Read the book: «Распахни глаза»

Каждый шаг. Каждое

решение.

Открытие той или иной двери —

все имеет последствия в будущем.

Каждую минуту мы выбираем,

какой будет наша жизнь завтра

Анна Сапочкина

Пролог

Время замедляется, растягивая секунды в вечность. Лиза падает навзничь. Каштановые волосы взлетают, окутывая лицо, а изумрудные глаза смотрят прямо перед собой — так отчаянно и широко, словно этот взгляд способен пробить саму темноту в поисках спасения.

Судорожный рывок. Тонкие пальцы царапают воздух, безуспешно пытаясь удержать ускользающую жизнь. Но ладони сжимают лишь пустоту. В глазах застыл чистый, первобытный ужас. Ещё один вдох. Один миг — и они закроются навсегда. Спасения не будет. Из груди вырывается немой, беззвучный крик.

Память взрывается слепящими вспышками прошлой жизни. Одинокое, печальное детство. Первая робкая влюблённость. Шумные коридоры института. Белое кружево свадебного платья, тепло семейного счастья и… Он. Тот, кто превратил всё это в пепел.

Удар! Глухой, страшный. Тело плашмя падает на линолеум. Тьма. Веки захлопываются с такой силой, словно тяжёлый бархатный занавес разом отсек её от мира живых. Каштановые локоны в хаотичном беспорядке растекаются по полу. Из-под них пробивается тонкая багровая нить. Послушная законам гравитации, она ищет лазейку между прядями, медленно превращаясь в безупречное алое озеро.

Глава 1. Партитура одиночества

Сорок лет идеального одиночества разрушились в секунду, когда она взломала его сердце

Стадион был заполнен до отказа. Оглушительный рёв тысяч голосов, свет софитов, объятия беснующейся толпы — он купался в этих овациях, чувствуя себя настоящим божеством. Фанатские руки несли его над сценой, толпа скандировала его имя… И вдруг земля ушла из-под ног. Миша полетел вниз, в глухую, ледяную пустоту. Всё дальше и дальше.

Он резко открыл глаза, тяжело дыша.

— Миша, пора. Твой выход, — над ухом раздался будничный голос администратора. — Ты опять уснул? В чём дело? Давай, шевелись, время.

— Да, сейчас, — Миша потер виски. — Просто прикрыл глаза на минуту. Устал.

— Ладно, иди. Слышишь, как они тебя жаждут?

Миша поднялся с дивана и направился к кулисам. Через несколько секунд он снова окажется перед многотысячной толпой. Зал взорвется криком, люди будут петь каждую строчку вместе с ним. Сколько раз это уже было? Сотни, тысячи? Но каждый раз, шагая из полумрака закулисья к слепящему свету рампы, он замирал от того самого, первобытного чувства — будто это происходит впервые.

— Миша, скорее! Прослушивание уже началось, — торопила мама, раскрасневшаяся от быстрого бега и тащившая маленького сына за руку. — Мы опоздаем, дяди и тёти ждать не станут. Мишенька, ну пожалуйста, поспеши. У тебя талант, нельзя зарывать его в землю!

— Мама, я не хочу… Я домой хочу, к машинке, — пятилетний Миша едва успевал семенить ножками, свободной рукой усердно изображая, как крутятся колеса. — Мне её папа привез, она самая лучшая! Мама, я устал. Понеси на ручках, ма-а-ам…

Мама тяжело вздохнула, подхватила его и прижала к себе. Миша крепко обнял её за шею. В этот короткий миг они оба были счастливы так, как больше не будут никогда в жизни. В памяти сразу всплывала их теплая кухня, запах горячего чая и пирожков, только что сошедших с противня. В этих мыслях он хватал самый румяный пирожок, обжигался, смешно дул на пальцы, а мама весело хохотала, глядя на его усердие.

Наконец они добежали. Мама торопливо назвала фамилию на стойке регистрации, на ходу стягивая с сына пальтишко. Вот она — заветная дверь, за которой, как ей казалось, Мишу ждало великое и светлое будущее. Будущее, которое навсегда лишит его тишины.

