Read the book: «Не плачь, моя белая птица»

Предисловие

События крепостного права давно в прошлом. Все факты унижения крестьян я узнавала из интернета, старалась проверить каждый в разных источниках. Имена, фамилии вымышлены, все совпадения случайны.

1

- Иди-ка сюда, я тебе волосики заплету.

Девочка послушно подошла к старухе и повернулась спиной.

Гапка скрюченными пальцами развязала обрывок верёвки.

- Во как растрепалась. Нехорошо так-то девке. Девка, онадолжна быть аккуратной.

Редкозубый гребешок прошёлся по голове. Девочка болезненноохнула.

- Что ты?.. Я ж, вроде, не деру.

- Это я так…

Гапка продолжила, но вот он ответ - на гребешке. Клочьядлинных волос сползали вслед за расчёской.

Теперь уже Гапка охнула. Про себя. Она перепуганно провеластарческими пальцами по нежным волоскам, чуть-чуть потягивая их. Светлые прядиоставались в коричневых руках.

«Сколько же?.. Она, либо, всё выдрала?»

Раз, другой... Гапка всё тянула и тянула, потом бросала ксебе на колени. Волосы не держались на голове. Но с каждым разом в пальцах ихстановилось всё же меньше.

«Останутся…», – отлегло немного.

Старуха раздвинула пряди, прищуренными глазами попыталась рассмотреть воспалённую кожу. А что смотреть? Лысина, размером с некрупное яблоко,ярко выделялась даже при тусклом свете лучины.

- Это барыня тебя за волосся оттаскала?

- Да…

Гапка не выдержала, воскликнула горько в сторону:

- Во и как девке дуркой не стать? Сколько уже тумаков ищелчков терпела эта голова? Давеча в стенку её зашвырнула, так опять затылкомтреснулась…

Девочка задрожала. Гапка перестала кричать, добавила совсемтихо:

- Вас бы так, окаянных… За что она тебя?

- Не знаю…

- Девки, за что она её? –обернулась Гапка к сенным девушкам.

Те укладывались на свои лежанки. Ночь... Скоро спать.

- Я видела, - отозвалась Дунька. – Барин велел кружку винапринесть. Она её и разлила. На кровать.

- На кровать?

- Ну да. Он уже лёг. А потом пить захотел. Вот и приказал.Хотела я принести, а он не разрешил, сказал пусть эта приучается. Большая, мол…Только чудно как-то.

- Что чудно?

- Он, барин-то, как будто нарочно её под руку толкнул.

- Да, толкнул, - подтвердила девочка. – Вот так, - сталапоказывать.

Но на неё особо не смотрели.

Гапка засомневалась:

- Зачем барину обливать свою постель?

- Не знаю, - пожала плечами Дунька, - может, мне ипоказалось. Только он не свою сторону облил, а другую. На которой барыня спит.

Задумались...

- Что-то у них недоброе происходит.

- Может, он шутит над барыней так-то?

- Может, и шутит… Кто их знает?

- Не-а. Он как будто на неё злится. В глаза ей «дорогая», да«как вам спалось?», а у самого взгляд недобрый.

- Ага, всё колупнуть старается.

- А барыня беситься стала. Тоже, небось, нелюбо, когда то постельоблита, то ещё что. А давеча на платье наступил грязным башмаком…

- Ладно, девки, тихо, - проворчала старая Гапка. – Нешумите, услышит кто. Не нашего это ума, что там у хозяев делается.

Девки замолчали, улеглись на свои лежанки, укрылисьтряпками.

Старуха тоже легла. Девочка прижалась к её костлявому боку,притихла.

- Ну, чаво тебе рассказать? - погладила старуха её щёчку, по-детскипрохладную и нежную.

- Расскажи сказку. Про золотое пёрышко, - попросила Дунькаиз дальнего угла.

- Во! Я у тебя спрашивала? Ну да ладно, слушайте. … ПошёлИван – крестьянский сын…

- Бабушка, - перебил вдруг тихий голосок девочки.

- Что, милая?

- А мамка за мной когда придёт?

Гапка долго не отвечала.

- Не придёт она…

- А тятька?

- И тятька не придёт.

- А Сенька?

