать.

В трюме, в первый час, рядом со мной сел тот, что постарше, — из наших, с нижних уровней. Он единственный из всех решился говорить.

— Слышь. Как думаешь, куда нас?

— Не знаю.

— На рудники, наверное. Или на органы. Говорят, крадёныши на органы идут.

— Не знаю, — повторил я.

— А чего ты такой спокойный тогда?

Я не ответил. Объяснять было долго, да и нечего: я не был спокоен. Я просто давно выучил обращаться со страхом, как с водой из пайка, — жечь его только на то, на что можешь повлиять. На запертый трюм влиять было нечем, и мой страх лежал во мне сухим, неистраченным, аккуратно сложенным до случая. Сосед мой этого не умел. Он жёг свой страх всю дорогу, вслух, шёпотом, перебирая рудники, органы, ямы, и к концу полёта от него осталась мокрая дрожащая оболочка. Я слушал его и запоминал: вот так делать не надо.

Мы летели часов двенадцать. Нас не кормили и не давали воды. В трюме был угол, в который можно было отойти по нужде, и мы по очереди отходили туда, и пахло там уже через час так, что хотелось дышать ртом. Один из нас в какой-то момент начал плакать — без голоса, без звука, просто по лицу у него текло. Я на него не смотрел. Я смотрел в пол.

Потом корабль затормозил, нас ощутимо качнуло, потом ещё раз, и мы поняли, что швартуемся. Дверь трюма открылась. Снаружи был свет, яркий, и несколько человек с оружием, как и те, что нас забирали. Нас вывели. Мы стояли вдоль стены ангара — какого-то другого, незнакомого, — и нас пересчитывали. Потом пришёл человек без оружия. Он был в обычной одежде, тёмной, аккуратной, и он был старше тех, кто нас привёз, — лет пятидесяти, с короткой седой бородой, с лицом человека, который привык, что его слушают. Он прошёлся вдоль нас, заглядывая каждому в лицо. Медленно. Он не спешил. У двоих он просто скользнул по лицу и пошёл дальше, у третьего задержался на секунду, качнул головой — и я до сих пор не знаю, что решило эту разницу и что стало с теми, мимо кого он прошёл быстро.

На мне он остановился. Смотрел долго. Я стоял, глядя в пол, потому что так меня приучили за восемнадцать лет.

— Подними голову, — сказал он. Голос у него был низкий, ровный, без раздражения.

Я поднял. Я смотрел ему в подбородок, не в глаза, — глаза в глаза со свободным человеком раб не смотрит. Но он взял меня двумя пальцами за подбородок и немного поднял мне лицо, так что я всё-таки встретился с ним взглядом. Глаза у него были светлые, усталые. Он смотрел на меня секунд десять. Потом отпустил.

— Этого — налево, — сказал он тому, кто шёл за ним со списком.

Меня отвели налево. Туда же отвели ещё четверых из нашей группы. Остальные остались стоять у стены. Я не знал, что это значит — налево или направо. Узнал позже.

Тех, кто остался у стены, в тот же день отвезли на рынок и продали. Это была партия, захваченная у моего хозяина в качестве удара по его делам. Их просто сдали и получили за них деньги. Они исчезли в том же мире, из которого мы все пришли, — разошлись по шахтам, скотобойням, стокам. Я никого из них больше никогда не встречал, и не знаю, жив ли кто-нибудь.

А нас, пятерых, оставили, отвели в другое помещение, дали воду, дали поесть — настоящей еды, горячей, с мясом, — и сказали ждать. Мы ждали. Мы сидели за общим столом и ели молча, и никто из нас не понимал, что происходит. Мы ждали, что сейчас нам объяснят новую работу, и что работа будет какая-то особая, для которой нас отобрали.

Объяснили на следующий день. Тот же человек с седой бородой пришёл в комнату, где мы сидели, и сел напротив нас. Сказал короткую фразу, которую я запомнил дословно.

— С этого дня вы работаете на меня. Ваш бывший хозяин больше не имеет к вам отношения. Я его не люблю, и забрать у него пятерых приличных людей для меня удовольствие. Что с вами будет дальше — зависит от того, как вы себя покажете.

Он встал и вышел. Всё. Никаких других объяснений.

Я в тот момент понял одну вещь, и она оказалась правдой. Меня не освободили. У меня просто сменился хозяин. Только и всего. Словом «освобождение» в этом мире пользуются редко, и никогда — по отношению к таким, как я.

Нас отмыли. По-настоящему, не пятиминутным душем по таймеру, после которого трёшь себя в бараке сухим полотенцем и всё равно пахнешь стоками. Нас завели в отдельные кабины, там была горячая вода, и её было столько, сколько хочешь, и мыло, и шампунь. Я стоял под ней минут сорок, и тёр себя, и смывал, и снова тёр, и только потом, когда от меня пошла уже чистая вода, я сел на пол кабины и сидел ещё минут десять.

От меня впервые за много лет не пахло.

Потом нам дали одежду. Обычную, чистую, по размеру, отвели к медику. Он осмотрел нас, каждого по отдельности, сделал уколы от того, что мы за годы набрали на теле и в теле, дал какие-то таблетки. Он разговаривал с нами вежливо, как с людьми.

— Где заработал? — спросил он, трогая рубец у меня на голени.

Я не сразу понял, что вопрос — мне, и что на него ждут ответа, а не подставленной спины.

— Шахта, — выдавил я.

— А это? — палец лёг на след от крысиного укуса на запястье.

— Крыса. В стоках.

— Заражения не было?

Я пожал плечами. Было или нет — кто бы мне сказал. Рука распухала, потом опала, я работал. Медик покивал, будто услышал в моём пожатии больше, чем в словах, и писал в своей бумаге долго. Вежливость его была странной, как тёплая вода: я не умел в ней держаться, у меня не было на это языка. Я мычал односложное, и он кивал, и не требовал большего.

Потом нас распределили. Двоих увели сразу — я не знаю куда и для чего. Двоих оставили здесь, со мной, для обучения. Нас, троих, поселили в маленькую каюту с тремя нарами, дали книги и начали учить.

Учили разному. Ходить на корабле. Говорить правильно, без рабских оборотов — раб говорит короткими фразами, избегает местоимений первого лица, старается не подчёркивать себя. Это слышно. Свободный человек так не разговаривает, и чтобы сойти за свободного, надо переучиться. Учили читать и писать — я умел плохо, почти не умел. Учили считать. Учили вести себя за столом. Учили смотреть в глаза. Это было самое трудное. Смотреть в глаза взрослому. Я опускал глаза автоматически, как будто мускул какой-то сам включался. Меня за это ругали. Не били, а именно ругали — словами, объясняя, почему это важно. Это тоже было непривычно. Мне раньше не объясняли, меня били.

Учил этому человек по прозвищу Грач — сухой, немолодой, с голосом, скрипучим, как несмазанный подъёмник. Он сажал меня напротив, через стол, и говорил: смотри. Я поднимал глаза, держал секунду, две — и они уходили вниз сами, раньше всякой мысли.

— Вниз смотришь — значит, врёшь или боишься, — скрипел Грач. — Свободному ни то ни другое не положено. Ещё раз.

— Я не вру, — говорил я в стол.

— В стол сказал. Значит, соврал. Подними голову и повтори мне в лицо.

Я поднимал. Повторял. Глаза жгло, будто я делал что-то запретное, — да я и делал: за такой взгляд на скотобойне у меня бы выбили зубы. Грач это знал. Он не торопил и не жалел, он просто сидел напротив, час за часом, день за днём, и подставлял свои блёклые глаза под мои, пока чужое не стало сначала терпимым, потом привычным, а потом — оружием. Через полгода я уже мог смотреть в глаза кому угодно и сколько угодно. Ещё через год выяснилось, что мой взгляд, прямой и ясный, работает на таможнях лучше любых бумаг. Раб, которого научили не отводить глаза, получил из этого урока больше, чем все свободные, которых учить не пришлось.

На обучение ушло чуть меньше года. Я учился быстро. Выбора не было: те, кто учился плохо, исчезали, и мы понимали, что с ними происходит, не спрашивая. Двое из нас троих не дошли. Один сломался — перестал реагировать, лежал лицом к стене целыми днями, и однажды утром его койка стояла пустой и заправленной. Второго застрелили. За что — мне не сказали, а я к тому времени уже настолько выучился в свободного, что чуть не спросил. Вовремя прикусил язык: свободная речь мне была уже положена, свободные вопросы — ещё нет. Из всей партии в пять человек до конца обучения дошёл я один; что стало с теми двумя, которых увели в первый день, я так и не узнал. Мне сказали — молодец, ты теперь готов.

Готов я был к тому, чтобы работать на моего нового хозяина. Не в шахте и не в канализации. В его деле. А дело у него было — перевозка того, что нельзя перевозить легально.

Он был пиратом. Старым, опытным. У него было несколько кораблей-захватчиков, кораблей-перевозчиков и сеть связей по всему сектору. Он не ходил сам уже давно — жил на какой-то тихой планете, про которую нам не говорили, и оттуда вёл дела. Ему нужны были люди на кораблях-перевозчиках. Капитаны, которым он может доверять, и которые, что важнее, не могут от него уйти.

Я был идеальным кандидатом. Лицо у меня оказалось, как выяснилось, довольно смазливым и честным — после того, как с меня сошла корка грязи и я поправился на нормальной еде. Во мне никто не видел бывшего раба из канализации. Во мне видели молодого человека, немного застенчивого, немного тихого, с грамотной речью и добрыми глазами. Идеальный фасад. Меня стали выдавать за честного торговца. Пират под личиной работяги.

