Он проснулся и долго не решался открыть глаза. Он боялся увидеть, что ее больше нет. Но и лежать долго с закрытыми глазами тоже оказалось нелегким делом: он еще вчера вечером принял решение, а потому, пока он не передумал, надо было действовать…
Он вдруг представил себя слепым. Говорят, что у слепых обостряются обоняние и осязание. Он вздохнул полной грудью, и тотчас у него на глазах выступили слезы… Да, это был едва ощутимый запах ее духов. Словно ее голова лежала рядом, как раньше. Но он знал, что стоит ему открыть глаза, и он увидит лишь пустую подушку, подло хранящую ее запахи и, быть может, даже ее тепло. Хотя вряд ли… Ведь прошла целая неделя, как ее больше нет. А она сама и не подозревает, что ее нет, она точно так же, как и раньше, спит подолгу в постели, нежится, изгибаясь всем телом под одеялом, и постанывает от сладостных ощущений пробуждения. Затем она подходит к зеркалу и подолгу смотрит на себя… А потом наверняка выпивает чашку кофе с молоком, выкуривает сигарету и возвращается в постель. Но уже к другому мужчине…
Он все же открыл глаза, и от вида нетронутости ее постели на него накатила волна дурноты.
Однако он смог взять себя в руки: побрился, принял контрастный душ, надел чистое белье, новый черный костюм-тройку с бабочкой, уложил волосы с помощью геля, подушился, распахнул окно и прыгнул вниз. Сосед по балкону, поливавший в это время герань, от неожиданности уронил свою лейку. С высоты девятого этажа она показалась ему красной точкой возле большой черной кляксы безжизненного тела…
Мартовское солнце было обманчивым. Это в теплой квартире ей казалось, что на улице наконец-то бушует весна и что до библиотеки можно будет добежать в чем мать родила. Но даже в длинном, до пят, пальто, да еще и с поднятым воротником, Наталия замерзла… В вестибюле библиотеки она с удовлетворением отметила, что молодой человек, который и вчера работал на ксероксе, улыбнулся, увидев ее в дверях: она обещала ему, что придет утром с большим заказом.
Справа за столом сидела строгая женщина в очках, раздававшая всем крохотные листочки, куда надо было вписать свою фамилию, а уходя из библиотеки, непременно вернуть… Процедура непонятная, но все постоянные читатели выполняли ее скорее автоматически, чем осмысленно, и все это напоминало если не таинство, то уж поход в общественный туалет точно. Там тоже раздавали приблизительно такие же клочки бумаги. Наталия всегда иронизировала по этому поводу и при каждом удобном случае спрашивала женщину в очках (они хоть и менялись время от времени, но были почему-то потрясающе похожи друг на друга: неопределенный возраст, белая блузка, строгий взгляд и блеск очков): «А что мне делать с этим листочком?» На что получала неизменный ответ: «Вам там скажут».
Слева от строгой женщины в очках стоял стол, на котором шелестел, работая, копировальный аппарат с кислым названием ксерокс. Молодой человек, лет двадцати пяти (если судить по взгляду) или шестнадцати (если принимать во внимание его румянец и нежную кожу), увлеченно выполнял заученные движения: делал ксерокопии документов и прочего бумажного творчества, включая газетные статьи, и при этом, казалось, совершенно не замечал окружавших его девушек-заказчиц. Спокойно отсчитывал сдачу и продолжал работать. И только с Наталией у него этот номер не прошел: он взглянул на нее и улыбнулся. Хотя и в ответ на ее улыбку.
– У вас много работы?
(Разговор происходил днем раньше.)
– Когда как.
– А можно с вечера занять очередь? Терпеть не могу ждать. Вы сделаете на мне много денег, за это ручаюсь. В одиннадцать вас устроит?
– Устроит.
Он был в красном джемпере и черных брюках. Светлые волосы, серые глаза, красивые тонкие губы, впалые щеки. Такие юноши нравятся всем женщинам без исключения.
– А как вас зовут? – спросила она, чтобы назавтра обратиться к нему по имени, это всегда располагает к общению.
– Олег.