Миша шагнул на сцену. Ослепительный свет софитов на миг выжег пространство, стадион взорвался оглушительным ревом и тут же замер в предвкушении. В наступившей тишине он отчетливо слышал бешеный, рваный стук собственного сердца. Но стоило взять первый аккорд и запеть, как контроль вернулся. Теперь его пульс подчинялся сумасшедшему ритму музыки и залу, который дышал с ним в унисон.

Он тепло общался с публикой между песнями, и толпа взрывалась ответной любовью. К сцене потянулись люди с цветами, блокнотами для автографов и телефонами, готовыми для селфи.

— Спасибо вам за ваше творчество! Вы необыкновенный… — донеслось рядом со сценой.

Из-за гула Миша не расслышал слов. Он вынул из уха наушник и наклонился к невысокой женщине:

— Ваши песни — это просто чудо, они такие живые! — взволнованно говорила она. — Пусть ваша судьба будет светлой. Дай Бог вам здоровья, вдохновения и… найти свою настоящую любовь!

Миша тихо поблагодарил её, и в этот момент их взгляды встретились. На несколько секунд мир вокруг словно перестал существовать. Она искренне улыбнулась, он ответил тем же, после чего незнакомка растворилась в толпе. Миша замер, провожая её взглядом. Кто-то еще протягивал ему букеты, но он уже не замечал их — все его мысли заняла эта странная гостья. Заиграло вступление к следующему треку, он запел, но глаза упрямо искали её среди тысяч лиц, хотя слепящие лучи рампы и прожектора мешали обзору.

В коротком перерыве между блоками Миша подозвал начальника охраны и негромко произнес:

— К сцене подходила женщина. На ней платье в крупных розовых цветах и длинные каштановые волосы с золотистым отливом. Кажется, она ушла в центральный сектор. Найди её, пожалуйста. После концерта не выпускай из вида. Договорились? И никому ни слова. Считай это секретной миссией агента 007.

— Понял, шеф. Сделаю в лучшем виде, — охранник заулыбался, явно довольный столь важным и необычным поручением.

— Миша, время! На сцену! — снова поторопил администратор.

— Бегу, — бросил музыкант, делая глубокий вдох.

Миша с мамой вошли в класс. Посреди пустой комнаты за столом сидела женщина с высокой, монументальной прическою и строгими очками, сдвинутыми на кончик носа.

— Это кто у нас? — сухо спросила она, не поднимая глаз от бумаг.

— Миша Скворцов, — взволнованно ответила мама, крепче сжимая ладошку сына.

— Отлично. Ну что, Мишенька, чем удивишь тётю?

Малыш растерялся, застеснялся и попытался спрятаться за маму. Она присела перед ним на корточки, нежно обняла и поцеловала в прохладную щеку.

— Всё хорошо, Мишка, ты справишься. Я с тобой, прямо здесь, навсегда, — она легонько коснулась ладонью его груди, прямо напротив бьющегося сердца. — Начинай.

Сдерживая дрожь и страх, мальчик запел «Маленькой ёлочке холодно зимой». В его детском голосе звенели искренние слезы. Одной рукой он мертвой хваткой держался за мамину юбку, а она лишь счастливо улыбалась, ловя каждый звук.

— Достаточно. Теперь повторяй за мной, — женщина в очках ритмично захлопала в ладоши.

Миша в точности воспроизвел ритм.

— Замечательно. Данные есть, слух хороший, хотя работать придется много. Приходите завтра к четырем. Будем лепить из тебя звезду, мальчик.

После прослушивания они праздновали свой первый триумф в кондитерской, заваленной пирожными и шариками мороженого. Они снова были в своем идеальном, защищенном мире. А дома Мишу всё еще ждала его лучшая игрушечная машинка…

Образ незнакомки упрямо не выходил у Миши из головы. Вспыхнувшее вдохновение заставило его вспомнить одну из своих самых первых, давно забытых песен. Он быстро подошел к музыкантам и на ходу набросал им мотив. Те понимающе кивнули, подхватывая мелодию.

