Read the book: «Часы, идущие вспять»

Точка в браке

Наша история с Женечкой Бабичевым началась так давно, что кажется, будто я знала его всегда. Мы вместе росли: детский сад, одни и те же школьные коридоры, общая парта и ворох детских секретов. Женя был воплощением надёжности — добрый, сильный, всегда готовый защитить от хулиганов, поделиться шоколадкой или терпеливо разжевать сложную задачу.

Мы жили в одном подъезде, наши родители дружили, и эта близость предопределила наш путь, связав нас по рукам и ногам ещё до того, как мы успели что-то осознать. В подростковом возрасте он подарил мне первый поцелуй — и все последующие тоже. В двадцать мы поженились, уверенные, что впереди у нас целая вечность.

Но вечность оказалась совсем не такой, как я себе представляла. Дети так и не появились: сначала Женя хотел встать на ноги, потом — заработать на квартиру, затем — на машину. И вот теперь у нас есть всё: достаток, уют, стабильность. А самого главного нет. Я всё чаще ловлю себя на мысли: была ли между нами настоящая любовь? Или наши чувства незаметно выцвели, превратившись в удобную дружбу, где я для него — лишь привычный, комфортный спутник?

Страсть давно угасла, нежность испарилась, а те маленькие радости, что когда-то согревали, теперь кажутся отголосками чужой, далёкой жизни. Я жажду огня, хочу, чтобы сердце замирало от одного взгляда, хочу нежности и детского смеха в доме. Я хочу чувствовать себя любимой женщиной, а не просто частью интерьера.

Кто-то скажет: «Многие так живут, и ничего». Возможно. Но я больше не могу притворяться. Ещё немного — и я просто задохнусь в этой безупречно выстроенной, но пустой жизни.

И вот теперь, когда я наконец решилась поставить точку, осталась одна нелепая деталь — экскурсия к пещерам между Большим и Малым Араратом. Поездка оплачена, и Женя настаивает: «Деньги уплачены — надо ехать». И я снова уступила. Как уступала ему всю свою жизнь.

— Эй, нам через два часа выезжать. Ты собралась? — Женя вышел из кухни, дожевывая бутерброд. Он оглядел меня с ног до головы и, заметив красный костюм в белую крапинку, усмехнулся: — Да уж, не зря ты решила вернуть девичью фамилию. Одеваешься под стать ей — настоящий мухомор.

— Давай только не будем перечислять все прозвища, которые ты придумал мне еще в школе, — я раздраженно закатила глаза. — Я их и так помню: «мухомор», «ядовитая», «хвост»… Ты видимо моё имя забыл? Напомню, раз память подводит: Галя.

Я сверкнула глазами в сторону практически бывшего супруга и поплелась в свою комнату.

— У меня все готово. Встретимся в машине через два часа.

— Хорошо… — Бабичев скривил губы и удалился.

Он так и остался красавчиком. Мужчинам в этом плане проще: природа одарила его сполна, и возраст ему только к лицу. Широкоплечий, темноволосый, с пронзительными голубыми глазами и вечным хитрым прищуром — он всегда нравился женщинам. Я часто ловила себя на мысли: может, у него появилась другая, поэтому интерес ко мне так быстро угас? Да и на развод он согласился сразу, даже не пытаясь отговорить.

Я подошла к зеркалу и внимательно посмотрела на своё отражение. Потухший взгляд, тёмные круги под припухшими от частых слез глазами… Впрочем, я все ещё была ничего: правильные черты лица, тонкая, субтильная фигура. Зелёные глаза, которые в юности напоминали цвет свежей листвы, сейчас немного поблёкли, но не утратили глубины.

Я отбросила выбившуюся прядь волос за спину и показала самой себе язык.

— Ничего, Мухоморова, мы ещё всем покажем, — я улыбнулась и подмигнула отражению. — Несколько дней мучений, а потом — свобода и поиск долгожданного счастья.

Мы вышли из дома, не глядя друг на друга. В руках — рюкзаки и сумки, тяжёлые не столько вещами, сколько грузом затянувшегося молчания. Щелчок замка отрезал нас от квартиры, где когда-то всё начиналось так красиво.

В машине тишина стала почти осязаемой. Женя молча завел двигатель, я поправила ремень, уставившись в окно на серые контуры двора. Дорога до аэропорта тянулась бесконечно: только шум шин, редкие вспышки светофоров да равнодушные к нашей боли городские огни.

