Read the book: «Не смей меня желать»

Иллюстрации на переплете lukhl

© Одувалова А.С., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1
Мой личный надсмотрщик

Ника

– Она избалована, капризна и упряма.

Отец выглядит слишком серьезным и, кажется, повторяет эту нелестную характеристику далеко не в первый раз. Мне на миг становится стыдно за свое, безусловно, недостойное поведение. Но всего лишь на миг. Потому как стыдиться тогда, когда бессовестно подглядываешь за отцом в щель двери и подслушиваешь важный разговор, несколько лицемерно. За подслушивание мне не стыдно. Должна же я знать, о чем идет речь. Впрочем, я предполагаю! И мне очень сильно это не нравится.

– Все понимаю. – Голос мужской, низкий и отстраненный. Словно говорившему совершенно не интересно.

Жаль, с такого ракурса видно только краешек дубового стола и рукав черной водолазки говорящего.

– Мне хочется, чтобы ты помнил о моих условиях. Единственное, что прошу, – не спать с моей дочерью и сделать так, чтобы ей ничего не угрожало.

Даже так! Теперь папочка решает, с кем мне спать, а с кем нет! Щеки вспыхивают то ли от злости, то ли из-за того, что собственный отец думает о моей сексуальной жизни больше, чем я сама.

Я едва успеваю отскочить в сторону, когда дверь распахивается и отец выходит из кабинета. Я даже не думаю скрываться и на возмущенный взгляд не реагирую. Папа грозно хмурит брови, открывает рот, намереваясь что-то сказать, но не успевает, так как за ним следом выходит Он.

И он решил, что я буду спать с этим? Мужик пугает. Одним видом. Если бы я встретила такого ночью в клубе, пожалуй, даже сбежать не смогла, потому что на меня напал бы ступор.

Простая черная водолазка с высоким воротником. Кажется, она осталась с тех пор, когда ее обладатель был изрядно крупнее. Худощавое тело, очертания которого не сильно разберешь под свободной тканью, и пугающая физиономия. Короткие, стриженные ежиком волосы, щетина, и на ее фоне – выделяющийся светлым росчерком шрам, уродующий щеку и рассекающий уголок губы.

Воистину папа, видимо, считает, что я нахожусь в том возрасте, когда любой представитель сильного пола вызывает единственное желание: запрыгнуть к нему в койку! Да таких нужно обходить десятой дорогой! И этого он собирается приставить меня охранять? Этак я ночью от страха пи`саться начну!

Мужчина изучает меня с ленивым интересом, и от холодного пронзительного взгляда между лопаток пробегает холодок. Я боюсь и испытываю еще какое-то странное чувство. Не хочу находиться рядом с ним! Мне казалось, что с охранником клиент должен чувствовать себя как минимум спокойно и удобно. Но с этим типом?

– Ты издеваешься, да? – спрашиваю у отца. – Скажи, пожалуйста, где и в какой помойке ты его откопал?

– Побольше уважения, Ника! – рычит отец, я даже подпрыгиваю от неожиданности. На меня он голос повышает крайне редко. После того как умерла мама, я – единственный луч света в его жизни. – Марк – офицер в отставке, и он видел такое, что тебе даже не снилось, – уже спокойнее замечает он.

Даже так? Мне дают не комнатную собачку, приученную рычать на незнакомцев, а выловили настоящего волка. Интересно, он вилку-то с ножом умеет держать? Или их там не учат таким тонкостям? Впрочем, какая разница, обедать с ним в ресторане я точно не собираюсь.

– Мне не нужен твой цепной пес, – мило улыбнувшись, припечатываю я. – Да, произошедшее с Лизой – трагедия. – Мой голос дрожит, и на глазах выступают слезы. Приходится сделать глубокий вдох, чтобы загнать их обратно. – Но это не значит ровным счетом ничего. Я не буду таскаться по сомнительным заведениям. Да, мы сглупили. Да, она сглупила сильнее, чем я. Да, мы гонялись за острыми ощущениями. Поймали. Хватит на всю оставшуюся жизнь!

– Не спорь. Я все решил. Марк будет тебя сопровождать везде. Точка. Станешь выпендриваться – применит силу. Даже наручники, если понадобится. Я ясно выразился?

– Я сейчас еду на похороны лучшей подруги, и сторожевые псы мне без надобности!

– Вероника, он едет с тобой! Точка.

– В таком виде?

– Не переживайте, Вероника Валерьевна! – Голос тихий, от него внутри начинает все вибрировать. – Я переоденусь.

Мне кажется, или он надо мной ржет? Впрочем, может быть, это шрам придает его лицу такое слегка насмешливое выражение.

– Рожу тоже переоденешь? – огрызаюсь я, разворачиваюсь и мчусь к себе в комнату.

Замираю на секундочку и, удостоверившись, что отец поднимается следом, с чувством ударяю дверью о косяк. Пусть знает – я оскорблена.

Марк

– Тронешь ее хоть пальцем, а тем более еще каким-нибудь местом – убью. – Самбурский говорит это таким тоном, что вопросов не возникает: он не шутит. – Она у меня девочка красивая. Капризная и избалованная, но невинная. Пусть тебя не обманывает ее поведение. Ника может корчить из себя все что угодно, но трахать ее будет только законный муж. А ты, при всем моем уважении, на эту роль не тянешь.

– Так, может, стоит нанять кого-то постарше, чтобы наверняка? – Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри я напряжен, как пружина. Зря я сюда пришел.

– То есть себе ты не доверяешь?

– Речь не обо мне, а о вас. Доверяете ли вы мне. Если нет, то какой смысл пробовать сотрудничать?

– Меня просила твоя мать. – Самбурский вздыхает. – Ей я отказать не могу – это раз. Я знал твоего отца, я обязан ему жизнью и на своем пути не встречал более честного и преданного человека. Правда, тут вопрос, теми ли я путями хожу. Он не мог воспитать своих сыновей иначе. Мудаки – они, знаешь ли, растут в наших кругах. Им бы я Нику не доверил. И все эти элитные охранные агентства… Прости, но там воспитывают эскортников. Мне это не подходит, мне нужен человек, на которого я могу положиться. Я ответил на твой вопрос?

– Вполне.

– Тогда жду от тебя ответной любезности.

– Я услышал ваши требования. – Я киваю. – А также отдаю себе отчет, что я совсем не тот типаж, который может зацепить молоденькую богатую девчонку. Неужели вы сами не видите?

Самбурский смотрит на мою недовольную, небритую физиономию. Я прекрасно знаю, что он видит. Одну щеку рассекает шрам. Он же задевает уголок губы. Взгляд спускается к глухому вороту водолазки, но даже над ним виднеется пара шрамов. Следы на мне везде, но людям обычно хватает и этого.

Валерий Иванович читал досье и знает: меня буквально собрали по кускам. Я не сидел бы перед ним, если бы не мать. Не только потому, что не пришел бы устраиваться на работу телохранителем к взбалмошной малолетке, просто не выжил бы. На мне уже поставили крест.

Не знаю, что связывает мою мать с Самбурским, но когда она впервые за двадцать пять лет дала о себе знать и просила помощи, он не отказал. Деньги и связи помогли выкарабкаться, но внешность стала, прямо скажем, специфической.

Самбурский морщится, закончив изучение, и выдает вердикт. Не такой, как я ждал, но в целом верный.

– А черт этих баб поймет, что им надо?

Обсудив условия, выходим в коридор, где с ходу натыкаемся на блондинку. Холеная и жутко злая, смотрит волком, хамит, прицельно ударяя словами в самые больные места, и гордо уходит. Какие-то три минуты, а я снова в аду.

Мой наниматель морщится и пожимает плечами, словно извиняясь и сообщая: «Ну а я что говорил?» Но ничего, прорвемся.

Это сложнее, чем я думал. Нет, я никогда не был красавцем. Да и не имел привычки изучать свое отражение в зеркале. Мужик как мужик. Две руки, две ноги, военная форма – девчонки клевали.

После госпиталя все меняется. Меняюсь я сам… и не только внешне. Серьезное ранение ломает. Я не придал бы значения шрамам, если бы мог заниматься привычным делом и дальше. Сейчас все заслуги остались в прошлом, а имеющиеся навыки совершенно не нужны в мирной жизни.

Я соглашаюсь на эту работу только потому, что просит мать, пытаясь вытащить меня из скорлупы. Я не хочу этого, но понимаю: нужно или сдохнуть, или продолжать жить. Жаль, никто не сказал, что это будет так сложно.

В глазах дерзкой блондиночки застыл ужас. Не страх, а брезгливый ужас. И это, оказывается, неприятно.

Именно под этим надменным взглядом голубых глаз я в полной мере осознаю собственное ничтожество. У меня даже одежды нормальной нет. Водолазка – и та от Игоря, младшего брата, а он двухметровый здоровяк. Есть несколько комплектов формы, которую я теперь не имею права носить, и старые вещи. Рубашки с воротником, открывающим шею, майки с коротким рукавом.

Но если нимфу пугает шрам на щеке и небритая физиономия, что с ней случится, если позволить разглядеть больше? Люди предпочитали делать вид, что войны нет, а если и есть, то где-то далеко, и следов она не оставляет.