Сенька – старший брат. И он не придёт. Но в третий разповторить это Гапкин язык не повернулся.

- Кому ж их продали? – донёсся с невидимой лежанки девичийголос.

В ответ молчание. Никто не знал.

- В город кому-то, - вздохнула Дунька.

- Они совсем-совсем никогда не придут? – девочка приподняласвою побитую голову со старого тулупа.

- Спи, Марфушка…

2 Несколько лет спустя

– Дорогая, вы, кажется, искали себе новую девку на кухню? – попыхивая сигарой и уставясь в газету произнёс Владимир Осипович.

– Не знаю, я ещё не решила, – Ольга Павловна задумчиво смотрела в окно.

Весна уже заглянула в помещичью усадьбу Дымово, подсушила дорожки, брызнула первыми цветами, развесила зелёную вуаль на деревья.

– Объявление. Продаётся вдова – 33 года, всю чёрную работу умеющая, и девки 16 и 11 лет, к учению понятные, хорошего поведения…

– И кого же из троих вы видите на нашей кухне?

Но Владимиру Осиповичу уже надоело заниматься хозяйскими вопросами, поэтому он ничего не ответил и перевернул страницу.

Молодая супружеская чета Ночаевых сидела на веранде своего дома. Не дождавшись ответа, Ольга Павловна вновь обратилась к своему утреннему кофию, протянула тонкую бледно-розовую руку с длинными пальцами к пирожному, долго выбирала, откусила кусочек без аппетита, положила на тарелку. Скучно.

Перевела взгляд на мужа. Тот всё ещё что-то читал, теребя щегольские усики.

Ольге Павловне стало неприятно, она отвернулась.

Что с ней происходит? Почему вид собственного мужа всё чаще вызывает такие чувства? Думать об этом не хочется. Поэтому сказала первое, что пришло в голову, лишь бы уйти от неприятных мыслей.

– Сонечка окончила пансион, я уговорила маменьку и папашу позволить ей у нас летом погостить.

– Конечно, дорогая. О, послушай, на Гаити восстали рабы под руководством Туссен-Лувертюр, – Владимир Осипович по слогам прочитал трудное имя, – против французов. Испанцы пообещали им помощь. Подумать только! Ну, думаю французы их быстро усмирят. Этого… как его… – Владимир Осипович нашёл нужное место и вновь с трудом прочитал, – Туссен-Лувертюра – казнить принародно, чтобы неповадно было.

Вопрос, кажется, был решён, и Владимир Осипович вновь перевернул лист.

Дверь на веранду чуть скрипнула и к супружеской чете молча приблизилась нянька с младенцем на руках.

– О, мой дорогой, здравствуй! – Ольга Павловна нежно провела пальчиком по бархатистой щёчке ребёнка.

Малыш скривился, поморщился, зачмокал губами и чихнул.

– Как ему спалось?

– Хорошо, барыня, спали.

Владимир Осипович лишь мельком взглянул на сына.

– Ну, ступай, – Ольга Павловна чуть задержала взгляд на белой пене кружевного мягкого белья, в которой уютно лежал малыш.

Нянька ушла.

– А вот ещё: «Продаются три девушки видные четырнадцати и пятнадцати лет и всякому рукоделию знающие…», – Владимир Осипович зевнул и отбросил газету.

– Дорогая, нынче Ливасов звал меня к себе отобедать, обещал щенков показать. Отменные у него гончие. Ну, да не удивительно, говорят, крепостные бабы особо откармливают…

Владимир Осипович осёкся, взглянув на жену, и замолчал.

На секунду Ольга Павловна почувствовала крайнее отвращение к недосказанному. Она нахмурилась, пытаясь понять, что же всё-таки имел в виду муж, но переспрашивать и уточнять не стала.

Владимир Осипович ушёл одеваться к Ливасову.

Молодая женщина осталась одна. Она замерла, уставясь в далёкую точку за окном, пытаясь вернуть себе хоть какое-то подобие доброго настроения. Не получалось. Встала. Пора заняться делами.