Музыкант повернулся к микрофону и обратился к замершему залу:

— Спасибо вам, друзья, за этот теплый прием! Я счастлив провести этот вечер с вами. И сейчас, если вы не против, я хотел бы исполнить для вас песню, с которой когда-то всё начиналось.

Миша подходит к пианино, усаживается за инструмент, начинает играть. Пианино звучит тихо, вкрадчиво, отдельными глубокими нотами. Миша поет почти шепотом, близко к микрофону.

Минутный сбой в толпе вокзала,

Случайный шаг, безумный взгляд…

Ты ничего мне не сказала,

Но стрелки бросились назад.

Я много лет не верил в чудо,

И свой покой берёг, как мог.

Но ты взялась из ниоткуда —

И мир рассыпался у ног.

Музыка резко взрывается, клавиши бьют частым, пульсирующим ритмом. Голос взлетает на высокие ноты, переходя на крик души.

Стадион начал медленно раскачиваться в такт, тысячи экранов мобильных телефонов зажглись, превращая трибуны в звездное небо.

А за окном — чужие крыши,

И до рассвета — темнота!

Мой крик никто теперь не слышит,

Внутри осталась пустота.

Забыть глаза твои? Не знаю…

Заставить сердце замолчать?

Я по осколкам сна ступаю,

Учась по имени кричать…

Ритм пианино выравнивается, становится более размеренным, но сохраняет внутреннюю тревогу. Голос Миши становится трепетным, дрожащим.

Всего один вчерашний вечер,

Всего один звонок в ночи.

Зачем я шел к тебе навстречу?

О чувствах больше не молчи…

Твоя улыбка — словно порох,

Моя защита — как стекло.

Ворвалась шумно в этот город —

И всё, что было, унесло.

Инструмент выдает финальное, красивое и трагичное соло. Голос затихает вместе с аккордами.

Всего три дня… И жизнь пополам.

Вошла шутя.

И сдался сам.

Когда стихает последняя нота, Миша не просто убирает руки с клавиш — он застывает. Пальцы до сих пор хранят вибрацию струн, а в горле стоит сухой ком. Он мысленно переносится на двадцать лет назад в то самое лето, когда, купаясь в лучах любви набросал этот текст на обрывке тетрадного листка…

Охранник быстро отыскал женщину в толпе — приметы совпали идеально. Чтобы не привлекать лишнего внимания и прочно зафиксировать цель, он пристроился неподалеку и принялся демонстративно танцевать в такт музыке. На всякий случай он еще раз бегло оглядел сектор: других похожих платьев здесь точно не было. Поймав направление взгляда музыканта, охранник условным жестом махнул рукой — мол, всё в порядке, объект на мушке.

Миша всматривался в бушующий партер. Сквозь безжалостный, слепящий свет рампы это казалось невозможным, но вдруг его взгляд зацепился за яркое пятно крупных розовых цветов. К горлу мгновенно подступил удушливый ком. Не прерывая песни, он продолжал петь, глядя теперь только на неё. И в этот момент сцена стадиона внезапно растворилась. Из темноты памяти хлынули образы его первой, настоящей и — Боже, как давно это было — взаимной любви.

Они с Таней гуляют по старому парку. Миша обнимает её, прячет лицо в её пахнущие ветром волосы, покупает подтаявшее мороженое. Завтра — его первый серьезный тур. Ему до боли хочется забрать её с собой, но Таня не может бросить институт ради призрачного будущего в чужих городах.

Её голос срывается от набежавших слез. Порывы ветра треплют её пряди. Таня смотрит на него с такой безумной, вселенской нежностью, что Мише хочется утонуть в этом взгляде, но он трусливо отводит глаза в сторону.

— Прости, родная, мне пора на репетицию, — хрипло говорит он. — Завтра автобус. Я буду писать, клянусь. Буду звонить каждый день. Ну чего ты молчишь?