Валерий Иванович говорит, что гардероб – его забота. Определенный круг, определенные требования и необходимость одеваться за чей-то счет тоже бьют под дых. Мне всю жизнь внушали, что солдат – расходный. И почему-то не объяснили, что делать, если на войне ты стал не нужен, но чудом остался жив.

Ника

– В самом-то деле! Он издевается? Ну хочет нанять охранника, так почему все это нужно делать у меня за спиной? Нельзя посоветоваться? Придумать вариант, который устроит обе стороны? – бурчу я, стаскивая домашнее платье. – Зачем приглашать этого? Чтобы все друзья разбежались в ужасе? Неужели нет других вариантов!

Злость кипит внутри и очень хочет вырваться наружу. Но я пока не знаю, как дать ей выход. Не мебель же крушить. Присаживаюсь на кровать и закрываю глаза, проваливаясь в воспоминания.

Позавчера, вечер

Каблук ломается, и я бегу, спотыкаясь и залетая в лужи до середины щиколотки. Дыхание сбивается, и я не знаю, что будет хуже: если мерзавцы меня догонят или если отец узнает, что я снова сбежала после назначенного им комендантского часа. В общем-то, если меня догонят эти психи, отец точно узнает, где проводит ночь его дочурка. Очень плохо! Просто отвратительно!

До припаркованной за углом машины остается совсем чуть-чуть. Я дергаю дверь, вваливаюсь на водительское сиденье, тут же завожу мотор и блокирую двери. Теперь в безопасности. Ушла. Все же Лизка – тварь! Вытащила меня в этот гадюшник – кто только надумал назвать его ночным клубом? – и свалила с официантом! Ладно бы с кем! Она потащила себе в постель разносчика бокалов и бросила меня одну в потной и обдолбанной толпе пьяных уродов!

Ладно, я тоже нетрезва. Пара бокалов вискаря дома, пара коктейлей тут. В голове до сих пор шумит. Не знаю, от выпитого или от похотливых взглядов тех парней. Они подвалили ко мне в центре зала и активно делали вид, будто мы уже знакомы. Сочли меня более пьяной, чем на самом деле. Это забавляло. До той поры, пока они не решили, что я должна непременно поехать с ними скоротать вечер.

Поначалу вылазки в такие сомнительные места будоражат. Кровь играет, и в ней скачет адреналин. Но потом… Потом границы размываются. Знакомства – опаснее, клубы – подозрительнее. И вот сегодня Лизка бросила меня и свалила, а я еле сбежала! В отличие от нее, я не готова спать с первым встречным. Я вообще не готова ни с кем спать. Только вот она этого не понимает.

– Зачем лишать себя удовольствия? – передразниваю ее и даю по газам.

Прикрываю глаза, стараясь отвлечься и не вспоминать, как меня прижимали к потному телу. Прогоняю из памяти сжимающиеся руки на талии, упирающееся в спину чье-то достоинство. Нет! К демонам такие развлечения!

Домой в таком виде ехать нельзя, поэтому я поступаю как обычно: втапливаю газ посильнее и мчусь на побережье. Несколько часов, проведенных наедине с природой, выветривают хмель. Я успокаиваюсь и возвращаюсь домой.

Как же я ошибаюсь, рассчитывая, что получится вернуться тихо и незаметно, как обычно! У дома меня уже ждут. Несколько полицейских машин, люди и взбешенный отец в домашнем халате! Это особенно тревожит. Он даже в столовую спускается в деловом костюме. Сильнее него меня пугает заплаканная мать Лизы.

– Ты? Где? Была? – спрашивает отец отрывисто, едва я вываливаюсь из новенького блестящего «Лексуса».

В скоплении людей я с неудовольствием осознаю, что, вообще-то, так и не протрезвела. Колготки порваны, волосы растрепаны, а на одной туфле не хватает шестнадцатисантиметровой шпильки. Красавица, ничего не скажешь. Папина гордость. Ладно хоть травку сегодня не курила… Или курила? Черт, какая же каша в голове!

– Я… я…

Папе я ответить не успела.

– Ника-а-а-а, – кидается ко мне с рыданиями Маргарита Игоревна. – Мою Лизоньку… мою девочку убили!

Случившееся с Лизой ужасает. Я перепугалась и до сих пор не могу отойти. Но это глупая случайность! Она просто пошла с гребаным извращенцем, и он ее убил. С чего отец решил, что и меня ждет такая же участь?

Я подвергалась гораздо большей опасности, пока с подругой было все хорошо. В конце концов, именно она всегда была инициатором таких развлечений. Лиза любила адреналин и пощекотать себе нервы, а я шла у нее на поводу. И я лукавила, когда называла Лизу лучшей подругой. Она была скорее приятельницей, с которой хорошо, хоть и опасно тусоваться. Поэтому и скорблю меньше, чем следовало бы. Хотя кто придумал определять меру скорби?

Сажусь перед зеркалом и три раза выдыхаю. Наношу широкой кисточкой румяна на бледные скулы. Пусть решают что угодно! Я не намерена сдаваться. Похороны Лизы будут походить на светский раут. В наших кругах из любого мероприятия устраивают показ мод и тусовку.

Меня это злит. Я должна думать о смерти Лизы перед ее похоронами, а не о том, какие туфли надеть: от Джимми Чу или Кристиана Лабутена, чтобы они соответствовали дресс-коду; в них можно было долго стоять и не сдохнуть; ну и чтобы в таких не притащилось полкладбища.

Останавливаюсь на строгих черных лодочках на шестнадцатисантиметровой шпильке. Матовая кожа как нельзя лучше соответствует случаю. Платье доставили еще утром. Строгий силуэт, тяжелый черный бархат. Подол чуть ниже колена и воротник-лодочка. Из украшений – лишь нить черного жемчуга. На волосах – шляпка с вуалью. И обязательно – кружевные перчатки выше локтя.

Я замираю перед зеркалом, и на глазах снова выступают слезы. Во мне нет ничего настоящего. Идеально уложенные светлые локоны, безукоризненно сидящие вещи – все фальшь. Даже на похоронах мы должны играть в светское общество, где нет места настоящим чувствам. Все бесит. А охранник, который потащится со мной и будет отвлекать внимание от гроба с подругой, – особенно. Все будут пялиться на меня и его колоритную рожу, а не на Лизу. А сегодня последний день, когда она может побыть в центре внимания.

Нужно ехать одной. К тому же Павлик обещал заскочить. После смерти Лизы мы сблизились, а нравился он мне еще с прошлого года. Мы неплохо зажигали на выпускном, но потом что-то не сложилось. То ли я была слишком гордой и не сделала шаг навстречу, то ли он был обычным балованным мудаком. Но кто в нашей тусовке не такой? У меня тоже характер не ангельский. Паша нравится мне до сих пор.

Беру высоченные шпильки и выхожу на балкон. Спускаться по пожарной лестнице мне не привыкать.

Лучше выйти через черный ход, чем скандалить и доказывать свое право жить самостоятельно, без страшных, как моя смерть, надсмотрщиков.

В узком платье перелезать через перила на лестницу неудобно. Я подтягиваю подол повыше и, аккуратно спустившись по ступеням, прыгаю на землю, чтобы… тут же угодить в чьи-то сильные объятия.

– Тихо! – слышу около уха и почему-то подчиняюсь хриплому, угрожающему голосу.

Не ору. Аккуратно разворачиваюсь, все еще сжимая в руках туфли, и смотрю в отстраненно-холодные зеленые глаза своего телохранителя. Вот какого дьявола он здесь делает? Неужели так необходимо мне мешать? Даже побрился, мерзавец!

– Ты! – задыхаюсь от возмущения, с неудовольствием отмечая, что, в отличие от взгляда, руки у него обжигающе-горячие. – Что ты здесь делаешь?

– Охраняю. – Он пожимает плечами и отступает. Видимо, понимает, что я не кинусь в дебри сада, петляя, словно перепуганный заяц.

Я действительно не собираюсь убегать. Это глупо. А вот кинуть в охранника туфлей очень хочется.

Он действительно переоделся. И это не дешевая одежда, которая сидит так, будто ее сняли с чужого плеча. Я чувствую папочкин вкус. Он это спонсировал. Он у меня может.

Снова водолазка, закрывающая шею, тоже черная. Правильно: мы ведь едем на похороны; графитовый костюм, гладко выбритое лицо, черная короткая стрижка и шрамы, как напоминание о том, кто он.

Ветеран. Военный, мать его, кто-то там в отставке.

Пожалуй, он мог бы быть симпатичным. В другой жизни. Сейчас же он просто пугает. А шрамы… Они довершают образ. Сильнее их пугают только глаза.

Костюм на нем сидит хорошо, даже слишком хорошо. Подчеркивает военную выправку, разворот плеч. Только вот рубашка ему пошла бы больше. К чему эта ложная скромность? Да, точно, рубашка.

– Я хочу, чтобы ты носил рубашки, – говорю, прежде чем успеваю подумать, и испытываю минутный стыд.

Но… А что? Меня же представили как вздорную девицу со склочным характером? Он знал, на что шел, пусть терпит. Это первый мой каприз в череде многих.

