Read the book: «Пустота и проклятье»
Глава 1. История одного предательства
Он стоял спиной к баракам, лицом к проволоке «путанке», ограждающей лагерь, и смотрел вдаль, сквозь эту паутину порабощения. Что самое важное для узника? Найти место, откуда не видно неволи. Чтобы перед глазами была… Даль. Сизая, серая, синяя, черная — не важно. Даль. Когда мысли улетят туда, и забудешь, кто ты, где ты, как такое могло случиться…
И нет ни прошлого, ни будущего, никаких других, размышлений — только даль. Безмыслие. Как оно, порой, спасает и не дает умереть от страха, боли и отчаянья.
В эти пустые моменты между мыслями ничего не притягиваешь и не отталкиваешь, не оцениваешь и не выдумываешь. Любая вновь родившаяся мысль вероятна. Любое, пусть даже самое маленькое, событие — возможно. Любая перемена — непредсказуема и…желанна. Ведь это жизнь, и ее никто не отнял…Во всяком случае, пока.
Он вспоминал, слова старого священника Гойко Стойчевича: «Чувствуй пустоту между словами молитвы. Это свет».
И только сейчас становилось особенно понятно, о чём речь. Молитва дана нам вместо мыслей, пока не научимся — не оценивать и не спешить.
Гойко ещё говорил, что после каждого произнесённого вслух слова должна быть пустота, чтобы следующее слово успело прийти и укорениться. Ведь мы обычно так быстро бормочем молитвы, что даже не успеваем осознать, что несём, прочувствовать, чего жаждем… И тогда это уже не молитва, а какофония — бессмысленный набор звуков. Бойтесь слов своих, сказанных второпях… Оставьте слову пространство. Все начинается с пустоты. Ведь когда-то и мир начинался с пустоты…
Второй заключенный концлагеря, стоявший слева, пытался мысленно говорить с женой. «Что у тебя, милый?» — спрашивала она. И невозможно объяснить, что вечером стоишь на поверке и, щурясь, смотришь, как мечется мотылёк вокруг пыльной лампочки, когда албанец выкрикивает сербские фамилии. Как рассказать, что вчера забирали на опыты приблудившегося иностранца по фамилии Кисуньков и его, как и многих других изувечат, изуродуют или вообще никогда больше не вернут? Как передать, что утром из-за гор поднимается свободное солнце и путешествует по небосклону и так хочется уплыть вместе с ним — медленно и верно, у всех на виду, но недоступно для штыков и прикладов конвоя?
«Да, всё по-прежнему, любовь моя.» — только и ответил узник. — «Кроссовок вон, прохудился, надо починить как-то».
Ещё левее держался за проволоку ограждения больной серб. Его нос и щека покрылись кровавыми пузырями, как будто ему плеснули в лицо кипятком. Он находил утешение в том, что представлял себе, как стал бы мучить начальника концлагеря и его родителей, и его детей. Без пощады! Невзирая на крики и стоны.
Похожие дорожки из кровавых пузырей были ещё у нескольких узников, кто смотрел на волю сквозь «путанку» ограды. Один из них обвязал голову обрывком рубашки, чтобы уберечь раны от инфекции. Наивный, он и подумать не мог, что инфекция была уже в нём. Её вводили в лаборатории концлагеря, в которой распоряжались люди в белых халатах. Язык не поворачивался назвать их медиками. Кому они служили? Кому давали клятву эти убийцы?