– Прекрасно. А меня Наташа. Тогда до встречи.
– До встречи.
И вот теперь он, увидев ее, улыбнулся. Как все-таки приятно, когда тебе кто-нибудь улыбается.
– Доброе утро. – Она достала из кармана стодолларовую купюру и протянулаему.
– Не понял, – пожав плечами, проговорил слегка ошалевший Олег и широко раскрыл глаза. – Что это?
– Мне надо сделать как можно больше таких вот долларов… Понимаете, я работаю в молодежном театре, и по сюжету спектакля в последнем акте главный герой разбрасывает доллары по сцене.
– Но ведь у меня же черно-белый ксерокс…
– Но ведь это же театр. Все будет нормально, никто ничего не заметит. Все будут увлечены действием.
– А что это за театр?
– «Арлекин». Что в Доме архитектора…
– Значит, вам нужно, чтобы это были двусторонние копии?
– Да нет, это невозможно, я же понимаю…
– Смотря как разложить. Я постараюсь… И много?
В ответ Наталия достала еще одну стодолларовую купюру:
– На все.
Она смотрела, как работает Олег, и от мелькания его рук и листов бумаги ее потянуло в сон. Она сидела рядом с ним в кресле и вспоминала Логинова, который попросил ее сделать долларовую «куклу» «для дела». «Тоже мне, нашел девочку на побегушках…» Но когда она увидела Олега, досада на Логинова за то, что он ей поручает такие мелкие и ничтожные дела, прошла… Ей понравился этот нежный мальчик в красном джемпере. К тому же была весна, а флирт весной – как ваниль в креме.
После событий в Вязовке, когда с помощью Наталии удалось разоблачить доктора Ошерова, терроризировавшего женское население этой глухой деревни с помощью своих пауков, в ее жизни наступило некоторое затишье. Даже Сара, поставлявшая ей клиентов, куда-то пропала, наверное, укатила к сестре в Израиль. Одна радость, правда, посетила ее, хотя и в облике директора птицефабрики Ванеева: он принес ей деньги – плату за работу. Ведь Наталия нашла убийцу его жены Ларисы. И все же история, произошедшая в Вязовке, отняла у нее сразу двух близких людей: Люсю Романову, которую отравил Ошеров, и Жестянщика, ее любовника, в котором она разочаровалась, застав его вместе с Люсей… Но нет худа без добра: зато она поняла, что не потеряла свой дар. Видения посещали ее достаточно регулярно, а это означало возможность работать…
Она открыла глаза и хотела было уже извиниться перед Олегом за то, что уснула, как вдруг поняла, что что-то произошло. Строгой женщины в очках за столом не было, а лицо Олега выглядело растерянным. Когда же к разомлевшей от легкой дремы Наталии вернулся слух, она услышала истеричные крики, доносившиеся со стороны читального зала.
– Что случилось? – спросила она, поднимаясь и чувствуя, как от раздававшегося женского крика у нее на голове шевелятся волосы. – Кто-то умер?
– Да я и сам не знаю…
Они бросились на крики и, завернув за угол, застыли в нескольких шагах от столпившихся женщин. Это был центр всей библиотеки – отдел каталогов. Светло-коричневые, почти желтые деревянные шкафчики с выдвижными ящичками, тщательно пронумерованными и помеченными буквами и указателями, обрамляли прямоугольник коридора, в центре которого стояло четыре стола с коробочками, в которых лежали пачки чистых листочков, предназначенных для записи названия и шифра заказываемой книги.
Наталия протиснулась вперед и увидела сидящую на стуле бледную девушку с совершенно безумными глазами.
– Что случилось? – вопрошала пожилая женщина чрезвычайно интеллигентного вида в коричневом платье. – Милочка, почему вы так закричали?
Девушка подняла голову и посмотрела на один из шкафов.
– Там… – Она с трудом разлепила пересохшие от волнения губы. – Там… пальцы… синие пальцы…
– Да она сумасшедшая, – сказал кто-то.
– В каком шкафу, вы можете показать?