– Это невозможно, – отзывается он и поворачивается ко мне спиной. – Пойдемте, машина у входа. Нам стоит поторопиться, в это время в городе могут быть пробки. А опаздывать на похороны нехорошо.

– За мной заедут. Ты сейчас не нужен, – стараюсь ответить как можно тверже.

– Если вы о парне на красном «Ягуаре», то он уже поскандалил у ворот с охраной и уехал. Ваш отец выдал на этот счет распоряжения. Теперь вам можно ездить только со мной.

– Он совсем потерял края? – возмущаюсь я и получаю холодный ответ:

– Это вы сами у него спросите.

– Не думаешь же ты, что я пущу тебя за рычаг управления своей девочки?

– Не думаю. – Он даже не поворачивается. – Но теперь у нас мальчик, и управляю им я.

– Да че за дела такие?! – Я раздраженно топаю ногой и замираю возле огромного черного монстра. «Крузак» вроде бы. Или что-то такое, я не спец по джипам.

– Я так понимаю, это тоже папочка? – интересуюсь, с трудом сдерживая бешенство.

– Солдаты могут за всю жизнь заработать… – Он пожимает плечами. – Ни на что. Хоронят нас за счет государства. Поэтому вопрос глуп.

– Ну и зачем нужна такая работа?

– А затем, что кто-то должен сделать так, чтобы ты каталась на дорогих машинах и не переживала, что ночью тебя могут убить. Так повелось, что в моей семье традиционно занимаются этим. А в твоей – зарабатывают деньги. Так сохраняется вселенское равновесие. Садись.

Он говорит спокойно. В его голосе слышится боль, но связана она не с деньгами. Его тревожит что-то другое. Впрочем, какое мне дело?

– Вот и сдох бы на своей войне, чтобы похоронили за государственный счет! А не портил мне жизнь и нервы из-за папочкиной прихоти.

– Я старался, – совершенно серьезно замечает Марк. – Но что-то пошло не так. Поэтому я здесь, и тебе придется меня терпеть.

Его ответ такой искренний, что мне становится нехорошо. Мало кто серьезно предпочел бы смерть жизни, а он, похоже, сожалеет, что вынужден жить. В горле комок. Теперь новый телохранитель пугает еще сильнее.

– Я не привыкла терпеть! Я привыкла избавляться от всего, что меня не устраивает!

– Зубки обломаешь, маленькая рыбка-пиранья, – говорит он и открывает передо мной дверь.

Я дуюсь, но сажусь в дорогой кожаный салон, пахнущий новым автомобилем. Этот запах ни с чем не спутаешь.

До кладбища я обиженно молчу. Хочется, чтобы мероприятие прошло спокойно. Прощание в маленькой церкви, невысказанные слова, тишина, а не вот эти вечные вопросы: «Ника, а что за мрачный красавчик таскается за тобой, не отходя ни на шаг?», «Ник, что за урод? Отец нанял такого, чтобы он тебя точно не трахнул?» – это Паша. Вот почему он такой грубый?

– Отец нанял его, потому что он воевал и убивал, – огрызаюсь я, сбрасывая с плеча руку, которую парень по-хозяйски водрузил туда минуту назад.

– Солдаты – расходное мясо на поле боя, – снисходительно замечает Паша, совершенно не стесняясь того, что мой охранник идет следом. – А тут они… всего лишь никчемные неудачники.

– Папа работает с лучшими. Смирись, Паша, – фыркаю я и спешу уйти.

Нет, сама я могу как угодно отзываться о Марке, но позволить другим оскорблять его – значит оскорблять меня, отца и честь семьи. А к чести семьи мы относимся очень трепетно.

Поэтому с Пашей я больше не разговариваю, хотя понимаю, почему он истекает ядом. Его развернули у ворот моего дома. Те самые охранники без рода и племени. Не Марк, но такие же, как он, и поэтому Паша злится. А еще на фоне моего телохранителя парень выглядит мелким и смешным. Марк производит впечатление, и неожиданно это начинает мне нравиться. Да, он пугает. Но, что приятно, не одну меня.

Я сижу в переднем ряду, недалеко от темного гроба. Там, словно уснувшая принцесса в сказочном платье, лежит Лиза. Невероятно красивая и нежная, совсем непохожая на себя.

Наверное, такой ее видели родители, потому что Лиза была другой: дерзкой, скандальной. Дрянной девчонкой. Настоящей. Именно поэтому к ней тянулись люди, именно поэтому к ней тянулась я, даже понимая, что общение не доведет до добра.

Рядом рыдает Дина. Она, пожалуй, единственная действительно любила Лизу. Они дружили с колыбели и были больше сестрами, чем подругами. Удивительное единение, которому я завидовала.

Дина винит себя. В тот вечер она не поехала с нами в клуб. Ее родители уехали на благотворительный вечер, и Дина смогла притащить домой парня. Теперь жалеет, хотя ее присутствие в том клубе не изменило бы ничего. Лиза все равно ушла бы. Выбрала бы себе парня и ушла. Ее не могли остановить ни я, ни Дина, ни обязательства.

Сдержанные речи, рыдания, цветы. Хочется уйти как можно быстрее. Спи спокойно, подруга, я запомню тебя совсем не такой. Не безжизненной куклой в платье принцессы, а живой, немного пьяной и сумасшедшей. Такой, какой ты была на самом деле. Такой, какой я видела тебя в последний раз.

У стены я замечаю несколько мужчин в полицейской форме. Конечно, они не могли пропустить похороны. Тот, кто убил Лизу, вполне возможно, скрывается где-то здесь, в толпе. Папа пока ограждает меня от встречи с этими, но я знаю, что завтра меня ждут в отделении. Придется ехать и снова погружаться в кошмар той ночи. Отвечать на бесчисленное количество вопросов, пересказывать, пытаться вспомнить новые и новые подробности.

К концу церемонии я почти не держусь на ногах. Гроб с телом Лизы опускают в землю на отдаленном участке кладбища, где растет небольшая сосна. Рыдать начинаю еще в церкви, хотя есть момент, когда мне кажется, что получится отстраниться от этого кошмара и сдержать слезы.

Не выходит. Даже Дашка плачет, хотя она скорее порицала Лизу и недолюбливала, потому что из-за нее мы меньше общались.

Я настолько потеряна, что, когда начинается мелкий моросящий дождь, даже не смотрю, кто несет над моей головой зонт и на чей локоть я опираюсь. Марк. Первый порыв – вырваться, отпихнуть охранника и гордо пойти одной… Но дождь усиливается, тонкие шпильки увязают в кладбищенской глине, а до машины не так далеко. Можно потерпеть.

– Сейчас куда? – интересуется охранник, едва я устраиваюсь на заднем сиденье и бросаю взгляд на затянутое дождливой дымкой кладбище.

– В «Эталон элит». Это ресторан недалеко от мэрии. Там проходит прощальный прием.

– Едем туда сразу?

– Да. – Киваю, несмотря на то что не хочу никуда.

Я бы с удовольствием избежала продолжения тяжелого дня. Но выбора нет. Я обязана дойти до конца. К тому же там будут подавать вино и что-нибудь покрепче. Мне просто жизненно необходим алкоголь.

Я нажираюсь на похоронах собственной подруги, как портовый грузчик. Наверное, это звоночек, сигнализирующий о том, что пора завязывать с разгульным образом жизни. Но как это сделать, если сердце разрывается от боли?

Алкоголь чуточку приглушает ее, как и появившийся не к месту страх. Вот зачем именно сейчас думать о том, что отец прав и я могу стать следующей жертвой? Вдруг это не случайное убийство и в городе орудует маньяк?

Лизу нашли на берегу реки, в светлой простой сорочке до пят. В руках у нее была роза. Не очень похоже на случайное убийство, а вот на действия маньяка – очень даже. А если так, то будут еще жертвы. Мысли об этом и заставляют меня потерять контроль над количеством оказавшегося во мне алкоголя.

Сначала все идет прилично. Я выражаю соболезнования родителям и беру с подноса бокал вина. На тонкой ножке бокала – черная лента, и от этого снова хочется рыдать.

Ко мне подходит Паша. Марка рядом нет. Он стоит у стены, и спиной я постоянно чувствую его колючий взгляд.

Наедине со мной Паша не ведет себя как последний мудак. Наоборот, он вежлив и нежен. Приобнимает меня за плечи и предполагает, что вино не способно справиться с ситуацией. Нужно что-то покрепче.

Я соглашаюсь на коньяк, его-то и пью до конца вечера. Едва опустошаю один бокал, как в руках появляется следующий. В итоге я незаметно надираюсь так, что обнаруживаю себя в Пашиных объятиях в каком-то сомнительном закутке. Как я сюда пришла и, самое главное, зачем, вспомнить не получается.

Мир плывет, пол качается. Стоило бы ехать домой, но я не могу. Не очень трезвый парень прижимает меня к стене и пытается терзать поцелуем рот. Я мотаю головой, упираюсь руками ему в грудь и отталкиваю.

– Ты что творишь? – спрашиваю я.