— Я люблю тебя, Миша.

— И я тебя. Но ты же понимаешь, я не могу сейчас всё бросить. Столько сил вложено. Я должен стать известным, должен пробиться! Поехали со мной? Места мало, но я отвоюю тебе пятачок в автобусе, потеснимся с ребятами.

— И что я там буду делать? — Таня грустно качает головой. — Путаться под ногами и мешать твоей карьере? Нет. Может быть, позже…

— Тань, ну перестань хмуриться, — он мягко касается её лица. — А то превратишься в ворчливую старуху.

— Мне страшно, Миша. Я очень волнуюсь.

— О чем? Всё будет супер, увидишь!

— Вдруг этот воздух сцены… Вдруг он тебя опьянит? И ты забудешь всё, что было здесь.

— Глупенькая, — Миша прижимает её к себе, сдерживая дрожь. — Сильнее, чем ты, меня ничто не опьянит. Ты — мой огонь. Мне будет безумно тебя не хватать.

Он целует её — отчаянно, взахлёб. А потом разворачивается и быстро уносится прочь, словно пытается убежать от собственного выбора.

Вспышка софита и плотная завеса сценического дыма безжалостно оборвали видение. Миша снова стоит на сцене, а многотысячный стадион послушно подпевает ему. Да, теперь у него было абсолютно всё: оглушительная слава, обожание толпы, миллионные контракты. Всё, кроме одной, самой важной вещи — взаимной любви. Он писал и пел исключительно о чувствах, но за кулисами его ждало лишь глухое, звенящее одиночество.

После гастролей Миша возвращается домой. Его встречает пустой, холодный, темный особняк. На безлюдной кухне белеет лаконичная записка от домработницы:

«Ужин в холодильнике. Разогрейте в микроволновке. На завтрак всё купила. Найдете там же».

Он достаёт контейнер с едой, включает таймер и зажигает одинокую настольную лампу. Вокруг воцарилась невыносимая, давящая на уши тишина. От нее хочется сбежать, спрятаться, закричать во всё горло. Но Миша просто садится за стол и запускает старый виниловый проигрыватель. Комнату наполняют мерный гул микроволновки и хриплые звуки джазовой классики. Ему всегда нравились старые пластинки — в них было тепло, которого так не хватало современным смартфонам и цифровым носителям.

Покончив с едой, Миша поднимается в кабинет. Несколько часов он бесплодно пытается поймать ускользающую новую мелодию, но в голову ничего не идёт. Сдавшись, он уходит в спальню, откидывает покрывало и ложится один в холодную постель. Одиночество проросло в нем насквозь, пустив глубокие, болезненные корни. Двадцать лет назад он не знал, какова истинная цена славы.

Таня встречала его на перроне. Едва поезд замер, он спрыгнул со ступенек вагона и бросился к ней.

— Привет, малышка! Господи, как я скучал! Ты божественна, — Миша крепко прижал её к себе, зарываясь лицом в пахнущие прохладой волосы и жадно целуя. Вокруг суетились пассажиры, но ему было плевать на чужие взгляды. Он был абсолютно счастлив.

Первый тур превзошел все ожидания: аншлаги, безумный успех, все кассеты и диски раскупили за первые пять концертов. Поклонницы выстраивались в очереди, совали в карманы записки с номерами телефонов. Но Мише это было не нужно. Там, в далекой Москве, его ждала она — его очаровательная Таня. За эти месяцы разлуки он окончательно осознал, как сильно её любит.

— Я тоже безумно скучала, — Таня с улыбкой обняла его за шею. — Пойдем скорее отсюда.

— Подожди… Кажется, я только что поймал хит! Мне срочно нужен лист бумаги и ручка.

Таня послушно зашуршала сумочкой, достала блокнот. Миша перехватил его, сел прямо на свою дорожную сумку посреди перрона и принялся лихорадочно писать. Таня мечтательно наблюдала за ним. В этот миг он был невероятно притягателен. Она любила его всем сердцем, хотя внутри уже колыхался смутный страх: музыка постепенно забирала его у неё.

