Read the book: «В тихом омуте нэпа»

Анджей Иконников-Галицкий

Font::

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

* * *

Вступление
Живая вода для мертвого города
Петроград на исходе Гражданской войны

В 1918–1920 годы погода в Петрограде не изумляла жителей сюрпризами. Январские морозы сменялись февральскими метелями, те – мартовскими оттепелями, и так далее, и всё в пределах нормы. Единственная аномалия, которую отметили тогдашние синоптики в своих отчетах, – необычайно теплый апрель 1920 года. В середине месяца установилась прямо-таки летняя погода, днем +21 °C. Жители города с наслаждением вдыхали весенний воздух, снимали заношенные пальто, подставляли бледные лица и худые шеи живительным солнечным лучам. Где-то громыхала Гражданская война, устанавливалась, свергалась и вновь торжествовала революционная власть. А здесь было просто тепло, и это вселяло надежду. После холода и голода двух предшествующих лет, после красного террора и сыпного тифа, после всего, что пришлось пережить жителям «столицы Северной коммуны», – наконец-то тепло и солнце. Казалось, самое страшное позади. А впереди – жизнь, несмотря ни на что.

Город-призрак

Зимой 1920 года малоизвестный тогда, а нынче и вовсе забытый поэт Вильгельм Зоргенфрей написал стихотворение «Над Невой»:

Поздней ночью над Невой,
В полосе сторожевой
Взвыла злобная сирена,
Вспыхнул сноп ацетилена.

Снова тишь и снова мгла.
Вьюга площадь замела.

Крест вздымая над колонной,
Смотрит ангел окрыленный
На забытые дворцы,
На разбитые торцы…

Поэт запечатлел то, что нелегко бывает разглядеть даже на фотографиях: лик города, похожий на посмертную маску. Погруженный во мрак Петроград, площадь, заметенная снегом, кажущаяся бескрайней по причине удручающего безлюдья. Разграбленные особняки, чернеющие пустыми оконными проемами; заколоченные двери парадных подъездов, перекореженные деревянные торцы некогда идеальных мостовых. Город мертвых, летучий голландец. Люди в нем похожи на тени.

В нише темного дворца
Вырос призрак мертвеца,
И погибшая столица
В очи призраку глядится.

Город, выпестовавший революцию, казалось, погиб в ее ледяном огне. И все-таки выжил. 1920 год оказался переломным. В его начале – безнадежная разруха, голод, холод, тиф. К концу – что-то начинает меняться. По плану, только что утвержденному в Москве и носящему странное название «ГОЭЛРО», начинает строиться Волховская ГЭС. Продовольственное снабжение чуточку улучшается. Заводы худо-бедно начинают работать. Битком набитые трамваи пусть изредка, но все-таки ползают по рельсам. Уже собираются тучи Кронштадтского мятежа, грядут новые расстрелы, но это будет последняя затронувшая Петроград вспышка революционной смуты. За ней последует постепенная отмена свирепых норм военного коммунизма, а там уже маячит свобода торговли, восстановление денежного обращения – словом, нэп. Мертвый город побрызгали живой водой гражданского мира – и он зашевелился.

Для Петрограда – Ленинграда последствия четырех революционных лет оказались огромными. Прежде всего сменилось население. По сути дела, в годы нэпа Петрограду – Ленинграду предстояло быть заселенным заново. В его артерии и вены влилась новая кровь.

В зеркале демографии

Теперь трудно поверить, что в начале прошлого века рождаемость в России была самой высокой в Европе и одной из самых высоких в мире. В 1909–1913 годы в Петербурге в среднем в год на тысячу жителей приходилось 28,7 рождения. Это меньше, чем в Москве (34,7 рождения на тысячу) и по России в целом (44,3). Питер отставал от страны, и причины тому три: дороговизна жизни, неблагоприятный климат и преобладание мужского населения (искатели чинов и мест, сезонные рабочие, солдаты и прочие служилые люди) над женским. Тем не менее демографические показатели в столице Российской империи были выше, чем в Париже, Вене, Риме, Лондоне и Берлине. Правда, и смертность выше: за тот же период она составляла в среднем в год 23,2 случая на тысячу жителей. Пик рождаемости – 1907 год: родилось 57 304 человека (умерло 44 232, прирост – 13 072). Наивысший естественный прирост населения – 1911 год: превышение рождаемости (56 966 рождений) над смертностью (41 653 смертей) составило 15 313 душу.