Хочу объяснить, что, если он не перестанет, меня стошнит прямо на его ботинки, а может, и не на ботинки. Но произносить длинные и сложные фразы не получается. Изо рта льется какое-то бессвязное бормотание, на которое Паша не обращает внимания. Дыхание парня прерывистое, он возбужден, хотя что может возбудить в зареванной, мертвецки пьяной девице? Я решительно не понимаю противоположный пол.

– Ну же, Ника! Перестань выпендриваться. Тебе же нравится! – жарко шепчет он мне в ухо, прижимая ближе, так что я чувствую его возбужденный член у себя на животе.

Боги, да он готов меня трахнуть прямо тут, несмотря на то что я похожа на невменяемую куклу. Интересно, если меня все же вывернет, это его остановит?

– Что мне нравится? – уточняю я, все же пытаясь увернуться от жадных рук и слюнявых поцелуев.

– Отпусти ее, – раздается из-за спины Паши тихий голос.

Парень не разворачивается, только бросает:

– Отвали!

Его руки в этот момент пытаются задрать подол моего платья, а я даже сопротивляться не могу. Просто стою, прислонившись к стене. Все силы уходят на то, чтобы не отключиться и не упасть.

– Не могу, моя задача – защищать ее, – равнодушно отзывается Марк. – А она, по-моему, уже не хочет общаться с тобой.

– Она пьяна в дым и сама не знает, чего хочет. Еще пять минут назад она была счастлива со мной.

– Но сейчас поменяла мнение. Это свойственно девушкам. Я отвезу ее домой. Протрезвеет, свяжется с тобой, и вы продолжите начатое. Ну если окончательно не передумает.

– Да! – Слова на миг отрезвляют. – Хочу домой. Ненавижу блевать в общественные унитазы. – У меня вообще крепкий желудок, но озвученный аргумент кажется более весомым.

– Отпусти, – очень тихо советует Марк и делает шаг к удерживающему меня Паше.

– Отвали! – Парень не сдается.

То ли проявляется поганый характер и уверенность в полной безнаказанности, то ли просто алкоголь, который никого не делает умнее или сдержаннее.

– Если понадобится, я заберу ее силой. Как думаешь, сколько секунд ты продержишься против меня? – задает Марк риторический вопрос и насмешливо приподнимает черную бровь. Рожа у него при этом особенно зверская.

Я хихикаю.

– А угадай, сколько ты проживешь после того, как тронешь меня хоть пальцем? Ты не знаешь, кто мой отец!

– Мне неинтересно. – Мой охранник пожимает плечами. – Своим достоинством будешь мериться не со мной, а с ее отцом. Ты же это сам знаешь. У кого из вас окажется длиннее – мне насрать, но ее я сейчас заберу.

Не знаю, что действует на Пашку – то ли нежелание позорно получить в рожу, то ли страх, что его попытка разложить пьяную девицу с проблемным папашей дойдет до его отца, – но он меня отпускает. Я благодарно падаю в объятия своего охранника и благополучно отключаюсь, почувствовав себя в безопасности.

Глава 2
Твои шрамы в моей голове

Марк

Интересно, она вообще думает о чем-либо? Такая опция включена в ее тело? Или господь ограничился сиськами третьего размера и длинными ногами, решив, что мозги Нике будут только мешать?

Она налегает на алкоголь весь вечер. Признаться, я думаю, что девчонка отрубится раньше и ее сил не хватит на то, чтобы отправиться на поиски приключений на вторые «девяносто». Ведь искренне опечалена смертью подруги. Даже слезы на глазах мелькнули, хотя я думал, что богатые леди с макияжем не плачут. Впрочем, тушь не потекла, а значит, на глазах – искусственные ресницы. Можно рыдать и даже тереть кулаками, как обещают рекламщики.

Что перемыкает в хорошенькой головке на поминальном банкете? Куда делась красивая печальная девочка и почему все то, о чем говорил ее отец, вылезло наружу? Ника напивается и перестает себя контролировать. Сначала демонстративно вешается на какого-то парня, а потом позволяет увести себя в неизвестном направлении. При этом девица пошатывается на высоченных острых шпильках. Как только на лестнице не наворачивается с них? Не иначе как мажорчик поддерживает и не позволяет упасть.

Идти за богатенькими детками, которые решили по-быстрому перепихнуться в туалете, совершенно не хочется. Но я помню слова работодателя и про невинность, и про опасность. Свою работу приходится выполнять. Сейчас Ника себя явно не контролирует, и ее нужно забрать, даже если она будет против.

Иду не зря. Ника, видимо, немного приходит в себя и передумывает, чего не скажешь о наглом мажорчике, который, не стесняясь, ее лапает и не собирается уходить. Хорошо хоть у него мозг от алкоголя не отказывает, и парень уступает мне, предварительно вылив бочку словесного говна, которое приходится игнорировать. Но все могло закончиться хуже.

Ника падает мне на руки, и до машины ее приходится тащить, как и по лестнице в дом, где все уже спят. Не горю желанием объяснять заказчику состояние его дочери, поэтому буксирую девушку в ее комнату, разуваю и сгружаю на кровать. Кладу на бок и под спину подсовываю валик из подушек.

Нянькой к пьяной девице, которая, вероятнее всего, довольно скоро начнет блевать, я не нанимался. Но и позволить ей захлебнуться в собственной рвоте желания нет.

Оставив подопечную спать беспробудным сном пьяного портового грузчика, отправляюсь в свою комнату. К счастью, первый рабочий день подошел к концу. Надеюсь, второй будет менее насыщенным.

Ника

Демоны! Что же так херово-то! Сознание взрывается вспышками, заставляя просыпаться, а за окном темнота! Лучше уж провалиться в сон до утра. Я разлепляю глаза и со стоном фокусируюсь на часах, стрелки которых светятся в темноте. Полночь. Как я вообще домой попала?

Последнее, что всплывает в голове, – коньяк и Паша, который обнимает меня слишком уж откровенно для людного места. Потом еще вспышка, и вот уже Марк тащит меня к машине. А где Паша? Точно! Этот мерзавец хотел по-быстрому меня поиметь, пользуясь тем, что я не соображаю. Пожалуй, от охранника есть польза. Главное, чтобы не доложил о моем поведении папочке, с него ведь станется.

У кровати стоит тазик. Как мило. Надо будет сказать заботливой няне, в которую переквалифицировался бывший офицер, что у меня нет привычки блевать. Мой организм крайне неохотно расстается с тем, что сожрал или выпил.

Я со стоном встаю с кровати и, мучаясь от головной боли, ползу в ванную. Контрастный душ – лучшее средство от похмелья.

Десять минут – и я выползаю. Похорошевшая, посвежевшая, с четким пониманием, что нужно зайти и кое-кому сказать спасибо. А заодно попросить не стучать моему заботливому родителю. Если, конечно же, Марк не успел доложить о моем поведении.

Впрочем, будь папа в курсе такого возвращения блудной дочери, фига бы мне дали спокойно подремать. Папа или не выходил из своей комнаты, притащив очередную девицу, которые год от года становятся все моложе и дешевле, или еще не вернулся.

Достаю первое попавшееся домашнее платье, узкое и длинное, из приятного трикотажа. Натягиваю его на голое тело и выхожу в коридор.

Я знаю, куда поселили охранника. Преодолеваю разделяющий нас этаж и без стука дергаю ручку. Не стучу. Даже не знаю почему. В голову не приходит. Если Марк спит, так я все равно его разбужу, если еще не лег – не разбужу.

Чего я совершенно не ожидаю, так это того, что он шагнет мне навстречу прямо из душа. Хорошо хоть полотенчико вокруг бедер обернул!

К такому зрелищу я оказываюсь совершенно не готова. Во рту пересыхает, а язык прилипает к нёбу.

Если бы не шрамы, Марк был бы совершенен. Но в глаза первым делом бросаются не они, а стальной пресс без грамма лишнего жира. Кожа плотно обтягивает кубики мышц, вниз от пупка идет тонкая полоска волос, скрывающаяся под низко сидящим на бедрах полотенцем.

Зрелище выбивает из колеи. Я завороженно поднимаю глаза к развитым мышцам груди, сильной шее, подбородку. Бог мой! Кто же знал, что скрывается под мешковатой водолазкой и строгим костюмом?! Нет, ему однозначно надо носить рубашки! И наплевать на шрамы, которые покрывают торс – рваные розоватые, алые и коричневые линии. Совсем свежие, они рассекают мышцы и явно зажили недавно. Не удивлюсь, если еще болят.

Они немного отрезвляют. Страшно подумать, какую боль он испытал, когда получил такие раны. Это заставляет меня перестать капать слюной на паркет и попытаться вспомнить, зачем я вообще сюда пришла.

Задача кажется сложной. Я не могу перестать пялиться на мужчину передо мной, раз за разом возвращаясь взглядом к белому, мать его, полотенцу, которое слишком откровенно обрисовывает то, о чем приличным девочкам думать не следует. И уж тем более не стоит с жадностью рассматривать через махровую ткань. Но ведь я и не была приличной девочкой. И Марка об этом предупреждали.

– Достаточно хорошо изучила? – с издевкой интересуется он, словно услышав мои мысли.