– Да… То есть нет… Вы… вы сами посмотрите… На букву «Т», где русская литература…
Женщина в коричневом платье подошла к каталогу и, увидев слегка выдвинутый ящичек с буквой «Т», взялась за крохотную шарообразную ручку и потянула ее на себя…
Какое-то время она смотрела внутрь ящичка, затем рухнула без чувств.
Мгновенно сориентировавшись, Наталия подбежала и тоже заглянула в ящичек. Но это был не паук. Сбоку от надетых на металлическую спицу картонных коричневатых карточек с шифрами и названиями книг она увидела человеческую руку с посиневшими пальцами… Все карточки были вымазаны в крови, которая, превратившись в темно-красное желе, на одну десятую заполнила ящичек… Милиция, прибывшая спустя полчаса после вызова, обнаружила еще три таких же отрезанных руки. Это были кисти двух женщин: совсем молоденькой и постарше – с кольцами и маникюром… А еще через час в женском туалете в шкафу, где хранились ведра и щетки, обнаружили два женских трупа с отрезанными кистями. По словам библиотекарши абонементного зала, эти тела принадлежали матери и дочери Бартоломей, которых последний раз видели в библиотеке вчера вечером.
Библиотеку тотчас закрыли, посетителей вместе с Олегом выставили за двери, но потом, спохватившись, вернули его, чтобы допросить…
Наталия, оставшаяся на крыльце с пачкой долларовых ксерокопий в руках, дождалась приезда следователя прокуратуры Сергея Сапрыкина и помощника прокурора Арнольда Манджиняна и уже вместе с ними вернулась в библиотеку. И Сапрыкин, и Манджинян были друзьями прокурора города Логинова, с которым Наталия находилась в «гражданском браке» (как любил повторять Игорь) уже больше двух лет. Они с помощью дара Наталии раскрыли уже немало преступлений. То, что она оказалась в библиотеке именно в тот момент, когда там были обнаружены трупы, никого из них не удивило: это случалось довольно часто. Более того, теперь они уж точно могли рассчитывать на ее помощь, а потому она просто должна была присутствовать на месте преступления и «напитываться» информацией до предела.
Ирина Петровна, которая опознала трупы и которая вчера вечером обслуживала мать и дочь Бартоломей, сказала, что они являлись постоянными читателями библиотеки.
– Интеллигентных людей сразу видно. Они всегда хорошо одевались, умели поговорить на литературные темы и обе были начитанны. Мать, Анжелика Валерьевна, любила читать в основном французскую литературу: Бальзака, Золя, Мопассана…
– Кстати, одну ее руку нашли именно в ящике с французской литературой, а вторую – в русской классике, – шепнула Наталия на ухо Сапрыкину.
– … а дочка, Светлана, приходила сюда, как мне кажется, только чтобы набраться самых общих сведений, касающихся русской литературы и экономики… По-моему, в этом году она поступила в какой-то престижный экономический колледж или университет, точно не знаю… Она, в отличие от своей матери, была менее разговорчива, но чувствовалось, что слово матери для нее – закон. Создавалось такое впечатление, что мать поставила перед собой цель – воспитать дочь. Мне нередко приходилось слышать, как она советует ей прочитать, к примеру, Дейла Карнеги, Хемингуэя…
– Какая мешанина… – Арнольд Манджинян посмотрел на нее с недоверием. Они вчетвером: Арнольд, Сапрыкин, Наталия и Ирина Петровна – женщина лет сорока в розовом кашемировом платье и с большими голубыми глазами, сидели в кабинете заведующей библиотекой. – Карнеги и Хемингуэй… А какие книги они выбрали вчера, вы не помните?
– Как же, помню… Анжелика Валерьевна меня вчера вообще удивила. Ее заинтересовала книга Фарна «Жемчуг: натуральный, культивированный и имитации». И еще, сейчас вспомню, – она прикусила губу, – вот, «Золотые и серебряные изделия русских мастеров XVIII–XX веков».
– У вас хорошая память, – заметил Манджинян. – Я бы даже сказал, завидная память… А что взяла себе Светлана?
– «Воскресенье» Толстого и «Бесы» Достоевского.