Пошла к себе в комнату, села за секретер. Ну и с чего начать? Хозяйственная книга, в которой статьи доходов и расходов она хоть немного пыталась привести в порядок, лежала раскрытая, вчерашняя запись в ней всё ещё была незакончена. Но есть другое срочное дело – ежедневный отчёт о ведении хозяйства тётушке мужа, Глафире Никитичне. «Помещица Салтычиха…», – так про себя называла Ольга Павловна эту властную женщину, от которой они с мужем очень и очень зависели.

Их поместье и все двести душ крепостных, за исключением приданого Ольги Павловны, это бывшая собственность Глафиры Никитичны. Выделила она эту небольшую часть своего имущества единственному племяннику, когда он решил оставить службу, жениться и заняться сельским хозяйством.

Основная же часть огромного состояния Глафиры Никитичны со временем тоже перейдёт к ним. Пожилая пятидесятилетняя тётушка не скрывала своих намерений. Но перейдёт и перешла – две большие разницы, и Ольга Павловна эту разницу прекрасно улавливала, в отличии от мужа. Тот был уверен в неотвратимости своего будущего богатства и над нынешним своим состоянием не очень-то и хлопотал, не желая, по-видимому, разменивать себя на пустяки.

Эту уверенность внушало особое расположение бездетной вдовы к единственному сыну погибшей сестры.

Более двадцати лет назад родители Владимира Осиповича погибли, переправляясь в повозке через замёрзшую реку, возница не заметил в сумерках полынью. Случилось это, когда они ехали гостить как раз к Глафире Никитичне, недалеко от её усадьбы. Маленького Володю чудом спасла Акулина Грамкова, крепостная…

– Барыня, Сергей Никифорович пришли-с, – горничная отвлекла Ольгу Павловну от раздумья за что же взяться вначале, и вопрос решился в пользу третьего, и снова неприятного для молодой женщины дела, ежедневные решения различных вопросов с управляющим.

– Проси…

3

Матрёна и Силантий уж устали удивляться, что такая дочка у них получилась. У них, простых крестьян, чьи руки, вскоре после стремительной юности, опускались чуть ли не до колен и становились квадратно-огромными и коричневыми. Чьи спины закруглялись и ссутуливались, покорно подстраиваясь под тяжёлые ноши. Чьи лица заморщинивались красно-коричневым от попеременно меняющих друг друга зноя, мороза и ветра, которые бьют в эти лица, радуясь тому, что они всегда беззащитные.

Удивляться удивлялись, но и память ещё не совсем отшибло. Помнил Силантий васильковые огоньки в глазах молоденькой Матрёнушки. Жаль, что они скоро погасли.

Помнила и Матрёна стройный стан своего Силантия ещё до того, как жизнь пригнула его к земле.

Так что, удивлялись больше из скромности. Ведь язык не повернётся сказать, что такая вот снегурочка вся в мать. Или в отца. Легче плечами пожать, мол, сами не понимаем, что за девка такая выросла.

Назвали Гликерией, но простое имя Лукерья к ней никак не закреплялось, а стар и млад звал её ласково Лушей.

Единственная доченька – ягодка, у отца с матерью. Остальные детки не выжили, умерли ещё во младенчестве. А эта, махонькая, ухватилась за жизнь тонкими пальчиками, и никакие хвори не смогли эти пальчики разогнуть.

Но и берегли Матрёна и Силантий свою девку, как зеницу ока.

В помещичью деревню Дымово они прибыли сравнительно недавно, как часть приданого Ольги Павловны. Им выделили крайнюю халупу, за которую теперь приходилось отрабатывать барщину на один день в неделю больше положенного. Бурёнку и старого Лысика пригнали с прежнего места. Как без коровы и лошадки? Завели поросёнка, кур. Вот и всё хозяйство.

С соседями познакомились быстро, люди они были добрые, а те, в свою очередь, рассказали о нравах бывшей хозяйки. По всему выходило, лютая баба.

Облегчённо вздохнули, что не к ней попали и стали жить.

А как жить? С утра до позднего вечера на барщине, а Луша всё одна дома. И такая разумная: и приберёт, и похлёбку сварит, и на огороде покопается. Очень уж родителей жалела, старалась, чтобы им легче было, чтобы хоть дома отдохнули.