«Ничего, — успокаивала себя Таня, — мы со всем справимся. Мы преодолеем любые преграды».

— Послушай, по-моему, вышло шикарно! — Миша поднял на нее сияющие глаза и зачитал строчки:

Я знаю, мы были с тобой

Так близко — и так далеко.

Мой мир закружился земной,

И вырваться так нелегко.

Наш звёздный ночной океан,

Что светит в небесной дали,

Закрутит по новой роман,

И боль забыть мы смогли.

Я знаю, что счастлива ты,

И я над землею лечу.

Сквозь слёзы, сквозь наши мечты —

К тебе поскорее хочу!

Хочу я почувствовать взгляд,

Хочу я обнять тебя вновь,

И звёзды на небе считать,

Даря эту ночь и любовь.

Но как быть мне рядом с тобой?

Не жалко для неба огня?

Никак не пойму я душой:

За что же ты любишь меня?

Открыть твое сердце тебе?

А может, к созвездиям взмыть?

И дальше по нашей судьбе

Лететь… и про землю забыть.

– Чудесно, трогательно! – Таня бросается ему на шею, слёзы текут по щекам. – Пожалуйста, не оставляй меня никогда. Хорошо?

– Конечно! Как же я могу оставить свою музу, свою миленькую девочку? Ты моё солнце!

– А ты мой океан звёзд! Я хочу купаться в нём вечно!

Миша подхватывает Таню и кружит, а потом они бегут по перрону под шум прохожих, смеются, наслаждаются друг другом…

О, Боже… Бесчисленное количество раз он порывался вернуть всё назад. Хотел набрать её номер, просить прощения, умолять о возвращении, но каждый раз малодушно пасовал. Когда же однажды он всё-таки решился и позвонил, в трубке раздался незнакомый мужской голос:

— Алло?

— Можно позвать Татьяну? — неуверенно выдохнул Михаил.

— Таня на работе. А кто её спрашивает?

— Неважно, извините, — он уже собирался нажать отбой, но какая-то неведомая сила заставила его спросить: — Она… счастлива?

— Да, — спокойно ответили на том конце провода.

Короткие гудки оборвали его прошлое. В тот вечер Миша ушел в первый попавшийся бар и просидел там до закрытия. А дальше завертелось: гастроли, бесконечные туры, ночные студийные записи. Он с головой закопался в работу, пытаясь выжечь из памяти образ Тани. Но безуспешно. Каждый раз, выхватывая в уличной толпе силуэт, похожий на её фигуру, Миша срывался с места, бежал следом, хватал за плечо — и каждый раз на него оборачивалось чужое лицо. Он горько сожалел, но понимал: это и есть цена славы. Так он заплатил за право выходить на сцену и купаться в чужой, суррогатной любви.

Спустя годы он привык. Привык к своему фальшивому благополучию, к одиночеству и давящей тишине огромного дома. Ради имиджа ему приходилось играть в любовь, заводить глянцевые романы и искусно подогревать интерес прессы. Но его сердце оставалось мертвым. Любовь теперь жила исключительно в его песнях. Он встречался с топ-моделями, известными актрисами, но всё это были лишь мимолетные интрижки — дань амбициям и физиологии. Одно время продюсеры даже пытались его женить, чтобы потом устроить громкий скандальный развод с изменами и дележом имущества, но от этого грязного пиара Миша наотрез отказался.

Но сегодняшний вечер изменил всё. Там, у самого края сцены, внутри него вдруг проснулось то, что он считал навеки похороненным под толщей цинизма. Эта женщина в цветочном платье встряхнула его, словно разряд дефибриллятора. Миша наконец-то проснулся. Его собственные песни обрели первозданный смысл, и ему до боли захотелось поделиться этой правдой с миром.