Боевой запал куда-то иссякает, к щекам приливает кровь. Мои откровенные взгляды не остаются незамеченными. Черт! Какая же ты дура, Ника! Нельзя капать слюной на своего телохранителя! К тому же ты уже успела произвести на него впечатление: сначала нахамила, а потом нажралась, как последняя алкашка. Он явно в восторге. А теперь ты практически трахаешь его глазами. Самое время попросить, чтобы он не сдавал твои пьяные похождения папе.

– Достаточно, – сглотнув, шепчу я и отступаю к стене.

На меня очень странно действуют капельки воды, стекающие по шрамам и напряженному прессу туда, где полотенчико лишь подчеркивает совершенную фигуру.

Не скажу, что я ни разу в жизни не видела раздетого мужика. Видела. Летом мы часто выбирались кататься на яхте. Да и совсем невинной я остаюсь лишь в папиных мечтах. Отсутствие полноценного секса еще не делает меня нежной фиалкой.

Но почему же от взгляда на поджарое, исполосованное шрамами тело Марка становится тяжело дышать? Потому что передо мной не холеный мальчик после спортзала, а настоящий дикий хищник? Так мне никогда такие не нравились. Я всегда думала, что мой удел – богатые папенькины сынки. Такие же, как я. Благополучные, облаченные в дорогие шмотки. Мне всегда нравились они. И я не собиралась пускать слюни на офицера в отставке.

– Тебя стучаться не учили? – Он насмешливо приподнимает бровь.

В отличие от меня, Марк не разглядывает с жадностью мое тело. Просто с презрением смотрит в лицо, будто угадывает все мысли в моей голове.

Мне неприятно его безразличие, к тому же посмотреть есть на что. Я неосмотрительно влезла в тонкое обтягивающее платье, и соски сейчас торчат так, словно собираются порвать трикотаж. Я мучаюсь дилеммой: сложить на груди руки и постараться прикрыть свой позор или лучше не привлекать внимание? Если бы Марк хотел, он бы давно меня изучил. Но, похоже, ему неинтересно.

Я бы вообще решила, что полученные травмы сделали из него недомужчину. Но когда я уставилась на него жадным голодным взглядом, нельзя было не заметить, что он этот взгляд оценил. И отреагировал на него так, как и положено молодому здоровому мужику. Не более.

Я не наивная и понимаю, у него просто встал, а не встал на меня, потому что я тут вся такая неотразимая. Любая знающая себе цену девушка очень хорошо понимает разницу между двумя этими состояниями у представителей противоположного пола. Интересно, почему это оскорбляет меня до глубины души?

– Вообще-то, в отличие от некоторых, я у себя дома и могу входить без стука, – раздраженно бросаю я, потому что злюсь. На себя, на него, на идиотскую ситуацию и на папочку, который способствовал этому.

– И все же, если бы ты стучалась, могла бы избежать неловких моментов и душевных потрясений.

– Если бы ты ходил хотя бы чуть-чуть одетый, никаких душевных травм не было бы.

– Ну прости, я был в душе и не ждал гостей. – Мужчина пожимает мощными плечами, заставляя меня сглотнуть.

Вот стоит тут передо мной почти обнаженный. Хоть бы халат для приличия накинул! Совсем совести нет.

Я гордо разворачиваюсь и направляюсь на выход. Голос телохранителя останавливает меня возле двери:

– А приходила-то зачем?

Я замираю, выдыхаю, чувствуя себя последней идиоткой, и медленно поворачиваюсь к Марку:

– Хотела сказать, чтобы ты не рассказывал папе…

– То, что тебя пьяную до невменяемости лапал какой-то мажорчик? – прищуривается он.

– Папа знает про Пашу… – гордо вздернув подбородок, заявляю я.

– А, то есть в следующий раз можно не вмешиваться? – Кажется, Марк злится. – Прости, но этот вопрос мне нужно уточнить у работодателя. Тебя мне вверяли как непорочную и велели вернуть в таком же состоянии. Мне бы не хотелось, чтобы подозрение пало на меня.

– Папа судит всех по себе, – огрызаюсь я. – Это ему все равно с кем спать, а я придирчива. И на кого попало не кидаюсь.

– Да, я заметил, – фыркает Марк, возвращая мне оскорбление.

Наверное, поэтому я не сдерживаюсь и мстительно заявляю:

– Завтра будь готов в девять. И надень рубашку.

– В моем гардеробе только водолазки. Это прописано в контракте. – Телохранитель сжимает зубы и зло прищуривается.

– Я. Куплю. Тебе. Рубашку, – упрямо чеканю я.

– Покупай, повешу ее на вешалку. Ну и расскажу твоему отцу, как прошли похороны. Он явно будет с утра спрашивать.

– Мерзавец!

– Нет, просто выполняю свою работу.

– Хорошо, ходи в водолазках! – выплевываю я, признавая, что этот раунд остался не за мной.

– Хорошо, я не буду рассказывать про твое поведение.

Марк

Ника уходит, демонстративно хлопнув дверью и оставив после себя запах ванили и бергамота. Прислоняюсь спиной к стене, проклиная дерзкую девчонку. Вот зачем она явилась среди ночи? Папочка не учил, что ходить ночью в комнату к одиноким мужчинам чревато? Такой визит может быть воспринят превратно. Или она настолько не считает меня мужчиной, что даже не думает об этом?

В ее глазах мелькнуло удивление, когда она застала меня в полотенце. Похоже, в понимании Ники телохранители не ходят в душ. Или сразу после этого влезают в водолазку, которая жмет горло, а воротник цепляется за щетину. Даже если с утра побриться, к вечеру все возвращается на круги своя.

Она что, не могла подождать с этими разговорами до утра? Или боялась, что я помчусь под дверь спальни ее отца, чтобы доложить о недостойном поведении дочери? Делать мне больше нечего? Нет же! Нужно было притащиться сюда в этом чертовом обтягивающем платье, под которое она даже трусы не надела! С торчащими сосками!

Интересно, она это специально? Скорее всего, нет. Телохранитель – это же кто-то типа мебели. А я сейчас закрываю глаза и вижу чуть приоткрытые пухлые губы, красивое тело, обтянутое тонким трикотажем, и эти, мать его, соски. Пошел, называется, спать!

Глухо ругаюсь сквозь зубы и, развернувшись, отправляюсь обратно в душ. Просто необходимо снять напряжение. Желание доставляет почти физическую боль. Член пульсирует, а яйца буквально сжались. Эта нахальная девчонка просто ушла, даже не подозревая, что сотворила за короткие минуты разговора.

Раздраженно отбрасываю полотенце на еще влажный кафель и шагаю в душевую кабину. Сначала включаю на полную мощность холодную воду. Снова ругаюсь, понимая, что бесполезно. Это не помогает. Не сейчас.

Перевожу выключатель в нормальное положение, позволив теплым струям воды хлестать по напряженным мышцам спины. Напряжение такое сильное, что любое движение отзывается сладким спазмом в паху.

Выдавливаю на ладонь немного геля для душа и провожу рукой вверх-вниз по напряженному пульсирующему члену. Так просто представить Нику прямо тут, под душем, на коленях. Вода стекает по длинным светлым волосам, струйками бежит по руке, а девушка приоткрывает пухлые губки, когда я вхожу в нее до основания. Ника стонет, а ее полная грудь с темно-коричневыми сосками колышется в такт каждому удару.

Картина такая реалистичная, что кончить не составляет труда. Чуть ускоряю ритм, обхватываю сильнее, еще раз провожу сжатой ладонью по пульсирующему члену и со стоном утыкаюсь лбом в холодный кафель стены. Наслаждение проходит дрожью по спине и заставляет тяжело дышать.

Теперь хочется спать, курить и трахнуть эту богатенькую блондинку уже по-настоящему. Наверное, потому, что категорически запрещено это делать.

Впрочем, в создавшейся ситуации есть определенный плюс. У меня впервые после ранения нормально встал. Физических увечий, влияющих на потенцию, нет. Просто жить не хотелось и, как следствие, трахаться тоже не особо. А сейчас кровь вновь приливает вниз, к паху, и это даже раздражает.

Дрочить второй раз за вечер в душе – уже перебор. Надо спать. А завтра весь день смотреть на ее задницу и в вырез дорогого платья. Ника знает, что красива, и даже траурное платье у нее такое, что его хочется как можно скорее задрать. Неудивительно, что мажорчик попытался. «А может, просто некоторым стоит найти себе кого-то на пару вечеров», – думаю раздраженно.

Впрочем, найти такую, как Ника, вряд ли получится. И раньше-то не получалось, а уж сейчас, с такой-то рожей и изрисованным шрамами телом – тем более. Только раньше я и не хотел таких, как Ника. Они казались слишком далекими, недоступными… Да и нежеланными, в общем-то.

Дорогой фарфор красив, но пить утренний кофе все же лучше из самой обычной чашки. Так удобнее. А на фарфор можно просто посмотреть в витрине и про себя восхититься умением создателя.

Так я думал еще вчера. Но всего один день возле этой блондинки, а как сильно меняется мнение. Эти перемены мне совершенно не нравятся.