Мне дали корабль. Дали экипаж — людей, которых он сам подобрал, и которых я не выбирал. Дали инструкции. Сказали, куда лететь, что грузить, что отдавать в конце. Я полетел. Это был мой первый рейс. Я помню его плохо, потому что всё делал с напряжением — боялся ошибиться, боялся, что экипаж увидит, что я не настоящий капитан, боялся, что меня раскроют на таможне. Никто ничего не увидел. Таможня пропустила. Груз дошёл. Меня похвалили. С этого дня я стал капитаном.

Мне, наверное, повезло. Сейчас я хотя бы могу сам решать, чем заниматься. Мог бы, если бы хотел, пойти работать мусорщиком на орбитальную свалку — собирать обломки списанных кораблей, выковыривать из них годное, сдавать на переработку. Честная работа, и тяжёлая, я такую умею делать. Мог бы чинить дюзы на перевалочных станциях, мыть ангары, ремонтировать грузовые лебёдки. Мог бы пойти наёмным пилотом на корпоративный рейс — возить зерно между колониями, получать раз в месяц скромные, но чистые деньги, жить в общежитии для экипажей.

Нет. Я не могу выбирать. Это всё ложь. Теперь я обязан им своей жизнью.

И я должен возить то, что легально не завезёшь. Формально — капитан корабля. Не формально — подчинённый главному, не имеющий права голоса, потому что всё принадлежит ему, моему спасителю, отошедшему от дел и сейчас раздающему приказы на расстоянии. Он говорит — я выполняю. Без права на ошибку или неподчинение.

Меня зовут капитаном. Капитан я только на бумаге. У меня есть корабль, которого у меня нет. У меня есть экипаж, который мне не принадлежит. У меня есть маршруты, которые мне не выбирать. У меня есть имя — то, которое мне придумали вместо номера в списке, — и это имя я ношу, как раньше носил одеяло в бараке. Оно не моё. Оно просто прикреплено ко мне.

Теперь это моя работа, и каждый рейс мне не нравится, но я делаю это снова. В этом мире и без меня хватает грязи. Одним больше, одним меньше — разница невелика. А я хочу жить. Или хотя бы существовать.

Обычно я вожу вещи. Ядра от старых реакторов, которые нельзя перевозить через таможни центральных систем. Оружие, которое собрали на окраинах и хотят продать в глубину. Химию, которую официально уже сняли с производства, а неофициально она ещё кому-то очень нужна. Семена растений с закрытых планет. Данные — это редко, но бывает, и за это платят больше всего. Иногда — лекарства, которые в одной системе считаются обычными, а в другой запрещены, и их везут туда, где они запрещены, потому что именно там они нужнее всего.

Это всё вещи. С вещами я умею работать. За вещи не отвечаешь перед собой, отвечаешь только перед тем, кто их заказал.

Но в этот раз всё иначе.

Этот рейс я вспоминаю теперь по часам, по минутам, перебираю, как перебирают обломки после крушения: где хрустнуло первый раз? Где надо было насторожиться? Всё ведь было как всегда — караван, бумаги, маршрут, старик с его инструкциями. Всё как в тридцати рейсах до того.

Кроме груза.

Не контрабанда товара в привычном смысле. Точнее, товар — да, но товар оказался живым.

Живым. Спящий человек в запломбированной капсуле, оформленный по бумагам, как бочка с химией, — в моём трюме, под моей ответственностью, на моём маршруте.

Знали бы вы, сколько раз с тех пор я задавал себе один и тот же вопрос: если бы мне сказали заранее, кого я везу, — отказался бы я? И знаете, что страшнее всего в этом вопросе? Что я до сих пор не уверен в ответе.

Глава 4

Заканчивался этот рейс арестом, взрывом и бегством — а начинался, как все хорошие катастрофы, безупречно.

Три корабля шли в связке.

Главный, на котором был я, и два поменьше, сопровождающие. Так ходят те, кто возит много и кому есть что возить — несколько судов делят груз и делят риск. Если на одном что-то найдут, двое других должны успеть уйти. Правило негласное, его никто не писал в уставах, но его знают все, кто водит караванами.

Идея не моя, врать не буду.

Хозяин разложил схему много лет назад. С тех пор менялись только суда и люди на них. Суда старели и списывались. Люди менялись быстрее.

Я шёл к Эпитафному контуру.

Контур — это объединение нескольких обжитых планет, связанных общими путями и общей таможней. У Эпитафного таких планет было восемь, и у него была своя столица, отдельная, богатая, с флотом и законами. Мы туда не шли. Мы шли на Ашвен — хорошую рыночную планету, удобную для разгрузки большого объема сразу. Ашвен сам всё перепродаёт дальше, вглубь контура, и оттуда — в другие контуры, и дальше. Для таких, как я, Ашвен — обычный адрес. Я был там уже раз пятнадцать.

Но сначала — таможня.

Таможенный узел Эпитафного стоял на границе контура, в точке, которую нельзя было обогнуть. Все, кто хотел войти, шли через него. Все, кто хотел выйти, — тоже. Большая станция в форме гранёного кольца, с доками по внешнему краю и с операторскими модулями по внутреннему. Снаружи она выглядела правильной и аккуратной, как всё, что строили в Эпитафном. Внутри была строгой. Не такой, как у военных, которые сразу стреляют и потом задают вопросы, но и не такой, как у окраинных, где можно сунуть деньги нужному человеку и пройти. Эпитафные инспекторы делали свою работу по протоколу, без лишних разговоров.

Я это знал. Я водил через них много раз. У меня каждый раз внутри что-то сжималось, и каждый раз я надеялся, что в этот раз притупится. Не притуплялось.

Перед таможней мы встали в очередь. Очередь — лучшее место, чтобы читать сектор: кто идёт с чем, кто нервничает, у кого груз тяжелее заявленного — видно по осадке и по манере держать дистанцию. Я читал её всегда, машинально, как читает витрины карманник на пенсии.

Впереди нас было судов пятнадцать. Разные. Первым шёл огромный рудовоз — корабль-цистерна, гружённый чем-то, что он возил, видимо, из промышленного сектора на переработку. Он был старый, обшивка в пятнах, двигатели гудели даже в покое. За ним — аккуратный пассажирский шаттл местных линий, из тех, что возят чиновников между планетами контура. Маленький, белый, с логотипом какого-то ведомства. Дальше — два крупных торговца вроде меня, оба с одним кораблём, идущие поодиночке. Их я не знал. За ними — патрульный корабль контурной военной службы, который, судя по его расположению, ждал не проверки, а шёл по своим делам. Он стоял чуть в стороне, не в очереди, и я на всякий случай отметил его глазами. Военных патрулей я не боялся, но и не любил видеть близко.

И был ещё один корабль, на который косились все.

Он стоял третьим с конца, прямо передо мной. Странной формы — не вытянутый, как большинство, а скорее круглый, с асимметричными выступами, и обшивка у него была матовая, чёрно-серая, почти не отражавшая свет. Я таких раньше не видел, а я видел много. Принадлежность его не читалась — ни номеров, ни эмблем, ни типовых признаков, по которым понимаешь, откуда корабль. Даже ходовые огни у него горели не по регламенту: тусклее положенного, ровно настолько, чтобы формально быть включёнными.

И вот что было странно. Таможня Эпитафного, которая шерстила каждый борт в этой очереди, его будто не видела. Никто не подходил к нему с досмотром, никто не запрашивал его в открытом эфире, патруль обходил его дугой. Он просто висел, молчал, и все вокруг — суда, диспетчеры, инспекция — делали вид, что его нет. Так ведут себя рядом с тем, кого боятся. Или с тем, кому заплачено столько, что страх уже включён в цену.

Я посмотрел на него несколько минут дольше, чем стоило, и поймал себя на неприятном: мне казалось, что из этой матовой черноты смотрят в ответ. Глупость, конечно. Я перевёл взгляд обратно на свой экран, а силуэт остался где-то на краю зрения, как остаётся заноза, которую не вытащить, — и, как выяснится позже, из памяти он не ушёл уже никогда.

— Очередь плотная, — сказал Арис от своей консоли. — Час, не меньше. Рудовоз впереди копается, как неживой.

— Пусть копается, — сказал я. — Нам спешить некуда.

Это была правда капитана с чистыми бумагами: таким спешить некуда и незачем. Арис кивнул и вернулся к своим частотам.

В капитанской каюте, кроме нас, никого не было. Он сидел за своей консолью и не мешал. Его звали — Арис, я помнил. Он был третьим по счёту оператором, которого поставил мне хозяин за последние два года. Первого перевели на другой корабль, второго списали за какой-то промах, о котором мне не рассказали. Этот был новый, пришёл четыре месяца назад, и я всё ещё относился к нему как к обстоятельству. Как к погоде. Он делал свою работу, я делал свою.

Я так относился ко всей своей команде.

Их было восемнадцать человек на трёх кораблях. Шестеро на главном, по шесть на каждом из сопровождающих. Никого из них я не выбирал. Хозяин сам подбирал людей и распределял, кто где ходит, и менял их по своему расписанию. Я с ними работал, знал, кто что делает, знал имена и привычки, но не больше. При встрече кивал. На сменах пересменки мог обменяться парой фраз. И всё.

Это было сознательно. Правило, которое я выучил ребёнком, работало и здесь. Не привязывайся. Будешь привязан — будет больно, когда кого-то из них заберут, а заберут обязательно, рано или поздно, потому что так устроено. Легче не начинать.