– Прямо-таки джентльменский набор для девочки на выданье… Если не ошибаюсь, сейчас в библиотеках существует новая форма работы с читателями… У меня жена, к примеру, берет у вас коммерческие книги за деньги. Разные там детективы, женские романы… Увас даже очереди на эти книги. Так?
– Совершенно верно. Но Светлане, как мне показалось, ее мать категорически запрещала читать эту литературу. Понимаете, хоть это звучит и нелепо, но создавалось впечатление, что Анжелика Валерьевна вдруг спохватилась… Ведь все надо читать вовремя и более или менее системно… Ведь вы и сами заметили дикое сочетание того же Карнеги с Хемингуэем. Я вам больше скажу, она заставила дочь взять Рабле! А это совсем не простое чтение, особенно для такого возраста…
– Кстати, сколько ей лет?
– Вы можете узнать это из ее формуляра. Он у вас на столе.
– Да, действительно. Формуляр – какая полезная вещь… Значит, так… Светлана Владимировна Бартоломей, родилась 13 августа 1980 года. Ей, стало быть, семнадцать лет. Если вы говорите, что она учится в экономическом колледже, то это одно делo… Но если она учится в экономическом университете или, скорее всего, в академии, то это значит, что в прошлом году она закончила школу… А давно она записалась в вашу библиотеку?
– С полгода тому назад: я так думаю, что раньше для нее книги брала мать… Потому что наряду с Бальзаком она брала, к примеру, «Мертвые души» Гоголя и «Обломова» Гончарова…
– А Анжелика Валерьевна давно у вас записана?
– Больше двух лет… Но она раньше брала по одной-две книжки, а потом стала набирать по четыре-пять. Думаю, что она нигде не работает… Кроме того, она и в формуляре у нас числится как домохозяйка…
Манджинян переписал все необходимые следствию сведения, касающиеся возраста и адреса Бартоломей, и попросил дать ему на время формуляры.
– Быть может, нам покажется интересным и список прочитанной ими обеими литературы, – так объяснил он свою просьбу Ирине Петровне. – Тем более что эти формуляры им уже больше не потребуются…
Потом в кабинет начали вызывать и остальных работников библиотеки. Все женщины находились в подавленном состоянии. Многие из них, проходя мимо прикрытых снятыми впопыхах занавесками трупов, лежащих на перекрестке коридоров, были готовы упасть в обморок. И всем казалось невероятным, что такое могло произойти в столь тихом и спокойном месте, как библиотека. Все задавали себе один и тот же вопрос: кто убийца?
Приехала «скорая», тела погрузили на носилки и увезли. Доктор в белом халате сложил в целлофановые пакеты четыре отрезанные кисти и увез с собой. Увезли даже четыре ящичка, в которых они были найдены. Поскольку все это произошло в одиннадцать часов, через час после открытия библиотеки, то и посетителей было мало, поэтому работников предупредили, чтобы они пока никому ничего не рассказывали «в интересах следствия». Хотя и понимали, конечно, что это маловероятно. Кроме того, те немногочисленные посетители, на глазах у которых нашли эти руки и трупы, уже давно гуляли по городу и распространяли страшную весть. Сапрыкин негодовал, обвиняя милицию в том, что они позволили выпустить людей, которых надо было тоже оставить для дачи показаний… Может, кто-то из них был в библиотеке и вчера вечером. Но заведующая библиотекой объяснила, что на всех сегодняшних посетителей были заведены временные карточки, те самые, по поводу которых всегда иронизировала Наталия. Однако тот факт, что на них значились фамилии читателей, во многом облегчал задачу…
Когда Наталия вышла в вестибюль, Олег уже убирал свой копировальный аппарат. Чувствовалось, что он расстроен: ведь библиотеку закрывали, а это означало, что работы не будет.
– Вы не расстраивайтесь так. Жалко, конечно, что не успели сделать столько, сколько мне было нужно, но я приду завтра утром и мы все допечатаем… Я вам обещаю…
– Да я и не особо расстроился… Хотя шеф, конечно, будет недоволен. Но вам понравилось то, что я успел сделать?