В аэропорту всё шло по заученному сценарию: регистрация, багаж, досмотр. Мы двигались, как партнёры в танце, где каждый шаг выверен до автоматизма, но музыка давно умолкла. Мы проходили через рамки, предъявляли паспорта — с той механической точностью, которая приходит, когда чувства спрятаны так глубоко, что их почти не видно.

А потом — выход на посадку, гулкий переход по рукаву, последний взгляд на родной город. Гул шасси, рывок, и земля уходит вниз. Самолёт нёс нас в Турцию, к древним пещерам, но мне казалось, что я лечу не к морю, а сквозь собственную пустоту, а человек в соседнем кресле — главная ошибка моей жизни.

Стюардесса подошла к нашему ряду — лёгкая, улыбчивая, почти воздушная. Её голос, ровный и приветливый, привычно прорезал приглушённый гул салона:

— Курица или рыба?

Женя даже не взглянул на подносы, бросив с игривой небрежностью:

— Давайте рыбу. Курицы мне и своей хватает. А вот такую птичку, как вы, я бы с удовольствием испробовал.

Стюардесса лишь чуть приподняла бровь, но в глазах мелькнула весёлая искорка:

— Эта птичка уже занята, — она с иронией посмотрела на меня. — Зачем же вы так о супруге? Она у вас совсем не курица, я бы сравнила её с колибри.

— С таким же длинным клювом? — вставила я, натянув на лицо дежурную улыбку.

Девушка заметно заволновалась:

— Что вы, я имела в виду яркость оперения!

— Мухомор, — прошептал мне на ухо Бабичев. — Поверь, она именно про клюв и говорила.

Стюардесса мило рассмеялась, подмигнула Жене и двинулась дальше, оставив после себя лёгкий шлейф парфюма и ощущение чего-то живого, настоящего — в противовес той тяжёлой тишине, что сковывала нас с самого выхода из дома.

Я сидела, глядя сквозь поднос с едой, и сама не понимала, почему меня так царапнуло это привычное, почти автоматическое кокетство Жени. Не ревность — нет, в этом не было смысла. Скорее обида на то, как легко он мог «щёлкнуть выключателем» и снова стать тем самым обаятельным парнем, который когда-то заставлял моё сердце биться чаще. Теперь эта искра летела мимо, не задевая меня, и от этого становилось горько.

— Кстати, — я метнула убийственный взгляд на супруга, — ещё раз позволишь себе подобное при посторонних, и я куплю обратный билет в аэропорту. В свои пещеры поползёшь сам.

— Извини, не удержался, — Женя накрыл мою ладонь своей и похлопал по ней. — Прости, обещаю держать себя в руках.

— Никаких больше мухоморов, понял?

— Как скажешь, Галчонок, — он одарил меня сиянием своих тридцати двух зубов.

В салоне снова повисла тишина, но теперь она ощущалась иначе: не как стена между нами, а как пустота, в которой эхом отдавался этот нелепый, неуместный флирт. Женя откинулся на спинку кресла и довольно улыбнулся, видимо, считая, что одержал маленькую победу. А я смотрела в иллюминатор, где небо сливалось с горизонтом, и думала о том, как же всё странно в этой жизни. Ещё недавно улыбка любимого мужчины была моей вселенной. А теперь она готова светить кому угодно.

Самолёт начал плавное снижение, разрезая крыльями плотную пелену облаков. Мягкое касание полосы — и всё, мы наконец приземлились на чужой земле, но такой манящей своей тайной. Мы с мужем покинули салон, вдыхая влажный, пряный воздух, пропитанный солью и чем-то неуловимо восточным.

Путь до отеля пролетел незаметно: за окном такси мелькали узкие улочки, яркие вывески и старинные фасады. В номере пахло лавандой и свежим бельём.

— Может, пошалим напоследок? — Бабичев поиграл бровями, вызвав у меня лишь нервный тик.

— С чего это ты решил заняться играми? Последние два месяца ты ими себя не утруждал. — Женя замолчал и насупился. — Не расстраивайся, муженёк. Твои игры ждут тебя впереди: вот разведёмся, и наиграешься всласть. Потерпи.

— Да я пошутил, мухо… — Женя осёкся и прикусил губу. — Галина Олеговна, не бери в голову, просто хотел разрядить обстановку. Нет так нет, — он пожал плечами.

Мы торопливо распаковали вещи и сменили дорожную одежду на ту, что не стесняет движений — в такой удобно лазить по каменистым тропам и заглядывать в тёмные уголки гротов.