Естественный прирост дополнялся постоянным притоком переселенцев из всех городов и весей необъятной России. В итоге предреволюционное десятилетие стало временем стремительного роста численности жителей столицы. В 1913 году население Петербурга составляло более 2,1 миллиона человек, увеличившись за полтора десятилетия почти вдвое. А к лету 1917 года, несмотря на мобилизацию, достигло 2,5 миллиона. Однако с началом Мировой войны демографическое благополучие покинуло переименованную столицу. Уже в 1915 году в Петрограде умерло народу почти на тысячу больше, чем родилось, в 1916-м – на 10 тысяч. Рост населения в военные годы связан был исключительно с миграцией. Тыловые службы армий с их раздутыми штатами, раненые и больные в госпиталях, демобилизованные по ранению, беженцы, дезертиры – весь этот пестрый контингент бушующее военное море выбрасывало на берега Невы.

И это было незаметным началом падения города в бездну великой катастрофы. Семнадцатый год для всей России – не только год революции, но и год демографического надлома. Столица заплатила за два столетия имперского процветания по самому полному счету.

Депопуляция, то бишь вымирание. Это бедствие заявило о себе тогда, когда до установления революционной диктатуры, голода, разрухи, ужасов братоубийственной смуты оставалось еще полгода-год. В «свободном» и почти бескровном 1917 году в Петрограде родилось 38 700 человек, а умерло 61 000; в 1918-м – 22 800 и 64 150; в 1919-м, в разгар Гражданской войны, – 12 428 и 65 347. Убыль населения вследствие превышения смертности над рождаемостью составила: в 1917 году 22 300 человек (вдвое больше, чем в предыдущем), в 1918-м – 41 350, в 1919-м – 52 919. Количество смертей на тысячу жителей в 1918 году подскочило с довоенных 23 до 43, в 1919-м – превысило 80, а в 1920 году достигло 90. Это по официальным данным. Насколько они точны, сказать невозможно. В революционном хаосе далеко не все смерти могли быть зарегистрированы.

Уже в начале 1918 года начался исход жителей из города, скоро переросший в паническое бегство. Бежали все кто мог. Бежали от хамства торжествующей красной власти, от своеволия анархистов и малоотличимого от него бандитизма, бежали от нарастающего террора, парадоксально сочетающегося с анархией, от революционных экспроприаций, от обысков, облав, арестов, выселений и уплотнений. Иные ушли воевать – за красных, белых или зеленых, винтовкой и саблей добывать себе право на жизнь. Но более всего бежали от голода и холода – куда глаза глядят. В Эстонию, на Украину, на Урал, на Дон, если очень повезет – в Германию, а уж на самый худой конец – просто в деревню, там земля прокормит. К середине года численность населения Петрограда сократилась почти на миллион – до 1469 тысяч. К осени 1919 года в «столице Северной коммуны», как теперь предпочитали именовать Петроград, числилось чуть больше 800 тысяч жителей. К концу 1920-го – около 700 тысяч. Это, конечно, тоже очень неточные данные. Они, во всяком случае, говорят о том, что только введение продразверстки в 1919 году избавило город от полного вымирания. Оставшихся жителей худо-бедно можно было прокормить; в деревне же теперь от городских бедствий спасения не было, туда вместе с продотрядами пришли террор и голод.

В опустевшем и опустившемся городе вовсю хозяйничали болезни, прежде всего тиф. О смертности от тифа можно судить только по данным больниц – умерших у себя дома или на улицах хоронили, не устанавливая диагноза. Так вот, в больницах Петрограда за весь 1919 год от тифа (сыпного, брюшного и возвратного) умерло 3637 человек, из которых почти 60% – мужского пола и чуть больше 40% – женского. А в 1920 году, только в январе–марте, санитары снесли в больничные морги тела 2134 питерцев, умерших от тифа. В марте смертность от этой болезни (1007 случаев) превысила смертность от голода и истощения (около 700). Причем активнее всего орудовала болезнь в рабочих и мещанско-чиновничьих районах города: Нарвско-Петергофском (почти половина смертей), Смольнинском и в Александро-Невской части 1-го городского района.