Глава 3
Богатые ранимые девочки

Ника

Я зла. Прямо очень-очень зла! Поэтому плохо сплю ночью. Едва закрываю глаза, как вижу его поджарую фигуру, капельки воды, стекающие по мощной груди, и эти, мать их, шрамы, которые совсем не портят общий вид.

Гадко осознавать, что я испытываю такие чувства к парню, которому запретили со мной спать под страхом самых страшных кар. С другой стороны… Мне ведь не нужен охранник. Наверное, стоит отомстить за то, что он заставляет меня испытывать такие чувства и мучиться ночью от желания. Пусть тоже пострадает.

Очень интересная идея. Она меня воодушевляет. Решаю особенно тщательно подойти к выбору наряда, в котором поеду давать показания, чтобы подразнить мерзавца. Чутье подсказывает, что после таких ран восстанавливался он долго и, скорее всего, давно ни с кем не спал. Завести такого будет проще.

Я накидываю домашнее платье, которое больше всего напоминает доходящую до середины бедра мужскую рубашку, и спускаюсь в гостиную.

– Как спалось? – спрашивает папа в холле. Он уже облачен в деловой костюм и идет к выходу.

– Замечательно! – Я чмокаю его в щеку.

– Как прошли похороны?

– Ты сам себя слышал? – хмыкаю я. – Как могли пройти похороны? Отвратительно. В плане душевного состояния. Но еда была вкусной, гроб – дорогим, цветы – красивыми.

– Как Марк?

– Еще не трахнул меня, – заявляю с вызовом. – Ты же об этом беспокоишься? Потому что, если бы тебя волновало мое мнение, ты бы не нанял его, не посоветовавшись со мной.

Папа недовольно морщится. Да уж, приличную девочку из меня вырастить не удалось. Отсутствие женской руки в воспитании проявляется во всем. Папа не находит, что ответить на мою дерзость, а я не дожидаюсь нравоучений и ухожу.

Кухарка приходит ближе к обеду, поэтому завтрак каждый добывает себе сам. Сварить кофе хватает сноровки и у меня, и у отца. Марка я на кухне увидеть не ожидаю, хотя… а почему бы нет? Он ведь тоже должен питаться.

Сразу хочется его ударить, потому что он снова в водолазке стального цвета. Обтягивающей фигуру, словно вторая кожа, но с длинными рукавами и высоким горлом. Мне кажется, если бы маска привлекала меньше внимания, чем шрамы, он носил бы и ее.

Марк стоит ко мне спиной и делает кофе. Кофемашина шипит, и по кухне плывет божественный аромат.

Я подхожу вплотную и намеренно задеваю парня бедром.

– Прости, – говорю таким тоном, что понятно: извиняться я и не думаю.

Он поворачивается и обводит меня взглядом, от которого не укрывается ничего. Ни вырез рубашки, более откровенный, чем нужно, ни полные груди без лифчика под ней. Ну же, смотри и сходи с ума, как я сходила с ума ночью.

Глаза парня темнеют. Забрав свой кофе, он отступает, а я задумчиво откидываю прядь со щеки и позволяю вороту рубашки сползти с одного плеча, проследив за взглядом Марка.

– Нравится то, что видишь? – произношу с усмешкой.

– А что я должен видеть?

Даже голос не дрогнул. Каков нахал!

– Ну-у… хочешь, могу показать больше, если не рассмотрел. – Я берусь за пуговицу на рубашке. Мне стесняться нечего.

– Тебе нравится дразнить меня, да? – замечает он и ставит кофе на стол. Потом делает шаг вперед и довольно грубо толкает меня к кухонной столешнице.

Я смеюсь.

– Почему бы и нет? Ты забавно злишься. А еще – очень хочешь угодить папочке. Он ведь запретил меня трахать. И ты, как послушная собачка, будешь слушаться. И раз сам ты не хочешь уходить… – Я нагибаюсь вперед и провожу кончиком языка по его щеке к уху, чтобы шепнуть: – Я сделаю твое пребывание рядом со мной мучительным и невыносимым. Любые штаны будут тебе жать, понятно?

– Ты очень высокого о себе мнения, да? – бросает Марк, чуть отстраняясь. Не потому, что мое тело его смущает или заводит, а чтобы посмотреть в мои глаза своими насмешливыми зелеными. – Думаешь, перед тобой никто не устоит?

– Ты точно не устоишь. Поверь!

– Не играй со мной, Ника.

– И почему же? Ты же слышал: я избалованная дрянь и всегда делаю то, что хочу.

– Потому, что ты сама можешь превратиться в игрушку.

– Тебе нельзя меня трахать. Только смотреть и облизываться.

Марк приближается молниеносно, хватает меня за затылок и, опалив дыханием мои губы, говорит:

– Молись, чтобы это не стало и твоей проблемой.

Я без труда вырываюсь, хватаю кофе, который он сварил себе, и демонстративно ухожу, решив, что лучше попью у себя в комнате. В голове мечется мысль, что, возможно, Марк и прав. Он вполне может стать моей проблемой.

Марк

Черт бы побрал эту блондинку! Умудрилась завести с самого утра. Даже кофе попить не получилось. Благо до выезда остается час. Решительно выхожу из дома. Наплевав на приличия и шрамы, раздеваюсь и ныряю в бассейн. Заказчик говорил, что им можно пользоваться без вопросов, правда, я отмахнулся. Не собирался плавать на глазах у всего дома и демонстрировать свои шрамы.

Но сейчас рассуждаю: лучше шрамы, чем выпирающий через ткань штанов член!

Плаваю долго, с удовольствием, забывая обнаженное плечо Ники, нахальный поддразнивающий взгляд и эту чертову рубашку, не скрывающую почти ничего.

Какого хрена она творит?! Я ведь ровным счетом ничего не делаю. Просто сопровождаю ее. Даже не разговариваю. Зачем дразнить? Нравится играть и издеваться? Пытается продемонстрировать, что слишком хороша для меня? Но я и так это знаю и не питаю иллюзий. Смысл напоминать?

На смену опаляющему желанию приходит обычная злость и ощущение собственной никчемности. С этими чувствами проще справиться. Они привычны. Плаваю, пока окончательно не остываю. Плавал бы и дальше, но чувствую, время поджимает, а перед поездкой хочется выпить кофе.

К счастью, на этот раз на кухне никого. Спускаюсь туда уже полностью одетый, пью кофе и выхожу на улицу, чтобы подождать Нику в машине.

Сегодня девчонка не опаздывает и не планирует бежать. Она сменяет траурное платье на кричаще красное, с открытыми плечами и совершенно неприличной длины. О чем она думает? На губах – алая помада, на голове – крупные локоны, в руках – клатч. Недоступная светская львица, которая делает одолжение местной полиции. Возможно, она не так уж и неправа. С такой не получится разговаривать свысока.

Не удивлюсь, если ей предложат кофе и кресло, чтобы во время допроса она не чувствовала себя некомфортно.

Несмотря на пафосный вид, Ника все же нервничает. Теребит в руках клатч, ее губы плотно сжаты. Даже жаль ее становится. Хочется утешить, но я прекрасно помню, какой она может быть, и сиюминутное желание пропадает. Богатенькая стерва справится со своими потрясениями сама. А если не получится – напьется. Вот тут важно оказаться рядом, чтобы дотащить ее до дома.

Я почти не ошибаюсь. Нас встречают на входе в участок и провожают в кабинет для ожидания. Да, там стоят диваны, есть кофе и царит вполне уютная атмосфера, но я все равно подбираюсь. Мне не нравится, как смотрят на Нику менты. А еще оживает чутье. Интуиция, в которую мало кто верит в мирное время, но которая помогала выживать на войне. Меня она подвела лишь раз. Поэтому я оказался тут. Не принял всерьез смутные подозрения. И сейчас не планирую повторять ошибку.

– Прошу за мной, – приглашает Нику следователь, безразлично мазнув по мне взглядом.

А вот это зря.

– Я с ней, – отзываюсь тоном, не терпящим возражений.

– Невозможно, она должна идти одна.

– Приказ ее отца. Не оставлять одну.

– Она будет с капитаном полиции. У вас есть основания нам не доверять? – Презрительно приподнятая бровь.

Снобизм вообще присущ ментам, но я знаю, за что мне платят. Да, я в отставке, но все же звание никуда не делось. И авторитет тоже.

– У меня нет оснований вам доверять. Поэтому я все же составлю моей подопечной компанию.

Ника смотрит недоуменно, следователь морщится, но у него нет аргументов. Она не задержана и вольна давать показания в сопровождении адвоката или охранника. Очень интересно, почему ее отец не озаботился адвокатом. Не счел нужным? Очень зря. Менты не так безобидны, как может показаться. И если замешаны интересы двух влиятельных семей – лучше, когда кто-то прикрывает спину.

Меня не пускают вместе с Никой в комнату, где берут показания, но разрешают смотреть за разговором через стекло.

– Если я посчитаю, что моей клиентке что-то угрожает, я вмешаюсь, – тихо произношу я.

Следователь едва заметно кивает, признавая мою правоту.