До начала экскурсии оставалось три часа — достаточно, чтобы перевести дух и присмотреться к тем, с кем предстояло разделить этот путь. Возле отеля уже столпилась небольшая группа: всего пятеро. Две пожилые пары; в их неторопливых разговорах слышалась тихая радость от совместного путешествия и того, что годы не отняли у них желания открывать новое. А чуть поодаль стоял он — импозантный турок, статный, с внимательными глазами и лёгкой полуулыбкой. Казалось, он знал какую-то особенную тайну этого места, но пока не спешил ею делиться. Это и был наш проводник. Заметив нас, он оживился и подошёл ближе.

— Вай, какие красивые молодые люди к нам присоединились! А я уж думал, веселья не будет, — он посмотрел на меня, и его глаза загорелись. — Вы супруги?

— Мы разводимся, — я растянула губы в улыбке, наблюдая, как Женю перекосило.

— Какое счастье! — обрадовался проводник. — Глядишь, обзаведусь в этом походе новой супругой, белокурой богиней. — Он взял мою ладонь и нежно коснулся её губами. — Какая красавица, какая красавица… — вдыхал он. — Наконец-то и мне улыбнулась удача, а то всё дедушки да бабушки, да голубки влюблённые.

— Эй, — одёрнул его Бабичев, — хорош ворковать. Может, обсудим дорогу?

— Конечно, дорогой, не серчай, — он протянул Евгению руку, и они обменялись крепким мужским приветствием. — Ахмет. Вас я знаю, — он раскрыл блокнот и пробежался по записям. — Со всеми уже познакомились, остались вы — Галя и Женя.

Бабичев приблизился к уху турка и что-то тихо прошептал. Ахмет посмотрел на меня, кивнул и направился к трансферу. Затем обернулся, послал мне воздушный поцелуй и бросил напоследок мужу:

— Дурак ты, Женя. Такую девушку упустил — настоящий бриллиант! И меня не запугать: я, в отличие от тебя, не дурак.

Я заметила, как после этих слов супруг напрягся, но лишь досадливо махнул рукой и потопал обратно в гостиницу.

Когда пришло время отправляться, наша группа, подхватив рюкзаки, покинула отель и тут же окунулась в зной турецкого полдня. Солнце плавило асфальт, отбрасывая от домов и пальм резкие, почти чёрные тени. Водитель трансфера молча кивнул, помог загрузить багаж в просторный минивэн, и машина плавно тронулась, увозя нас прочь от курортной суеты — туда, где город уступал место степи, а степь — горам.

Сначала дорога петляла по широким трассам мимо верениц грузовиков, ярких рекламных щитов, рынков с горами гранатов и инжира, мимо мечетей с тонкими минаретами. Но вскоре асфальт сузился, повороты стали круче, а пейзаж — суровее. Поля сменились каменистыми склонами, где за жизнь цеплялись лишь редкие кустарники. Вдали, едва заметная, возникла громада Арарата: две вершины, суровые странницы, разделённые узкой полосой седловины.

По мере того как мы забирались выше, воздух становился прозрачнее, а тишина — глубже. Ее нарушали лишь гул мотора да редкие фразы вполголоса. Кто-то из попутчиков не отрывался от окна, боясь упустить момент, когда гора станет ближе; гид сосредоточенно перепроверял снаряжение; а одна из пар просто закрыла глаза, впитывая дрожь дороги и предчувствие чего-то значимого.

Асфальт окончательно сменился грунтовкой, петлявшей среди валунов и сухих русел. Машина замедлилась, осторожно выбирая путь. Теперь Арарат нависал над нами — величественный, равнодушный, вечный. Между пиками чётко проступила Сардар-Булакская седловина — узкая, каменистая, похожая на шрам на теле горы. Именно туда лежал наш путь.

Трансфер остановился на небольшой площадке. Мы выбрались наружу, вдыхая прохладный воздух, пахнущий полынью и камнем. Сумки перекочевали на землю, рюкзаки привычно легли на плечи. Ахмет кратко обрисовал маршрут, указал на седловину, где начиналась тропа, и добавил: дальше дорога пойдёт только вверх, шаг за шагом, через осыпи и ветер, к самому началу восхождения.

Мы выстроились в шеренгу, оглядывая предстоящий путь. Впереди вилась узкая лента тропы, ведущая к древним пещерам и тайнам, спрятанным в сердце горы. Солнце клонилось к закату, окрашивая склоны в золото и пурпур, и в этом свете даже камни казались живыми. Мы переглянулись и шагнули вперёд — навстречу восхождению.