А Матрёна и Силантий не знали, радоваться или печалиться, глядя, как подрастает их родная кровиночка. Крепко красивая выходила. Глаза, что небушко в ясную погоду, бровки тёмные, личиком бела, а коль летом загорит, то и это ладно получалось. Опасаться стали недобрых глаз, боялись девку на улицу лишний раз выпустить. Но, опасайся – не опасайся, а годы идут. Того и гляди, придёт пора на барщину и её снаряжать. Эх, жизнь…

4

- Неужели сам научился? - удивлённо посмотрела на пастушкаЛуша.

- Да как сам? Присматривался, как покойный Макарыч играет. Истал пробовать.

- Нет, я не слыхала, как покойный Макарыч играет. Нас туттогда не было.

Бурёнка последнее время стала показывать строптивый нрав,могла удрать из стада, повернуть и прибежать домой, вот Луша и приноровиласькаждое утро гонять её на луг.

Пастушок Стёпка идёт, на самодельной дудочке играет, свирельканазывается. И Луша рядом идёт, Бурёнку хворостиной подгоняет, свирелькуслушает. Так ласково звучит, что душа поднимается к небу и там, раскинувкрылья, летит вместе с облаками. Коровы идут, то ли слушают свирельку, то ли имдо неё дела нет - неясно.

Стёпка сирота. Одежда вся латаная-перелатанная, даженепонятно, какой кусок от первоначальной ткани остался. Сквозь дыры выглядываютхудые плечи, располосованные старыми шрамами.

- А ты где живёшь? - поинтересовалась Луша.

Дымово - село большое, Луша ещё только на своём краю немногихлюдей знает.

- Так с коровами я.

- С коровами живёшь? - девочке захотелось прыснуть смехом,но сдержалась. Поняла, что фраза смешной только кажется.

- На барском скотном дворе. Сначала я у Макарыча жил, а какего не стало, перебираюсь как-нибудь. А ночевать разрешают в коровнике. Зимой,правда, холодновато бывает, но как только скотницы уходят на ночь по домам, ябросаю солому в угол, и там сплю. Возле коров не так холодно, а если в соломузарыться, так и вовсе тепло.

- Ну да... - неуверенно протянула Луша и посмотрела напастушонка.

Худая шея торчала из рубахи. Как-то уж очень она голая. Гдетакой зимой согреться?

Но лицо светлое, чистое. Глаза большие и серьёзные.

- Ну, а теперь - почти лето. Теперь не замёрзну.

- Теперь не замёрзнешь, - засмеялась довольная Луша.

Познакомились Луша и Стёпка этой весной.

Пошла Луша на речку бельё полоскать. Хоть матушкастрого-настрого запретила ей это. Ледок стал ненадёжный. Но Луше показалось,что с утра мороз покрепчал, подумала, что теперь можно, раз мороз. Оказалось,нельзя.

Она, может, и не провалилась бы, да на самый край прорубистала. Лёд и треснул, отломился кусок, на котором девчушка стояла. Ахнуть неуспела, как по пояс в ледяной воде оказалась. Схватилась за край проруби,хотела вылезти, а край снова обломился. Она опять в воде. Испугалась, а народу- никого. Ей бы кричать, может, кто-нибудь и услышал, а она постеснялась. Так,тихонько пробормотала «Помогите!», но это больше для порядка и себе под нос.

Но тут сани на берегу показались. Обрадовалась сначала Луша,но потом увидела незнакомого паренька, которой соскочил на ходу с саней,схватил вилы и с вилами к ней.

Глаза огромные, лицо мрачное, и вилы ещё зубьями угрожают.Подумала, что сумасшедший какой-то собирается её вилами в проруби окончательнопогубить.

Но паренёк бросился животом на лёд, вилы положил поперёк:

- Хватайся за палку, - приказал.

Она и схватилась. Он с одной стороны держит, она с другойподтягивается. Но сил не было окончательно вылезти, мокрая одежда тянула вниз.

Тогда парень сам чуть ли не в полынью залез, Лушу за шиворотстал тянуть. Как лёд выдержал и вилы, и Лушу, и парня? Все легли своим весом,но как-то выдержал.

Уже потом парень Лушу, как мешок с горохом, стал по льдутянуть, не давая встать. И сам ползком. Так и выбрались на берег.