Думаю, они ко мне относились так же. Капитаном по должности, не по-настоящему. По-настоящему капитаном зовут того, кто сам взял тебя в экипаж, сам платит и с тебя же спрашивает. Я никого из них не брал и никому не платил. Платил хозяин, и отчитывались они перед ним, а я был просто тот, кто сидит в капитанском кресле, потому что кто-то должен.

Мы терпели друг друга ровно столько, сколько нужно было, чтобы вместе делать работу. Думаю, этого хватало. Ни я, ни они не требовали большего.

Очередь двигалась.

Рудовоз проверили быстро — видимо, его знали, он ходил здесь постоянно. Пассажирский шаттл прошёл почти без проверки, у него был ведомственный пропуск. Мелкие торговцы впереди меня задержались дольше, особенно второй — инспекторы поднимались на борт, ходили, сверяли документы. Но в итоге отпустили обоих.

Странный корабль, пропустили без проверки вообще. Он просто подошёл к контрольной зоне, постоял минуту, и ему сразу дали разрешение на вход. Ни инспекторов, ни досмотра. Никто за этим не комментировал. Корабль с дипломатическим статусом, или с правительственным подрядом, или с чем-то таким, о чём знают только наверху, — он просто проходит, и это нормально.

Потом подошла моя очередь.

Я перевёл двигатели на тормоз, корабль мягко сбросил скорость и стал у контрольной платформы. С боков к нам пристыковались две инспекторские капсулы — небольшие, с магнитными захватами, как клещи. Прозвучал сигнал разблокировки внешнего шлюза. Инспекторы шли на борт.

Их было четверо. Двое старших, в тёмно-серой форме с эмблемой Эпитафного, и двое младших, с аппаратурой. Старшие занялись мной и документами, младшие пошли по кораблю — проверять грузовые отсеки.

Я передал им пакет. Груз у меня был оформлен как промышленная химия средней очистки, предназначенная для ашвенского завода переработки. Документы чистые, с печатями, с накладными, с подписями. За подлинность бумаг у нас отвечал отдельный человек в структуре хозяина, и за всё время ни одна из его бумаг ещё не дала сбой.

— Цель визита в контур? — скучно спросил старший. Он задавал этот вопрос в тысячный раз за свою службу.

— Доставка груза на Ашвен, фабрика «Тремор-14».

— Оплата?

— По прибытии. Договор есть в пакете.

Он полистал. Кивнул. Передал дальше, второму старшему.

— Экипаж?

— Шесть человек на этом судне. Ещё двенадцать на сопровождающих.

— Сопровождающие идут под вашим флагом?

— Да.

Он сверил с экраном. У него там был список судов моего каравана.

— Ждите результатов осмотра, капитан.

Я кивнул.

Ждать пришлось минут пятнадцать. Младшие инспекторы ходили по кораблю, спускались в трюмы, открывали отсеки, сверяли содержимое с накладными. Я сидел в кресле и не смотрел на свои руки. Когда ты нервничаешь, руки себя выдают — начинают что-то теребить, постукивать, тереться друг о друга. Я выучился много лет назад класть их на колени и оставлять там.

Один из младших задержался у главного грузового. Я видел его на внутренних камерах — он стоял у большого контейнера, сверял номер, водил сканером, потом снова сверял. Потом вызвал старшего. Старший спустился. Посмотрел. Кивнул. Сказал что-то короткое, видимо «в порядке», и поднялся обратно.

Через пять минут проверка кончилась.

— Груз соответствует. Разрешение на вход в контур выдано. Переход в буферную зону ожидания. Следующий досмотр — на посадке в порту Ашвена.

— Благодарю.

Я действительно сказал «благодарю». Так меня учили говорить с официальными лицами. Это слово у меня до сих пор ложилось криво на язык, но я его выговаривал правильно, и никто не замечал.

Инспекторы ушли. Капсулы отстыковались. Сигнал разблокировки. Мой главный корабль получил разрешение двигаться дальше.

Я вывел его из контрольной зоны и перевёл в буферную — пространство в нескольких километрах за таможней, где прошедшие досмотр караваны собирались перед тем, как уйти вглубь контура. Там уже стояло с десяток судов. Рудовоз, который был впереди меня. Пассажирский шаттл, ушедший раньше, уже, судя по отметке, покинувший зону. Один из мелких торговцев. И странный корабль с матовой обшивкой — он тоже был здесь, стоял в стороне, молчал.

Я открыл закрытый канал со своими.

— Второй, слышишь?

— Слышу, — ответил капитан второго сопровождающего.

— Мы прошли. Иди следом, с обычным интервалом.

— Принял.

— Третий, слышишь?

— Слышу, — ответил капитан третьего.

— Иди после второго. С тем же интервалом.

— Принял.

Связь оборвалась.

Я откинулся в кресле и впервые за последние два часа дал себе выдохнуть по-настоящему. Главный прошёл. Это было важнее всего. На главном шёл я, и если бы что-то пошло не так, накрыло бы всех. Теперь — главное миновало.

Я стал ждать.

Второй сопровождающий подошёл к контрольной зоне через сорок минут. Его проверка шла дольше моей — у него груз был сложнее, там было несколько разных накладных, и инспекторы дольше сверяли бумаги. Но в итоге его тоже пропустили. Он вышел в буферную зону и встал недалеко от меня.

— Второй в зоне, — сказал оператор связи.

— Вижу.

Две галочки. Осталась одна.

Третий подошёл к контрольной зоне. Я смотрел, как он сбрасывает скорость, как к нему пристыковываются инспекторские капсулы. Всё то же самое, что было со мной. Стандартная процедура.

Первые пятнадцать минут — ничего необычного. Я даже перестал смотреть на экран постоянно, отвлёкся на другие дела, обсудил с оператором связи планы по заходу в ашвенский порт.

Потом Арис привлек внимание.

— Капитан. Третий.

Я посмотрел.

Проверка у третьего шла уже тридцать минут. Это было дольше обычного, но ещё не красный флаг. Бывает, что у инспекторов вопросы к бумагам, или они что-то уточняют по связи с материковой базой. Я подождал ещё.

Сорок минут. Сорок пять.

На пятидесятой минуте у третьего от контрольной платформы отстыковались инспекторские капсулы, но не для того, чтобы освободить корабль. К нему подошла третья капсула, потом четвёртая. На борт поднималась дополнительная группа.

Я выпрямился в кресле.

— Закрытый канал с третьим, — сказал я оператору.

Он нажал кнопки.

— Третий, слышишь?

Тишина.

— Третий, слышишь?

На канале был шум. Ни голоса, ни подтверждения. Только шелест статики.

— Капитан, — сказал оператор. — У меня стоит отметка. Смотрите.

На его консоли светилось сообщение. Это была служебная отметка таможни Эпитафного контура, которая передавалась на все суда в буферной зоне. Стандартное уведомление, когда одно из судов вашего каравана переводят в особый статус.

«Судно номер 3367 ШКС капитан Терган Хок. Статус: зона изоляции. Причина: проводится расширенный досмотр. Всем сопутствующим судам каравана запрещается любой контакт до завершения процедур.»

Я смотрел на эти строки.

Зона изоляции — это значит, что на корабле что-то нашли или подозревают, что нашли. И до окончания процедур связь с ним запрещена. Если я сейчас попробую связаться — это будет нарушением, и за этим пойдут проверки уже у меня.

— Видеть можешь? — спросил я.

Оператор переключил внешние камеры.

Я увидел третий. Он стоял у контрольной платформы, пристыкованный к четырём капсулам. Вокруг него были инспекторские катера — ещё три, дополнительных, с эмблемами усиленного состава. Это был уже не обычный досмотр. Это было полноценное задержание.

Шлюз третьего открылся. Из него начали выводить людей.

Я узнавал их по фигурам. Шесть человек — весь экипаж третьего. Они выходили по одному, с поднятыми руками. Инспекторы заводили их в отдельную капсулу, пристыкованную сбоку.

Я знал этих шестерых — насколько у нас вообще позволено знать друг друга. Знал капитана, знал его второго пилота, знал механика с длинными седыми волосами, который работал у хозяина уже лет десять и, по слухам, помнил ещё те времена, когда старик сам ходил в рейсы. Знал совсем молодого парня, которого взяли в экипаж месяца три назад, он ещё ни разу не был в настоящем рейсе, это был его первый дальний. Я их знал.

Они уходили в инспекторскую капсулу один за другим. Никто не сопротивлялся. Все понимали, что бесполезно.

А потом из третьего грузового отсека, не из пассажирского выхода, вывели ещё кого-то.

Я наклонился к экрану.

Это был не член экипажа. Фигура была закутана в что-то серое, похожее на плотную ткань, скрывавшую тело и голову целиком. Между двумя инспекторами. Шла сама, но медленно, как будто плохо знала, куда идёт. Одна из инспекторских рук поддерживала её под локоть — не жёстко, а почти бережно. Так ведут того, кто важен.

Фигуру завели в отдельную капсулу. В другую, меньшую, более защищённую.

Оператор связи тихо сказал:

— Капитан.

Я не ответил.

Я сидел в кресле и смотрел, как третий корабль, мой третий корабль, увозят по частям — экипаж в одну сторону, закутанную фигуру в другую. Шлюз корабля закрылся. На нём повесили внешний маркер изоляции — большой красный круг, видимый всем судам в зоне. Такой маркер означает, что корабль арестован, и к нему нельзя приближаться ни под каким предлогом.