– Конечно. Дома я все разрежу. Думаю, отличнo получится… Кстати, а вы-то знали этих Бартоломей?
– Видел, конечно… Я только не понял, как их убили?
– Задушили в туалете вчера вечером, – так сказал Сапрыкин (он определил время убийства по трупным пятнам, но это всего лишь предположение), – а потом отрезали кисти и распихали по ящичкам… Какое зверское убийство… Ну задушили и задушили, зачем было кисти-то отрезать… Ужасное зрелище… Эти синие пальцы, совсем как в магазине ужасов, что возле цирка… А вас, Олег, о чем-нибудь спрашивали?
– Так же, как и всех остальных… Но они не делали копий, и поэтому мне о них и сказать нечего… Хотя, если честно, мне до сих пор не по себе… Я же видел их только вчера… У нас тут, кстати, был вчера буфет… Видите стол в самом углу? Так вот, туда иногда привозят кофе в термосах и бутерброды. Маленький бизнес от кафе «Летнее», что за углом… Так вот, и мать, и дочь пили кофе и ели бутерброды… А можно вас спросить?
– Спрашивайте, конечно.
– Откуда вы всех знаете, и почему вас оставили здесь? Вы что, тоже из милиции?
– Нет, что вы. Я не из милиции. Я самый ленивый человек на свете. Просто я знакома со следователями лично, вот и все. Кроме того, я патологически любопытна. Мне, например, было бы ужасно интересно узнать, что вы предпочитаете, водку или какой-нибудь другой изысканный напиток… И вообще, мне было бы интересно посмотреть на вас пьяненького… – Она улыбнулась, а потом и вовсе расхохоталась. Но затем взяла себя в руки и состроила уморительно-серьезную мину. – Вы, Олег, не обращайте на меня внимания… Дело в том, что мне смертельно скучно. Поэтому то, что произошло здесь сегодня, взбодрило меня, я даже готова взяться за распутывание этого двойного убийства. Это же так интересно.
– Как это? – Он смотрел на нее с восхищением. – Разве может распутать такое серьезное преступление непрофессионал?
– Может. Но это я так…
– Вы замужем?
– Нет, представьте себе.
– Тогда я хотел бы пригласить вас куда-нибудь выпить. Заодно вы и посмотрели бы на меня, как вы выразились, «на пьяненького», и ваше любопытство было бы удовлетворено… Так как? У вас есть время и желание?
– Есть. Я согласна. Только мне надо зайти домой, занести эти доллары, надеть берет и взять ключи от машины… Вернее, нет, мы же собрались выпить, значит, я буду без машины… Встречаемся через час на ступенях библиотеки, идет?
– Соня, приготовь мне быстренько что-нибудь поесть… Мне предстоит пить, и я не хочу, чтобы меня развезло с первой же рюмки.
Наталия говорила это в прихожей, расшнуровывая ботинки, но зная, что Соня, домработница, прекрасно ее слышит.
Тот уровень жизни, при котором она имела возможность нигде не работать, держать домработницу, а также путешествовать по миру и ни в чем себе не отказывать, Наталия создала себе сама. Дар, заключавшийся в видениях, позволявших ей предугадывать преступления или имеющих хотя бы косвенное отношение к ним, она использовала, работая на богатых клиентов, которым не терпелось узнать, кто же убил (или собирается убить) жену или мужа; Наталия могла также «увидеть» предполагаемую измену или «подсмотреть», где находятся украденные или спрятанные деньги… Но так как ее видения носили характер порой абстрактных и сюрреалистичных картин, поскольку показывали лишь сотую и, быть может, несущественную часть дела, ей приходилось додумывать, а это был уже творческий процесс, требующий нервного и умственного напряжения и составляющий основу ее второй, параллельной жизни, о которой не догадывался ее друг, прокурор города Игорь Логинов. Ему и в голову не могло прийти, что Наталия, работая подчас в одной «упряжке» с ним и ведя параллельное расследование, в отличие от него получит за эту работу неплохие деньги. Как не догадывался он и о том, что тех денег, которые приносил он (то есть прокурорскую зарплату), им хватило бы разве что на еду, не больше. Не говоря уже о домработнице, каких-то покупках, да и вообще том образе жизни, который они вели и который требовал денег.