Пожилые пары, на удивление, не выказывали ни малейшего признака усталости — по всему было видно, что это люди опытные, отлично подготовленные к восхождению. Женя скакал вверх, будто горный козел. Я молча завидовала его прыткости, но старалась не отставать, чтобы не задерживать группу.

Наконец мы добрались до базового лагеря у подножия Сардар-Булакской седловины. Площадка была небольшой — ровный пятачок среди каменной россыпи, кем-то заботливо расчищенный. С одной стороны нависал крутой склон, с другой открывался вид на седловину — узкую полосу между двумя величественными вершинами, похожую на застывшую волну.

Проводник коротко кивнул и указал, где ставить палатки. Кто-то споткнулся о камень и тихо выругался, кто-то рассмеялся собственной неловкости — этот звонкий, чуть нервный смех тут же улетел в прозрачный воздух, растворяясь где-то под пиками Арарата.

Чуть в стороне, из трещины в скале, бил Сардар-Булакский источник. Вода бежала по узкому жёлобу, собиралась в каменную чашу и снова исчезала в камнях. К нему потянулись наши спутники: кто-то наполнял бутылки, кто-то просто умывался, смывая дорожную пыль. Холодная вода обжигала пальцы, стекала по запястьям, и с каждым глотком становилось легче — высота понемногу переставала давить на грудь.

Палатки ставили быстро, без суеты: здесь каждый понимал, что лишние движения отнимают силы. Ткань шуршала, колышки глухо стучали по каменистой почве, верёвки натягивались с тихим скрипом. Вскоре лагерь обрёл очертания: несколько палаток полукругом, общий тент и небольшой очаг из плоских камней, где вскоре затеплился согревающий душу костёр. Все расселись вокруг.

Ахмет ходил между нами, говорил негромко, но твердо: напоминал про завтрашний поход к пещерам, про то, что ветер может оказаться сильнее, чем сегодня, и про то, что нельзя отставать. Его слова ловили жадно, стараясь удержать в памяти каждую мелочь, которая завтра может уберечь от ошибки.

Солнце клонилось к закату, и свет менялся: из золотистого он становился янтарным, потом медным. Тени вытягивались, темнели, заползая между камнями. Вершины Арарата вспыхнули алым, и на несколько минут весь лагерь замер, очарованный этим зрелищем. Даже разговоры стихли — слышно было лишь, как вода в источнике тихо шепчет что-то своё, древнее, не менявшееся столетиями.

Мы с женщинами заварили чай на горелке; его аромат смешался с запахом сухой травы и камня. Мужчины склонились над картой, водя пальцами по извилистой линии тропы. А Бабичев просто сидел, откинувшись на рюкзак, и слушал, как затихает день, уступая место тишине, в которой отчётливо слышно собственное дыхание.

Здесь, в маленьком лагере у подножия великой горы, время замерло. Впереди ночь, а за ней — скрытые тайны. Шаг за шагом, навстречу разгадке, что прячется в древних пещерах. Но сейчас была эта короткая, драгоценная пауза: миг перед последним рывком, когда можно просто быть, смотреть на пылающие в закате вершины и чувствовать, как ровно и сильно бьётся сердце, готовое к грядущим испытаниям.

— Завтра вас ждёт самое удивительное, — зашептал наш гид Ахмет, не отрывая взгляда от пламени костра. — Пещеры…

Все дружно закивали. Лишь Бабичев скептически скривил губы. Заметив этот жест, Ахмет перевёл взгляд на меня и весело подмигнул.

— Галочка, а вы знаете легенду о древних пещерах? — я отрицательно качнула головой. — О, это удивительное место! — заговорщицки проговорил он и послал мне воздушный поцелуй. — На стенах сохранились древние знаки: кресты, изображения птиц, геометрические узоры. Поговаривают, там скрывались от гонений первые христиане. А кто-то утверждает, что древние племена проводили в них свои обряды.

— А ещё есть известный факт, — вмешался Женя, широко зевнув, но глядя на меня серьёзно. — Герой Артавазд был заключён злыми духами в пещере Арарата и скован цепями. По преданию, две собаки беспрестанно грызли его оковы, пытаясь освободить, но кузнецы вновь брали молоты, и от каждого их удара, цепи снова становились прочными. Существует поверье: когда оковы спадут, Артавазд выйдет на свободу и вернёт гору армянскому народу.

— А ты подкован, Женя! — Ахмет одобрительно поднял большой палец. Он достал из рюкзака шоколадный батончик, подсел ко мне и протянул его: — Ешь, Галя. Худенькая ты и очень печальная, а сладкое поднимает настроение.