Я сидел и не мог двинуться с места. Глаза мои беспорядочно ходили по экрану, с маркера на шлюз, со шлюза на удаляющиеся капсулы конвоя, и никак не могли собрать картинку в целое, потому что целое не собиралось. Целое было невозможно.

Арис за консолью ждал. Гарт замер у пульта вполоборота. Оба смотрели на меня — на капитана, который обязан сейчас сказать им что-нибудь капитанское, ровное, объясняющее. У меня не было ни одного слова. У меня в голове билась одна-единственная фраза, и она не годилась для экипажа.

Живой груз, который я вёз в этом рейсе, был не у меня.

Он был на третьем.

Как?

Глава 5

Это невозможно — слышите? Невозможно.

Два слова стучали у меня в черепе, как отбойник в шахтном лазе, пока я молча вставал с капитанского кресла и выходил с мостика. Спину я держал ровно — на мостике оставались глаза, и глазам положено было видеть спокойного капитана. В коридоре за дверью я остановился на секунду. Ноги были тяжёлые, как будто не мои.

Живой груз, который я вёз, был на третьем корабле. Я видел это своими глазами — как его выводили из грузового отсека, как заводили в отдельную капсулу. Фигура, закутанная в серое. Между двух инспекторов. Живая.

Это значило, что у меня в трюме нет никого.

А я знал, что есть. Я видел, как капсулу заносили на борт перед вылетом. Я проверял пломбу.

Не могло быть так, чтобы груз был и там, и здесь.

Значит, где-то один из двух — не настоящий.

И мне надо было увидеть собственными глазами, какой. Не догадаться. Не вычислить. Увидеть — глазами и руками, потому что глазам и рукам я верил, а всему остальному в этом рейсе доверие кончилось час назад.

Я пошёл вниз — обычным шагом, обычным маршрутом обхода, каким ходил после каждого досмотра, чтобы ни одна камера и ни одна пара глаз не увидела в этом ничего, кроме капитанской рутины.

Мой корабль был большим. Средний класс, какие ходят между контурами с умеренными грузами. Такие суда строят хорошо, с запасом, потому что они большую часть жизни проводят в дальних перегонах и ломаться им нельзя. Мой был из свежих — не новый в смысле этого года, но и не дряхлая развалина, какие стоят в окраинных портах и держатся на честном слове или нечестном. Хороший корабль. Дорогой.

Когда старик четыре года назад передавал мне его, я не верил, что это для меня. Хотя к тому моменту я уже понимал, что он мне благоволит больше, чем остальным своим капитанам. Я считался любимчиком. Грузы мне давали не из самых опасных, документы проверялись по два раза, и мне прощалось то, чего не прощалось другим. До этого корабля я ходил на учебных баркасах и двух старых грузовиках, которых подлатывали между рейсами. А этот — ощущался новым металлом и свежим пластиком, двигатели у него работали мягко, в каютах был нормальный воздух, а не та смесь, которой дышат в дешёвых судах. Я помню, как зашёл в него впервые и долго не мог поверить, что буду здесь работать.

Сейчас я его знал наизусть. Каждый поворот коридора, каждую вибрацию пола, каждый звук системы охлаждения на разных нагрузках. Этот корабль был единственным местом в моей жизни, про которое я мог сказать «своё», хотя и он мне не принадлежал. По бумагам он был приписан к одной из компаний старика, я был наёмным капитаном с контрактом, который не я писал и условия которого я не выбирал. Все равно это было просто официальной фикцией. Но на борту были мои вещи, мои привычки, мои маршруты. Этого мне хватало.

До сих пор хватало.

Я шёл по коридору от мостика вниз.

Мимо камбуза. Там за столом сидел наш кок, резал что-то на доске. Он поднял голову, увидел меня, кивнул. Я кивнул в ответ. Ритм этого обмена был отработанный, годами — кивок, кивок, мимо, дальше.

— Капитан, — сказал он вдруг мне в спину. — Обед задержать? Пока эти тут ходят.

Я обернулся. Обычный вопрос. Обычный кок с ножом над доской, с луковицей в левой руке, смотрит и ждёт ответа по хозяйству.

— Задержи, — сказал я. — Пока не уйдут.

— Понял.

И он вернулся к доске, а я пошёл дальше и поймал себя на том, что успел за эти три секунды прочитать его целиком — руки, зрачки, наклон головы, нож. Ничего. Обычный человек с луковицей. Только вот утром я бы этого не читал, а сейчас читал, и разница между утром и сейчас была та, что утром у меня был экипаж, а сейчас — пятеро, каждый из которых мог оказаться не тем.

Знает или не знает, подумал я. Он уже два года на корабле. Если о подмене знали на базе, знали ли на борту? Этот кок — глаза старика или просто человек, который режет овощи?

Я не знал. И понял, что раньше, до этого дня, мне не приходило в голову задавать такой вопрос ни про одного из своих. Я считал, что никто из них не ведёт двойной счёт, что они преданы. Сейчас, за пять минут, я перестал быть в этом уверен.

Мимо медотсека. Пусто, никого.

Мимо жилых кают. Из-за двери одной из них слышно голос — кто-то говорил по внутренней связи, громко, смеялся над какой-то шуткой. Офицер погрузки, узнал я по голосу. Смеётся. Через час после того, как на его глазах арестовали третий корабль каравана, человек, отвечающий за погрузку, сидит у себя и смеётся в связь. Или у него железные нервы. Или ему рассказали что-то очень смешное. Или ему не о чем волноваться, потому что он знает то, чего не знаю я. Три «или» на одну шутку — неплохой улов для короткого коридора.

На секунду я остановился перед его дверью. Подумал — постучать, зайти. Спросить в лоб. Знал ли ты.

Но что бы я получил в ответ? Если он не знал — удивление. Если знал и честный — признание. Если знал и не честный — спокойный взгляд и «о чём ты, капитан». Три разных исхода, и ни один из них мне сейчас не поможет. Наоборот — любой из них заставит меня играть роль ещё до того, как я сам пойму, какую играть.

Я не постучал. Пошёл дальше.

Спустился по короткой лестнице на технический уровень.

Технический уровень — это пространство под основными палубами, где идут системы корабля. Вода, воздух, энергия, связь. Тут низкие потолки, приходится пригибать голову в некоторых местах. Тут всегда гудит — работают насосы, прокачивают воздух вентиляторы, где-то вдалеке бьётся пульс реактора. Свет здесь холодный, резкий, без тёплого тона, потому что это рабочее пространство, в нём красоты не нужно.

Мне тут всегда было спокойно — спокойнее, чем на мостике. Смешная штука: человек, который вылез из шахт и стоков, поднялся до капитанского кресла — и отдыхает душой там, где трубы и гул. Наверное, потому, что технический уровень не врёт. Мостик — это лица, бумаги, слова, сплошная работа фасада. А тут труба — это труба, насос — это насос, и если что-то сломалось, оно честно течёт или честно молчит. Сегодня я спускался сюда за этой честностью: наверху мне только что соврали всем рейсом сразу, и я шёл вниз спросить у железа, как оно было на самом деле.

Я знал, куда иду.

Тайник у меня был не в грузовом отсеке. В грузовом стояли контейнеры с химией, которую я возил как официальный груз — тот, который только что проверяли инспекторы. Там никаких тайников не было. Там стоял чистый, документированный товар, ради которого я формально и делал этот рейс. Если бы в грузовом было двойное дно, инспекторы нашли бы его сразу — они знают все стандартные хитрости, и простукать контейнер для них дело привычки.

Тайник был в другом месте.

У каждого корабля старика тайник был свой. Это было основное правило схемы, на которой всё держалось. Я знал свой. Капитан второго знал свой. Капитан третьего — свой. Где тайник у соседа по каравану, не знал никто из нас: то, чего ты не знаешь, у тебя не выбьют ни допросом, ни деньгами, и старик выстроил наше незнание так же тщательно, как строил сами ниши. Сегодня я впервые оценил эту тщательность с другой стороны: я не знал даже, был ли на третьем корабле тайник вообще — и, значит, не знал, где именно ехала капсула, которую я считал своей. Если три корабля идут караваном и на всех трёх одинаковые тайники, то вскрыли один — сразу идут по остальным двум и находят то же самое. И даже если груз был только у одного, при проверке и нахождении тайников у других судов всё автоматически приравнивается к нарушению. Зачем кораблю тайник, если тебе нечего скрывать. Старик этого не допускал. У каждого судна тайник был устроен по-своему, в разных местах, разными способами.

На моём корабле он был здесь — на техническом уровне, в секции между резервуарами охлаждения.

И пока я шёл к нему, в голове у меня само собой собиралось воспоминание о том, как всё начиналось.

Я был на базе старика, которой являлась станция на тихой планете V-12.

В тот день мой корабль стоял в ангаре, готовый к вылету. Я пришёл на борт с утра — проверить, что всё загружено. Грузовой отсек был заполнен контейнерами с химией, пломбы на них стояли таможенные, бумаги у меня на руках. Это была лёгкая часть, её я всегда проверял первой.

Потом я спустился на технический уровень.

Когда я подошёл к секции между резервуарами охлаждения, там уже работали двое. Люди старика, из погрузочной бригады. Я видел их раньше, они всегда занимались именно нишами — это была их специальность, они знали скрытые тайники на всех кораблях старика и работали с ними одни, без посторонних глаз. Одного я знал по кличке, второго — в лицо.