Лошадка смирно стояла всё это время, равнодушно наблюдая забарахтающимися маленькими людьми. Зато потом честно и скоро поспешила туда,куда правил паренёк.

- На накройся, а свою шубу скидай, - парень снял с себярваный тулуп и кинул Луше. Вот тогда-то девочка впервые и заметила его худуюшею, потому что под тулупом у него была только простая рубаха.

- Не-е-е м-могу, - тряслась Луша.

- Можешь, быстро, - приказал он.

Луша непослушными руками кое-как скинула с себя мокрыйтяжёлый овчинный полушубок и укуталась сухим тулупом.

- А ты к-как?

- Ничего, я привыкший.

- А ты з-з-знаешь, г-где мы живём?

- Возле Матвеевых?

- Угу.

Парень проводил Лушу до самой двери и только тут разрешилвернуть тулуп.

- М-матери моей не г-говори, если ув-в-видишь, - попросилаЛуша, но парень ничего не ответил, отвёл глаза.

Луша полезла на печь. Вскоре и перепуганная мать прибежала.Сказал, всё-таки.

Мать повытаскивала из печи томившиеся в тепле чугунки, идочку туда, на место чугунков. Луше сначала и хорошо было, согрелась наконец,но потом чуть душа не вышла вон, до того тяжко стало от жара. Простопочувствовала, как душенька её молодая уже и расставалась с телом, нозацепилась за самую макушку. Терпела Луша, терпела, а потом заснула. А когдапроснулась, мать с отцом её из печки вытащили, да в баню понесли, окончательноуморить решили, думалось слабой Луше.

Но нет, выжила, не чихнула даже на следующий день.

Представлялось тогда, что и паренька кто-нибудь обогрел.Ведь не сухой тулуп надевал на себя. После мокрой Луши и тулуп вымок. Но долгоего не видела, спросить не могла.

А потом, когда коров стали гонять в поле, узнала в пастушкесвоего спасителя, здороваться стали.

Мать и рассказала, что того Стёпкой кличут. И сирота он.

А Бурёнка молодец, вовремя характер показывать стала. Такдумалось Луше. Уж очень приятно свирельку слушать. Вот и стали по утрам ходитьвместе.

На лугу сели, как в последнее время всё чаще случалось,рядом на пригорке. Коровы привычно занялись своими коровьими делами. Сзадиосталось село Дымово, неподалёку и чуть в стороне зеленел лес, а прямо передглазами раскинулись цветущие родные просторы. Хорошо!

Луша передала узелок с тремя картофелинами и краюшкой хлеба.

- На, мать наказала тебе отдать.

Стёпка взглянул равнодушно.

- Вечером приходи пораньше, я спеку, вместе съедим.

- Ладно, - обрадовалась Луша приглашению.

Стёпка вновь заиграл…

Ночью лёжа на печке, Луша думала о прошедшем дне. Мыслиперескакивали с предмета на предмет, а потом и вспомнилось… А как же Стёпкатогда, весной?

В мокром тулупе, в холодном коровнике, один. Представила егов соломе, замёрзшего, никому не нужного. Сердце потяжелело от острой жалости. Страшно быть одному. Страшно быть сиротой.

5

- Голубчик, Афанасий Петрович, откушайте ещё и грибочков, -потчевала своего давнего приятеля Глафира Никитична.

- Не изволь, матушка, беспокоиться, всего отведаю, -немолодой помещик был частым гостем и уже давно чувствовал себя в Дубравномсвободно.

- Ещё рюмочку, - не отставала помещица.

- С удовольствием, только ежели с Вами.

Глафира Никитична согласилась составить компанию.

Какое-то время слышался лишь звон посуды и хрустпережёвываемой пищи.

На дальней конце стола сидела поникшая девушка в тёмномплатье, волосы её были спрятаны под старомодный чепец. Она едва притрагиваласьк пище и совсем не участвовала в разговоре.

- Ох уж эти свободные нравы, - через некоторое времяпродолжила помещица прерванный разговор. — Это ещё ангельское терпение имилосердие у нашей матушки милостивой государыни.

- Что верно, то верно, - согласился изрядно покрасневший открепкой наливочки Афанасий Петрович.

- Подумать только, саму царскую власть надумал критиковать!Это же до чего докатиться можно!