Я улыбнулась, принимая угощение.

— Тебе очень идёт улыбка, красавица. Прямо светлее стало, — заметил он. Сидящие рядом женщины согласно кивнули и теснее прижались к своим мужьям.

— Скажи, Ахмет, часто от мужей получал за приставания к их супругам? — внезапно распетушился Бабичев.

— Насколько я понял, ты свою жену отпустил в свободное плавание? — турок изогнул бровь, и в его тёмных глазах сверкнул гнев.

— А есть ещё легенды, связанные с этим местом? — поспешила я вмешаться, чтобы разрядить обстановку. Поведение Жени шокировало: и сам не ам, и другим не дам.

— Конечно, белокурая нимфа, — тут же откликнулся Ахмет, снова обращаясь ко мне. — Местные, что бывают в гротах, иногда слышат оттуда отдалённый звон или стоны. Говорят, есть скрытые подземные ходы, которые когда-то служили тайными путями для искателей ковчега. В пещерах прятали реликвии, и души тех, кто оставил там свою жизнь, до сих пор охраняют сокровища от посторонних.

Через пару часов наступила темнота. Пожилые пары разошлись по палаткам, а у костра остались мы втроём — я, Ахмет и Женя. Все молчали. Каждый понимал: стоит кому-то нарушить тишину, и это взорвёт хрупкое равновесие, восстановившееся у огня.

— Я, пожалуй, тоже пойду отдыхать, — сказала я, вставая и направляясь к своему укрытию.

— Спи спокойно, красавица, пусть ангелочки охраняют твой сон, — прозвучал голос проводника. Я обернулась и усмехнулась. Он громко рассмеялся и добавил: — Ты сама похожа на божье создание, так почему бы ангелам не подарить сладкие сны своей белокурой подружке?

Я промолчала, заметив, как заиграли желваки на лице Жени. Как только я улеглась, в палатку вошёл Бабичев. Он лёг рядом и тут же засопел, как паровоз. Я прикрыла глаза, пытаясь отвлечься, но тут раздался его грозный голос:

— Совсем невтерпёж? Готова с любым мужиком в койку упасть?

— Ты не обнаглел ли, Евгений? — я привстала и попыталась в темноте рассмотреть нахальную физиономию.

— О, наконец-то прорвало, — Бабичев повернулся ко мне и зашипел: — Конечно, я обнаглел! Это я тихо подал на развод, без объяснений. Чего тебе не хватало, милая?

— Всего, Женя, — не выдержала я, и слова полились сами собой: — А больше всего бесило твое безразличие, апатия, непонимание, равнодушие, отсутствие близости… Продолжать?

— Так дело только в сексе? — встрепенулся муж. — А ты не думала, что мужчине может надоесть женщина? Что ты сделала, чтобы разжечь во мне огонь? Чтобы я желал тебя?

— Ну ты и наглец, Бабичев, — выдохнула я. — Между прочим, дорогой, я не изменилась ни на йоту: стройна, красива и привлекательна. Но почему-то именно ты этого не видишь, — я сжала челюсть и с горечью добавила: — Все разговоры бессмысленны, Женечка. Ты стал чужим, другим, далеким. Я больше не хочу терпеть такое отношение к себе. Прости. С твоей предприимчивостью ты один не останешься, и поверь, я тоже. — Я отвернулась, и по щеке скатилась злая слеза.

— Не сомневаюсь, — пробубнил супруг. — Вперёд к турку в гарем, может, там получишь то, о чём мечтаешь. — Не дождавшись ответа, он замолчал.

Я почти не спала всю ночь. Когда же мы стали такими чужими, перестали слышать друг друга? Мысли крутились в голове, не находя ответа.

Я проснулась первой. За пологом палатки занимался бледный, пепельный свет: солнце ещё не взошло, но небо над Сардар-Булакской седловиной уже наливалось холодным серебром. В этом предрассветном мареве оба конуса Арарата проступали, похожие на призраков: Большой — массивный, тяжёлый, увенчанный короной вечных снегов; Малый — стройный, суровый, с застывшими потоками лавы, похожими на шрамы от ударов могучего оружия.

Наша компания начала просыпаться. Высота в две тысячи шестьсот метров давала о себе знать: каждое движение требовало лишнего вдоха, а воздух был таким сухим и прозрачным, что казался стеклянным. Я зашнуровала ботинки, закинула на плечи рюкзак и взглянула на Бабичева. Тот ответил мне обиженным взглядом. Наконец, мы двинулись в путь.