Они как раз заканчивали. Я подошёл вовремя — или, как теперь оказалось, очень не вовремя. Помню, старший вытирал руки ветошью, а младший составлял инструмент в кейс, и оба поздоровались со мной ровно, как здоровались всегда, и ничто — ни жест, ни взгляд, ни лишняя пауза — не сказало мне, что эти двое только что запечатали пустоту и сейчас скажут мне в лицо, что в ней лежит человек. Профессионалы. Я потом много раз прокручивал ту минуту, ища трещину в их спектакле, и не нашёл ни одной. Либо их учили, как меня. Либо они сами не знали, что пломбируют, — и тогда спектакль ставил кто-то выше.

Внешняя техническая панель была открыта, отодвинута вбок. За ней — вторая, внутренняя панель ниши. Её они уже закрывали на моих глазах. Один из них держал в руках пломбу — маленький диск из металлического сплава, со штампом старика, такие у нас использовались для всех внутренних тайников. Пломба приклеивается на стык внутренней панели. Если её снять — она рвётся, и новую такую же поставить без доступа к пресс-штампу старика невозможно. По крайней мере, так я считал.

Старший из погрузчиков поставил пломбу на стык. Придавил пальцем. Проверил, что сидит ровно. Кивнул мне:

— Капитан, пломба стоит. Груз в нише, живой, в капсуле с жизнеобеспечением.

— Вижу, — сказал я.

Он отошёл. Я подошёл ближе, осмотрел внешнюю панель, увидел внутреннюю с пломбой, потрогал пломбу пальцем — целая, сидит. Закрыл внешнюю, прожал точки в обратном порядке, запирая. Щёлкнуло. Панель встала на место.

Я получил строгое наставление: «один живой объект, капсула с жизнеобеспечением, не вскрывать, пломба хозяина стоит».

Всё.

В этот момент у меня в кармане пискнула рация — старик звал меня к себе, на разговор перед вылетом. Как всегда перед каждым рейсом. Я ушёл.

Разговор со стариком шёл час с небольшим. Он давал мне инструкции по маршруту, по встрече на Ашвене, по тому, как вести себя на таможне Эпитафного — обычные вещи, которые я слышал десятки раз. Потом я вернулся на корабль. Погрузчиков уже не было. Я прошёл по кораблю, проверил всё ещё раз. Дошёл до технического уровня. Встал перед той же панелью.

Внешняя была закрыта, гладкая, как обычная обшивка. Я не стал её вскрывать снова. Зачем? Ниша была запломбирована при мне. С момента, как я ушёл к старику, и до моего возвращения прошёл час. За этот час в ангаре были только мои люди, на корабль не пускали никого чужого.

Я не открывал.

И вот только сейчас, идя по техническому коридору к этой самой панели, я перебрал в голове каждую секунду того дня и понял, где у меня была слепая зона.

Час, который я провёл у старика.

Я восстановил его по минутам, этот час, — и он рассыпался у меня в руках. О чём мы говорили? Маршрут, таможня, встреча на Ашвене — всё то, что я слышал перед каждым рейсом, слово в слово. Ни одного нового вопроса. Ни одной новой инструкции. Час стандартной беседы, которую старик мог уложить в десять минут — и обычно укладывал. Сегодня, задним числом, этот час выглядел не беседой. Он выглядел выдержкой. Меня держали в кабинете ровно столько, сколько требовалось кому-то в ангаре.

За этот час с кораблём могло произойти что угодно. Могли вскрыть внешнюю панель, сорвать внутреннюю пломбу, вытащить капсулу с живым грузом, перевезти её куда надо, поставить новую пломбу и закрыть панель обратно.

Я не видел весь процесс полностью, только начало — как груз завозили в ангар. И конец — как всё закрыто.

Или был и второй вариант. Груза не было на моём корабле с самого начала. Я видел, как капсулу несли в сторону моего ангара, но ее могли развернуть на полпути, отвести к третьему и спрятать там. А в моей нише так ничего и не появилось. Погрузчики закрыли пустую панель и поставили пломбу — как будто груз внутри был. Но тогда зачем было вообще показывать мне капсулу?

Ответ был только один. Чтобы я ничего не заподозрил.

В обоих этих случаях караван подставили. Разница была лишь в тех, кто в этом участвовал. В первом случае все было сделано правильно и капсулу переместили уже после погрузки, подменив пломбу, во втором погрузчики были в курсе настоящего положения груза.

Панель была третьей от угла.

Технический коридор в этом месте был особенно узкий. По левую сторону шла стена с трубами охлаждения, по правую — сплошная обшивка с квадратными техническими панелями, одинаковыми до неразличимости. Если бы я не знал, какая из них моя, я бы её не нашёл с первого раза.

Я встал перед ней. Приложил ладонь. Поверхность была гладкая, тёплая — труба охлаждения рядом её нагревала. На ощупь — никаких отличий от соседних.

Я посмотрел вдоль шва. У панели по краю шла тонкая полоска герметика, аккуратная, не повреждённая. Шов как шов. На соседних панелях такой же.

Если подменяли груз, то это делали здесь. Прямо на этой панели. Руки, которые её открывали в тот час, были не мои.

Пальцы у меня, когда я поднял их к панели, были сухие и ровные. Я отметил это с холодным удивлением, как отмечают чужое достоинство: тело держалось лучше головы. Голова кричала. Тело работало.

Я нажал точки в правильной последовательности. Сначала точку на средней панели. Потом точку на левой. Потом две точки на правой.

Внутри коротко щёлкнуло.

Внешняя панель отъехала вбок на десять сантиметров.

За ней открылась вторая — внутренняя панель ниши. Серая, с ровным стыком посередине. На стыке стоял маленький круглый диск.

Пломба.

Маленький диск, на который я смотрел перед вылетом и которому верил, как верят приборам. Вся моя пятилетняя служба, вся схема старика, вся эта партия, в которой меня разыграли втёмную, сходилась сейчас в кружок металла размером с монету.

Я достал фонарь. Надел на голову. Включил. Луч лёг на пломбу, и я наклонился ближе.

Пломба была целая.

Я смотрел на неё и сначала не понимал, что это значит. Потом понял, и в груди у меня стало холодно.

Пломба стояла такая же, как та, которую ставили при мне. Того же размера. Того же цвета. Штамп старика — чёткий, ровный, без вмятин и трещин. Она выглядела точно так, как должна выглядеть пломба, которую поставили и с тех пор не трогали.

Но я уже знал, что она врёт.

Я это знал, потому что видел, как из третьего корабля выводили живого человека, и этот человек и был тот самый груз, который должен был лежать за этой пломбой.

Я стоял перед ней долго. Может, минуту. Я знал, что надо срывать и смотреть, что за ней. И я не срывал. Я смотрел.

Потому что пока я не сорвал — у меня ещё был вариант, что я ошибаюсь. Что живой человек на третьем — не мой груз, а какой-то другой, о котором я не знал. Что в нише у меня всё-таки капсула.

Пока пломба цела, у меня есть вера.

Время шло. Нужно было спешить. И сколько можно стоять перед куском металла, держа в руках вопрос, на который боишься получить ответ? Я сорвал её.

Глава 6

Знаете, что в структуре старика делают с тем, кто сорвал пломбу хозяина? Убивают. Без разбирательств, без второго шанса, без поправки на годы верной службы. Правил в схеме было немного, но это стояло первым, и за все эти годы я не слышал ни об одном, кто рискнул его проверить. До сегодняшнего дня.

Пломба отошла легко — клей успел подсохнуть с момента погрузки.

В моей руке оказался маленький диск со штампом старика. Я смотрел на него и думал, что за годы работы ни разу не срывал такую пломбу своими руками. Её всегда снимали не мои руки — руки получателей, в далёких портах, при свидетелях с той стороны. Капитан не трогает посылку. Капитан — курьер. Это правило я не нарушал ни разу.

Уже второе правило за один день, подумал я. Быстро пошло.

Я открыл внутреннюю панель.

Посветил внутрь фонарём.

Ниша изнутри была такая, какой я её помнил. Металлические стенки, покрашенные серой краской. Потолок низкий, но чуть пригнувшись, я помещался в полный рост. Три метра в длину, два в ширину, полтора в глубину. За четыре года я возил в ней всякое. Ядра старых реакторов, тяжёлые, в свинцовой обёртке, из-за которых пол под нишей прогибался и требовал проверки после каждого рейса. Ящики с оружием. Бочки с химией, запечатанные так плотно, что даже мне снаружи не пахло. Один раз — длинный узкий контейнер с чем-то, что старик назвал «архив», и я не спросил, чьим. Ниша была рабочая. Она умела держать язык за зубами лучше любого человека на этом корабле.

Инспекторы её не нашли, хотя проходили мимо три раза — я видел это по записям внутренних камер. На общих чертежах корабля этого объёма не существовало: по бумагам тут шла обычная технологическая прослойка между резервуарами охлаждения, каких на судне десятки. Стенки были из того же композита, что и обшивка вокруг, той же плотности — сканер, пройдя вдоль, видел ровный монолит. Простукивать было бесполезно: за стенками с внешней стороны стояли трубы охлаждения с циркулирующей жидкостью, и звук уходил в них, возвращаясь глухим, как от массы. Инспектор слышал сплошную стену — а за стеной был пустой куб на восемь кубометров. Старик тратился на эту нишу не зря.

Пустой куб.

Вот именно.

Ниша была пуста. Ни капсулы. Ни следа капсулы. Ничего.