Ника

Мне тут неуютно. Я чувствую себя не свидетельницей преступления, а как минимум соучастницей. Марк зачем-то рвется со мной. Сначала его настойчивое желание вызывает только раздражение, и я демонстративно не поддерживаю охранника. Хотя могла бы упереться и встать в позу, тогда бы его пустили.

Но я наивная и глупая, а вот он, видимо, лучше представляет, что меня ждет.

Вопросы сыплются сразу и без остановки, подразумевая ответы, которые не хочется давать, потому что они неверны. Я хочу рассказать им совсем не то, о чем меня спрашивают. Меня вынуждают признаться, я не понимаю – в чем. Это все настолько неприятно, что начинает болеть голова. А вопросы все сыплются и сыплются.

Зачем я заманила подругу в клуб?

Я ее заманивала? Зачем?

А правда ли, что Лиза была моей лучшей подругой?

Нет. Неправда, но ведь за это не убивают?

Убивают и за меньшее.

Как же плохо… Я совсем не готова и растеряна. Думала, мы тут просто поговорим, и я снова расскажу, как все произошло.

Меня спасает Марк. Он заходит без стука и ударяет дверью о косяк.

– Закончили, – приказывает он и довольно грубо за локоть поднимает меня со стула.

– Ты что себе позволяешь?

Капитан выглядит возмущенным. Даже меня пронимает его холодный, презрительный взгляд, а со мной подобное случается нечасто. За такое поведение Марка запросто могут упечь за решетку. Папа, конечно, вытащит, но что за это время произойдет с ним и со мной – непонятно. Мне страшно. Никогда не испытывала этого чувства так остро. Я вообще не приняла всерьез приглашение приехать, думала, просто в очередной раз все расскажу. Да и папа не волновался. Почему же все пошло не так?

– Я себе позволяю? – Парень презрительно изгибает бровь. Он выглядит уверенным и совсем не обеспокоенным. Так, словно и правда знает, что делает. – Вы пугаете свидетельницу. Я связался с ее отцом, дальше она будет говорить только с адвокатом. Допрос окончен.

– Я решаю, когда закончить допрос.

– Конечно, как скажете. Адвокат приедет через час и, думаю, сумеет правильно сформулировать вопрос на тему, что вы тут творите.

– Вы можете быть свободны, – шипит следователь. – Ждите повестку. И тогда я не буду так снисходителен.

– Рад, что мы поняли друг друга. Ника, мы можем идти.

Я радостно вскакиваю со стула, испытывая ни с чем не сравнимое счастье. И только когда мы оказываемся на улице, замечаю, что Марк как-то странно качается. Похоже, он едва идет.

Дверь ему открываю я, причем не с водительской стороны. Едва я отступаю, он падает на пассажирское сиденье, а я замечаю струйку крови, стекающую из носа по губе.

– Что случилось? – испуганно спрашиваю я и, порывшись в сумочке, протягиваю ему платок.

– Думаешь, меня просто так выгнали из армии? – хмыкает он. – Нет. Там, перед дверью… – Он качает головой. – Пара ударов, всплеск эмоций, состояние, будто снова попал на войну. И привет…

– И привет?.. – уточняю я.

– Ну, будет как-то так. – Он пожал плечами. – Пять минут, и я приду в себя. Можем подождать?

– Я сама сяду за руль! – Я радостно пользуюсь случаем и залезаю на водительское сиденье.

– Но отец запретил.

– Сейчас чрезвычайная ситуация! А пока едем и ты приходишь в себя, расскажешь, какого хрена там вообще случилось.

Марк

Как же плохо. Я знаю, что это, мать его, посттравматический синдром. Из-за него меня и выгнали из армии. Зачем нужен солдат, у которого в момент малейшей опасности может потемнеть в глазах и перехватить дыхание? Не всегда темнеет, не всегда случается переклин, и, говорят, постепенно все сойдет на нет. Но кому нужно проверять правдивость этого утверждения? Интересно, если об этом узнает заказчик, он выгонит меня сразу же? Наверное. И никакие теплые воспоминания о дружбе с отцом не спасут.

Ника, вероятнее всего, считает меня жалким. Впрочем, какое мне дело до богатенькой капризной мажорки? Я просто делаю свою работу. Сегодня, стоит признать, херово.

– У тебя кровь? Что случилось? – говорит Ника, уставившись на меня большими испуганными глазами.

Сейчас она выглядит удивительно юной и нежной. А еще – не дерзкой, нормальной.

– Думаешь, меня просто так комиссовали? Теперь такое иногда случается.

Говорить об этом не хочется. Под носом кровь, и сейчас она начнет течь по подбородку и капать на дорогой, мать его, костюм. А платка нет. Я никогда не помню про платок. Это такой совершенно ненужный аксессуар. А вот Ника помнит. Она роется в сумке и достает пачку бумажных.

– Держи, – как-то очень неуверенно бормочет она.

Принимаю без слов и прижимаю к кровавым дорожкам, представляя, как жалко сейчас выгляжу. Отвратительное чувство, к которому не получается привыкнуть.

Ника, воспользовавшись моим состоянием, радостно устраивается на водительском сиденье. Для вида бурчу, но на самом деле благодарен ей за это самоуправство.

Просить ее подождать унизительно, а вести автомобиль в таком состоянии опасно для жизни. На миг я вернулся в ад, в котором несколько месяцев провел на больничной койке. Даже рубцы на груди снова начали ныть.

– Почему они так надавили на меня? – спрашивает Ника.

Закусив губу, она выруливает на оживленный перекресток. Управляет машиной вполне уверенно и мягко, я ожидал худшего. Особенно после строгого наказа отца девчонки, который велел не подпускать ее к управлению.

– Им нужно найти виновных.

– Почему я? Ее убил какой-то озабоченный урод. Меня с ней даже рядом не было.

– Урода нет, – пожимаю плечами. – А ты тут. Нам нужно рассказать все твоему отцу.

– Не хочу. – Девчонка дергает плечом. – Он и так слишком за меня волнуется. После этого вообще посадит дома на цепь. А мне оно надо?

– Я должен.

– Раз должен… – Ника упрямо мотает головой. – Тогда мы едем развлекаться. Меня девочки звали в СПА. Ты с нами.

– Я не пойду в СПА, – устало отзываюсь я и прикрываю глаза. Мутит. – Но буду ждать.

– Ты непробиваемый чурбан. – Ника злится, словно весь мир сошелся на этом СПА.

– Ника, это не шутки. На тебя пытались повесить убийство.

– Я его не совершала. – Девчонка жмет плечами. – Поэтому не призналась бы.

– Они знают, что делают. Неизвестно, чем бы закончился допрос, если бы меня не было рядом. Поверь, такие люди умеют давить, их этому учат. Хорошо, если это просто попытка выслужиться перед одной богатой семьей в ущерб другой. А если это попытка достать твоего отца? Это не та информация, о которой я буду молчать. Она напрямую связана с твоей безопасностью.

Ника все равно дуется и демонстративно сворачивает в противоположную от дома сторону. Как только я начинаю видеть в ней что-то человеческое, она мигом превращается в первостатейную сучку. Впрочем, чего ждать от богатой избалованной мажорки? У нее самая большая трагедия – сломанный ноготь. А не посттравматический синдром, неожиданно свалившийся на голову.

Плохо. Нет, не так. Херово. Почти как тогда, в больнице. Разве только не проваливаюсь в бессвязный бред. Даже давно зажившие раны ноют. Из носа снова течет кровь. Чтоб ее!

Интересно, что скажут подружки Ники, когда я выйду к ним, весь такой красивый, со шрамами по всему телу и с окровавленной рожей?

Ника

Признаться, ни в какое СПА не хочется. Бесит Марк. А еще мне страшно. И за него в том числе. Мой охранник бледен и, кажется, еле сидит, а я просто не могу понять, что с ним происходит. Он сказал «так бывает», а я не могу понять: как – так?

Наверное, он считает меня последней сукой из-за того, что я по собственной прихоти тащу его непонятно куда. Ну и пусть! Я такая и есть.

Душат слезы, но я стараюсь смотреть на дорогу. Вглядываюсь до боли в глазах – лишь бы не разреветься. Еще немного, и меня ждет приятная музыка, релакс, массаж, а потом зеленый чай из маленькой пиалы. Ну а после этого можно и домой, когда нервы перестанут дрожать натянутой струной.

Про девчонок я наврала. Никто никуда меня не звал. Я вообще не знала, сколько проторчу у ментов, поэтому и не строила никаких планов. Идея пришла спонтанно.

Смотрю на телохранителя. Бледный. На лбу испарина. Да что с ним такое? Становится стыдно. Резко крутанув рулем на повороте, поворачиваю в обратную сторону

– Совсем херово? – интересуюсь я, не особо надеясь, что он ответит. Но Марк кивает. Значит, действительно не очень хорошо. – Домой?

– Домой, – соглашается он и прикрывает глаза.

Бесит! Как же все бесит!

Глава 4
Другой взгляд

Марк

Голова кружится. Во рту ощущается металлический привкус крови, поэтому я почти не чувствую унижения, когда прошу у Ники пощады и ловлю жалость в ее огромных глазах. Зато можно отдохнуть.

Ника поворачивается и тихо говорит:

– Сегодня я буду дома. Я не последняя скотина. Отдыхай.