Душу за керосин

Аккурат в этом самом тифозном марте, а именно 15 числа, окончательно и безнадежно перестали светить в Петрограде уличные фонари. Официальная причина – отсутствие топлива. Впрочем, в течение предшествующих двух лет улицы с каждым вечером погружались во тьму все глубже, ибо самих фонарей становилось все меньше. До революции в городском хозяйстве числилось около 9 тысяч газовых, 3,5 тысячи электрических и 2 тысячи керосиновых уличных фонарей, расположенных как на отдельных столбах, так и на фасадах домов. Бить их начали еще в феврале Семнадцатого. С конца того же года перестали чинить. Сколько осветительных приборов сохранило «работоспособность» к весне 1920-го – неизвестно. Когда спустя два года Отдел коммунального хозяйства (Откомхоз) Петросовета принялся пересчитывать уцелевшие, то насчитал их 2538 штук. То есть ¹/₆ часть от дореволюционного количества.

Темно было и в окнах. Электричество давали изредка, да и проведено оно было далеко не во все дома. Керосин сделался драгоценностью еще в 1917-м. С весны 1918-го его стали выдавать по карточкам… а чаще – не выдавать за неимением. Постепенно погасли керосиновые лампы в закопченном сумраке еще обитаемых питерских квартир. Светлый язычок под стеклянным колпаком загорался, лишь если удавалось по случаю добыть скляночку-другую топлива, выменять на что-нибудь. Впрочем, с хлебом, сахаром, одеждой, обувью творилось то же самое. Зоргенфрей в уже цитированном стихотворении изображает сцену-символ:

Сумрак тает. Рассветает.
Пар встает от желтых льдин.
Желтый свет в окне мелькает.
Гражданина окликает
Гражданин:

– Что сегодня, гражданин,
На обед?
Прикреплялись, гражданин,
Или нет?

– Я сегодня, гражданин,
Плохо спал:
Душу на керосин
Обменял.

Кому повезло доказать свою нужность пролетарской коммуне, того «прикрепляли» к какой-нибудь кухне или выдавали паек. Каша-затируха, мерзлая картошка, гнилая капуста, фунт червивой конины. Это если очень повезет. Совсем сказочное везение – получить вещевое довольствие: валенки, ватник, отрез сукна. Сапоги – верх роскоши. За два-три года революции жители города невероятно обносились. Протертый на локтях до дыр пиджак, пальто с обсыпавшимся воротником и без пуговиц, башмаки, к которым подметки примотаны веревками, – обычная одежда петроградского жителя. Ботинки, бывало, носили по очереди втроем-вчетвером. Некая иностранка, посетившая Совдепию в 1919–1920 годы, записала свои впечатления о концерте Шаляпина в Мариинском театре. Искусство искусством, но этот нетопленый зал, публика в изношенных пальто и драных шинелях… И на сцене великий артист, первый бас Европы, во фраке и рваных башмаках, из которых выглядывали босые пальцы.

Работы и заработка в городе не было, ибо производство рухнуло. До революции в городе действовало 239 металлургических и металлообрабатывающих предприятий и работало на них 233 тысячи рабочих. В 1921 году – 68 предприятий и 26 тысяч рабочих. Почувствуйте разницу.

Помыться, жениться и умереть

Маленький парадокс революции: с пищей, одеждой, теплом и светом дело было табак (кстати, с табаком тоже), а вот с общественными туалетами (по тогдашней официальной терминологии – клозетами или ретирадниками) – заметно лучше. За недостаточное развитие сети этих необходимых заведений городские власти дореволюционного Петербурга – Петрограда постоянно подвергались бичеванию. Ко времени свержения самодержавия в столице насчитывалось 38 отапливаемых общественных клозетов-павильонов (так что участникам февральских революционных событий было где справлять нужду в перерывах между митингами) и 28 неотапливаемых закуточков, именуемых общественными писсуарами. Комиссия Откомхоза, занимавшаяся в 1922 году восстановлением городского хозяйства, констатировала, что эти учреждения неплохо сохранились: павильонов – 38, как было, а вот писсуаров – на один больше (когда и откуда взялся – непонятно). Правда, функционировали не все – соответственно 33 и 26.