Живот сжался и ухнул вниз. Как тогда на скотобойне, в грузовом лифте с лопнувшим тросом — два этажа, провал под рёбрами, я его до сих пор помню телом. Лопатки продрало холодом. А голова, вечно опаздывающая за телом, доползла последней и выдала четыре слова: вот теперь всё по-настоящему.

Я не сел на пол. Хотя тело просило.

Вместо этого я перехватил фонарь зубами, упёрся ладонями в край проёма и залез внутрь.

Осматривать. Руками, глазами, носом — так, как когда-то в стоках я осматривал засор, прежде чем сунуть в него крюк. Не потому, что мне нравилось. Потому что засор, который ты не осмотрел, кусается.

Внутри пахло краской и пылью. Больше ничем. Я встал на колени, наклонился к самому полу ниши и повёл фонарём вдоль, по касательной, чтобы луч ложился плоско и поднимал каждую неровность в тень. Старая наука грузчика: хочешь узнать, что стояло на полу, — смотри не на пол, а на пыль.

Пыль лежала ровно.

Тонкий серый слой, одинаковый по всей длине, нетронутый, как снег на закрытой планете. У дальней стенки — старые царапины от свинцовых обёрток, глубокие, знакомые, я сам их оставил три рейса назад, когда ядро пошло юзом на разгрузке. Царапины были подёрнуты той же пылью, что и всё остальное.

Капсула с жизнеобеспечением стоит на четырёх опорах. Она весит, с человеком и запасом дыхательной смеси, под триста килограммов. Четыре опоры такой массы оставляют в пыли четыре чистых квадрата — их не убрать никакой тряпкой так, чтобы слой лёг обратно ровно. А ещё капсулу надо втащить и вытащить, и это волок, распорки, следы подошв, сбитая пыль у проёма.

Ничего этого не было.

Я прополз нишу насквозь, до дальней стенки, светя под себя. Потом обратно. Потом ещё раз, вдоль стыков. Я нюхал воздух — капсула пахнет, у неё фильтры, озоновый след от блока регенерации, медицинский дух от питательных линий. В нише пахло краской, пылью и моим собственным потом.

Капсула сюда не вставала. Никогда.

Не «вынули за час, пока я был у старика». Не вынимали. Её здесь не было с самого начала.

Я сидел на корточках посреди пустого куба, который вёз через половину сектора воздух, и складывал заново тот день на базе.

Погрузчики закрывали внутреннюю панель у меня на глазах. «Груз в нише, живой, в капсуле с жизнеобеспечением». Старший ставил пломбу, придавливал пальцем, кивал мне. Они пломбировали пустоту — и знали, что пломбируют пустоту. Оба. Спектакль с капсулой, которую несли в сторону моего ангара, играли для одного зрителя. Для меня. Чтобы капитан главного корабля весь рейс верил, что везёт самое ценное, и вёл себя как человек, который везёт самое ценное.

Потому что я не умею врать телом хуже, чем верю. Это моё ремесло. Моё лицо стоит дорого именно потому, что оно не играет — оно верит. Старик знал это лучше всех: он сам это лицо и отбирал.

Дальше думать было страшно, и именно поэтому дальше думать было надо.

Наверху, палубой выше, глухо простучали шаги.

Я погасил фонарь раньше, чем додумал мысль. Тело сработало само — вжаться, замереть, дышать через нос, медленно, так, чтобы даже пыль не шевельнулась. Шаги простучали по решётчатому настилу технического трапа, приблизились, остановились.

Кто-то стоял на верхней площадке трапа, в десяти метрах от вскрытой ниши, в которой сидел его капитан с сорванной пломбой в кулаке.

Я слушал. По шагам это был Ювер, механик, — он ставил ногу с пятки и чуть шаркал левой, я знал походку каждого на этом борту так же, как знал звуки корабля. Ювер что-то делал у распределительного щита: щёлкнул крышкой, подождал, щёлкнул ещё. Проверял насосы после досмотра — правильная, честная работа, ровно та, которую механик и должен делать, когда чужие потоптались по техническому уровню.

Или проверял, не полез ли капитан туда, куда капитану лезть не положено.

Неделю назад мне бы не пришла в голову вторая версия. Сегодня она пришла первой.

Ювер постоял, погремел ключами и пошёл обратно. Шаги простучали по настилу и стихли в сторону жилой палубы. Я выждал ещё минуту, в темноте, на корточках, среди ровной пыли. Раб умеет исчезать. Не физически — просто быть так, как будто тебя нет. Я двадцать лет считал это умение своим позором. Сейчас я прятался на собственном корабле и был этому умению благодарен.

Я включил фонарь — и луч упёрся в мою собственную работу. По всей нише, по ровному серому снегу, в котором не было ни одного чужого следа, теперь шли мои. Отпечатки ладоней, колен, борозды от носков ботинок — я исползал её насквозь трижды, и вся эта картина кричала любому, кто откроет панель: здесь копались после пломбирования. Улика, которую я искал, и улика против меня самого лежали теперь в одной пыли.

Я снял куртку, свернул рукавом наружу и прошёлся ею по полу ниши — ровно, внахлёст, полоса за полосой, как когда-то драил полы в бараке. Не затереть следы, а снять пыль целиком, всю, до краски. Свежевычищенная ниша — это просто ниша, которую готовили к грузу. Ниша с отпечатками ладоней — это допрос. Куртку потом вытряхнуть в утилизатор, вместе с этой пылью и всем, что она знала.

Я вылез, и пока стоял перед открытой панелью, отряхивая колени, голова наконец разложила всё по полкам — быстро, холодно, так, как я раскладывал чужие лица на досмотрах.

Сначала — про живой груз. Его вывели из третьего корабля на ногах. Из капсулы жизнеобеспечения на ногах не выходят: капсула — это медикаментозный сон, мышцы без тонуса, сознание в киселе. Значит, разбудили. Либо таможенный врач — у инспекторских групп Эпитафного есть медики под такие находки, живой контрабандный товар для них не новость. Либо сама капсула: хорошие делаются с автопробуждением, защитой от чужого вскрытия, — час, и человек жив и стоит, пусть и держась за стенку.

И вскрыли её прямо на борту, не увозя. Это тоже было понятно. По протоколу Эпитафного найденный живой груз оформляется на месте: «обнаружен живой объект, признаки насильственной перевозки, принят под защиту контура». Не арестованный — жертва. Свидетель. Им нужна эта запись сразу: она развязывает им руки и вешает на экипаж третьего статью тяжелее любой контрабандной.

Свидетель. Я повертел это слово. Свидетель в таком деле страшнее груза: груз молчит, свидетель говорит.

Теперь главное. Почему капсула оказалась на третьем, а нише у меня оставили пломбированный воздух.

Вариантов было два, и оба мне не нравились.

Первый: это сделал сам старик. Тихо, своими погрузчиками, не сказав мне. По всей его схеме самое ценное всегда шло со мной — лучшее судно, самое чистое лицо, лучшие бумаги. Если он в последний момент переложил капсулу на второстепенный борт и оставил любимчику куклу — значит, он чуял слив. Значит, где-то в структуре завелась крыса, и старик проверял её этим рейсом, как проверяют трубу дымом. Крыса видела обычного капитана с обычным рейсом и сдала таможне то, во что верил я сам: главный корабль везёт капсулу. Взяли бы меня — пустого, чистого, с идеальными бумагами. А груз тем временем ехал там, где его никто не ждал.

Нас сдали. Досмотр пришёл точно по адресу — только адрес старик успел поменять. Если так, то он пожертвовал третьим кораблём и шестью людьми, как жертвуют пальцем, спасая руку. И даже не поморщился.

От этой версии у меня внутри ничего не дрогнуло, и вот это, пожалуй, было самое честное, что я узнал о себе за день. Я поверил в неё сразу. Она была в его характере. Она была в характере всего мира, в котором я жил.

Второй вариант: старик не знал. Груз переложили за его спиной. И тогда становилось хуже, потому что за спиной старика такое могли провернуть только двое — заказчик или конкуренты, — и оба через одну и ту же дверь: через купленных людей. Погрузчиков. Или команду третьего.

Заказчик — тот, кто платил. Схему оплаты я знал: половина вперёд, половина по доставке. Рейс сорвался? Старик возвращает аванс. Или возит заново, за свой счёт. Выходит, заказчик мог сам и утопить рейс — аванс себе назад, груз себе через таможню, если у него там прикормлено, старику дырку в репутации. Мог. Только зачем обычному покупателю война с собственным поставщиком? Обычный хочет товар. Точка. Такие петли крутят крупные, у кого в контуре свои счёты, свой вес, свои люди в форме. Попадались старику и такие — я сам возил пару рейсов, где с той стороны сидел явно не лавочник. Гладко прошли оба. Старик с такими умел. Версию я отложил на дальнюю полку. Выбрасывать не стал.

Конкуренты — вернее. У старика их хватало: сеть есть сеть, в ней всегда кто-то хочет занять чужой узел. Купить меня нельзя — это знали все, кто в этом мире хоть что-то знал: я обязан старику жизнью, у меня нет рычага, за который дёргают. Значит, шли бы к тем, кого купить можно. К команде третьего.