Соня, симпатичное существо со светлыми, коротко стриженными волосами и добрыми глазами, встретила ее с улыбкой:
– Уж не с тем ли мальчиком из библиотеки ты собираешься отправиться в рюмочную?
С недавнего времени они перешли на «ты», что сильно облегчило их общение. Соня вообще стала своим человеком, которому – и это Наталия уже знала наверняка – можно было доверить любую тайну. Но она удивилась, когда услышала про мальчика из библиотеки.
– Откуда ты знаешь?
– Откуда? Так ты же сама сказала вчера вечером, что встретила «очень красивого, породистого мальчика с серыми глазами и в красном джемпере, который ему так идет, что он и сам, наверное, догадывается об этом…»
– Да, точно… Соня – ты гений. Но с тобой становится опасно жить под одной крышей. Ты делаешь выводы, как профессиональный психиатр. Действительно, именно с этим мальчиком я и собираюсь отправиться поразвлечься… Но это совсем не то, что ты думаешь. Просто мы с ним сегодня пережили самый настоящий стресс… – И она рассказала Соне о том, что произошло в библиотеке.
– Какой кошмар! – запричитала та, поливая отбивную маслом и посыпая укропом. – Скоро вообще невозможно будет выходить из дома. Ты будешь чай, кофе или…
– … или компот из вишни. Я видела утром, как ты ставила его остужать на окно. Соня, иногда ты напоминаешь мне мою маму. Она, правда, далеко, поэтому я так смело об этом говорю. Но она бы только порадовалась, что у меня есть такой человек, который ухаживает за мной, заботится обо мне и понимает меня с полуслова…
– Не перехвали. Не забывай, что все это я делаю за деньги. Хотя, если они у тебя когда-нибудь кончатся, я, наверное, по инерции буду приходить к тебе, чтобы убраться и приготовить обед. Мне нравится, что ты иногда пропадаешь неделями… Тогда я ем все те вкусные вещи, что готовлю для тебя с Логиновым, сплю на мягком диване в гостиной и смотрю до полуночи телевизор… Чем не райская жизнь? И это при том, что мне же еще и платят…
Наталия рассмеялась:
– Послушать тебя, так и мне захочется оказаться на твоем месте. Но в чем-то ты, безусловно, права. Отбивная отменная… Спасибо. И компот тоже. Придет Логинов, скажешь ему, что я уехала по делам. И еще скажешь волшебное слово…
– Какое?
– Бартоломей.
– А что оно означает?
– Это фамилия матери и дочки, которых пришили в библиотеке. Странная, скажу я тебе, пара.
Забыв надеть берет, но прихватив зонт, в пальто и с сумочкой на плече, Наталия легко спустилась вниз и уже через пять минут подходила к библиотечному крыльцу, где на ступенях стоял и мок под мелким дождем Олег.
– Ну что, пойдем?
– Я уж думал, что вы не придете…
– Давай на «ты», хорошо? Если ты не забыл, меня зовут Наташей. Ну и куда ты хотел меня повести? В «Арлекино»?
– Нет. Лучше в какое-нибудь другое место.
– Хорошо. Можно пойти в «Метелицу». Название, конечно, зимнее, но там сейчас хорошо, тепло, уютно, подают виски с содовой и пиццу.
В «Метелице» было, несмотря на будний день, довольно много посетителей. В основном, как поняла Наталия, подростки, прогуливающие со своими подружками занятия в школе или университете, причем «молодняк» при деньгах и при больших, потому что одна только маленькая порция виски с содовой стоила там пять долларов, не говоря уже о дорогих сигаретах и просто-таки золотой пицце с креветками, грибами, помидорами и швейцарским сыром…
Звучала музыка Гершвина в симфоническом исполнении. Все казалось настоящим, дорогим и роскошным, начиная с виски и кончая Гершвином. И даже капельки дождя, застрявшие в белокурых волосах Олега, казались если не бриллиантовыми, то уж хрустальными – это точно. А за чисто промытым окном спешили под зонтами прохожие, спасаясь от дождя и ветра.