В дореволюционном Петербурге не существовало единой системы канализации; проект последней был принят городской думой 7 мая 1914 года и высочайше утвержден в 1915 году. Смета – 91 миллион рублей, коллекторы, насосные станции, напорная сеть, очистные сооружения… Завершение всех работ запланировали на 1931 год. Естественно, до революции успели сделать немногое. Нет худа без добра: в годы разрухи по этой части нечему было выходить из строя. Трехкратное снижение численности населения снизило остроту ассенизационных проблем. Читателю небезынтересно будет узнать, что во время революций, Февральской и Октябрьской, Северная Пальмира, по данным санитарных служб, извергала в среднем 50–60 тысяч пудов экскрементов в день. На 1920 год точных данных нет; приблизительно – 10–15 тысяч пудов. Все-таки легче. Но с вывозом даже такого количества «этого самого» существовали проблемы. По итогам ревизии 1922 года, в ассенизационном обозе Петрограда числилось всего лишь 35 лошадей. Получается, что каждая лошадка ежедневно должна была вывозить в Гавань, где между Малым и Средним проспектами еще до революции соорудили специальный приемник-резервуар для дерьма, по 450 пудов (7,5 тонны) этого продукта.

Высокая смертность, эпидемии тифа и испанки поставили перед властями коммуны еще один вопрос – о трупах. Когда-то, в незапамятном 1900 году, председатель Санитарной комиссии городской думы господин Оппенгейм твердил о необходимости строительства крематория в столице. Этот энтузиаст много лет всеми силами проталкивал сию передовую идею и даже издал брошюру «О крематории». Но реализовать проект до революции не удалось: не привыкли петербуржцы к огненному погребению. Новая власть, склонная к экспериментированию в области ритуала, заинтересовалась экзотическим новшеством. В 1919 году, в разгар боев с Юденичем, была образована комиссия по созданию крематория и проведен конкурс проектов. Один из них, между прочим, предусматривал переустройство под эти нужды Троице-Измайловского собора. Наступивший нэп похоронил идею: для госучреждений был установлен хозрасчет, а окупиться крематорий обещал нескоро. В 1922 году комиссию распустили. Покойников продолжали возить на старые кладбища.

Но смерть смертью, а жизнь есть жизнь. В некоторых ее областях годы разрухи парадоксальным образом стали временем положительных перемен. Например, в Петрограде стали гораздо чаще жениться. В 1919 году было зарегистрировано более 20 тысяч браков, то есть примерно 23 брака на тысячу жителей. Вдвое больше, чем в этом же первом послевоенном году во Франции и Германии. Конечно, причины роста – в упрощении подхода к вопросу. Раньше – все эти благословения, обручения, венчания, родственники, приданое… Теперь – взялись за руки, пришли в загс, расписались – и готово. И развестись так же просто.

Сокращение численности населения в 1918–1920 годы надолго убрало с повестки дня едва ли не самый проклятый из всех проклятых вопросов современности – квартирный. В отличие от москвичей, он не портил питерцев еще лет семь-восемь, до конца 1920-х годов. Судите сами: в 1910 году на одну квартиру в Петербурге в среднем приходилось 8,4 жильца (очень много!), в 1917-м и того больше – 10, в 1918-м – только 5. А в 1920-м – 3,5 жильца на квартиру; комнат же в среднестатистической квартире числилось три. Получается, что шестеро из семи питерцев (конечно, среднестатистических) занимали по отдельной комнате. Ни до, ни после о таком жилищном благополучии не приходилось и мечтать. Правда, из-за той же разрухи около четверти всех жилых помещений в городе пустовали. И все же страшная, антисанитарная и бесчеловечная скученность населения, которая была характерна для Петербурга капиталистической эпохи, навсегда отошла в прошлое.

И еще одно неожиданное достижение революционной эпохи. Жители города стали расходовать воды в два с половиной раза больше, чем до революции: почти 32 ведра в сутки на человека в 1920 году по сравнению с 12–14 ведрами в предреволюционные годы. Вот она, живая вода! Водопроводом, правда, была охвачена примерно половина домов Петрограда; без него перебивались в основном обитатели маленьких деревянных домов и домишек по окраинам.

«Ввиду отсутствия обмундирования…»

Но вот что не давало покоя ни властям, ни обывателям, так это преступность. С апреля по декабрь 1917 года в городе было зарегистрировано 10 230 преступлений; в 1918-м за весь год – 12 841. Отсутствие роста, скорее всего, объясняется тем, что в условиях революционного хаоса многие правонарушения просто не регистрировались.