Капитан третьего не был любимчиком. Наёмный, за деньги, из тех, кого старик менял, как фильтры. И команда такая же: пятеро при капитане, собранные из тех, кто под рукой, — и все они знали, что рано или поздно их спишут. Или на провале, или в чистке, или просто по решению старика, когда придёт срок. К таким людям приходят и предлагают: сдайте маршрут, откройте тайник, посотрудничайте с таможней. Взамен — деньги. Или паспорта контура — таможня даёт их тем, кто помогает. Или амнистия, если на ком-то что-то висит. Выход из структуры, чистый, с бумагами. Из пиратства ведь просто так не выходят. Захотел — ушёл, — тут так не работает. А тут дверь открывают снаружи и держат, пока выходишь.

Я представил их, всех шестерых. Как они сидят сейчас в таможенном отсеке и ждут оформления. Может — как игроки, доигравшие партию, с паспортами на подходе. А может — как слепые, которых разыграли втёмную, и они сейчас понимают в происходящем ровно столько же, сколько я час назад. Я этого не знал. И, скорее всего, не узнаю никогда: отпустят — растворятся в контуре, посадят — сгниют на рудниках вместе со своими ответами.

Сходилось и то и другое. А «сходится» не значит «так и было». Логичная версия — это просто версия. Я выучил это ещё в шахте: обвал всегда логично объясняли уже после того, как выкопают тела.

Оставался ещё один список, самый поганый. Мой собственный борт.

Если крыса существовала, с чего я взял, что она сидит где-то там — на базе, на третьем? Я перебрал своих. По одному, на ощупь, как перебирают монеты в темноте кармана. Кок. Два года на борту, руки в порезах от досок, смеётся глазами раньше рта. Кто проверял, чем он жил до этих двух лет? Не я. Офицер погрузки — громкий, в каждом порту пьёт, вечно должен кому-то мелочь. Должники продаются первыми, это я знал ещё по баракам. Ювер. Честные насосы, шаркающая левая. Только что стоял в десяти метрах от моей вскрытой ниши. Гарт. Второй пилот, два месяца на борту, прислан с очередной ротацией, которую я не выбирал. За два месяца — ни одного лишнего слова. Раньше мне это нравилось. Арис. Четыре месяца на борту, третий связист подряд, и менял их не я. Утром все они были фоном моей работы. К вечеру каждый стал вопросом без ответа.

Я оборвал себя. Это была дорога в яму: начнёшь искать крысу в каждом кивке — сгрызёшь себя раньше, чем тебя найдёт таможня. Список я закрыл, но не выбросил. Он лёг туда же, куда я складывал всё, что нельзя забыть, — на самое дно, рядом с именами экипажа того семейного торговца.

И была ещё одна вещь. Хуже всех списков вместе взятых, и касалась она меня самого.

Все эти годы мой пропуск через любую таможню сидел у меня на черепе. Лицо. Оно не играло — оно верило. Я честно вёз «промышленную химию», про нишу не думал вообще, выучился не думать, и иссанам не за что было зацепиться в моих зрачках: там правда и лежала. Всё. Кончилось. Теперь я знал — про пустую нишу, про спектакль с капсулой, про то, что меня годами водят вслепую, как водили по трюмам в детстве. Знание обратно в голову не запихнёшь. Вернётся досмотр, посадят меня опять напротив существа, которое слышит не слова, а то, как я их говорю, — и лицу впервые в жизни придётся врать.

Умеет ли оно врать, я не знал. Репетиций не предвиделось.

Одно я знал твёрдо, на ощупь, как знал эту пыль. Кто бы ни переложил груз — старик, заказчик, конкуренты, — в этой партии я был фигурой. Не игроком. Все эти годы я думал: у меня есть корабль, ремесло, место. Ага. У меня была роль. Кукла с честным лицом возит воздух и верит в него так исправно, что ей верят таможни. Куклу устраивало. Кукла даже гордилась собой.

Я разжал кулак. Пломба отпечаталась в ладони красной меткой — ровный круг с рубцом штампа. Единственное, что у меня было своего в этой партии. Красная метка от чужой пломбы.

Ниша стояла открытая, пломба лежала в моей руке, и оба эти факта были теперь смертным приговором в двух экземплярах — хоть от иссанов, хоть от старика, смотря кто первым найдёт. Сорванную пломбу не приклеишь обратно: она рвётся по штампу, на то и рассчитана. Куда её? Сжечь в утилизаторе на камбузе — при коке, который запомнит, что капитан жёг. Выбросить в мусор — мусор на корабле не исчезает, он копится в баках до порта, и баки досматривают. Спрятать в каюте — каюту обыщут первой. Оставалось худшее из хранилищ и единственное, которое я мог сторожить каждую секунду: собственный карман. Носить смертный приговор на себе, у тела, до первого чужого порта, где вещь можно уронить в чужую печь без свидетелей.

Куртку я вытряхнул тут же, над вытяжной решёткой, — вентиляция всосала серое облачко пыли и унесла его в фильтры, к остальной корабельной грязи, у которой не спрашивают имён. Пломба легла в карман. Лёгкая. Я чувствовал её сквозь ткань, как ожог.

Надо было закрывать, подниматься и учиться жить в игре, правил которой я не знал.

Я не успел даже закрыть панель.

В наушнике щёлкнуло.

— Капитан?

Глава 7

— На связи.

— Нам сообщение от таможни через официальный канал. Круговой досмотр каравана. Всем нашим судам — оставаться на местах, двигатели не запускать, ждать повторной стыковки. К нам уже идут. Инспекторская группа и ещё кто-то, в другой форме.

Я молчал.

— Капитан. Слышите?

— Сколько до стыковки?

— Минут двадцать.

— Понял. Сейчас поднимусь.

Связь оборвалась.

Двадцать минут. У меня было двадцать минут, чтобы закрыть нишу, подняться на мостик и встретить людей, которые сейчас придут меня допрашивать. Чистого капитана с хорошим грузом и хорошими документами, перевозчик в пиратской структуре.

Я вдохнул. Выдохнул.

Я стоял перед открытой нишей, пломба жгла карман через ткань, и в голове, поверх отсчёта минут, стояло слово, которым мне через двадцать минут предстояло не быть в чужих глазах.

Пират.

Несколько лет назад, когда меня только вытащили со станции, и старик закончил со мной обучение, я не был ни капитаном, ни перевозчиком. Я был никем. Целый год я учился говорить, читать, держаться за столом, смотреть в глаза — всему тому, чего раб не умеет и чему свободный учится с пелёнок. Когда я закончил обучение, и старик должен был куда-то меня определить.

Он определил меня на захваты.

Я никогда не спрашивал почему. Думаю, просто было свободное место. У него в той группе только что убили одного, убили довольно глупо, не в бою, а в драке на базе из-за денег, — и нужен был человек на замену. Меня поставили. Я не возражал. Меня и не спрашивали.

Группа захвата — это шесть-семь человек на маленьком быстром корабле. Ходили не под флагом старика, а без флага, на судне без номеров. Приближались к цели, глушили её связь, стыковались насильно или высаживались в шлюз через резку, заходили внутрь, брали экипаж, брали груз, уходили. Если экипаж сопротивлялся — убивали. Если не сопротивлялся — связывали и оставляли на борту, чтобы их нашли позже. Старик не любил лишних трупов. Трупы привлекают внимание. Связанные и живые не привлекают, а если потом и расскажут — их рассказы успеют устареть, пока доберутся до нужных ушей. Старик умел растягивать время между преступлением и оглаской так, что к моменту, когда кто-то начинал искать, искать было уже некого.

В той группе я был младшим. Самым молодым, самым новым, с самым чистым лицом. Оружия мне не давали. Главный группы — его звали Хранч, и я запомнил это имя на всю жизнь, потому что оно было первым именем, которое я узнал после своего обучения, — Хранч сказал мне в первый день: «Ты мне нужен не для стрельбы. Ты мне нужен для входа. Посмотри на себя в зеркало. Ты выглядишь как мальчик, которому нужна помощь. Ты будешь стоять первым».

Я стоял первым.

Это работало так. Когда мы подходили к кораблю-цели, я выходил в шлюз один, с поднятыми руками, без оружия. Просил пропустить на борт. Говорил, что у нас авария, что у меня ранен напарник, что мне нужна помощь, что я заплачу. Меня пускали. Не всегда, но чаще, чем нет. Я выглядел так, что в меня верили. Молодое лицо, ровная речь, чистые руки, никаких татуировок, никаких шрамов на видимых местах. Я заходил в шлюз жертвы, и за мной через минуту заходили остальные, уже с оружием и уже не спрашивая.

За полгода я участвовал в четырёх захватах. Каждый из них я помню так, как человек помнит вещи, которые не хочет помнить — подробно, непрошено, не уходя.

Первый был на окраине. Мелкое торговое судно между двумя малыми станциями, возившее семена зерновых для какой-то аграрной колонии. Не самая богатая добыча, но старик хотел посмотреть, как я сработаю в деле, и первый раз всегда давали простое. Экипаж у торговца был семейный — муж, жена, двое взрослых сыновей и пожилой механик. Я это узнал потом, из доклада Хранча. Пока заходил, я не знал, кто там. Я видел только шлюзовую камеру, а за ней — узкий коридор с неяркими лампами.

Мне открыл младший сын. Парень примерно моего тогдашнего возраста — может, двумя годами моложе. Он посмотрел на меня через смотровое окошко шлюза, увидел моё лицо, услышал мою легенду про аварию и раненого напарника, и открыл. Отступил в сторону, чтобы я мог войти. Сказал «заходите», и голос у него был тихий, даже с сочувствием. Через минуту после меня в шлюз зашли наши. Стреляли двое.