Он шагнул к самому краю сцены, крепко сжав микрофон:

— Люди… Я умоляю вас: никогда не отпускайте тех, кого любите. Знаете, я обычно не распространяюсь о личном, но именно здесь и сейчас мне чертовски хочется быть с вами честным. Однажды я отпустил свою любовь. И мы больше никогда не встретились. Наше чувство просто не выдержало испытания моей популярностью. И быть может, прямо сейчас вы были бы на концерте совсем другого музыканта, а я сидел бы в кресле-качалке, окруженный сворой детей, и обнимал свою единственную женщину. Но сложилось так, что все мы здесь… — Миша горько усмехается и встряхивает головой, сбрасывая наваждение. — Ладно, что-то я расчувствовался. Надо бы взбодриться. Вы готовы зажечь со мной?!

— Да-а-а! — дружно выдохнул многотысячный зал.

Миша начинает заводить танцевальный трек, зал взрывается. Они пульсируют в едином ритме, а мысли музыканта на этой волне эйфории вновь уносятся в далекое прошлое.

— Молодец! Невероятно талантливый мальчик, — Лидия Петровна тепло улыбнулась маме Миши. — Занимается всего полгода, а уже столько освоил.

Мама стояла рядом, смущенно опустив глаза. Ей было безумно приятно слышать похвалу в адрес сына. Значит, не зря они дважды в неделю тратили по часу на дорогу, добираясь на другой конец города к лучшему педагогу по вокалу. Вся её жизнь была подчинена заботе о сыне и муже. При этом она умудрялась виртуозно работать в парикмахерской, где у нее давно собралась внушительная база постоянных клиентов. График позволял уходить пораньше, и мама чувствовала себя абсолютно счастливой. Её мир был соткан из чистой любви.

Она постоянно повторяла сыну: «Миша, что бы ты ни делал, вкладывай душу. Делай это с любовью, и тогда всё обязательно получится».

Маленький Миша рос, окруженный этой бесконечной нежностью. Видя теплые, почти осязаемые отношения родителей, он искренне верил, что так будет всегда. Он никогда не видел их ссор. Иногда отец и мать повышали голос, но посреди спора мама просто подходила к отцу, крепко обнимала его, целовала в небритую щеку и со смехом рассказывала какую-нибудь нелепую историю. Это детское, наивное оружие всегда работало безотказно. Конфликт таял.

— Мама, а ты будешь моей женой, когда я вырасту? — спросил он как-то вечером, уплетая пирог.

— Глупенький, нет, конечно, — рассмеялась она. — Я папина жена, а твоя мама — навсегда. Когда-нибудь ты встретишь замечательную девочку, вы полюбите друг друга и поженитесь.

— А вот Катька из соседнего подъезда бегает за мной и дразнится.

— Ну, значит, ты ей очень нравишься.

— Нас вчера мальчишки дразнили: «Жених и невеста, поехали на тесте!».

Мама улыбнулась, перебирая его тёмные волосы. Ей нравились эти разговоры — обо всем и ни о чем, в которых незаметно рождалось что-то очень важное. Между ними царило абсолютное доверие…

Именно поэтому мама так тяжело переживала его разрыв с Татьяной. Они казались ей идеальной парой. Но однажды Миша позвонил и сухо сообщил, что они расстались. На все расспросы он лишь отмахивался дежурными, напыщенными фразами: дескать, не пережили его популярности и бесконечных разлук. Мол, Таня требовала, чтобы он всегда был рядом, а он не готов бросить сцену на самом пике. Музыка — это его жизнь, а если женщина не способна разделить такую ношу, то им не по пути.

Мама слушала его брутальный, жесткий тон и плакала от тихой боли. Она слишком хорошо знала своего сына. За всей этой напускной резкостью скрывался ранимый, испуганный мальчик, чья душа прямо сейчас разрывалась на части от содеянного. Из этой невыносимой душевной судороги Миша позже выковал свой лучший альбом — сборник темных, надрывных романтических баллад…

— Миша, ты, как всегда, супер! Видел, как неистовствовала публика? Блин, они тебя едва на части не разорвали. Это абсолютный триумф! — без умолку тараторила его помощница.