В 1919 году, когда новый правопорядок уже начал устанавливаться, количество преступлений подскакивает вдвое – 24 500. Это при снижении численности населения в полтора-два раза. В течение того же 1919 года рабоче-крестьянской милицией Петрограда было осуществлено 17 886 арестов и задержаний. Надо сказать, что советская судебная система тогда еще не сложилась, уголовное и процессуальное законодательство было очень фрагментарным, поэтому о масштабах и характере преступности можно судить главным образом по милицейским сводкам.

Несомненное лидерство принадлежит кражам и грабежам; они стали причиной 6740 задержаний. Пожалуй, еще в стольких же случаях преступникам удалось скрыться. Размах этого рода преступлений понятен: в бывшей столице еще было что и кого грабить. Темные улицы, мрачные подворотни, безлюдье – все это благоприятствовало злоумышленникам. Второе место среди причин задержания занимает банальное «пьяное состояние» – 1765 случаев. Это странно потому, что уже пятый год (с начала Мировой войны) в стране действует «сухой закон» и торговля спиртным преследуется самым суровым образом. А вот, поди ж ты, где-то доставали…

Доставали, собственно, «под носом» у новой власти. 744 раза за год милиционеры забирали торговцев спиртным. А вот за изготовление «зеленого змия» – всего 2 задержания! С одной стороны, не научились еще бороться с самогонщиками. С другой – похоже, что основные потоки хмеля текли в глотки пьяниц Северной коммуны из государственных запасов, с охраняемых баз и складов.

Не вызывает удивления, что на третьем-четвертом месте – задержания за торговлю неразрешенными товарами (1308) и спекуляцию (1216): в республике, где запрещена частная собственность и всякая торговля приравнивается к спекуляции, по-иному быть не может. А вот что удивляет, так это сравнительно небольшое количество убийств. Арестовано по этой причине 26 человек и еще 24 – за покушение на убийство. Пересчитаем на тысячу жителей – и увидим, что убивать в коммунистическом Петрограде по сравнению с императорским Петербургом не стали больше. Вовсе ничтожно количество задержаний за преступления на сексуальной почве: всего 5 человек арестованы за изнасилование. То ли революция направила «крылатый Эрос» в полет к светлому социалистическому будущему, то ли свобода нравов восторжествовала, то ли голод лишил преступников силушки…

Характерно практически полное прекращение фальшивомонетничества (2 задержания): деньги никому не нужны. Если уж что и подделывать, так это продовольственные карточки – 216 задержаний. Не перевелись в городе мошенники: сцапано 525 таковых. За азартные игры, строжайше запрещенные советской властью (и правильно!), – 611 задержаний. Еще удалось отловить 275 дезертиров. Это немного, если учесть, что война под Петроградом вовсю гремела, особенно в мае и октябре 1919 года. Видимо, дезертиры теперь вовсе не стремились (как в 1917 году) в Петроград, а предпочитали тихариться по деревням. И наконец, факт показательный: агитация против власти стала поводом для ареста всего лишь в 153 случаях. Как видим, население Петрограда, несмотря на продовольственный и товарный голод, в целом смирилось с новой властью. И научилось побаиваться ее. И не бунтовало даже в дни осеннего наступления Юденича, когда его войска стояли на Пулковских высотах.

1919 год был годом серьезных успехов питерской милиции в борьбе с уголовщиной. Это видно уже из того, что в 1920 году количество зарегистрированных преступлений снизилось почти на треть – до 16 806. Власти обрадовались – и приступили к реорганизации милиции. Сократили наполовину ее состав. В строю осталось лишь две с небольшим тысячи милиционеров. Да и тех содержать казалось дорого. Из Питера шли в Москву жалобы на нехватку средств на обмундирование защитников революционного правопорядка. В ответ на это замнаркома внутренних дел тов. Владимирский прислал телеграмму руководству Петроградского управления милиции: «Ввиду отсутствия обмундирования и снаряжения в распоряжении отдела снабжения Главмилиции, впредь предлагается вам не принимать на службу новых милиционеров, если управление не в состоянии обмундировать и вооружить их собственными средствами».

Последствия не замедлили сказаться: в 1921 году преступность снова подскочила до уровня 1919 года. Но тут уже наступили другие времена. Петроград оживал, восстанавливал силы, и вместе с новыми обитателями из разных углов и закоулков Советской России стекались в город трех революций щипачи, фармазоны, шнифферы, хипесницы и романтические бандиты типа Леньки Пантелеева. В криминальной истории города начинался новый этап.