Младший сын упал первым, потому что стоял ближе к двери. Его взяли одним выстрелом. Я видел, как он упал, — он ещё не понял, что происходит, на его лице осталось то же выражение, с которым он мне открывал. Сочувствие и любопытство. Страха не было. Страх не успел прийти.

Я стоял в углу и смотрел в стену. Я видел в боковом зрении, как падает мать. Она успела закричать, но крик оборвался на середине. Потом встретили сопротивление от отца — у него оказалось старое охотничье ружьё, и он успел выстрелить один раз, прежде чем его самого сняли. Кого он подстрелил — Гастру, второго нашего, — я видел, как Гастр зажимает плечо и ругается. Остальных — пожилого механика и второго сына — связали и оставили сидеть у стены. Старший сын смотрел на младшего, лежавшего на полу, и плакал без звука. Он плакал, пока мы выносили груз. Его никто не трогал. Он не сопротивлялся. Он просто плакал.

Мы забрали груз и ушли. Семена были плохие, оказалось — сорт, который в этом сезоне упал в цене. Старик потом ругался, что не стоило тратить силы. Я не забыл это судно за столько лет. Я помню имена членов экипажа, хотя их никто не называл, — я их прочитал потом в перехваченной регистрации, ночью, один, в своей каюте. Я не знаю, зачем я их читал. Может быть, чтобы знать точно. Может быть, чтобы не было иллюзии, что я кого-то там не тронул. Я их тронул всех. Младшего я убил своим лицом. Он открыл дверь мне, и умер за то, что мне поверил. Старик не любил трупы, но в первый раз он захотел проверить мою реакцию на смерть.

Я запомнил её на всю жизнь.

Корабль вокруг жил своими звуками — гудели насосы, тикал остывающий фонарь у меня в руке, где-то наверху, через палубу, глухо хлопнула дверь камбуза. Семнадцать минут. Я всё стоял у ниши, и память, раз откупоренная, шла сама, как кровь из разбитого носа.

Второй захват был через три недели после первого — они шли один за другим, не спрашивая, готов ли я.

Склад на безымянной станции. В этот раз не корабль — станция. Мы прилетели на своём судне, пришвартовались по поддельным документам, которые были лучше настоящих, и вошли на внутренний уровень склада. Там хранили охотничье оружие большими партиями, и старик давно хотел его получить. Охраны у склада было трое, все старые, все скучающие, все привыкшие, что на этом уровне никогда ничего не происходит.

Я зашёл к ним первым.

— Внеочередная проверка, — сказал я и качнул конвертом. — Бумаги вот.

Конверт был пустой. Старший даже не потянулся к нему — махнул рукой: проходи. Они всегда верят, когда молодой парень с правильной речью приходит с бумагой. Через них в сутки идёт человек двенадцать с бумагами, и бумаг этих никто давно не читает. Один из охранников — старший, седой, с добрым лицом — подошёл посмотреть. Его взяли сзади, зажали рот, увели в подсобное помещение. Оттуда он не вышел. Не знаю, убили его или оставили связанным и живым. Я тогда не стал спрашивать. Других двух — молодого и среднего — связали в коридоре, замотали скотчем рот и посадили у стены.

Когда мы выносили груз — ящики с охотничьими карабинами, с патронами, с прицелами, — я проходил мимо двух сидящих у стены, и младший из них смотрел на меня. Прямо в глаза. Рот был замотан, но глазами он говорил со мной. Я не понял, что именно — или не хотел понять. Может, «зачем». Может, «я тебя запомню». Может, просто «я ещё жив». Я отвёл взгляд и пошёл дальше. Этот взгляд я потом лет пять вспоминал. Потом перестал. В памяти он всплывал постоянно, но я научился не вспоминать.

Шестнадцать минут. По внутренней связи прошёл голос Ариса — он вызывал офицера погрузки, буднично, по регламенту, готовить документы к досмотру. Корабль был до отвращения обычным. Только теперь я знал, что он весь, от дюз до мостика, — декорация, и что где-то в этой декорации, возможно, сидит крыса.

Третий захват был самым тяжёлым, и именно после него я понял, что долго я в этой группе не выдержу.

Грузовое судно. Большое, не мелочь, как первое, — настоящий грузовик-восьмёрка, с экипажем в двенадцать человек, с охраной в четыре автоматных ствола, с собственным лёгким оружием на борту. Старик шёл за этим кораблём несколько месяцев. Груз, который он вёз, был важен — медицинские препараты из центральных миров, за которые на окраинах платили впятеро, и по объёму это было столько, что один такой захват окупил бы полгода работы всей структуры. Поэтому группу расширили. Нас было не семь, а двенадцать. И мы шли не на простой захват, а на бой.

Мне, как всегда, дали вход.

— Про аварию не пой, — сказал Хранч, затягивая на мне чужую форменную куртку. — Для такой лохани это несерьёзно. Ты с таможни. Срочная проверка по наводке. Понял?

— Понял.

— Не понял. Улыбайся меньше. Таможня не улыбается.

Легенда была дырявая, как наш скафандр номер три. Но у меня было лицо, которое вытягивало и не такое. Ладони у меня потели, пока я стоял перед их шлюзом, и я держал их поднятыми ещё и поэтому — чтобы не вытирать о штаны на глазах у смотровой камеры. Меня пустили.

Внутри, когда наши зашли за мной, бой начался сразу. Охрана была не спящая, ребята опытные. Они успели поднять тревогу, успели взять оружие, успели занять позиции в коридорах. Мы прорывались с кровью. Наших положили двоих — одного сразу, другого через минут пять. Их убили шестерых из двенадцати, включая двух пассажиров, которых у нас не было в плане брать, но они выскочили в коридор из своих кают и попали под стрельбу. Одна из них была женщина, и она кричала долго, пока кто-то её не добил. Я слышал этот крик.

Я стоял в стороне, у шлюза. Меня не посылали в коридоры, я был без оружия и без подготовки. Моя задача была стоять в шлюзе и держать его открытым на случай отступления. Я стоял и слышал. Выстрелы, крики, звук бегущих ног, глухой удар тел об пол. Я стоял и дышал через нос, медленно, так, как меня учили в шахтах, когда было страшно и надо было не дёргаться. Дыхание через нос помогает. Пыль оседает в носу, а не в лёгких, — этому меня учил Тихий, и я теперь применял его уроки не в шахте, а в шлюзе пиратского захвата. Иронии я тогда не заметил. Потом заметил.

Мы взяли груз. Медицинские контейнеры, большие, тяжёлые, стандарта центральных миров. Старик был доволен. Хранч говорил с ним по связи, и старик, кажется, первый раз за те три месяца, похвалил работу. Он сказал: «Мальчик работает». Меня он назвал мальчиком. Я тогда не знал, что это слово за мной закрепится, что старик будет звать меня мальчиком ещё пять лет, пока однажды, не увидит во мне взрослого.

После третьего захвата я проспал двое суток подряд. Усталости не было, я не бил, не бегал, не стрелял. Я просто стоял у шлюза. Но у меня внутри что-то выключилось, и я спал, и не мог проснуться, и когда Хранч пришёл меня будить, я просил ещё час, ещё час, ещё час. Он оставлял меня. Он понимал. Он сам когда-то начинал так же.

Я поймал себя на том, что стою в тёмном техническом коридоре и дышу через нос — медленно, по-шахтному, как всегда дышал перед чужими стволами. Тело помнило все четыре захвата лучше меня. Оно уже решило, что мы идём на дело.

Четвёртый захват был последним.

Маленькое частное судно. Богатая пара с какой-то внутренней планеты, летели в отпуск на курортный мир, взяли с собой драгоценности, деньги наличными, дорогие вещи. Старик узнал про них через кого-то из своих людей на той внутренней планете — кого-то, кто видел, как они собирались, и понял, что стоит наводки. Захват был простой, почти как первый. Экипаж — двое пилотов и ещё двое в обслуге. Пара — муж и жена, лет под шестьдесят, обоим. Они путешествовали без охраны, потому что не ожидали.

Я зашёл первым. Моя легенда была — техническая поломка, попросить помощи. Я выглядел убедительно. Мне открыл их стюард, пожилой человек, который служил им, видимо, много лет. Он открыл, посмотрел на меня, и в тот момент, когда наши зашли за мной, он начал кричать. Не от страха. От возмущения. Он кричал, что мы не смеем, что они уважаемые люди, что на них найдут управу. Его застрелили сразу, не слушая. Он упал у моих ног.

Пара — муж и жена — были в салоне. Они обедали. На столе у них стояло вино, настоящее, не то, что в контурных магазинах продают. Жена первая увидела нас и вскрикнула. Муж встал и попытался что-то сказать, но его не стали слушать. Им сказали лечь на пол, и они легли. Их обыскали, забрали всё — драгоценности с жены, часы с мужа, наличные из их сейфа, который они открыли сами, когда им приставили ствол к голове. Потом их связали и оставили в их же салоне, на том же полу, где они обедали. Их должны были найти через несколько дней, когда их хватятся на курорте.

Я стоял у двери и смотрел, как они лежат. Жена плакала тихо. Муж сжимал её руку. У них ничего не было друг у друга, кроме руки, и они её держали. Я смотрел на это и думал о том, что я не знаю, держал ли кто-нибудь когда-нибудь мою руку. Родителей я не помнил. В рабстве никто никого не держал за руку. У старика меня учили не держать никого, потому что привязанность — слабость. Я двадцать лет не знал, как это — когда кто-то держит твою руку, потому что ему страшно. Я увидел это в первый раз у этой пожилой пары, лежащей на полу своего салона, связанной, обобранной.