– Спасибо, – шепчу одними губами, слабо улыбнувшись.

– Может, вызвать врача?

– В этом нет смысла. Они дадут те же таблетки, которые уже лежат в моей аптечке. Мне просто нужно время.

– Сколько?

– Завтра с утра буду в твоем распоряжении.

Ника довольно улыбается и убегает. Я же убеждаю себя, что у меня просто нет сил подняться и выползти из машины. Что я смотрю ей вслед не потому, что у Ники такая задница, что не смотреть на нее просто нереально.

Я трясу головой, сбрасывая наваждение, вызванное поганым состоянием, и выбираюсь из машины. Чтобы добраться до комнаты и не рухнуть где-нибудь в коридоре, приходится приложить невероятные усилия. Но я не зря несколько лет провел в аду. Что-что, а контролировать свое тело и превозмогать боль научился.

Расслабляюсь только тогда, когда оказываюсь в комнате. Навзничь падаю на кровать, испытывая наслаждение пополам с болью и уговаривая себя, что теперь все точно будет хорошо. Непременно. Иначе и быть не может. И горсть таблеток, которую я в себя закинул, этому непременно поспособствует.

Лекарство начинает действовать почти сразу, и раздирающая тело боль потихоньку отступает. Лицо уже не горит, и дыхание выравнивается. Я проваливаюсь в сон, чтобы очнуться от холодных пальцев на своей груди. Вскидываюсь, перехватывая и до хруста сжимая хрупкое запястье.

– Ай! – кричит Ника.

Я отпускаю ее руку, понимая, что сейчас едва не натворил, и она соскакивает с кровати.

– Ты что тут делаешь?

– Я… – Ника смотрит затравленным взглядом. – Просто зашла узнать, как ты, а ты лежишь тут, словно труп. Я испугалась.

– Я дышу Ника, – говорю мрачно. – Мертвые не дышат.

– Знаю. – Она выдыхает и прикладывает дрожащие ладони к пунцовым щекам. – Но так сразу и не поняла.

– Уходи, – прошу тихо.

Ника вздрагивает, как от удара.

– Правда, я жив. И не собираюсь сдохнуть у тебя в доме и создать проблемы. Мне просто надо отдохнуть. Твое счастье, что я слаб. А еще могу соображать и не растерял реакцию. Иначе ты бы скулила в углу со сломанной рукой. Не подходи ко мне так. Я не побитый дружками мажорчик, который ждет, чтобы ему подули на сбитые кулаки, когда он по пьяни подрался в клубе. Я приучен убивать. Я жил с осознанием, что любое вторжение в мое личное пространство – это попытка убить меня. Поэтому и реагирую соответствующе. Пойми, Ника, я не богатый папенькин сынок. И не нуждаюсь в утешении.

– Ты прав, ты не богатый папенькин сынок – ты просто скотина! – выкрикивает она и убегает, хлопнув дверью.

Я откидываюсь на подушки и со стоном закрываю глаза. Как же все достало.

Ника

Говнюк! Напыщенный говнюк, который не ценит своего счастья! Я так зла, что хочется крушить дом. А лучше – напиться, стащив у папы из бара бутылку виски. Посещение ментов утомило, и я до сих пор прихожу в себя. СПА обломалось, бракованный охранник отлеживается у себя в комнате…

А что делать мне?

Сорваться и уехать в клуб? Так рано. Ничего не работает. А потом, я пообещала Марку, что сегодня буду дома. Но с какой радости меня вообще волнует обещание, данное прислуге?

В итоге так и не придумав, как выплеснуть злость, я надеваю микроскопический купальник телесного цвета и иду плавать. Прекрасно знаю, что издалека смотрюсь в нем как голая, и меня заводит мысль о том, что Марк может наблюдать за мной из окна. Смотреть на плавные изгибы фигуры и, возможно, дрочить в душе. Потому что я прекрасно видела: у него на меня встает. Хорошо, допускаю, не совсем на меня. От мерзкого характера он точно не в восторге. Но кроме характера у меня длинные ноги и красивые сиськи. Не верю, что это оставляет его равнодушным.

Я плаваю примерно полчаса. Вода отличная, погода на улице тоже. Мне нравится, что есть возможность освежиться. Конечно, я предпочла бы плавать не одна. Парня, что ли, завести?

В голове возникает образ сильного торса и шрамы, рассекающие стальные мускулы. Блин, почему же он так демонически хорош? Ведь урод! Но трусики в его присутствии всегда влажные.

Идея соблазнить нового охранника становится навязчивой. Мне хочется побывать в его объятиях. Да хотя бы узнать, как он целуется!

Наверное, я дура. Но не привыкла себе отказывать. Если он поддастся, то вылетит с работы. Ну и наплевать, я слишком его хочу, чтобы отступить.

Решение крайне интересное. Марк заводит и бесит меня одинаково сильно, поэтому и перспектива зажечь его, соблазнить и выкинуть с работы полностью отвечает моему настроению. Она не первый раз появляется у меня в голове, но только сейчас это трансформируется во вполне реальный план.

Я еще немного плаваю, потом валяюсь на шезлонге. Наконец с чувством глубокого удовлетворения бреду в дом. Злость почти проходит, накатывает усталость. И после пережитого стресса, и от солнышка, под которым я провалялась. Поэтому, вернувшись в комнату, я заваливаюсь спать. День все равно потерян. Сегодня даже телефон молчит.

Впрочем, общаться и не хочется, я даже в «Телеграм» не захожу. Там сейчас слишком много Лизкиных фоток и сочувствующих подписей. Особенно иронично видеть их от тех, кто ее на дух не переносил.

К вечеру просыпаюсь бодрая. Варю себе кофе и выползаю на веранду, чтобы… обнаружить там Марка. Он стоит, облокотившись на перила, и, похоже, любуется закатом.

Темнеет у нас рано и быстро. И с наступлением сумерек все стихает. Садовники уходят первыми. На кухне я видела ужин, значит, кухарка тоже ушла. А папа не вернулся, выходит, мы дома одни. Как интересно.

Кошкой продвигаюсь к Марку и останавливаюсь рядом.

– Отдохнул? – интересуюсь ненавязчиво, просто чтобы завязать разговор.

– Надо куда-то ехать? – сразу подбирается он, и у меня портится настроение.

– Ну почему сразу ехать? – Надуваю губы и меняю позу: кладу локти на перила, развернувшись к ним спиной.

Нужный эффект достигнут. Марк наконец обращает на меня внимание. Он скользит взглядом и по светлой майке, и по груди с затвердевшими сосками. Тонкий трикотаж почти ничего не скрывает. И мне нравится видеть в глазах охранника страсть.

– Чего ты добиваешься, Ника? – хрипло интересуется он, и от этого голоса у меня окончательно сносит крышу.

– Может быть, поцелуя? – иду я ва-банк.

– Зачем?

– Потому что хочется…

– Ты всегда получаешь то, что хочется?

– Да. – Я придвигаюсь ближе, а он немного отстраняется. – Ты боишься меня? – усмехаюсь. – Или просто не умеешь целоваться?

Я поднимаю руку и пытаюсь провести ей по щеке парня. Он перехватывает мое запястье и отводит в сторону, чтобы чувствительно припечатать его к перилам. Я обиженно шиплю, но сдаваться не намерена.

– Я умею целоваться, вот только ты мне не интересна.

– Врешь, – зло щурюсь я.

– Почему ты так считаешь?

Он наклоняется к моим губам так близко, что я невольно сглатываю. Игра зашла слишком далеко, мне волнительно и страшно. Он слишком меня заводит, чтобы продолжать. Но и остановиться я не могу.

– А мне кажется, у тебя просто давно никого не было. Ты не умеешь целоваться и поэтому шарахаешься от меня. – Знаю, что веду себя как дура, но не останавливаюсь.

– Так ты хочешь проверить? – хмыкает он.

– Мне все равно. Просто интересно, как ты целуешься, не больше.

– Просто интересно? – Марк приподнимает рассеченную бровь, и на его лице появляется странное, немного пугающее выражение.

Но я уже завелась и точно знаю, что никуда не отступлю.

– Мне просто интересно. Уверена, что меня твой поцелуй не впечатлит.

– Ты уверена, что хочешь поспорить?

– Уверена, – нагло улыбаюсь я, и он наклоняется ко мне.

Его руки на перилах по обе стороны от моих бедер, а лицо так близко, что я вижу колючие ресницы и рваный шрам на щеке. И губы, к которым хочется прижаться в жадном поцелуе, хотя я не могу себе этого позволить. Марк должен поцеловать меня сам. Только так.

Он скользит губами по моей скуле, поддразнивая, а я сжимаю зубы, чтобы не охнуть. Дурацкий спор! И зачем я его затеяла?

Горячее дыхание ласкает кожу щеки и шею. Марк почти не касается губами, но по спине пробегают мурашки. Колени подгибаются.

Он ведет губами по линии подбородка, и я послушно, словно заколдованная, поднимаю голову, практически признавая поражение. Это напоминает идиотскую игру в кошки-мышки, и я в этой игре – добыча. Как я могла считать иначе? Глупая маленькая мышка, которая потеряла голову.