– Нет, все-таки виски с содовой – это ерунда… Вот джин с тоником – это вещь…
Когда Наталия поняла, что «Метелица» Олегу не по карману (а это она прочла в его переполненном паникой и смущением взгляде, который он бросил на красную глянцевую карточку меню), она сразу же решила взять инициативу в свои руки:
– Не переживай, я вчера получила гонорар за статью в газете… У меня есть деньги. Ты же мне не любовник, а просто знакомый, друг, поэтому ничего страшного в том, что заплачу за все я, не будет. Не комплексуй, Олежек. Зато отдохнем, расслабимся и поговорим…
И если первые четверть часа Олег чувствовал себя не в своей тарелке из-за того, что оказался не в состоянии угостить понравившуюся ему девушку, то чуть позже, после того как алкоголь ударил ему в голову, он расслабился и, казалось, успокоился.
– Вкусная пицца, только очень горячая… – говорил он, терзая тупым ножом аппетитную красно-желтую с зеленью пиццу. – Скажи, неужели такая шикарная девушка, как ты, ни с кем не встречается?
«Разве что поздно вечером, когда Логинов возвращается с работы и мы с ним садимся ужинать… так почти ни с кем…» – с улыбкой подумала про себя Наталия. А вслух сказала:
– Нет… Если честно, то мне просто лень. Это же надо ходить на свидания, выслушивать какие-то бредни влюбленного в тебя парня… Нет, я на это не способна.
– Но ведь ты же согласилась прийти ко мне на свидание…
– Разве это свидание? Просто мы решили с тобой немного расслабиться на пару, выпить и осмыслить создавшееся…
– Не понял…
– Все очень просто. Я пригласила… Вернее, ты пригласил меня для компании, а я согласилась, чтобы поговорить с тобой о Бартоломей. Я не такая кровожадная, как это может показаться в самом начале, но истории, подобные той, что произошла у вас в библиотеке, интригуют меня ужасно… Вот скажи, зачем убийцам понадобилось отрезать им руки? Что это – знак? Символ?
– А почему ты считаешь, что убийца был не один? – спросил с набитым ртом Олег.
– Да потому что трудно себе представить, чтобы один мужчина (надеюсь, ты не думаешь, что это все проделала женщина?) справился сразу с двумя женщинами. Вот смотри… – Она достала блокнот и быстро набросала схему расположения кабинок в туалете библиотеки. – Смотри, они заходят одновременно, это уж точно… Запираются в кабинках… Стоп. Надо вернуться в библиотеку и проверить, нет ли снаружи шпингалетов, при помощи которых можно было запереть их, чтобы по очереди удушить… Кроме того, надо бы спросить, не слышал ли кто вчера вечером шума, доносящегося из туалета…
– Там вокруг отдел книгохранения, это огромные книжные залы, и вокруг – ни одной души… Но ведь твои знакомые же всех опросили… Может, кто-то что-то и слышал. Позвони и спроси.
– Да-да, я так и сделаю… И еще. Обрати внимание: на улице холодно, мать и дочь должны были быть тепло одеты и при зонтах… А ведь они были в платьях… Я слышала, как Манджинян разговаривал с гардеробщицей, дежурившей вчера вечером внизу, в подвале, ведь именно там находится гардероб… Она сказала, что у нее не осталось ни одного пальто или плаща. А мать и дочь она вообще не помнит… Но она старая женщина, у нее может быть склероз… Хотя если бы пальто остались, то они бы так и висели на вешалке. Значит, убийца как-то отвлек гардеробщицу, вызвал ее, к примеру, к телефону, а сам быстро взял пальто и спрятал их в надежном месте… Вот только где? Они либо где-нибудь в библиотеке, либо он унес их с собой. И это уже улики.
– А может, это было ограбление?
– Исключено. Разве ты не видел на пальцах рук обеих жертв кольца с бриллиантами, обручальное кольцо и крупный перстень с рубином?