— Да, я знаю. Оленька, спасибо вам, — Миша едва сдерживал нетерпение. Ему хотелось поскорее остаться одному и переговорить с охранником.

«Интересно, он сумел её перехватить или потерял? Черт, почему всё так сложно?»

— Оля, извини, я безумно устал. Мне нужно побыть в тишине, прийти в себя. Короче, скажи ребятам, пусть едут в отель без меня. Я прогуляюсь.

— Вы с ума сошли?! Там же толпы фанатов, пресса вас просто раздавят!

— Всё под контролем, — отрезал музыкант.

Он заперся в гримёрке, быстро переоделся в неприметную чистую одежду, натянул глубокую кепку и темные очки. Базовая маскировка. Набрал номер охранника.

— Ты её видишь?

— Да. Она выходит через главный вестибюль. Идите прямо на меня.

— Понял.

Миша скользнул в центральный зал, беспрепятственно прошел сквозь толпу запоздавших зрителей, спустился к гардеробу и протиснулся на улицу. На площади, залитой вечерним, солнечным светом, он сразу заметил массивную фигуру секьюрити. Тот едва заметно кивнул и указал глазами на удаляющуюся женщину.

Сердце Миши мгновенно замедлило ход, глухим эхом отзываясь в ушах. Он глубоко вздохнул, набрал полную грудь прохладного воздуха и медленно выдохнул. Не спуская глаз со своего цветочного видения, он двинулся следом. Они шли друг за другом в никуда.

«И как мне к ней подойти? Окликнуть? Обогнать и сказать банальное „привет“? М-да, я безнадежно отстал от жизни. Как вообще сейчас знакомятся?..»

Память услужливо подкинула воспоминание двадцатилетней давности. Тот же страх. Тот же грохот музыки в ушах.

Двадцать лет назад басы били по перепонкам в душном, залитом неоном клубе. Ей было всего восемнадцать — робкая первокурсница в потрясающем платье посреди безумной толпы. А ему — двадцать, и мир казался чертовски простым. Тогда он не сомневался ни секунды. Просто подошел и спросил:

— Привет! Потрясно выглядишь. Потанцуем?

— Привет! — прокричала она, пытаясь перебить клубный бит. — Ну давай!

Миша бесцеремонно притянул её к себе, увлекая в гущу толпы. Приходилось наклоняться к самому её уху, чтобы расслышать слова сквозь рев колонок.

— А ты неплохо двигаешься, — улыбнулась она через пару минут. — Меня Таня зовут, кстати.

— Я Миша. Случайно не Ларина?

— Нет, банально — Иванова!

— Зато сама ты вообще небанальная. Точно самая красивая здесь.

— Оу, ты что, клеишь меня?

— Естественно, — он самонадеянно усмехнулся. — Так что сразу предупреждаю: я музыкант. Через пару лет мои треки будут играть из каждого утюга.

Таня со смехом закатила глаза:

— Боже, какой скромный парень мне попался! Ну тогда знай, что ты танцуешь с будущим лучшим экономистом этого города. И я еще сильно подумаю, нужен ли мне кто-то из утюга.

Она звонко, заливисто рассмеялась. Миша посмотрел на её открытую улыбку и тогда, двадцать лет назад, окончательно понял, что пропал. Это было начало его первой, сумасшедшей любви.

Миша резко встряхнул головой, прогоняя нахлынувшие призраки. Прошлое умерло, сейчас нужно было думать о настоящем. О ней.

На широкой, залитой светом фонарей площади перед питерским Ледовым дворцом всё еще бурлила толпа расходящихся зрителей. Лиза быстро шла к метро. Миша прибавил шагу, почти побежал и, нагнав её у самых ступеней, без предупреждения перехватил за руку.

Ответная реакция прилетела мгновенно и хлестко. Вместо испуганного вздоха в лицо Мише наотмашь рванулась тяжелая женская сумка. Музыкант едва успел отпрянуть, чудом увернувшись от сокрушительного удара, который едва не сбил с него маскировочную кепку. Несколько случайных прохожих удивленно обернулись на шум.