- Это вы про вольнодумца Радищева? Ну и докатился. Теперь востроге десять лет пусть посидит, подумает.

- И пусть благодарствует, что милосердная наша государыняотменила его казнь. Крепостные, видите ли, страдают. А кто они такие, этикрепостные?

- Грязь, - привычно угодил словом Афанасий Петрович.

- Хуже грязи. Тьфу! - Глафира Никитична почувствовалапривычное раздражение.

- Однако, мне пора. Нынче ещё на поля надо съездить.

- Ну что же, оно езжайте, ежели пора, но только завтравечером непременно ко мне на ужин, - согласилась помещица и позвонила вколокольчик.

- Проводи господина Овчакова, - приказала горничной.

Когда гость вышел, Глафира Никитична вдруг проворно вскочила,приблизилась к двери, за которой только что скрылись помещик и горничная и,нимало не стесняясь сидящей девушки, стала откровенно прислушиваться, чтопроисходит в прихожей.

Девушка ещё ниже опустила голову.

- Варя, иди сюда, - прошипела ей вполголоса ГлафираНикитична.

Та покраснела, но послушно приблизилась.

- Глянь-ка, что там делают эти... - помещица почтивытолкнула девушку в дверь.

В прихожей разомлевший помещик прижал перепуганную горничнуюв самый угол. Увидев вошедшую девушку, Афанасий Петрович смущённо крякнул ипоспешил на улицу.

Не успела закрыться за ним дверь, как показалась ГлафираНикитична.

Цепким взглядом окинула присутствующих.

Бледная горничная стояла у вешалки, прижав руки к груди, ротеё некрасиво кривился в каком-то немыслимом напряжении.

Варя боялась поднять взгляд на свою благодетельницу. Она ужеприсутствовала на похожих сценах, и от одного предвидения дальнейшего ейстановилось дурно.

- Ну, я так и знала, змеища подколодная, - начала ГлафираНикитична, медленно приближаясь к горничной.

- Барыня, миленькая, ничего не было, - девка бросилась ей вноги.

- А раз ничего не было, чего тогда боишься? - помещицаговорила почти ласково, но белые глаза выдавали её бешенство.

- Глафира Никитична, матушка родненькая, - Варя и сама непонимала, как бросилась к помещице, схватила её за руки и стала неистовоцеловать, не давая этих рукам вцепиться в девушку, - я всё видела. АфанасийПетрович поправлял у зеркала сюртук. Агаша держала шляпу. Ничего не было.

На секунду показалось, что помещица ударит свою крестницу.Но, похоже, опомнилась.

- Ступай, заступница, - с раздражением бросила той. - И безтебя разберёмся.

Варя ушла, беспомощно оглядываясь на Агашу. Но и у ГлафирыНикитичны пыл поугас.

- Пошла прочь, паскуда.

Девушке дважды не пришлось повторять.

Глафира Никитична тяжело опустилась в кресло.

Столько лет уже смотрит она на своего соседа и не понимает,чего он ждёт.

Овдовела она много лет назад. И все эти годы Афанасий частыйгость, преданный друг, интересный собеседник, советник во всех делах. Итолько-то? А она ведь не молодеет. И с каждым годом всё тяжелее смотреть насебя в зеркало. Столько лет потеряли, а могли бы жить и жить. Два поместья кабыобъединить, вот сила была бы. Но он, похоже, не понимал своего счастья.

А эти девки бесстыжие так и вертятся, зубы скалят,завлекают. Молодые, свежие. Где тут мужику устоять?

Глафира Никитична в бессилии замычала сквозь сжатые губы.

Кажется, вот только что и она была прекрасной юной девушкой.Потом женой. И добрый приятель её мужа, молодой помещик Афанасий, оказывал ейзнаки внимания. И она их со смехом принимала, насколько может приниматьухаживания молодого человека замужняя дама, не уронив себя в глазах общества.

И немного знаков внимания принимала втайне от глаз общества.И особенно от глаз собственного мужа.

А когда стала вдовой, отгоревала положенный срок и сталаждать предложения руки и сердца. Вот до сих пор и ждёт.

Эх, кабы вернуть ей годков двадцать назад.