– Если честно, то я как увидел эти посиневшие пальцы, эту запекшуюся кровь… Мне стало дурно…
– Ну что ж, давай тогда еще немного выпьем, не возражаешь? А потом ты расскажешь мне немного о себе, хорошо?
После «Метелицы» взяли такси и поехали на Пролетарскую.
– Я так и не поняла, где ты живешь? – спрашивала, поднимаясь по узкой сырой лестнице и распугивая кошек, Наталия. – Неужели в общаге? Ведь это семейное общежитие… Ты что у нас, человек семейный?
– Нет… Пока нет.
– Я все поняла. – Наталия резко схватила его за руку. – У тебя есть девушка, с которой ты живешь, так?
– Так. Но ее сейчас нет дома. Она в Москве, на курсах…
– А зачем мы вообще поднимаемся к тебе?
– Чтобы выпить чаю, ты же сама просила…
– Да, верно… После этой жуткой пиццы горячий чай мне бы не помешал. В таком шикарном кафе и нет чая – просто невероятно… Но дальше я не пойду… Слишком уж мрачное место… Мне здесь не нравится. Втаких темных, сырых и пропахших кошками подъездах обычно и происходят убийства… Ты живешь в гиблом месте… А такой красивый человек, как ты, не должен жить в общаге, пусть даже и семейной… Мы сейчас поедем с тобой на мою вторую квартиру, которую я покупала Люсе… Ей уже никогда не понадобится эта квартира… А ведь я даже прикупила ей кое-что из мебели… Если бы ты знал, Олежка, как люди могут быть неблагодарны…
– Я знаю, – ответил он ей примерно таким же горестным тоном, – и поэтому их надо наказывать…
– Я целиком и полностью с тобой согласна, но, как правило, они сами себя наказывают… И это не простые слова. Так было и с Люсей, так будет и с Жестянщиком… Я, например, нисколько не удивлюсь, когда узнаю, что Валентин попал в какую-нибудь катастрофу… И не потому, что я его не люблю, а потому что предавать – это подло… Ты согласен со мной?
– Конечно… – Он даже не заметил, что вместо того, чтобы подниматься к себе на пятый этаж, он покорно, как крыса за дудочкой из старой сказки, спустился за Наталией вниз. Снова такси, снова быстрая езда по мокрому вечернему городу, исчерченному разноцветными зигзагами уличного освещения и рекламных огней, а затем новая лестница, но уже более чистая, просторная, с цветочными горшками на подоконниках лестничных пролетов, и дверь, обитая мягкой кожей абрикосового оттенка. Наталия открыла ее и впустила в квартиру Олега.
– Проходи, поживешь здесь… Только при условии, что не будешь водить сюда девиц. Для них, родимых, у тебя есть кошачье место. – Она имела в виду ту квартиру, до которой они так и не добрались. – Ты согласен?
– Да…
Он был бледнее, чем обычно.
– Проходи, только разувайся. Соня здесь на прошлой неделе мыла полы… Бедная Соня… Если хочешь, можешь даже принять душ, а я пока поставлю чайник.
Она так и сделала, а потом, пользуясь тем, что Олег в ванной, позвонила Сапрыкину:
– Сережа, ты не помнишь, там на кабинках в туалете есть шпингалеты или засовы, все, что угодно, чем можно было бы запереть жертву снаружи?
– Есть… Но они старые… Я уже тоже об этом думал. Ты, кстати, куда исчезла-то?
– Не знала, что вы обо мне спохватитесь.
– У тебя есть какие-нибудь соображения по этому поводу?
– Да, конечно. Я думаю, что если отрезают руки, то, значит, этими самыми руками эти две дамочки что-то натворили. Предположим, что они музыкантши и перешли кому-нибудь дорогу, или художницы, или в свое время кто-то из них вот этими ручками в бриллиантовых кольцах надавал пощечин какому-нибудь шизофренику, или их отец (или муж) надел в свое время кому-то на руки наручники… И оказалось, что по ошибке… И такое бывает… Вот, это пока все, что пришло мне в голову… Согласна, что не густо, но потом еще посмотрим… Дело странное до ужаса… Как в американской страшилке… Знаешь, «Байки из склепа»…
The free excerpt has ended.